home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 21

Разговор с начальником лагеря был кратким. Kогда Муллу втолкнули в кабинет Беспалого, полковня откинулся на спинку стула и, глядя прямо в глаза вору, с расстановкой произнес:

– Запомни, Заки: ты теперь до конца своих дней мне кланяться должен за то, что я тебя от бесчестья спас. Ты даже представить себе не можешь, что в лагере делается. Всех, кто мог сопротивляться, перерезали, а кто не мог – отпидорасили! Сам понимаешь, это для настоящего мужика хуже смерти. А теперь иди!

У калитки, которая вела к домику полковника, стоял молодой солдатик, крепко сжимавший в руках автомат ППШ. За эти несколько недель он успел такого насмотреться, что воспоминаний у него хватило бы до конца жизни. Наблюдая за тем, как умирали зеки, он явственно представил собственную смерть, и теперь автомат сделался для него такой же необходимой вещью, как ложка во время обеда.

Беспалый едва заметно повел бровью, и солдат распахнул калитку, провожая Заки Зайдуллу долгим настороженным взглядом: вот уж кого он не ожидал увидеть живым!

Мулла легко перешагнул границу локалки и затопал к своему бараку.

Несколько зеков, сгрудившихся у входа в барак, настороженно наблюдали за Муллой. Они тоже никак не ожидали, что Беспалый, который за последние пять дней отправил на тот свет несколько десятков воров, отпустит Муллу живым и невредимым.

Мулла высмотрел старого знакомого вора Федьку Лупатого, прозванного так за пучеглазие, в окружении трех зеков, которых не видел прежде. «С нового этапа!» – догадался Мулла. Видимо, «новобранцы» уже успели понять, в какое веселое местечко они попали, и держались с таким напряжением, будто ожидали, что им на шею вот-вот набросят крепкую удавку.

– Живой! – безрадостно протянул Лупатый.

– А что мне сделается! – мгновенно отреагировал Мулла.

– Вид у тебя только больно усталый. Как будто из-под тебя только что бабу выдернули.

Мулла невольно улыбнулся:

– А может, так оно и было?

– Зная тебя, совсем не удивлюсь, – хмыкнул невесело Лупатый. – Мы тут тоже немного поразвлеклись. Всех паханов и подпаханников перерезали, а кто вякать стал, так того скрутили да в углу барака в пидоры определили. Крут наш браток! Здесь в одиночку лучше не ходить, иначе прирежут. Вот с этими Урками я под Красноярском в зоне парился. Так и ходим теперь слипшись, как сиамские близнецы. А вчера вечером Беспалый собрал всех и сказал, чтобы мы больше не ерепенились и шли в промзону. Говорит, что станки нас заждались! Да я лучше руку себе отрублю, чем за станок встану! – закончил Федька свой доклад.

– А где Пятак? – спросил Мулла.

– Нет Пятака, Мулла! – выдохнул Лупатый. – Его еще вчера вечером прирезали.

– А Меченый?

– Его уже два дня как похоронили. Три дырки в животе у него было.

Кровь из него хлестала, как из кабана. Вон там за бараком и помер, а потом вертухаи его за локалку вытащили. Жаль парня, что и говорить. Путевый был!

Мулла, ты от нас не отходи, самое интересное здесь вечером происходит!

– Можно не сомневаться!

Итак, Беспалый сумел-таки раздавить воров. Для этого ему не нужно было выявлять законных, внедрять в их среду своих стукачей, искать новые формы борьбы с преступностью, – он просто собрал всех воров в законе на одной территории, заняв при этом позицию стороннего наблюдателя. Его чудовищный эксперимент удался на все сто: многие паханы воровского мира перерезали друг друга в первую же неделю, а те, в ком сохранилась крупица благоразумия, выжили, но лишь для того, чтобы в полной мере ощутить на собственной шкуре тяжесть беспаловских «реформ».

– И все-таки кто здесь сейчас верховодит?

– Шакалы, – ответил спокойно Лупатый. – Волк может бродить в гордом одиночестве, а эти мелкие твари обязательно сбиваются в стаю. Помнишь уркача с погонялом Рубленый?

– Ну? – протянул в ожидании Мулла. Из глубин памяти выплыл образ веселого домушника Коли Рублева, который когда-то ходил в шестерках у Гришуни Маленького, но позже, когда позиции Гришуни в воровском мире пошатнулись, отрекся от него как последняя падла. Затем он создал свою группу из молодых и дерзких воров. Именно тогда и проявился сволочной характер Рубленого – он прилюдно пообещал, что придушит Гришуню, как только тот объявится в Москве.

Гришуня наверняка припомнил бы ему эту угрозу, если бы воровской бог отпустил пахану дней поболее.

Для воров не было секретом, что кроме импортного барахла и золотых безделушек Колю Рубленого интересовали молодые девки, которых он частенько подкарауливал вечером на улицах столицы, и если девчонка не хотела подарить ему любовь в каком-нибудь тихом скверике, то он резал ей с досады лицо бритвой. За такой беспредел в воровской среде спрашивали весьма строго, потому что он вынуждал мусоров шмонать воровские малины и наводить шухер. Путь в воровскую элиту подобным ухарям был, как правило, заказан – девок полагалось любить!

– Так вот, – продолжал Лупатый, – Рубленого привезли к нам пять дней назад, и он стал ловить вместе со своей шоблой недобитых паханов и пидорасить их по углам.

Мулла крепко задумался: такая подлянка была в духе Беспалого. А что, если Тимоха велел Рубленому особо заняться кое-кем из паханов? Муллу вдруг обожгла невероятная мысль: может, на очереди он сам? Невольно он сжал кулаки.

– Пока тебя не было, много чего переменилось, Мулла. Вон глянь на Артура, – Лупатый кивнул на зека лет пятидесяти. – Использовали его, как маргаритку, а ведь он известный на всю Сибирь вор. Теперь в его сторону никто даже не смотрит.

– Потом он троим своим обидчикам глотки ночью перерезал, – напомнил стоявший рядом зек, который своим густым басом напоминал регента церковного хора.

– А что с того? – неожиданно разозлился молчавший до этого третий зек. – Маргаритки «Маргаритка (жарг.) – пассивный гомосексуалист.» в любом лагере сгодятся.

– В общем так, братва, вижу, нам предстоит веселая ночка. А потому предлагаю спать по очереди, негромко, но твердо произнес Мулла. – Если кричите: «Атас!» – и заточки в руки. Просто так им не дадимся!

Сначала сумерки воровато вползли в окна бараков бросив на пол длинные тени, потом они сгустились до черноты, и наступила ночь. Лагерь не спал. Зеки, разбившись на небольшие группы, с опаской поглядывали друг на друга, зная, что доверяться никому нельзя. Они передвигались по зоне, своей осторожной поступью напоминая привидения. Рядом с бараком кто-то вскрикнул, потом захрипел и затих – нетрудно было догадаться, что на небеса отправилась еще одна грешная душа…

Обесчещенные урки, сбившись в злобную стаю, по всем правилам охоты отлавливали вчерашних обидчиков и хладнокровно вспарывали им животы. Мстить было за что – урки понимали, что их позор станет достоянием всей лагерной братии и отныне им определено место у самого входа в барак, в углу, который презрительно именуется «петушиным».

Но все это обещало быть в будущем, а сейчас началась охота! И они старались сполна утолить иссушающую жажду мести и частенько пыряли даже тех, кто лишь случайно подворачивался под руку. Даже заяц способен цапнуть лису, когда видит перед собой оскаленную пасть, – чего же ждать от тех, кто большую часть жизни не расставался с ножом и владел им так же искусно, как королевский мушкетер шпагой.

Последние несколько дней воры жили по принципу «сегодня ты, а завтра я». Когда рассвет прогонял ночь, перед солдатами всякий раз представала одна и та же страшная картина: в разных концах лагеря лежали воры с перерезанными глотками. Уже никто не говорил о том, чтобы собрать сходняк. Каждый вор теперь был сам по себе – доверять было некому, и озверелая «петушиная» масть собралась в кучу, чтобы резать тех, кому еще было что терять.

Воры, разобщенные взаимными обидами, объединяться не спешили – слишком хрупким и ненадежным казался союз. Если и могли они кому-то доверять, то лишь собственному чутью и заточенной финке, с которой каждый из них не расставался даже в сортире.

Мулла не спал всю ночь. Он ожидал, что среди воров наверняка отыщется какая-нибудь «торпеда», согласившаяся ради собственного освобождения лишить его жизни. Такому отморозку он был готов с превеликим удовольствием выпустить кишки…

Теперь, когда вконец забылись воровские заповеди, оставалось единственное – собственный опыт, который был сродни звериному инстинкту и подсказывал, что в случае опасности следует вцепиться зубами в протянутую руку, прокусив ее до хруста в костях.

Мулла настороженно смотрел на каждого встречного, как будто именно за его спиной пряталась курносая, а уж если она прыгнет на загривок, то от цепких ее лап спасти сумеет только живая вода.

Рубленый сознавал свою силу Пусть воинство его было и небольшим – каких-нибудь десять уркаганов, но он знал: у него хватит могущества, чтобы заткнуть глотку самому ретивому вору.

Все получалось словно по Библии: «и последние станут первыми», – вот только божественное слово Рубленому заменяла крепкая воровская заточка, которая не сгибалась даже в том случае, если утыкалась в ребро. От праведников себя Рубленый не отделял: у воровской масти крест тоже является священным символом, а наколка с распятым Христом в терновом венце свидетельствует о перенесенных страданиях.

Рубленый считал себя подвижником воровской идеи а потому обязан был бороться за чистоту рядов И сейчас он уподоблялся отважному рыцарю, явившемуся в Святую землю спасать Гроб Господень. Вокруг были еретики, а с ними полагалось расправляться без сожаления.

Вооружившись заточкой, Рубленый в сопровождении десяти уркаганов ходил по баракам и добивал раненых. Разговор был, как правило, недолгим. Взглянув на обессиленного зека, которого еще вчера готов был признать паханом, Рубленый почти радостно восклицал:

– А, это ты, сука?! Ну, получай!

Он никогда не думал, что судьба преподнесет ему столь щедрый подарок. Он, обычный жиган, который бегал за спичками для матерых уркачей, теперь был хозяином, и к его милости теперь взывали те зеки, голос которых когда-то громко звучал на сходняках.

Власть опьянила Рубленого, и более сильного наркотика он еще не пробовал.

Поразмыслив, Рубленый пришел к выводу, что победа его была закономерной. Власть не дается просто так, она всегда завоевывается силой, но мало ее заполучить, нужно еще и суметь удержать, а для этого полагается иметь крепкие руки.

Мулла зорко наблюдал за тем, как Рубленый по-хозяйски пересек барак и направился к противоположной стене, где на нарах помирал урка Вася Питерский.

Вася умирал уже второй день. Он стал жертвой одного из тех бессмысленных побоищ, которые произошли в течение последней недели. За Васей никто не ухаживал, на него никто не обращал внимания – всех его корешей перерезали раньше.

Рубленый нагнулся над Питерским и сочувственно поинтересовался:

– Болит, Васяня?

Не твоя забота! – процедил сквозь зубы Питерский – А ты грубиян. И все-таки мне жаль тебя, – искренне посочувствовал Рубленый.

– Уж вижу, как тебе жаль. Смотри, соплю не пусти.

На лице раненого появилась болезненная гримаса.

– А ты остер на язык! – похвалил Рубленый. – Уже деревянный бушлат впору примерять, а все хорохоришься. Вот что значит вор старой закалки! Сейчас таких почти не встретишь – есть за что тебя уважать. На прошлой неделе последних самых отчаянных в тундре закопали. Вот так-то! Ты посмотри вокруг!

Все языки в задницу засунули. Боятся! Начни я кого-нибудь на куски резать, так они и не дернутся. А ты знаешь, зачем я к тебе подошел?

– Добивать…

– Угадал, – сощурился Рубленый, словно кот на солнышке.

– И чего же ты тянешь? Режь! Или поизгаляться охота?

– А ты нетерпелив, Васяня. Но если ты настаиваешь… – Повернувшись к корешам, которые стояли рядом и в молчании слушали их диалог, Рубленый проговорил:

– Задушите его. Терпеть не могу крови…

За несколько дней Рубленый крепко придавил всех воров. Мулла полагал, что следующим на очереди стоит он с Лупатым и давить их Рубленый будет так, что треск пойдет по всей зоне.

Лупатый подошел незаметно, тронул слегка Муллу за плечо, и тот понял – пора! Два часа назад Федор прошелся по лагерю, чтобы разведать, кто из зеков не побоится поднять голос против Рубленого. Таких оказалось очень немного, но и их было вполне достаточно, чтобы бросить бывшего жигана к отхожему месту.

– Рубленый, а не слишком ли много ты на себя берешь? – произнес Мулла и увидел, как на его голос почти одновременно с разных концов барака поднялось несколько зеков – к его удивлению, их было значительно больше, чем он предполагал. Видно, Рубленый успел надоесть многим.

– Уж не Мулла ли это тявкает? Малай-малахай, жить не хочешь, татарская рожа? Я уж думал, ты давно сдох, а ты, оказывается, еще ковыляешь по зоне!

Рубленый даже позабыл о Васе Питерском – сжал губы, брови свел к переносице. Ему предстояло более важное занятие, чем кромсать падаль.

Мулла шагнул вперед – сколько же раз ему приходилось умирать за последнюю неделю! – и выдохнул:

– Пасть захлопни, сучара! С нар поднялось еще несколько воров, все они сжимали в руках ножи, только у одного была неизвестно откуда взявшаяся велосипедная цепь. – Убейте его! – тихо распорядился Рубленый, посмотрев на стоявшего рядом с ним двухметрового детину.

– Это же Мулла! – так же тихо произнес великан. Глаза его округлились. Видимо, парень был из тех, кто еще умел уважать авторитет вора.

– А по мне так хоть сам Аллах! – не повышая голоса, жестко сказал Рубленый.

Зеки тесным кольцом обступили кодлу Рубленого. Среди них были те, кого Коля уже успел превратить в «мариванну», и сейчас они с нетерпением ожидали отмщения; другим не нравилось стремительное возвышение Рубленого; третьи хотели наказать Рубленого за беспредел.

– А ты на меня пасть не разевай, я тебе не раб! – угрюмо огрызнулся верзила, показав лошадиный оскал.

Кодла отступила от своего пахана на полшага, тем самым невольно очертив вокруг него какой-то невидимый круг. Сейчас Рубленый стоял в самой середине и над ним, словно нимб святого, повисла опасность. Эту скорую перемену ситуации почувствовали все. Вероятно, Рубленому следовало бы отступить, смешаться с толпой, сделаться как можно незаметнее, но он как будто не ощущал всеобщего немого негодования и насмешливо бросил вызов судьбе.

– Штуцер по ветру держишь, падла! Нового хозяина себе высмотрел! – Он презрительно посмотрел на верзилу. – Ну что же вы стоите, давайте, режьте меня! Только я просто так не дамся!

Он вырвал из-за пояса нож, и круг стал еще шире. «В мужестве Рубленому не откажешь», – подумал Мулла, оставаясь, впрочем, невозмутимым: за последнюю неделю ему приходилось наблюдать зрелища и посильнее.

– Длинный, как твое погоняло? – спокойным голосом обратился Мулла к верзиле.

– Прихват.

– Вот что. Прихват, росточком Бог тебя не обидел. Видно, и шутильнику тебя будет подлиннее, чем у некоторых. Сделай из своего барина бабу, тогда, может быть, и прощение заслужишь.

– Мулла, да ты только слово скажи! – радостно гаркнул верзила, развернув крутые плечи, так что стоявшие рядом невольно потеснились.

Рубленый был один. Его обреченность чувствовалась особенно остро именно в эту минуту, когда он стоял, сжимая нож, один против всех.

Он развернулся к Прихвату – пять минут назад тот был его шестеркой и готов был исполнить любой приказ, а сейчас…

– Ну давай, доставай! – подбодрил Лупатый верзилу.

Некоторое время Рубленый и Прихват в упор разглядывали друг друга – точно так же поступают бойцовые собаки, прежде чем вцепиться друг другу в глотки. Неожиданно Рубленый поперхнулся и попятился назад, из его руки выпал нож, и он обеими руками ухватился за горло. Наброшенный сзади на шею жгут стягивал ему горло все крепче. Дыхание у Рубленого перехватило и он, открыв рот, беспомощно шевелил губами.

– Смотри не задуши! – командовал Мулла. – . А теперь стаскивай с него портки. Вот так! Порасторопнее! Ставь его жопой кверху!

– Ну-ка, где моя краля? – пробасил Прихва и уверенно отстранил стоявших рядом зеков. – Спасибо, бродяги, что право первой ночи за мной оста вили, а то истосковался я. Ну прямо мочи нет терпеть.

Полузадушенного Рубленого опрокинули на пол. Изо рта у него на ворот телогрейки брызнула желтая пена. Бесштанный, раздавленный, он выглядел теперь жалко, и мало кто из зеков смог удержаться от едкой насмешки. Обесчещенный мужик теряет гораздо больше, чем король, лишенный государства, у того остается хоть титул. Теперь Рубленому предстояло всю жизнь нести на своих плечах страшный груз отверженности и презрения.

– Котел ему держи, – командовал Прихват, – да покрепче, а то вырвется. Это тебе не лялька!

Прихват неторопливо распоясался, поднял к самому подбородку телогрейку и пристроился к Рубленому сзади. Все молча наблюдали.

Через четверть часа мужика не стало. Прихват отер рукавом пот и заулыбался:

– Ну чем я не Господь Бог? Из мужика бабу вылепил!

Неделю в лагере был образцовый порядок: за любую драку Мулла, единодушно признанный смотрящим зоны, наказывал строго – бил по ушам, определял в мужики, а на восьмой день из своей берлоги вышел на белый свет Тимофей Беспалый. Он распорядился выстроить зеков на поверку и, когда они выстроились в длинную неровную линию, неторопливо прошелся перед строем, заглядывая каждому в глаза. Взгляд у него был добродушный и прямой, как будто он видел перед собой не закоренелых преступников, а близких друзей. Следом за ним, словно привязанные, топали три солдатика. Их молодые лица, наоборот, были суровы, словно у детей, поглощенных сложной, но интересной игрой. Свои ППШ они держали крепко, словно опасались, что нехорошие дяди могут отнять у них любимую игрушку. Их наивные глаза не обманывали зеков: те за долгий тюремный стаж успели насмотреться на конвоиров и понимали, что всякий человек, облаченный в казенную форму, чужой и в случае, предусмотренном уставом, с легкостью нажмет на спусковой крючок. Зеки ненавидели охранников и знали, что те платят им взаимностью.

– Улыбок не вижу на рожах, бродяги! – бодро начал Беспалый. – Глядя на вас, люди могут подумать, что вы рога замочили. А ведь здесь просто санаторий, воздух ядреный и бабы нецелованные. Я вам даже завидую, бродяги. И накормят вас, и напоят, и постерегут, чтобы вы в тундре по дурости своей не окочурились. Не жизнь, а лафа! Так откуда в вас эта злость, бродяги? Не любите вы друг друга. Ай-яй-яй, разве это по-христиански? Что Иисус говаривал?…

Возлюби ближнего своего, яко самого себя. А моя похоронная команда за день десяток трупов на кладбище относит. Может, корм не в коня?

Полковник обвел вопросительным взором длинный ряд зеков, но бродяги молчали.

– Вижу, говорунов среди вас не осталось. Кто умел говорить, сейчас находится на аудиенции у Господа Бога. Ладно, если вы молчите, тогда я буду говорить. А расклад таков: рано вы успокоились, граждане заключенные! Мне тут не нужен беспредел, а потому я продолжаю свой эксперимент.

– Ты нас уже укатал своими шутками, Тимоша!

– Кто это говорит? – повернулся Беспалый на голос. – А, это же мой старый друг Мулла! А ты нынче опять в авторитете? Все-таки чувствуется в тебе закалка. И знаешь, Заки, я даже порой горжусь, что мы были с тобой корешами.

Если бы из тебя не получился отменный вор, то вышел бы очень даже приличный барин. Мне даже нетрудно представить, как бы ты из зеков веревки вил.

– Что же ты в этот раз придумал, Тимоша? – хмуро поинтересовался Мулла.

– О! Идея проста, как и все гениальное. Ты же знаешь, как я вас с Лупатым люблю. А что говорит пословица? Кого люблю, того и бью. Вас двоих с двумя десятками самых горластых зеков я отправлю через все сучьи пересылки отсюда до Воркуты, и, если ты останешься в живых, тогда я поверю, что тебя бережет Аллах. Больше того, я сам сделаю себе обрезание и перейду в мусульманскую веру. Но коли ты превратишься в жмурика – извини, сохраню верность кресту.

Мулла усмехнулся. Коварный Беспалый смотрел в корень: он хотел не просто наказать урок, заперев их в четырех стенах, – он задумал разрушить заповедные устои, на которых держалась мудрая воровская правда. Это был очень опасный противник, прекрасно разбиравшийся во всех тонкостях воровского бытия, – недаром же он сам долгие годы носил звание матерого уркача. Он был опасен вдвойне не потому, что хотел прижать зеков, а оттого, что рассчитывал сломать систему, создававшуюся ворами на протяжении многих поколений.

– Ты все верно рассчитал, Тимоша…

– Ты меня одобряешь, Мулла? Я всегда знал, что в твоем лице я найду союзника, потому что в моем спектакле тебе отводится главная роль. Ты привык быть лидером, им останешься и на этот раз. Первым почетно даже жариться на сковородке. – Беспалый улыбнулся углом рта, и зеки увидели у барина золотую воровскую фиксу. – Ты меня лучше спроси, что будет с остальными.

– И что же будет, Тимоша?

– Лучше бы ты об этом не спрашивал, Мулла, – со вздохом сказал Беспалый. – Сначала я им урежу хозяйскую пайку. Помнишь того цыгана, который хотел приучить лошадь жить без еды? Уже совсем было приучил, а она возьми да и сдохни! Но мне думается, что с моими питомцами будет полегче. Сначала они будут отнимать друг у друга хлебушек, позабыв об одной из главных заповедей вора – «не зарься на чужую пайку», потом будут резать доходяг и жрать их, и лишь потом наступит их собственный черед. После того как они сожрут своих вождей, я загоню их в промзону и налажу выпуск шкафов и стульев. Но это еще не все. Перед окончанием срока я отправлю запомоенных воров в другие лагеря, где с них не только снимут корону, но и поженят на скромной девушке Параше. Тебе нравится моя идея, Мулла?

– Если бы я знал, Тимоша, в кого ты переродишься, я бы тебя еще тогда придушил, когда мы к тебе с жиганами пришли пальцы рубить.

– Я тоже часто вспоминаю тот день, Мулла. Почему-то с тоской вспоминаю. А теперь умолкни!

Беспалый мгновенно преобразился – он вновь был человеком из железа, частью огромной машины, перемалывающей людей.

– Эй, ребята, разгоняй насекомых по щелям! – распорядился он.

Когда в барак затолкали последнего зека, Беспалый неторопливо побрел домой.


Глава 20 | Оборотень | Глава 22