home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



ГЛАВА ВТОРАЯ

Русский бизнесмен на рандеву

На следующий день, трясясь в полупустой и щелястой электричке, Ирина не могла не думать о вчерашнем госте. Гость был груб и нахален, эту свою грубость он пытался скрыть и оттого выглядел ужасно неловким. Он страшно напоминал динозавра в цивильном платье. Он был не бандит, ни в коем случае, – но Ирина каким-то чутьем поняла, что он приказывает бандитам.

Ирина никогда не встречалась с такими людьми, но, порывшись в известном ей багаже книжного опыта, очень легко нашла аналог: итальянские тираны XIV–XV вв. Бернабо Висконти, Франческо Сфорца, хитрый и богатый Козимо Медичи, владелец второго по величине банка Флоренции, который просто купил народную любовь и полную власть, после чего второй по величине банк Флоренции стал первым – во Флоренции, Италии и Европе.

Аналогия Ирине понравилась. Было очень забавно думать, что ты знакома с живым Фридрихом Барбароссой, хотя последний, строго говоря, не тиран, а император, но разница только в масштабах – в конце концов, все эти Висконти и Сфорца именно Барбароссе и подражали… Вот только картинки, которые приходили на ум при воспоминании об этом времени, были далеко не забавные.

Фредерико делла Винья разбивает лоб о стены темницы, дабы избежать невыносимых пыток… Бернабо Висконти встречает папских послов на мосту через Эбро. Послы несут бумагу, отлучающую Бернабо от церкви. «Будете ли вы пить или есть?» – ласково спрашивает Бернабо послов, и послы понимают, что пить – это значит, что их скинут с моста в реку, а есть – это значит, что им затолкают бумагу в глотку…

Эццелино да Романо окружает безоружную свиту Фридриха с шестьюстами всадниками и обнажает меч: «Ваше величество, мне кажется, мой меч лучше вашего». Окруженный Фридрих цедит с ледяной вежливостью «несомненно». «Ваше величество, так как мой меч лучше вашего, я хотел бы поднести его вам и навсегда стать вашим вассалом»…

Галантность рука об руку с нечеловеческой жестокостью, разговоры о долге рядом с самой гнусной изменой, череда крови, предательств, пыток и золотые монеты, вывалянные в грязи. «Почему ты заплатил мне за предательство моего господина фальшивым золотом?» «Потому что изменник вроде тебя недостоин настоящего…»

Разбитая «шестерка» дожидалась ее во дворе. Ключи от машины оказались у соседки, та делала удивленные глаза и шептала:

– Ах, Ирина Григорьевна, я так испугалась, представьте, стучатся в дверь и просят передать вам ключи, а сами-то – рожи квадратные, плечи как балка…

– Ничего страшного, – сказала Ирина.

День был сегодня незагруженный. У Ирины была одна пара в два часа дня, после обеда, потом полтора часа перерыв, а потом еще пара, – так уж по-дурацки составили расписание. На кафедре было много народа, хорошенькая Лидочка вертелась перед зеркалом и мазала губки чем-то фиолетовым, степенный Иван Ильич полюбопытстовал:

– Вы что такая грустная, Ирина Григорьевна?

– Так, – сказала Ира, – познакомилась с одним человеком.

– С кем?

– С Каструччо Кастракане, – загадочно сказала Ира и отбыла в аудиторию.

Аудитория была большая, с крошечной кафедрой в центре и вздымающимися амфитеатром трибунами, а студентов было мало, и большая их часть стояла перед дверями аудитории и курила плохие сигареты. Студенты были заочники, собравшиеся на две недели, среди них было много ребят старше Иры, а были совсем молодые, и Ира услышала обрывки диалога. «Ну да, изнасиловали, натурально, она в ментовку побежала». – «Да она на колени им лезла, я ее еще в сторону отвел, говорю, ты чего с хачиками лижешься». – «Да чего с ней спать, она как школьный завтрак – дают бесплатно и всем, а в горло не лезет». – «Ей засадишь…»

– Вот кому бы я засадил, – громко и ни к кому особенно не обращаясь, сказал один из студентов, провожая выразительным взглядом аппетитную попку вчерашней аспирантки.

Ирина услышала и вздрогнула. «Ну, попадись ты мне на экзамене», – подумала она. Серость, серость, дождь за окном и известка с потолка в коридорах, и мать, которую два года назад сбили ночью на тихой улице, и вечно пьяный, давно живший отдельно от них отец, грязные туалеты и грязные мысли, зачем им история, господи боже ты мой, зачем им история, они просто не прошли по конкурсу на экономический, а денег платить за обучение нет…

Ирина, опустив голову, прошла в аудиторию и встала за столом, и первый человек, которого она увидела, был Извольский.

Гендиректор сидел, насмешливо улыбаясь, во втором ряду близ прохода, в аудитории было холодно, Извольский так и не снял плаща, и от этого не очень бросался в глаза среди других студентов-заочников. Ну сидит и сидит – плотный, тридцатилетний – мало ли тут тридцатилетних? Вдобавок плащ у Извольского был почему-то легкий, не по сезону летний. Было непонятно, куда директор подевал свое темно-серое пальто.

Потом в кармашке у Извольского зачирикал телефон, он вытащил его и сказал: «Алло», и тут же, как назло, зачирикал другой телефон, Извольский вытащил и его и так и отошел к стене аудитории, поочередно лаясь сразу с двумя мобильниками. Студенты с недоумением на него оглядывались. Извольский договорил, спрятал телефоны куда-то и снова сел на скамью.

Так уж получилось, что лекция, которая причиталась сегодня с Ирины, была лекция об экономике средневековых итальянских городов.

Великое множество всяческого научного народа считало итальянские коммуны тем самым местом, где зародился современный капитализм. Когда-то, года три назад, когда Ира именно средневековую Флоренцию избрала темой своей диссертации, ей так и казалось. На дворе был 1995 год, кончалась приватизация, над Россией занималась заря капитализма, и Ирине казалось, что сейчас она напишет замечательную работу о волшебной стране, где предприимчивый человек в течение нескольких лет мог стать миллионером.

Но чем больше она работала с источниками, тем больше облик этой страны казался подозрительным. С одной стороны – вроде как будто, к примеру, в Италии и зародились банки. А с другой – никакие это были не банки, потому что все, что они делали, – это получали от папы римского право на сбор десятины где-нибудь во Франции и Англии, а если у налогоплательщиков этой самой десятины не всегда хватало, то банки как раз и ссужали им на оплату налогов те деньги, которые потом должны были собирать. С одной стороны – вроде банки как бы и выдавали кредиты, но выгодней всего им было кредитовать не производство, а правительства. Точнее, правительства все время делали банкам предложения, от которых невозможно было отказаться. Поэтому банки кредитовали правительства, а так как денег у правительств не было, то они в обмен расплачивались с банками привилегиями. Но так как рано или поздно деньги все равно приходилось платить, то тогда правительства, вместо того чтобы расплатиться с кредитом, брали банкира за шею и вешали его повыше.

С одной стороны, вроде бы и появлялись в Италии люди, разбогатевшие своим трудом, но вот чтобы сохранить свое богатство, им приходилось инвестировать его во власть. Как, например, Козимо Медичи, который из второго банкира Флоренции стал ее первым диктатором, после чего его банк опять-таки стал не вторым, первым. Или Джованни Аньоло, пизанский банкир, который попросту купил власть над родным городом у наемников, которых Пиза наняла для собственной охраны.

А когда кому-нибудь все-таки взбредало в голову кредитовать, что называется, «реальный сектор», то тут у него начиналась куча сложностей. Вот если банк хотел давать кредиты правительству – никаких проблем. Правительство соглашалось на любые проценты, поскольку все равно не намеревалось ничего платить. А если банк хотел кредитовать торговца, который собирался купить десять тюков шерсти, то тут сразу оказывалось, что и кредита-то выдать нельзя, поскольку существуют законы о ростовщичестве, которые это самое кредитование напрочь запрещают и считают не финансовой операцией, а смертным грехом.

Причем, что характерно, за смертный грех кредитования торговца шерстью банкир должен был нести наказание не в будущей жизни, а в этой: правительство, всегда жадное до денег, нет-нет да и забирало все золото у ростовщиков в казну.

Поэтому кредитовать торговца шерстью кредитовали, но делали это правой ногой через левое ухо, – например, с помощью «сухого обмена» – cambio secco.

При «сухом обмене» операция кредитования замаскировывалась как операция по обмену валюты, а сама процедура состояла в том, что, к примеру, флорентийский банк, выдавая заемщику флорины, обязывал вернуть эти флорины по тому курсу, который будет через десять дней у флорина в городе Венеции. Курс флорина относительно венецианского дуката, понятное дело, все время колебался, но, как правило, в Венеции он был в целом выше, чем в самой Флоренции. Таким образом, законы статистики обеспечивали заимодавцу прибыль, а колебания курса избавляли его от обвинений в ростовщичестве. Он всегда мог сказать, что ссудил определенную сумму в венецианских дукатах и получил назад ту же сумму в дукатах, а что дукат в первый и второй раз стоил по-разному, так что с этого? Ведь если человек ссудил, к примеру, мешок зерна – то он должен и обратно получить тот же самый мешок зерна. Даже если зерно за это время подорожало.

В общем, кончилось это для Италии ужасно плохо. А именно – деньги во всех этих маленьких городах, в которых банкиры, едва разбогатев, становились либо правительством, либо его жертвой, благополучно истлев, переварили сами себя, и Италия стала игрушкой в руках народившихся национальных государств, бездарные короли и полководцы которых то и дело наносили поражения бывшим банкирам.

Студенты перебрасывались бумажками и перешептывались, их, видимо, не интересовали ни Медичи, ни Аньоло, и только один человек слушал внимательно, не шевелясь и так и не снимая легкого не по-зимнему плаща. Извольский даже подался вперед: его голубые глаза были удивленно раскрыты, и он слушал, как шестилетний ребенок, дивную сказку, явно не все понимая – вряд ли директор был осведомлен о политических различиях в устройстве города Флоренция и герцогства Миланского, – и столь же явно испытывая удовольствие.

Прочирикал звонок, студенты с веселым топотом рванули наружу, и только Извольский остался сидеть в своем втором ряду. Ирина подошла к нему.

– Это специально для меня? – спросил директор. – Или плановая лекция?

– Вам действительно интересно? Не верю.

– Почему? Это стимулирует воображение. Хотя в общем-то грустно, что правительства за шесть сотен лет не поумнели.

– А что, банки до сих пор занимаются «сухим обменом»?

– Ну, у правительств другие заскоки, поэтому и сухой обмен происходит немного по-другому.

– А как именно?

Извольский пристально – очень пристально – глядел на Ирину. Его очень забавляла эта девочка, которая с такой уверенностью судила о вещах, бывших пятьсот лет назад, и так мало знала о жизни.

– Я не банкир. И вообще я не люблю банки.

– Почему?

– Так. У меня один банк требует восемнадцать миллионов, которых он мне не давал.

– Миллионов – чего?

– Ну не рублей же, – усмехнулся Извольский.

Сумма была чудовищная для Ирины, непредставимая. Что в рублях, что в долларах.

– Это вы так говорите, потому что вы не банкир, – сказала Ирина.

– Отчего же? У меня в России два банка. Один в Ахтарске, другой здесь, в Москве, и еще третий сейчас прикупим, тоже областной – он из-за кризиса в полной заднице.

– А зачем вам покупать банк, если он в полной заднице? – чуть покраснев, спросила Ирина.

– Ничего страшного. Мы закон через областное собрание провели, что ежели один банк покупает другой банк, убыточный, то величина налогов, причитающаяся с первого банка в областной бюджет, уменьшается на величину убытков второго банка.

– И много у него убытков?

– А мы побольше нарисуем… Кстати, чего мы здесь сидим? Пойдемте пообедаем.

Ира взглянула на часы. Следующей пары у нее все равно не было, в лекциях как раз намечался полуторачасовой перерыв.

– У нас столовка плохая, – сказала Ира.

Извольского даже перекосило от мысли, что он может пообедать в университетской столовке.

Ресторан, в который ее повез Извольский, находился довольно далеко от университета и был, как показалось Ирине, самым роскошным из всего, что могла предложить Москва. В ресторане были тяжелые, обитые бархатом стены, вышколенные официанты с грацией балерунов и белоснежные скатерти, на которых красовались букеты живых орхидей.

Так получилось, что представление Ирины о ресторанах было составлено в основном по мотивам зарубежных фильмов и рассказов некоторых коллег, совмещавших преподавание истории с активной половой жизнью. В целом Ирина смутно полагала, что это такое отвязное место, где непременно звучит похотливая музыка, красивые стриптизерки с силиконовыми грудями садятся на колени мужчинам, а каждый вечер имеет обыкновение заканчиваться стрельбой из различных видов автоматического оружия.

Но почему-то в этом конкретном ресторане не было ни стриптизерок, ни музыки, а устроить стрельбу в нем было затруднительно ввиду арки металлоискателя на входе.

Их провели в отдельный кабинет, отделенный портьерами от основного зала, и Ирина долго, стараясь скрыть свое смущение, листала меню. Слова в меню стояли непонятные, то есть сами-то слова были знакомые, но за сочетаниями, в которые они складывались, не вставало никакого осмысленного для Ирины образа, все равно что читать учебник по ботанике, где только латинские названия и нет картинок. Ирина была голодна, и ей сразу захотелось опробовать кучу блюд, но тут же стало неприятно, что Извольский может подумать, что она пришла сюда поесть. Тогда Ирина решила выбрать что-то подешевле, но тут оказалось, что в правой колонке нет цен. Ирина зажмурилась и ткнула пальцем наугад.

От спиртного она отказалась категорически, а Извольскому принесли бутылку какого-то вина, и он тут же выпил бокал, видимо не стесняясь тем фактом, что был за рулем.

– А как же у вас два банка, – спросила Ирина, – а вы говорите, что вы не банкир….

Извольский улыбался и пристально разглядывал Ирину.

– Я производственник. У меня карманные банки. А банкир – это у которого карманные заводы.

– А зачем вам банки?

Извольский подумал и взял салфетку.

– Ну вот смотрите: вот предприятие, – и директор изобразил в центре квадратик. Оно покупает уголь, руду и электроэнергию. И продает металл. Металл оно продает не само, а через фирму Х, которая зарегистрирована на острове Кипр. Фирма Х покупает прокат по половинной цене и платит предприятию через 180 дней после покупки. Что происходит с деньгами?

– Деньги вытекают из предприятия и втекают в фирму, – сказала Ирина.

– Правильно, – согласился Извольский, – но эти 180 дней заводу все же надо на что-то кушать. Ему нужны деньги, которые будут не его деньгами. И он берет кредит. В своем карманном банке. Под 60 % годовых в валюте. И как только деньги из фирмы приходят на завод, они уходят в банк на оплату кредита. Вот, например, зачем нужен банк.

– Я не понимаю, зачем эта схема, – спросила Ирина, – это же ведь воровство.

– У кого?

– У завода.

– Неправда. Если эти деньги вернуть заводу, их отберут в налоги. И вот тут-то их действительно разворуют, потому что все бюджетные деньги разворовываются. А если эти деньги слить в оффшор, они вернутся на завод.

Ира искоса наблюдала за собеседником. У Извольского было довольно некрасивое, плоское лицо, что называется – морда сковородкой. Но странное дело – в процессе разговора собеседник Сляба мгновенно привыкал к этому лицу. И тому же самому человеку, который поначалу был шокирован полными щеками и чугунным подбородком, через несколько минут казалось, что его визави гораздо красивее любого прилизанного киногероя.

– Если бы все эти деньги возвращались на завод, – сказала Ирина, – вы бы не относились к разбитому «Мерседесу», как к расколотой чашке.

Извольский усмехнулся.

– А почему ты считаешь, что я не заработал на «Мерседес»? Я хозяин пятого по величине в мире меткомбината. Мне принадлежит контрольный пакет. У меня сытые рабочие, сытый город, у меня количество машин в городе за три года выросло с двенадцати тысяч до сорока пяти. Что, лучше было бы, если бы завод стоял, рабочие голодали, а зато я честно платил бы все налоги? Которых, кстати, тоже не было бы. Потому что к этому времени меткомбинат с полностью уплаченными налогами давно бы издох. Зато я честно ездил бы на «Волгаре» семьдесят восьмого года рождения и был бы правильным директором, да?

Ира замялась, не зная, что ответить. Ее неприятно поразило, что Извольский так быстро сказал ей «ты». Хотя в этом-то, к слову, не было никакого дурного подтекста, а была просто старая привычка. Поговорите с русским директором десять минут, и если за эти десять минут он не швырнет в вас случившимся под рукой предметом, то он начнет говорить вам «ты».

– У меня другое представление о честности, – сказал Извольский, – у меня такое представление, что именно в последнем случае я был бы сволочь, негодяй и дурак. Потому что мне дали завод, город и двести тысяч подданных, а я их просрал. Так что на «Мерседес» я заработал. И не в одном экземпляре.

– А как вы определяете, на сколько «Мерседесов» вы заработали? – спросила Ирина. – Вот у вас в этом оффшоре деньги, и кто делит, какую часть вернуть заводу, а какую оставить вам? Потому что если это делите вы, то не может быть такого, что вы ошибаетесь в свою пользу?

– Когда генеральный директор «Дженерал Моторс» получает зарплату, – возразил Извольский, – он тоже сам определяет, сколько миллионов получит.

– Нет, не он сам. А еще и акционеры.

– А у меня контрольный пакет акций. Это давно не секрет.

– А каким образом вы получили этот пакет? Если я правильно помню, у нас на аукционах гражданам их не продавали.

– А каким образом этот твой… Аньоло получил город Пизу?

Ирина рассмеялась и взглянула на часы.

– Что, пора к студентам?

– Да.

– Я тебя отвезу, – сказал Извольский, – только по дороге на минутку заедем в офис.

Ирина взглянула на часы, – до лекции оставалось двадцать минут.

Когда Извольский галатно отворял перед Ирой дверцу «БМВ», он заметил на другой стороне улицы, напротив ресторана, «пятерку» невзрачного кофейного цвета. Над зеркальцем заднего вида «пятерки» болталась приметная обезьянка. Извольский внезапно вспомнил, что уже видел эту машину напротив университета, только тогда обезьянки за стеклом не было, а стоял там же ароматизатор «корона».

Это обстоятельство немного позабавило Извольского, потому что по рассказам Черяги директор знал, что таким образом, со сменой обезъянок и прочих народных примет, развлекаются слежкой самые бедные слои общества, как-то: дешевые бандиты, мелкие частные сыщики и милиция.

Извольский, знавший из конфиденциальных источников, что за ним во время его визитов в Москву имеет обыкновение следить банк «Ивеко», досадливо усмехнулся. «Совсем уже обеднели российские олигархи, – подумал директор, – вместо машин меняют обезьянок за стеклом».

Но Извольский ошибался.

Когда его «БМВ» вырулила от тротуара, из соседней подворотни выскочила ободранная синяя «Девятка» и пристроилась «Пятерке» в зад.

Извольский не обратил на «Девятку» никакого внимания, да и мудрено это было сделать: «Девятка» не была с ним у университета и не сопровождала его в ресторан. На третьем перекрестке «Девятка» деликатно помигала поворотником и отвалила в сторону, а место ее занял невзрачный старый «Фольксваген».

Офисом у Извольского оказался красивый трехэтажный особнячок, отделенный от улицы фигурной решеткой.

Извольский высадил Ирину из машины и с улыбкой повел в глубь двора, туда, где среди крутых представительских тачек ярко-красным пятном выделялась небольшая «Тойота». Тут в кармашке Извольского зазвонил телефон, он выслушал, покачал головой и сказал:

– Извини, Ира, я на минутку.

И исчез в предупредительно распахнувшихся стеклянных дверях.

Ирина осталась стоять посереди двора, нетерпеливо поцокивая каблучками. Во дворе никого не было, не считая двух не то водителей, не то охранников, которые курили около внушительного с крокодильими глазами джипа. Ирина невольно прислушалась к их разговору.

– Бандитов-то спецназ охранял, они с СОБРом друг друга перерезали, а после всего мочилова Сляб заявился… – рассказывал один другому.

– Зачем?

– А за хмырем этим, которого сперли… Так что ты думаешь? Там какой-то спецназовец завалялся, полетел по лестнице прямо к Слябу, собровцы по нему в упор, все мозги на пальто вылетели.

– А что Сляб?

– Что Сляб? Снял пальто, выкинул и ушел…

Водитель увидел Ирину, оценивающе оглянулся и замолчал.

– Вы кого ищете, девушка, – приторным, как халва, голосом спросил водитель, – Случайно не меня?

Ирина вспыхнула и не знала, что ответить, но тут выражение лица водителя поменялось. Ирина обернулась и увидела, что за ней стоит тот самый человек, с которым она уже виделась на шоссе: жилистый, гибкий, с грустными васильковыми глазами. Ирине он тогда сразу понравился.

– Здравствуйте, – сказала Ирина и протянула маленькую руку в черной дешевой перчатке.

– Здравствуйте, – кивнул Денис, – как вам подарок?

– Какой подарок?

Денис кивнул на ярко-красную «Тойоту».

– Он же ее вам купил.

У Ирины сделалось удивленное лицо, Денис хлопнул себя по лбу и с не совсем наигранным ужасом произнес:

– Боже мой, Ирина Григорьевна! Я же ему весь кайф поломал! Не говорите Славке, а то он меня побьет!

Ирина расхохоталась. Ей почему-то стало весело и легко, гораздо легче, чем с тяжелым, опасным Извольским.

– А как вас зовут?

– Денис. Черяга. Я у Славы зам.

– По чему? По экономике?

Денис улыбнулся, показывая белые ровные зубы.

– По безопасности.

Они замолкли, не зная, что сказать друг другу. Ирина озабоченно посмотрела на часы – до начала лекции оставалось меньше пятнадцати минут, где, в конце концов, Извольский?

– Вы меня не довезете? – жалобно спросила Ира.

Черяга отрицательно покачал головой.

– Нет. Слава сейчас выйдет. А вот и он…

Извольский, по-прежнему в летнем плаще, сбежал с бетонных ступенек. Как ни странно, он не стал гневаться, завидев Иру с Денисом возле красной «Тойоты», а только махнул рукой:

– Все разболтал, да?

В руках его был пластиковый пакет с документами, ключами и техпаспортом.

– Вячеслав Аркадьевич, – сказала Ирина, – я не могу принять такой подарок…

– Вот еще, – фыркнул Извольский, впихивая ей в руки пакет, – я же не «Мерс» тебе дарю! Я разбил твою тачку, надо же тебе на чем-то ездить…

У раскрытых ворот уже урчала большая машина, длинная и светло-серая.

– Ира, я должен ехать, – сказал Извольский, – может быть, мы поужинаем вечером? Я заеду за тобой.

Ирина смущенно кивнула.

Черяга с Извольским пошли к серой машине. Ирина наконец решилась.

– Вячеслав Аркадьевич, – спросила она, – а кто такой Сляб?

Извольский обернулся. Легкий, почти летний плащ странно выглядел посереди ноябрьской Москвы.

– Уже услышала? – добродушно сказал директор, – это меня так прозвали. Никакого почтения к шефу…

Светло-серая машина скользнула из ворот, как щука из заводи. «Все мозги на пальто вылетели, Сляб снял пальто и выкинул». Ирина поежилась. Что бы ни рассказывал сегодня Извольский о красивых операциях с подставными компаниями, – российский бизнес красивыми операциями не ограничивался. «Чезаре Борджиа вошел в замок, где его ожидали мятежные командиры, обнял их и сказал, что все прощено и забыто. Потом он подал знак, и его свита бросилась на изменников с мечами». Ирину вдруг откуда-то охватило внезапное и пронзительное, как порыв северного ветра, предчувствие беды.

На лекцию она опоздала на пятнадцать минут. Водитель, отозванный в сторонку Черягой, довез ее до университета на ее собственной «Тойоте».

Только уже входя в аудиторию, Ирина сообразила странную вещь: сибирский директор обещал заехать за ней, но не спросил ее адреса. Конечно, адрес ему сказали. А еще ему наверняка доложили, как со скандалом делили квартиру, и как внезапно умерла мать, и что кроме бабушки Насти и кошки Маши у нее никого нет… Ей стало неприятно, как будто она стала разбирать испортившийся телефон и нашла в нем чужой «жучок».

Встреча, на которую уехали Извольский с Черягой, была та самая встреча в «Росторгбанке» по поводу взятого «Ахтарск-контрактом» кредита.

Встреча прошла в суровой и недружественной обстановке. Черяга, не вдаваясь в особые подробности, заявил, что гарантия подложная и что человек, который подписал контракт, сгреб деньги и распилил их с бандитами. Представители банка волновались, кричали, что у них есть пленка, на которой Неклясов признает свою гарантию, но по прослушивании пленки оказалось, что Неклясов именно говорит о старых кредитах, по полтора-два миллиона, которые давно были погашены.

Вдобавок на встрече не было президента банка, а был лишь его зам и начальник кредитного управления, и Вячеслав Извольский был, разумеется, этим взбешен. Это все равно как если бы хан приехал во вражескую ставку, а его встретили два евнуха вместо самого полководца.

В конце концов договорились встретиться завтра, уже с президентом банка, тем более что пришедший на переговоры начальник управления не имел никаких полномочий решить дело миром и казался страшно испуганным своим собственным ляпом.

Уже в конце разговора Денису позвонили.

Выходя из банка, Денис наклонился к Извольскому и сказал:

– Кажется, нашли Заславского.

– Где?

– Тебе обязательно туда ехать? Он, вроде бы, не свежий.

Но Слябу приспичило-таки поехать, мало ему было одного загубленного пальто.

Коля Заславский лежал лицом вниз в небольшом овражке, километрах в десяти от московской кольцевой дороги. Он был в дорогом костюме и в том самом плаще, который он почти никогда не надевал. Когда его перевернули и задрали рубашку, на белом подгнивающем животе обнаружился след от утюга.

Видимо, сообщники Заславского решили использовать свою жертву до конца и потребовали от него его собственных денег. Может быть, Заславский перевел на свой счет часть от восемнадцати миллионов, и Лось резонно решил, что эта часть мертвому Заславскому уже ни к чему, а ему, Лосю, весьма пригодится.

Заславский лежал в овраге как минимум со вчера, место было безлюдное, поверх оврага шли деревянные дачные домики, пустые в это время года. Заславского нашли деревенские мальчишки: теперь они, как грачи, сидели на ближних деревьях, обозревая уйму понаехавших «Уазиков», а при виде темно-серого «Мерса», в котором приехал Сляб, разразились восторженным уханьем.

– Смотри, какая тачка!

Извольский вышел из «Мерса», спустился по непролазной грязи к ручью и постоял над мертвым Колей. Он смотрел на покойника, как смотрят на погасший бычок, выброшенный в унитаз.

– Там у ребят проблемы, – вполголоса сказал Черяге подошедший сзади Гордон.

– А?

– Со спецназовцами. С «Ураном». Катят бочку, что вот, мол, прилетел ахтарский СОБР и какого черта он делал в Подмосковье.

– А такого черта он и делал, – ответил Черяга, – что если московский спецназ охраняет бандитов, так не к спецназу же по поводу бандитов обращаться!

– В общем, учти, – сказал Гордон, – там начальству по жизни нечего сказать, спецназовцы действительно облажались. Но неофициально они просто на ушах стоят. Я так слышал, что вы этого армянина пасете и правильно делаете, потому что наверняка на него наедут, чтобы он отказался от своих слов, что его спецназовцы похитили. А без этого получается, что они оба там были случайно, а ваши взяли одного и застрелили…

Извольский подошел к собеседникам. Ботинки его и брюки были в изрядной грязи.

– Давно он тут лежит? – спросил Сляб.

– Как минимум со вчерашней ночи, – ответил Гордон, – я так полагаю, что его с дачи Лося прямо сюда и повезли. Камаз, наверное, приехал сказать Лосю, чтобы тот не выдрючивался и завалил Заславского, а Лось сказал, что все уже на мази. Опоздали мы вчера часика на полтора.

– Поехали, – сказал Сляб.

Роскошный «Мерс» застрял в непролазной грязи и поцарапал днище. Менты из «Уазиков» сбежались его выталкивать. Шел мокрый холодный дождь, небо было цвета протухшей свинины, и мальчишки на деревьях восторженно комментировали каждое усилие ментов:

– Во! Смотри! Ща поддон картера пропорет!

Остаток дня Извольский провел в офисе. Было окончательно ясно, что банк непременно подаст в суд, а суд непременно наложит арест на активы «АМК-инвеста». Чтобы не иметь лишней головной боли, фирму следовало разгрузить ото всяческого привлекательного имущества и обязательств.

Самым лакомым куском, разумеется, были акции Ахтарского металлургического комбината, но и без них было много чего интересного.

Было само здание московского офиса, принадлежавшее «АМК-инвесту», он же владел загородной представительской резиденцией. Наконец, была куча контрактов, деньги по которым причитались именно «АМК-инвесту», и теперь надо было оформить уступку прав требования, чтобы деньги по договору причитались кому-то другому, скажем, фирме «Интертрейд» или еще как. Наконец, надобно было внимательно проследить за тем, чтобы во всех дочерних фирмах, в которых доля «АМК-инвеста» превышала пятьдесят один процент, эта доля сократилась хотя бы до двадцати пяти процентов минус одна акция.

Словом, фирму следовало раздеть, и по сложности и муторности процесс этот не уступал процессу снятия одежек с капустного кочана – это страшно подумать, сколько их надо ободрать, прежде чем доберешься до кочерыжки.

Натурально, по вечной своей привычке процесс контролировал сам Извольский. Права требования были переуступлены, имущество передано на баланс «Фениксу», – точнее, были составлены и подписаны соответствующие договоры, но даты на них высокие договаривающиеся стороны не проставили. В конце концов, не было смысла гробить фирму с устоявшейся репутацией, не дожидаясь завтрашнего разговора с президентом «Росторгбанка».

То же самое касалось и акций: банк «Металлург» выделил трем фирмочкам, – «Импера», «Кроника» и «Лагуна», – аж семнадцать миллионов долларов на покупку контрольного пакета АМК, который отныне должен был быть разделен между этими тремя фирмочками. Фирмочки должны были перечислить эти семнадцать миллионов на счета «АМК-инвеста», а «АМК-инвест», в свою очередь… возвращал их банку «Металлург», которому именно столько был должен по одному из контрактов.

Такой вот намечался круговорот бабок в природе.

Фирмочек было три, поскольку если бы «АМК-инвест» передал кому-то больше чем двадцать пять процентов акций комбината, то, по российскому законодательству, он должен был бы просить на это разрешение территориального отделения антимонопольного комитета. И хотя, казалось бы, могучему АМК разрешение это было добыть раз плюнуть, все равно это была лишняя головная боль: звонить, приказывать и одалживаться. Принцип у Извольского был совершенно четкий – если сделку можно сделать в обход каких-то бюрократических органов, то ее надо делать в обход бюрократических органов. Меньше нервов и меньше информации утекает через дырявое сито ГАК. Поэтому каждая фирмочка получила по двадцать четыре процента акций комбината, и еще сделали какую-то четвертую, кажется «Амина», которая поимела оставшиеся два с половиной процента.

Опять-таки эта комбинация была не доведена до конца – регистрация фирмочек занимала некоторое время, соответствующие документы должны были быть подписаны завтра, и торопиться не следовало. Окончательный срок уплаты по гарантии истекал через два дня, до этого банк не имел никакого права подавать в суд, а за два дня много о чем можно было договориться.

Тяжелые трудовые будни директора, занимавшегося облегчением карманов собственной «дочки», прервали два звонка. Один – от замминистра внутренних дел, который был связан с начальником отряда «Уран» дальними, но прочными родственными узами. Министр, как и следовало ожидать, был крайне недоволен действиями ахтарского СОБРа, ни с того ни с сего налетевшего – не на своей территории – на загородную дачу уважаемого бизнесмена Александра Лосева, охраняемую вдобавок спецназом.

Замминистра обещал разогнать ахтарский СОБР «к такой-то матери», а Извольский в ответ заметил, что замминистру тоже не очень следует выделываться, потому что если он, Вячеслав Извольский, процитирует средствам массовой информации слова о «даче уважаемого бизнесмена, охраняемой спецназом», то СМИ могут неправильно его, замминистровы, мотивы понять.

Замминистра в ответ заметил, что он, Вячеслав Извольский, не в первый раз действует силовым структурам на нервы, и в доказательство вспомнил историю с Конгарским вертолетным заводом, когда Вячеслав Аркадьич «ни за что ни про что обидел уважаемых людей». Извольский в долгу не остался, и кончилось тем, что оба собеседника забили на завтра стрелочку на нейтральной территории и договорились обсудить накопившиеся разногласия.

Другой звонок был из той же черной серии: позвонил сунженский губернатор, до которого донесли вести об эпопее с Заславским. Какая-то наушная сволочь представила дело так, что Заславского замочил чуть ли не сам Сляб, и Извольскому долго пришлось уверять, что он сделал все для спасения засранца, который запутался в собственных мошенничествах.

Историей о восемнадцати миллионах губернатор был чрезвычайно недоволен, все спрашивал, нельзя ли их выплатить. Видимо, его подначивал его собственный зам, дядя Заславского, справедливо полагавший, что чем меньше дерьма в этой истории повиснет на племяннике, тем лучше будет для областной администрации. Впрочем, за наскоками губернатора скрывалась одна крайне прозаическая мысль – не считает ли уважаемый Вячеслав Аркадьич, что к случившемуся как-то причастна областная администрация, и не последует ли из этой истории осложнений для швейцарских счетов вышеупомянутой администрации? Извольский сказал, что администрацию он ни в чем не винит и что в хорошем стаде всегда найдется паршивая овца, и дело кончилось тем, что губернатор Дубнов согласился забыть о том, что существовал такой Николай Заславский.

Зато губернатор буквально полез на стенку, услышав о высказываниях замминистра, и обещал Слябу всемерную поддержку и обличение зарвавшейся московской ментовки, которая охраняет бандитов. Правда, как намекнул губернатор, поддержка была не безусловной и зависела от взаимной признательности директора.

Да, кстати, звонил еще и третий человек – председатель влиятельного думского комитета. Парламентарий шпынял Извольского за покупку АЭС и советовал ему не иметь дела с новым председателем «Атомэнерго», который, по его словам, разыскивался правоохранительными органами Казахстана за какие-то таможенные дела.

За всеми этими делами московский офис Извольский покинул в четверть одиннадцатого вечера, что было по его меркам чрезвычайно рано.

В представлении Ирины Григорьевны Денисовой вечер наступал после шести часов, а рабочий день заканчивался максимум после семи.

Поэтому уже к шести она начала прихорашиваться: тщательно вымылась, уложила волосы и долго размышляла о том, не накрасить ли ресницы и губы. Но, как она инстинктивно чувствовала, косметический набор, подаренный Ирине два года назад университетом, еще в бытность ее аспиранткой, был из самых дешевых. И кроме того, Ирина совершенно не умела краситься. Она даже было обвела губы и заглянула в зеркало. Губы оказались какого-то распутно-алого цвета, и вдобавок неровно и вызывающе окрашенные.

Ирина поскорее стерла помаду, вздохнула и принялась одеваться.

С одеждой тоже была проблема. Единственный костюм, который можно было считать выходным, был куплен в прошлом году на вещевом рынке за семьдесят долларов. На костюме значилось, что он сделан в Италии, но так как в слове «Италия» было сделано сразу две ошибки, Ирина предполагала, что костюм сшили либо в Китае, либо в Турции.

У выходных туфель отвалился каблук; даже целой пары колготок, и тех в доме не было за совершенной ненадобностью. Ира всю жизнь ходила в джинсах, в университете ей сначала делали замечания, а потом перестали. Теперь Ирина растерянно перебирала старые, изодранные колготки и вспоминала слова секретарши кафедры Лидочки: Лидочка неделю назад говорила, что изо всех деталей женского туалета мужик больше всего балдеет от черных стильных чулок. Бог его знает, так это было или не так, но Лидочка в этом отношении была несравненно опытней Ирины. Вот только черных чулок у Ирины не было.

В конце концов Ирина рассердилась и надела джинсы и новые, но отчаянно дешевые туфли. Она не была уверена, что в рестораны пускают в джинсах, и решила спросить об этом у самого Извольского.

Но Извольский не появился ни в шесть, ни в семь, ни в полвосьмого. Ира позвонила ему по телефону, но трубку отчего-то подняла какая-то вежливая стерва (Ирина не знала, что сотовый телефон Извольского переключен на офис). Ирина попросила Вячеслава Аркадьевича, и стерва спросила, «как вас представить». Ирина сказала, что это Ирина Денисова, и стерва ответила, что обязательно передаст.

Секретарша знала, что шеф дико занят, что в офисе полный аврал, что половина юристов спешно перетряхивает активы «АМК-инвеста», а другая – вычитывает тридцатистраничное соглашение с «Атомэнерго», имя Ирины Денисовой ей ни о чем не говорило, и она просто не передала Извольскому сообщения, чтобы тот не швырнул в нее чем-нибудь под горячую руку. Поэтому, когда Ирина позвонила второй раз, секретарша очень вежливым голосом сказала, что Вячеслав Аркадьич крайне занят и связаться с ним можно будет только завтра.

Ирина жутко обиделась и даже чуть не заплакала, что, в общем-то, было нелогично. Извольский Ирине не очень нравился.

Во-первых, он весил не меньше ста килограмм, а Ирина с детства не могла терпеть толстых людей. И хотя Славу Извольского, особенно в хорошо пошитом костюме, никак нельзя было назвать толстяком, он все же был весьма упитан и мордаст. И оттого совершенно не совпадал с представлениями Ирины о том, как должен выглядеть ее муж или любовник.

Во-вторых, и это было еще важнее – директор просто пугал Ирину. Он не был бандит, но он был из тех, под кем ходят бандиты – а также прокуроры, судьи и всякие мелкие губернаторы. Ирина несколько раз подрабатывала переводчицей, так вот: Извольский совершенно не походил на западного бизнесмена, при взгляде на которого так и мерещатся залитый солнцем офис, легкие жалюзи на окне, фарфоровозубый менеждер в белой рубашке… От Извольского пахло крепостными стенами, решетками средневековых темниц и правом первой ночи. Он не был директор Ахтарского меткомбината – он был сеньор города Ахтарска. Только сеньор может днем обещать заехать, а вечером даже не соизволит взять трубку…

Ирина грустно оглядела свою вымытую до блеска кухню со старенькой раковиной, вернулась в комнату, скорчила рожу сиамской кошке Маше, свернувшейся на ворохе перепробованных платьев, и сказала: «Ну и что!» Она переоделась в любимые джинсы и тапочки, платья бросила в шкаф и села за старенький компьютер готовиться к завтрашней лекции.

В восемь часов она включила телевизор и, перебегая с канала на канал, услышала, что сегодня в Подмосковье нашли труп директора фирмы «Ахтарск-контракт» Николая Заславского и что наблюдатели связывают эту находку со вчерашней беспрецедентной историей, когда спецподразделение, входящее в состав силовых структур города Ахтарска, взяло штурмом дачу некоего бизнесмена Александра Лосева. МВД рассматривает действия ахтарского СОБРа как не имеющее аналогов нарушение субординации. «Спецподразделения не являются частной собственностью того или иного директора, – заявила в камеру какая-то мясистая морда в погонах, – эти сибиряки не разбирались совершенно в оперативной обстановке, наломали кучу дров, поубивали людей, и против них будет возбуждено дело по превышению служебных полномочий. Достаточно сказать, что ими убит безо всякой причины сотрудник отряда специального назначения, находившийся на даче в гостях». Корреспондент попросила прокомментировать слух о том, что бизнесмен Лосев является одним из лидеров долголаптевской преступной группировки, а вышеупомянутые спецназовцы являлись членами группировки и даже за несколько часов до операции привезли на дачу похищенного ими бизнесмена Степаняна. На это мясистая морда заявила, что Степанян сейчас задержан и обстоятельства его пребывания на даче «подлежат выяснению», а ни о каких контактах между спецназом и бандитами не может быть и речи. «Это слухи, которые распространяют коррумированные коммерсанты, решающие с помощью своего СОБРа свои проблемы», – подчеркнула морда.

Было без четверти одиннадцать, когда в двери коротко прозвенел звонок.

– Кто там? – спросила Ира.

– Это я.

Ирина распахнула дверь. Извольский стоял на темной изгаженной лестничной площадке с огромным букетом в руке. За ним топтался охранник с целой кучей пластиковых пакетов. Сердце Ирины куда-то упало, и она поскорее оперлась рукой о косяк.

– Я думала, вы не придете, – сказала Ирина. – Я не одета…

Она говорила, чтобы что-нибудь сказать. И ей почему-то казалось, что она говорит сплошную глупость.

Извольский по-хозяйски поцеловал Ирину в щеку.

– И отлично, – сказал он, – сил нет еще в кабак куда-то переться.

Охранник уже молча и споро разгружал на кухне пластиковые пакеты. Ирина заметила какие-то закуски, салаты, огромный торт. В отдельном пакете были бутылки – два коньяка, четырехгранная высокая водка, шампанское для дамы и две бутылки вина. «Господи, куда столько?» – ужаснулась Ирина.

Охранник исчез так же бесшумно, как появился, дверь за ним захлопнулась, Извольский с Ириной остались одни. Извольский огляделся: он был в однокомнатной квартире, чистенькой и бедной. В раскрытой двери виднелась маленькая кухня, дверь справа вела в большую комнату, сплошь заставленную книгами в тусклых обложках. Даже в прихожей стенку подпирал книжный шкаф, и пока Извольский вешал плащ, одна из книжек слетела на пол к его ногам. Извольский поднял книжку: книжка принадлежала перу какого-то Броделя и трактовала, сколь мог судить директор, о Средиземноморье эпохи Филиппа II, время жизни которого Извольскому было совершенно неизвестно. Извольский тоже недавно читал статью некоего Броделя о применении конвертерных шламов в производстве цемента, но он подозревал, что это не тот Бродель.

– Я сейчас приготовлю что-нибудь поесть, – сказала Ирина.

– Ага, – директор, скинув туфли, прошел в кухню, ухватил один из коньяков и отбыл с ним в гостиную.

Там Извольский сел на диван, скрутил бутылке горлышко и глотнул несколько раз, чувствуя, как отпускает его безумное напряжение дня, кипы контрактов, Белопольская АЭС, ругань замминистра Китайчикова в трубке и косой след утюга на белом, как простыня, животе сброшенного в овраг трупа.

Впрочем, владевшее директором беспокойство никак не сводилось без остатка исключительно к паршивцу Заславскому.

Вопреки обычному представлению о «новых русских» как о патентованных развратниках, плещущихся в шикарных бассейнах с соблазнительными проститутками и охотящихся в компании крутобедрых нимф на крокодилов в Южной Америке, Вячеслав Извольский вел жизнь, которая многим бы показалась достаточно аскетической.

Человека, приходящего на работу в восемь часов и покидающего офис около двух ночи, как-то не тянет в бассейн с зеленоглазой наядой. Его тянет спать. Правда, гендиректору не обязательно отправляться в ресторацию, чтобы пообедать: заказ всегда могут доставить прямо в кабинет. Отсюда и возникает необходимость периодического пользования секретарш, столь же удобных в смысле экономии времени, как и столовая внутри здания.

Извольский давно привык снимать стресс таким способом, однако месяца три назад с ним случился конфуз: после длинного заседания он зазвал секретаршу Верочку в комнату отдыха, но то ли мозг его был занят какими-то соблазнительными финансовыми видениями, то ли еще что – а только на Верочку у него почему-то не встал.

Спустя два дня повторилась та же история. Извольский огорчился и выгнал Верочку, а вместо нее Черяга привел красивую куколку с льняными волосами и голубыми глазами Мальвины. Но и с куколкой вышел если и не совсем конфуз, то что-то крайне неудовлетворительное. Следующая секретарша была просто профессиональная проститутка, деликатно подсунутая все тем же Черягой. Дамочка была столь искусна, что расшевелила бы и мертвого, и с этой стороны было все в порядке, но вот беда – как секретарша она никуда не годилась, и Извольский выгнал ее после первого же перевранного звонка.

Ситуация складывалась неприятная, тем более что вторую секретаршу, которая Мальвина, сплавили заму, и зам оказался чрезвычайно доволен. По заводу уже начали перешептываться. Черяга расспросил обеих секретарш и, разумеется, все знал, но с шефом на эту тему сам не говорил. В конце концов, непосредственного отношения к безопасности завода тема не имела.

Поэтому Извольский взял четвертую секретаршу – девятнадцатилетнюю орхидею с гибкой талией и большими глазами, и больше секретарш не менял. Все на заводе вздохнули облегченно, и только один Черяга знал маленькую подробность: к орхидее Извольский не притронулся.

Медицинские анализы у Извольского были в норме, и Черяга, осторожно проконсультировавшись, получил следующий ответ: либо человек перманентно устал, либо у него образовался маленький психический заскок. В том смысле, что один раз не получилось случайно, другой раз – по ассоциации, и пошло-поехало.

Что Извольский не полный импотент, было ясно хотя бы из отчетов о редких банях и тому подобных мероприятиях, относившихся директором скорее к числу представительских акций, нежели к собственно развлечениям. Групповух Извольский никогда не терпел, и о происходившем Черяге было известно лишь со слов девушек. По ним выходило, что расшевелить Извольского становилось все трудней, а самое процесс принимал все более и более необычные формы. Нет-нет, по нынешним временам все происходившее не переходило границ нормы, благо границы эти стали довольно широкими. Но оно неуклонно приближалось к границам, и Черяга каждую неделю клялся себе, что поговорит с шефом, – и каждую неделю ему не хватало духа.

Извольский, естественно, довольно ясно отдавал себе отчет в своем состоянии. И поскольку было понятно, что человек, впущенный женщиной в квартиру в одиннадцать вечера с розами и шампанским, пришел к ней не затем, чтобы поужинать, то вопрос стоял очень просто: а каков он, Сляб, будет в постели? Особенно – после сегодняшего разговора с замминистра и перед завтрашним разговором в «Росторгбанке»?

Извольский глотнул для храбрости еще коньяка, потом углядел в углу комнаты, за книгами, шкаф со стеклянными дверцами и с посудой для торжественных случаев и достал себе изящный граненый стакан синего стекла.

Когда, спустя десять минут, спешно переодевшаяся Ирина вошла в гостиную с подносом, уставленным закусками, она удивилась: Извольский успел выхлестать полбутылки.

Опьянеть он еще не опьянел. Лицо директора потеряло прежнее уверенное выражение, глаза глядели как-то растерянно и одиноко. Пиджак Извольский снял и бросил рядом, узел шелкового бордового галстука был чуть приспущен. А интересно, Черяга вел бы себя так же? Ирина помотала головой. Почему ей все время вспоминался этот человек с васильковыми глазами? Он зам у Извольского. Зам по безопасности. Штатный палач. «Мозги обрызгали пальто Сляба, и он снял пальто». А где в это время был Денис Черяга? И что бы он сделал в подобной ситуации? Не стал бы снимать пальто?

Ирина торопливо расставила закуски и села на стул близ дивана.

– У вас неприятности? – спросила она, подпирая рукой щеку и глядя на Извольского озабоченными большими глазами.

– У директора каждый день неприятности, – усмехнулся Извольский. Глаза его слегка ожили, распахнулись, и он глядел на Ирину жадным и откровенным взглядом, в значении которого невозможно было ошибиться.

– Это из-за этой истории с ахтарским СОБРом?

– Что, уже по ящику показывали?

– Да, говорили, что ваш СОБР стрелял в спецназовцев, охранявших дачу какого-то бизнесмена…

Ирине больше всего хотелось спросить, был ли сам Извольский на этой даче и правда ли, что перед ним застрелили человека.

– Бизнесмена, – сказал Извольский, – хорош бизнесмен по кличке Лось… У вас в Москве все продается. Столько всего продается, что никаких денег не хватит всю Москву купить. Потому что если купил кого один раз, то через неделю надо покупать по-новой…

Ирина с некоторой тревогой наблюдала, как Извольский скрутил горлышко бутылке с водкой, набулькал почти половину стакана, в котором на донышке еще теплился коньяк, и заглотил получившуюся смесь одним глотком.

В кармане брошенного пиджака зачирикал телефон. Извольский, подумав, ответил. Голос в трубке был тягуч и звучен – обладатель его, бывший цековский работник, долго упражнял голосовые связки в парламенте, прежде чем въехать в Белый дом на черном коне кризиса. В парламентский свой период обладатель звучного голоса не раз и не два грозился разобраться в особенностях приватизации Ахтарского металлургического комбината.

– А, Вячеслав Аркадьевич, – зарокотал в трубке уверенный басок, – что это вы там за моей спиной об экспортных пошлинах договариваетесь? Я, понимаешь, докладываю премьеру о росте доходной части, цифры называю, а он мне: «На металлургов пошлин не будет! Вон, Сляб с Дерипасом уже с ребятами перетерли…» Я прямо как дурак стою, вроде ответственный за промышленную политику, а таких вещей не знаю…

Извольский упрямо сжал челюсть. Звонившего действительно не было на вчерашнем совещании, которое Извольский благополучно пропустил и на котором слетевшиеся со всех концов России металлурги убеждали правительство не вводить экспортные пошлины. Был Починок, был Боос, Драганов был, – а этого деятеля не было, хотя пошлины он предложил ввести. И что о совещании он знал, это ясно.

Отчего ж не пришел? Хотел потом в частном порядке взять за услугу?

– Так куда ж нам еще пошлины вводить? – сказал Сляб, – во всем мире рентабельность меткомбинатов под семь процентов, а пошлины у вас – двадцать. По миру пойдем. И так кризис, у меня сорок миллионов в банке зависли…

– Кстати, о сорока миллионах, – сказал по телефону защитник промышленности, – ты, говорят, там рогом упираешься? Ну если у людей в этом банке ничего нет, то чего с них возьмешь? Согласился бы ты на их схемку, глядишь, и с пошлинами нашли бы взаимопонимание…

«Схемка» предполагала, что из сорока миллионов комбинату отдадут двадцать, и то через полгода.

– Подъезжай завтра, переговорим, – донеслось из трубки, – российскую промышленность надо защищать, на то мы тут и поставлены, – часика в три тебя устроит?

– Устроит, – мрачно сказал Извольский и захлопнул телефон.

– Что случилось? – тревожно спросила Ирина, глядя на резко помрачневшее лицо директора.

– Оно тебе надо? Не хватало еще с тобой о дерьме разговаривать.

Настроение его внезапно испортилось, и он еще раз хлебнул коньяка.

– Чистый рэкет, – сказал Извольский.

– Как, настоящий рэкет? – с изумлением спросила Ирина, глядя на трубку.

– Ага, настоящий, – Извольский слегка сполз с кресла и глядел на нее пьяными смеющимися глазами, – знаешь, как это бывает? Сначала приезжает бригада отморозков на пробивку, шум, гам, стволами в нос тычут, стекла в магазине бьют, директор магазина бросается искать приличную крышу. Та приедет, порядок наведет, отморозкам по ушам даст, наш директор не нарадуется: «какие у меня славные защитники». А защитники отморозкам за прикрученную точку заплатят…

– Я не поняла, – нахмурилась Ирина, – к вам действительно бандиты приехали? Стекла били? Вот в этом вашем особняке?

– Нет, стекол не били. Сказали – введем экспортные пошлины.

Ирина удивленно наморщила лобик.

– Так это были не рэкетиры? А правительство?

– А что, есть разница? – осклабился Извольский. Он говорил механически, на автопилоте. В глубине комнаты стояла кровать, очень чистенькая, полутораспальная, застеленная гладеньким шерстяным покрывалом, и директор все время переводил взгляд с Ирины на кровать и обратно.

– А что же хотели взамен? Ну, чтобы стекла не били?

– Банчок есть один. У нас в нем сорок лимонов пропало из-за кризиса. Расчеты за руду. Он больше половины не хочет возвращать, вот мне и позвонили, чтобы я соглашался.

– Так ведь кризис же, – удивилась Ирина, – у них, наверное, и вправду денег нет.

– У нас, Иришка, – усмехнулся Извольский, – кризис вот какого рода: пришел грабитель, то есть государство, и гробанул киоск на остановке, унес десятку… А утром продавщица, то есть банки, говорит вкладчикам: пропало, мол, два ящика водки, упаковка дорогих конфет и двадцать тысяч рубчиков…

И тут телефон зачирикал снова.

– Да, – сказал Извольский.

– Добрый вечер, Вячеслав Аркадьич. Эк вас Китайчиков-то пропесочил…

– Кто говорит? – удивился Извольский.

– Не узнали, Вячеслав Аркадьич? Богатым будете.

Извольский внезапно узнал голос, хотя живьем говорил с человеком только два раза, совершенно мельком. Это было то самое значительное лицо из Минобороны, которому в свое время приглянулся Конгарский вертолетный завод.

– Узнал, – сказал Извольский безо всякого выражения.

– Что ж вы так, а? На чужой территории, застрелили спецназовца… Я вам прямо скажу – Китайчиков подписал ордер на арест этого вашего Алешкина. И посмотрим, кто еще там отдавал ему приказы – ваш Черяга, наверное? Мне насилу удалось его удержать. Чисто по старой дружбе. Говорю: «Сергей Васильич, не может быть так, чтобы Ахтарск совсем уже от Москвы отделиться задумал. Вячеслав Аркадьич умный человек, он поймет, что перегнул палку».

В переводе речь известного лица значила следующее: отдай мне Конгарский завод или я посажу Алешкина и Черягу.

– Никакой я палки не перегибал, – сказал Извольский, – если вашему Китайчикову хочется поднять вопрос, отчего спецназ охраняет бандита, я могу поднять этот вопрос.

– А «Ми-38 „Ястреб“? – спросило значительное лицо.

– Какой Ми?

– Который в Тушино летал за запчастями. Вам не кажется, что к этому полету тоже могут быть вопросы? И звучать они могут так: не противоречит ли национальной безопасности передача военного завода в руки лица, которое использует передовую военную технику, еще не поступившую на вооружение российской армии, в бандитских разборках?

Извольский хмыкнул. Это уж его явно на понт брали – с вертушкой все было чисто, комар носу не подточит…

– А задавайте ваши вопросы сколько хотите, – пьяно сказал Сляб, – найдите Камаза и снимите с него показания, как его охально изобидели…

– Зря вы так, Вячеслав Аркадьич, – сказала трубка, – вы бы лучше до утра подумали. Нельзя иметь слишком много врагов…

Извольский захлопнул телефон и отключил его.

– Кто это был? – тревожно спросила Ирина.

– Я же говорю, – все в Москве продается.

– А в Ахтарске все уже продано? Вам?

Извольский внезапно соскользнул с дивана и оказался на корточках перед Ирой. Ирина теперь ясно видела и складки рубашки, вылезшие из-под брючного ремня, как это обычно бывает у полных людей, и едва заметные капли пота там, где в течение дня безупречно свежий воротничок касался шеи, и небольшое пятно на галстуке: видно, обедая, Извольский капнул туда соусом или что-то в этом роде. От Извольского отчаянно пахло хорошим коньяком и водкой: было видно, что директор пьян и не может себя контролировать или, во всяком случае, не считает нужным.

– Ира, – сказал Извольский, – ну какого черта ты мне «вы» говоришь?

Он начал ее целовать – грубо и жадно, дрожащими руками расстегивая кофточку, запах спиртного был невыносим, и Ире казалось ужасным, что все будет вот так, сразу, она была не против, но ведь, в конце концов, она не проститутка, не секретарша, которую зовут на диван в обеденный перерыв и за это платят зарплату…

Она попыталась отпихнуть Извольского.

– Погоди, – проговорила она, – там мясо в духовке…

– Плевать, – совершенно искренне сказал Сляб.

Он потащил ее на кровать и тут же сам навалился сверху.

Ирина постаралась его оттолкнуть, но куда там! Грубые, тяжелые пальцы без обручального кольца (что кольца нет, Ирина заметила только сейчас) рванули кофточку, губы Извольского впились в тонкий розовый сосок, окруженный несколькими ресничками-волосками.

– Пусти, пусти, – бормотал Сляб, – господи, я так хочу тебя, все будет хорошо…

Внизу его живота уже пылала раскаленная жаровня, смесь водки, страха и неуверенности в собственных силах подгоняла директора, и крыша у него отъехала как-то разом и бесповоротно. Теперь Ира билась уже по-настоящему, ей было безумно обидно, у нее было мало опыта, но никакого опыта не было нужно, чтобы понять, что то, что происходит, уже не называется любовью, а целиком подпадает под действие 117-й статьи Уголовного кодекса Российской Федерации.

Ирина выскользнула было из-под Извольского, но директор был тяжел и невероятно силен.

– Не надо! – пискнула Ирина.

Извольский уже пыхтел, как паровой молот. У бедер Ирины ворочалось что-то твердое, горячее, она отпихнула эту штуку рукой, Сляб перехватил руку и сжал так, что Ирине показалось, что он ее сейчас раздавит.

«Он может убить меня, и за это ему ничего не будет, – вдруг мелькнула безумная мысль, – если он может приказать расстрелять спецназовцев, и за это ему ничего не будет, то за меня – тем более».

Она перестала сопротивляться и только тихо плакала. Ирине показалось, что она похожа на заготовку, на которую с размаху опускается гигантский, пышуший жаром пресс. Стальная пряжка от ремня (директор так и не удосужился снять брюки, только расстегнул) немилосердно врезалась в бедро, прижатая тяжелым грузным телом. Ира закрыла глаза.

Кошка Маша, испуганная непривычной возней в спальне, сначала жалась у дверей, а потом вскочила на заставленный закусками стол и с урчанием вцепилась в кусок белобокого осетра. На кухне исходила ароматом скворчащая в духовке свиная вырезка.

Потом Извольский как-то переполз с Ирины на кровать, раскинул руки – и захрапел. Белая его рубашка была измята, под мышками желтели пятна пота, и под отлетевшими пуговицами была видна странно белая, почти безволосая грудь с жесткой черной дорожкой волос, спускающейся к пупку. Из расстегнутых штанов болтался член директора, похожий на длинный увядший лист салата. Из глупо раскрытого рта ползла струйка слюны.

Ирина лежала некоторое время, не смея шевелиться. Но пьяный директор действительно спал, и, может быть, от этого и было страшнее всего и тоскливей. Ахтарский хан показал свое истинное лицо. Знатный сеньор некоторое время держался почти совсем как человек, ухаживая за понравившейся ему девушкой из простонародья, даря цветы, конфеты и даже красную, как помидор, «Тойоту». Потом ему надоело ломать комедию, он надрался и поступил с ней, как всегда поступали сеньоры с отданной в услужение хорошенькой служаночкой.

Ирина тихонько сползла с кровати, выключила духовку, в которой потихоньку дотлевала вырезка, и прошла в ванную. На ней еще болтались остатки одежды – разорванная кофточка, пропахшая потом Извольского. Почему-то эта кофточка ужасно рассердила Ирину – она была у нее любимой и нарядной, привезенной из Англии, и было совершенно ясно, что вторую такую кофточку Ирина не скоро купит, а от Извольского в подарок – не возьмет.

Ирина залезла в душ и долго и тщательно мылась, отскребывая каждый кусочек своего тела, внутри и снаружи, от того, что произошло между ней и насильником двадцать минут назад. Когда она вышла из распаренной ванной, Извольский по-прежнему спал, только уже перевернулся на бок и сладко сопел, обняв подушку.

Ирина прошла на кухню, включила свет и задумалась. Что делать – она совершенно не представляла. Можно было бы, конечно, подать на Извольского в суд, но Ирина все же не была настолько наивна, чтобы полагать, будто в сегодняшней России миллионера можно засадить за изнасилование.

Ирина вдруг представила, как завтра к ней приходит Черяга – симпатичный Черяга с васильковыми глазами – и предлагает деньги. Или, наоборот, начинает угрожать. Потому что Черяга – начальник службы безопасности, и наверняка в его компетенцию входит и решение подобных проблем… Ирина подумала, что ее случай, конечно, не первый. Просто там, у себя, в Ахтарске, где директор по кличке Сляб царь и бог, к нему девиц привозят на дом, целыми автобусами…

Но даже не будь у Извольского сухощавого Черяги с васильковыми глазами, что скажут в милиции?

Ухаживал? Ухаживал? Цветы дарил? Ах, целую «Тойоту» дарил? Пришел в одиннадцать ночи с коньяком и закусками? И после этого вы, гражданочка, утверждаете, что навалился пьяный и изнасиловал форменным образом? А вам не кажется, Ирина Григорьевна, что вы наглейшим образом пытаетесь сорвать куш с соблазненного вами человека?

Ирина села за стол на кухне, сжала голову руками и невидящими глазами уставилась на обои в розовый поблекший цветочек. Часы над ее головой пробили двенадцать. В комнате заворочался Извольский, всхрапнул, перевернулся на живот и умолк. «Убить бы тебя», – отстраненно подумала Ирина. Ее голова была как гироскоп, мысли болтались как-то отдельно от мозга.

В кухню прошла кошка Маша, вспрыгнула на колени хозяйки и свернулась клубком. Маша довольно урчала: ей понравилась осетрина и понравился гость, который осетрину принес.

Ира выпила чаю, вытерла непонятно как выступившую слезу и тихо начала одеваться. Спустя пятнадцать минут дверь квартиры защелкнулась, оставив где-то далеко, на развороченной кровати, одиноко сопящего Извольского.

На улице было холоднее, чем она ожидала. Нехорошая снежная поземка дула прямо в лицо, кошка Маша в сумке начала жалобно мяукать, и Ирина побежала, спрямляя дорогу, через сквер, чтобы успеть на метро, пока не ушел последний поезд.

В припаркованной за углом дома машине водитель ткнул локтем дремлющего седока:

– Слышь, Мишун! Смотри, соска эта побежала!

– Какая соска?

– Та, которую Сляб в кабак водил. Поехать за ней, что ли?

– Отхлынь. Тебе не за соской велели смотреть. Вот сейчас объект за ней выскочит, тогда и поедем…

– Ну, как знаешь, – невозмутимо сказал водитель, откидываясь в кресле.


ГЛАВА ПЕРВАЯ РАО «Атомэнерго», или Национальные особенности деления атомного ядра | Охота на изюбря | ГЛАВА ТРЕТЬЯ Правила игры без правил