home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

Пудру, Витьку Солобоева и Гутю начальник лагеря звал "мои мушкетеры". Они ездили в лагерь уже несколько лет подряд. Знали каждый камушек, каждую тропинку и щель в заборе. Знали они и все порядки. Когда и кому их можно нарушать, а когда и кому следить за ними. В пионерское начальство "мушкетеров" не выбирали. Но они и так ходили в главных. Когда надо перегонять лодки из соседней деревни, ехать в село за сметаной или заготавливать в лесу дрова для костра и возить их на лошади, кого пошлешь? Завхоз дядя Вася на десять частей не разорвется. Не отправишь ведь по таким делам председательницу совета дружины Светку Мальцеву, хоть она и командирша. И на всяких других активистов надежда маленькая: они только альбомчики клеить умеют.

И когда малышовый отряд поднимает на тихом часе гвалт и начинает бой подушками, от совета дружины толку мало и от девиц-вожатых тоже. Станислава Андреевича никогда не доищешься, а с Костей у начальника отношения так себе. "Мушкетеры" же всегда тут как тут.

Ну а если они искупаются лишний разок, когда наблюдают за порядком на речке, или оттянут по затылку нарушителя дисциплины, беда невелика. Зато на душе спокойно.

Главным среди "мушкетеров" был Гутя. То ли это имя у него, то ли прозвище, Серёжа не знал. Девчонки из старшего отряда по Гуте вздыхали. Он был симпатичный: смуглый, темноволосый, стройненький. Всегда в отглаженной пионерской форме, как с картинки. И очень вежливый. Со всеми. Даже с теми пацанами, которых он за провинности собирался тюкнуть по лбу.

Впрочем, Гутя редко пускал в ход руки. Для этого были Пудра и Витька.

Пудра был Гутин друг, хотя он на Гутю ну ни капельки не походил. Худой, длинный, в штанах с пузырями на коленях, в рубахе навыпуск, нескладный. У него была тонкая шея, круглая голова и желтые космы волос. Они торчали вразлет, и Пудра напоминал подсолнух.

Пудра умел притворяться дурачком. Как скажет свое "гы" да отпустит шуточку поглупее, сразу покажется, будто он недоразвитый. Но это тем покажется, кто Пудру не знает.

А Витька Солобоев ходил у Гути и Пудры в адъютантах. И ничего особенного в нем не было, кроме розовых щек и аппетита.

В этом году приклеился еще к "мушкетерам" Женька Скатов. Хмурый такой, неразговорчивый парнишка. Выбрали его в совет отряда, потому что, говорят, он в школе хорошо учился, но Женька отрядными делами не занимался, а все время гулял с "мушкетерами".

…Вот этих четверых и встретил Серёжа, когда проводил Костю и возвращался в лагерь.

Костя уехал. Не мог он оставаться: пришла из города телеграмма, что Костина мама заболела. Тяжело. Про Костин отъезд и телеграмму никто не знал, кроме вожатых.

Серёжа узнал случайно. Он раньше всех закончил завтрак и украдкой выскользнул из столовой: ему всегда было неловко орать вместе с другими, хором: "Спасибо всем!" Выскочил он на крыльцо и увидел, что Костя шагает к лагерной калитке с плащом на руке и с чемоданом.

Сердце у Серёжи неприятно стукнуло. Он догнал Костю.

– Ты разве уезжаешь?

– Приходится, – откликнулся Костя. И коротко рассказал про телеграмму.

Серёжа молча пошел рядом. Что тут скажешь? Потом он спросил:

– А почему ребята не провожают?

– Не сказал я никому. И так на душе муторно. А тут сорок человек – сорок расставаний. Девчонки еще слезу пустят.

"Не только девчонки", – подумал Серёжа. И попросил:

– Можно, я провожу? Я не пущу слезу.

– Пойдем, Сергей, – сказал Костя.

Серёжа взял у него плащ, и они зашагали к станции. Через лес, через луг. Молча.

Когда среди трав поднялся станционный домик, Костя остановился:

– Возвращайся, Сергей, а то потеряют тебя. Спасибо. Ребята пусть не обижаются, я им напишу.

"А песню я навсегда запомнил", – хотелось сказать Серёже, но он промолчал. Стоял и смотрел вслед Косте. Даже "до свидания" не сказал. "До свидания" – значит "до встречи". А где им встретиться, если Серёжа и адреса-то Костиного не знает. Постеснялся спросить. Какие уж тут адреса, если у человека несчастье.

"Мушкетеры" повстречались ему у самой калитки.

– Очень приятно. Еще один самовольщик, – лениво произнес Гутя. – Кто разрешил за территорию лагеря уходить?

Серёже было грустно. Ему было не до "мушкетеров". Серёжа и не подумал, что их четверо, а он один. Просто сказал:

– Тебе какое дело?

– Ух ты… – в один голос возмутились Пудра и Солобоев и хотели ухватить Серёжу.

Гутя удержал их движением ладони.

– А вот какое дело, – любезно сказал он. – Позвольте довести до вашего сведения, что директор велел всех, кто из лагеря нос высовывает, отправлять на гауптвахту и держать там до выяснения.

– Куда отправлять? – удивился Серёжа.

– В пионерскую комнату. Под замочек. Под арест. Пока он не придет и не разберется.

– Гы! Да ты не бойся, не заскучаешь, – вмешался Пудра. – Тама уже три гаврика сидят, веселятся.

– Ну идите и веселитесь с ними, – хмуро сказал Серёжа.

– Ты поговори, – пригрозил Женька Скатов. – Иди лучше добром. Нам директор приказ дал.

Директором почему-то все звали начальника лагеря.

– Приказ – дуракам напоказ, – сказал Серёжа. Ему было все равно, потому что Костя уехал. – Пусть он сам сидит под арестом, если хочет. Здесь не кадетский корпус.

– Взять! – сказал Гутя.

Пудра и Витька прижали Серёжу к забору. Хотели повести насильно. А ему вдруг так обидно сделалось и такая злость нахлынула! Кулаки сами сжались.

– Ладно, отпустите, – вдруг распорядился Гутя. – Дитя готово разрыдаться. Маму звать начнет.

Пудра заупрямился:

– Не-а… Пускай сказочку расскажет, тогда пустим. Это же тот сказочник. Он нам всю ночь про каких-то наездников мозги заправлял. У, потеха!

Видно, Пудра решил отомстить за Витьку, которого накануне вечером не захотели слушать ребята.

И сам Витька обрадовался:

– Точно! Он трепался, будто лошадиной дивизией командовал! Ты, Гутя, не слыхал, не знаешь. Будто, как свистнет, так все кругом без памяти валятся.

Стыд и ярость взметнулись в Серёже! Он им тайну открыл, сказку доверил, а они!

– А ну пустите! – крикнул он с такой злостью, что "мушкетеры" отшатнулись.

– Что случилось? – раздался голос начальника лагеря. Совков подошел незаметно.

– Ничего страшного, Тихон Михайлович. Самовольщик нервничает, – объяснил Гутя. – За пределами лагеря гулял, а теперь брыкается.

Совков повернулся к Серёже.

– Кто позволил уходить из лагеря?

Глядя в землю, Серёжа сказал:

– Я Костю провожал. Он мне сам разрешил.

– Надо было у меня спросить… Ладно, ступай.

Серёжа плечом отодвинул с дороги молчаливого Женьку и шагнул в калитку. Но злость и обида вдруг снова поднялись в нем. Он повернулся:

– А они… пусть лучше меня не трогают! Я под их скрипку танцевать не собираюсь!

Серёжа ожидал в ответ возмущения и угроз. Но

"мушкетеры" промолчали, а Тихон Михайлович

сказал почти ласково:

– Ступай, ступай. Они не тронут. Я поговорю.

Они и правда не трогали Серёжу. Но в тот же день он увидел на своей подушке листок с карикатурой: кривоногий всадник сидел на брюхатой лошади и держался за хвост.

На следующий день вслед Серёже то и дело звонко ржали наученные "мушкетерами" малыши. К вечеру кое в чем разобрался, видимо, Димка и навел среди октябрятской братии порядок: ржание прекратилось. Но перед ужином к Серёже подошла Гортензия и, хлопая крашеными ресницами, заговорила:

– Послушай, Каховский, у нас завтра костер. Ты не мог бы рассказать всему отряду свою сказку?

– Какую сказку?

– Ту самую, про которую все говорят. Про каких-то волшебников, говорящих верблюдов, лошадей…

"Сама ты говорящий верблюд", – подумал Серёжа. И спросил:

– Кто вам сказал про эту сказку?

– Падерин и Солобоев. А что?

– Скажите им, что они болваны, – четко произнес Серёжа.

– А ты грубиян! Тебя по-хорошему просят, а ты…

Вот в тот вечер Серёжа и написал домой письмо. Написал и бросил в фанерный почтовый ящик у пионерской комнаты.

А на другой день, на вечерней линейке, – как гром среди ясного неба!

Впрочем, сначала линейка шла как обычно: рапорта, итоги, благодарности дежурным по кухне. Потом взял слово директор. Это было тоже привычно: он часто выступал на линейках.

На этот раз он говорил о тех, кто самовольно уходит из лагеря в лес, на речку, в поле. Невысокий, кругловатый, энергичный, он стоял у мачты с флагом и при каждом слове резко дергал устремленным вниз указательным пальцем – словно кнопки нажимал или неумело печатал на большой пишущей машинке.

Слова директора были привычные и скучные:

– Отдельные безобразные случаи превратились в систему… Администрация будет вынуждена… Есть меры, которые заставят нарушителей…

Потом он передохнул и заговорил попроще:

– Ну чего вам не хватает? Территория благоустроенная, аттракционы всякие. Порядок надоел? Так ведь порядок этот не назло вам, а чтобы избежать несчастных случаев. Вам бы все скакать, а мы, взрослые, отвечаем. Понимаете? От-ве-ча-ем! Совести у вас нет, вот что. Безобразничаете, а потом еще жалуетесь родителям. Приезжайте, мол, заберите отсюда, а то как в тюрьме…

– А кто жалуется? – насмешливо спросили из рядов.

– Да есть такие… "Папа, приезжай, а то все плохо. На рыбалку нельзя, купаться нельзя…" А тонуть можно, я спрашиваю?

Серёжа в первый миг почувствовал себя так же, как при стычке с "мушкетерами", когда они издевались над его сказкой. А потом стало ему тоскливо и очень одиноко. И уже ничего не боясь, он спросил:

– Это вы про мое письмо говорите?

– А что? – ответил директор. – Может быть, я говорю неправду?

– Значит, вы его читали?!

– Может быть, ты хочешь сказать, что я лгу? Я могу прочитать письмо на линейке.

И тогда при напряженном молчании отрядов, в ясной вечерней тишине, когда не колышутся листья и флаги, все до единого человека услышали Серёжины слова:

– Но ведь это подлость!

– Понимаете, Алексей Борисович, я совсем не хотел нагрубить, – сказал Серёжа. – Ну нисколечко. Так получилось. Просто другого слова не нашлось. А он раскричался, конечно: "Хулиган, как ты смеешь! Раз тебе наши порядки не нравятся, убирайся из лагеря! Чтоб твоего духу здесь не было!" Ну, я сказал "хорошо" и ушел. С линейки ушел и хотел сразу на станцию идти, но уже поздно было, сумерки.

– И страшновато, – добродушно уточнил Алексей Борисович.

– Ну… да. Не потому, что вечер, я темноты не боюсь. Просто на станции стали бы спрашивать: куда один едешь ночью? В общем, я переночевал, а утром ушел. Хорошо, что чемодан был не на складе, а под кроватью: я его как раз взял со склада, чтобы рубашку сменить…

– Никто не знал, что ты уходишь?

– Я Димке сказал, чтобы предупредил всех. Я рано ушел, на рассвете…

…На рассвете он проснулся, будто по сигналу. В окошке, за черными соснами, розовели клочковатые облака. Серёжа неслышно оделся, подхватил чемодан и курточку, отодвинул на окне марлевую занавеску и прыгнул на песок.

Осторожно прошел он вдоль всего корпуса к самому крайнему окошку. У этого окошка, в палате шестого отряда, спал Димка.

Оконные створки были распахнуты. Видно, утренний холодок донимал Димку, и он завернулся в одеяло по самую макушку. Торчал только затылок с пшеничными растрепанными волосами.

– Дим, – позвал Серёжа и лег животом на подоконник.

Димка не пошевелился, лишь волоски на затылке вроде бы насторожились, как маленькие антенны.

– Ди-ма…

Димка откинул одеяло и сел. Поморгал. И внимательно, будто и не спал, посмотрел на Серёжу.

– Я ухожу. Домой уезжаю. Ты скажи вожатой… и всем, кому надо.

– Насовсем уезжаешь? – шепотом спросил Димка.

– Насовсем. Что ж теперь делать?

– Правильно, – серьезно сказал Димка. – Только жалко… Костя уехал, ты тоже.

– Что же теперь делать? – снова сказал Серёжа.

– Я понимаю…

– Я тебе письмо напишу, – пообещал Серёжа.

Димка растянул в улыбке большие губы.

– Ты длинное напиши, чтобы долго читать. Ладно?.. – И тут же насупился. – Нет, не надо. Это письмо, наверно, тоже распечатают. Ну их…

– Я так заклею, что никто не распечатает, – пообещал Серёжа. – Ну, ты ложись. Спи, рано еще.

Димка кивнул, но продолжал сидеть.

– Спи, Дим… Укладывайся.

Димка лег на спину, но продолжал во все глазищи глядеть на Серёжу. Серёжа до подбородка натянул на него одеяло.

– Ну, я пошел.

Короткая хлесткая злость на директора, на его "мушкетеров", на всех, из-за кого приходилось уезжать из лагеря, обожгла Серёжу. Он резко оттолкнулся от подоконника и зашагал к забору. Он успел еще заметить, что Димка снова сел и смотрит вслед. Но оглядываться не стал. Потому что все равно нужно было уходить. О том, что можно остаться, он даже не думал.

Лагерь спал таким глубоким сном, что можно было никого не опасаться. Но все-таки Серёжа не пошел к калитке: сторож мог и проснуться. Доказывай тогда, что он не убегает, а просто уходит, потому что… В общем, сторожу трудно что-нибудь доказать.

Серёжа пробрался сквозь колючки к забору. Серые головки репейника приклеились к брюкам, острый сучок разорвал штанину. Серёжа отодвинул в заборе доску, и открылась щель. От нее убегала тропинка…


предыдущая глава | Мальчик со шпагой | cледующая глава