home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Лайпалингис, или Снайперская стрельба Pz-IV

Спустя годы, когда бы я ни вспоминал изувеченное лицо фельдфебеля Байцингера, я думаю о словах Самуэля Джонсона (1709–1791): «Туда, одной лишь волей Господа, иду я». Я расскажу вам, почему я снова процитировал доктора Джонсона.

В сельской Литве танковая война, с нашей точки зрения, превратилась в охоту за Т-34, как за спрятавшимися снайперами.

Лейтенант Якоб был хорош в наблюдении в полевой бинокль; часто, заметив цель, он давал мне примерную цель, в то же время кладя мне руку на правое или левое плечо, в зависимости от того, куда нужно было разворачивать башню. Как только я видел советский танк в прицеле, я посылал 75-мм бронебойный снаряд или два. Наш успех в такой стрельбе из засады был невелик, хотя мы однажды записали на свой счет неторопливо двигавшийся Т-34, выбитый с 400 метров при ярком дневном свете.

После такой стрельбы мы обычно меняли место, а лейтенант Якоб внимательно вел наблюдение. Нам повезло, что наш командир как офицер носил бинокль. У него также была топографическая карта района — как я хотел бы иметь ее перед собой, когда я пишу о наших литовских приключениях.

Мы, с нашими танками, снова — на дворе стояло 20 июля 1944 года, день покушения на Адольфа, — меняли позицию, чтобы не оставаться неподвижной мишенью. При том, что по обе стороны грунтовой дороги, по которой мы ехали, были лишь обширные поля зреющей пшеницы, укрытие у нас было не из лучших. Даже наоборот. Однако мы пытались использовать неровную местность и собирались въехать по склону холма, чтобы посмотреть в бинокль и танковый прицел, что лежало за ним. Если все было korosh(«хорошо» по-русски), мы могли осторожно двигаться дальше.

Т-34 играли с нами в прятки, как и каждый Pz-IV играл с ними. Можно было в любой момент ожидать выстрела от танка в засаде; хотя я был склонен думать, что недалеко от дороги была как минимум одна советская противотанковая пушка. Один наш танк здесь буквально снесло что-то чертовски незаметное.

Смотря через 2,4-кратный прицел, стоящий в 40 см слева от оси орудийного ствола, я мог наблюдать в огромном секторе все, что лежало на одной оси со стволом, ориентированным на 12 часов. Этим я и занимался, когда с быстротой молнии горизонтальная полоса больших белых искр бесшумно пролетела справа налево через середину моего поля зрения — она выглядела как поток расплавленного металла, выплюнутая огромной невидимой ацетиленовой горелкой, мгновенно режущей сталь.

Что-то плохое едва не зацепило нас, и нам нужно было быстро уходить, пока нас не угостили второй порцией. Был только один путь — через вершину. Возможно, стрелок не увидит нас через нее. Нам нужно было оценить ущерб, нанесенный танку.

Прямо перед маской пушки ствол снизу пробороздил бронебойный снаряд. Попади он четырьмя сантиметрами выше, снаряд отрубил бы ствол. Однако он, коснувшись поверхности, четко выкусил изогнутый кусок стали.

Наша пушка явно получила попадание из чего-то, находившегося в одном классе с нашим 75-мм орудием, — возможно, из 85-мм танковой пушки. Однако от вражеского modus operandi пахло противотанковой пушкой, которую замаскировать куда легче, чем средний танк.

Как бы то ни было, если бы Советы смогли поразить наш танк на 2,5 м дальше — при этом они, скорее всего, пробили бы центр башни, — я бы не писал этого рассказа. При пробитии башни я бы, в лучшем случае, получил внешность такую же, как фельдфебель Байцингер двумя днями раньше.

Так что только из-за того, что мы остались целы в день, когда наш Pz-IV получил попадание в ствол, я и цитирую Самуэля Джонсона перед тем, как продолжать свой рассказ: «Туда, одной лишь волей Господа, иду я».

Возвращаюсь к нашему Pz-IV с нами пятью внутри его, смотрящему вниз по склону на проселочной дороге среди колосьев, не вызывая нового огня. Мы знали, что наша пушка бесполезна, за исключением того, что мы могли бы напугать каких-нибудь танкистов, наведя ее в их сторону — определенно самоубийственный поступок. Возможно, мы могли бы поискать подозрительно выглядящую растительность и полить ее из пулемета или двух, надеясь, что расчет противотанковой пушки окажется достаточно близко, чтобы получить по нескольку дырок в шкуре.

Мы могли, если бы сошли с ума, пойти на три часа обратно на вершину, посмотреть, не вышли ли Советы из-за их укрытия, и полить их из спаренного МГ-34. Нужно было выбросить подобные мысли из головы. Нам нужно было посмотреть, что делают наши товарищи. Кроме всего прочего, нам надо было найти их. Нам нужна была их помощь до того, как мы двинемся с места — в противном случае мы ничего не могли сделать.

Режим радиомолчания не был обязательным. Между четырьмя танками нашей группы можно было передавать срочные сообщения. Однако рапорт командиру роты был бы изложен на языке, понятном всем слушающим Советам. Лейтенант Якоб по радио должен был использовать эзотерический жаргонный танковый язык. Он также должен был помнить правило Fase dich kurz(излагай коротко) — фраза, которую в Рейхе можно было встретить на городских телефонах и которую учли в Вермахте.

Нам не стоило посылать рапорт, структурированный по правилу aeiou, где аозначало wann(когда), е — wer(кто), iсоответствовало wie(как), овходило в вопрос wo(где) и и означало was tue ich weiter(что я сделаю).

Несколькими днями раньше случилось так, что командир танка намекнул на то, что ему нравятся Zigarren (сигары, то есть 75-мм снаряды). Голос с явно русским акцентом перебил его, сказав: «Мы вам принесем сигары». Их марки, конечно. Нужно было быть осторожным, находясь в эфире. Feind hort mit(враг подслушивает), предупреждение, размноженное на десятках тысяч плакатов по всему Рейху, имело смысл и на поле боя.

Наше сообщение гласило что-то вроде «у нас нечего заблокировать». Пушку в Pz-IV во время долгого марша или при перевозке по железной дороге можно было заблокировать под углом 16 градусов быстросъемной внутренней стойкой, ставившейся изнутри вдоль крыши башни.

Наш звонок командиру роты, на который он с готовностью ответил «вас понял», был первым из обмена сообщениями, ни одно из которых не было неважным. Командиры танков были профессионалами. Они поняли, в чем наша нужда. Они также знали, где рыщет опасность, поскольку лейтенант Якоб снабдил их примерным направлением от нашего танка к Советам, глубоко смявшим нам ствол пушки; он вычислил его с помощью топографической карты по направлению борозды на стволе.

Командир одного из наших Pz-IV в 250 м за нами — да будет известно, что он собрался идти по нашему следу, с крайней осторожностью. Почему бы и нет? Он узнал от нас о местности гораздо больше, чем мы, — и у него был курс, за которым надо было смотреть. Мы к тому времени могли слышать его двигатель и вентиляторы охлаждения. Услышав по радио, что он приближается, мы выключили свой двигатель. Если бы мы услышали пуск дизельного двигателя, мы бы моментально отъехали дальше от дороги или в поле, разворачиваясь лицом к тому, что бы нас ни ожидало.

Прозвучал один выстрел. Не откуда-то справа от нас, а сзади. Оказалось, что командир стоящего там Pz-IV — он был, наверное, самым опытным из четырех, включая нас, — буквально вытянул шею перед тем, как подобраться к вершине холма, на чьем склоне мы ждали. Фактически он, действуя этаким перископом, сняв кепи, стоял на самом верху башни своего танка, чтобы получить хороший обзор, не показывая из-за холма ни миллиметра башни. Затем наводчик, после того как с помощью водителя дульный тормоз показался над гребнем и прилегающим зерном, поймав цель, выстрелил быстро и безошибочно.

Так что лейтенант Якоб мог претендовать на голевой пас. Его направление привело к тому, что Т-34 был «расколот», как орех или дот. В 200 м в стороне, у дальнего конца поля, хорошо замаскированный в купе деревьев с пирамидальными кронами, Т-34 поймал бронебойный снаряд.

Доходящие до бедра колосья перед Т-34 делали общую высоту значительно ниже, чем реальные 2,41 м, как будто он был вкопан. Что интересно, в случае слишком малого превышения выстрела Pz-IV неубранное поле давало полуголым членам советского экипажа, щелкавшим вшей около танка, неплохую защиту от осколочных снарядов, которые, попав в растения, взорвались бы — хотя я сомневаюсь, что командир Т-34 об этом догадывался. Один наш танковый экипаж сильно перепугался, когда их осколочный снаряд, по ошибке попавший в колосья зреющей пшеницы у края дороги, взорвался, не отлетев и нескольких метров от дульного тормоза.

Что выдало Т-34, так это один советский болван в поле, ведущий себя как спортсмен на огромной бейсбольной площадке, пытаясь проскочить с третьей базы до основной. До того как у него нашлось время закончить пробег, основная база уже загорелась. У Советов была отличная засада — до тех пор, пока один Pz-IV, из-за того что они чуть не достали нас, не достал их. Может быть, им тоже стоило передвинуться после встречи с нами. Уверяю вас, это хорошо, что они так и не двинулись с места. Их командир попал в нас скорее на авось, чем потому, что тщательно целился. Это серьезная разница.

В присутствии прекрасной 75-мм защиты мы поехали, наш недавний победитель — во главе колонны. Он был теперь танком-указателем, как мы до того, как он прибыл на помощь. Так что речь шла уже не о том, чтобы мы выскочили наружу и подорвали свой танк. Через полкилометра на той же дороге к нам присоединились два другие Pz-IV. Может быть, на какое-то время все будет в порядке, хотя у нас оставался только МГ-34, да у каждого по П-38. Мы попали в засаду, как сказал лейтенант Якоб, в 4 км от главной дороги, и там мы надеялись сами нанести какой-нибудь настоящий урон. Сильное движение на дорогах вроде этой. Может быть, удастся накрыть трассирующими пулями небронированную машину, чтобы она загорелась. Наш хранитель мог взять на себя защиту от танков, да и два других тоже.

Мы не прошли и нескольких километров, когда, по сравнению с тем, что только что пережили, оказались в куда худшей ситуации, которую можно было описать как «из-под дождя да в канаву» или «из огня да в полымя». Мы опознали правильно выстроенный заслон, нацеленный на то, чтобы не дать нам подойти к шоссе.

И снова волнистая равнина была к нам благосклонна. Огонь основного компонента заслона — танковых орудий — в 300 м впереди, он не мог нас достать, поскольку мы прикрылись холмом, стоящим перед тем, на котором расположились Советы. В этот раз слева не было никакого поля с колосьями; правда, было одно большое поле справа.

Конечно, Т-34 — а что еще там могло быть? — не было видно, но за каждым из них торчало по голове в четко различимом ребристом кожаном шлеме советского tankist,напоминающем боксерский шлем для спарринга, который надевают, чтобы не разбить лицо. Почти точно чередуясь, по крайней мере, четыре головы-тыквы поднимались над гребнем холма. Явно два Т-34 сели на одной стороне дороги, и еще два — на другой.

У ублюдков были еще орудия, стоящие где-то недалеко от сцены, — гаубицы, но не 120-мм. То, чего не могли сделать Т-34, пытались сделать эти гаубицы, кладя по четыре предупредительных выстрела, но не приблизив к нам точки попадания.

Не было и речи о том, чтобы обойти советский заслон. В полях нас мог остановить даже один-единственный ленивый литовский ручей. Карта говорила командирам, что нам нужно держаться дороги.

Не желая дальше стоять на холостом ходу, Советы неожиданно отправили к нам два Т-34 расходящимися курсами, по одному на каждом из полей, как челюсти широко открытой крокодильей пасти, чтобы выдавить из нас жизнь одним их сжатием. Ничто в мире не могло пригодиться нам больше, чем новый 75-мм ствол, установленный, снабженный прицелом и готовый к выстрелу. Снарядов было более чем достаточно.

У нас осталось много смелости, особенно после того, как вступили в дело два Pz-IV, шедших по нашему следу. Не более чем в 500 м сзади, они пришли, чтобы поучаствовать в драке. Первым знаком их появления был мощный удар в Т-34 слева от дороги. Половина экипажа выскочила через верхний люк мертвого танка и повела себя умно — они нырнули в высокую траву.

Все, что смог сделать лейтенант Якоб, а также водитель и радист, было наблюдать происходящее. Наш заряжающий чувствовал себя все это время как человек, который слушает матч по бейсболу, вместо того чтобы смотреть его по телевизору.

Перед лицом такого перевеса в нашу пользу второй Т-34 продолжал атаковать нас. На него одного было развернуто три Pz-IV с исправными пушками, а его напарника уже отправили в утиль. У двух задних танков из трех был прекрасный вид на этого бедолагу, и ему достанется из двух стволов, что оставит его навсегда на пшеничном поле. Никто не спасся. Советские клещи даже на минуту не стали укусом аллигатора.

Две мысли все еще беспокоили нас — два оставшихся Т-34 и гаубицы, все они молчали, пока их соратники шли вперед. Ну что ж, настало время сыграть с Советами эмпирическую танковую шутку. В каждом Pz-IV, о котором я что-нибудь слышал, хранился серьезный запас осколочных снарядов — просто потому, что бронебойные пускались в ход гораздо чаще. Наш трюк должен был дать нам возможность потратить хотя бы несколько осколочных.

Мы хотели устроить упрощенный вариант стрельбы вилкой — то есть попадать в цель, последовательно стреляя левее, правее и в центр — или правее, левее и в центр. Наш план состоял в том, чтобы вместе начать сразу с центра, где над пшеницей справа от дороги был виден шлем советского танкового командира. Для этого трюка нужна была самая точная координация действий всех танков.

Дистанция до Советов была 300 м, так что не было нужды пристреливаться, попадая с недолетом, с перелетом и, наконец, точно в цель; в любом случае такой прием работал на ровной местности, а не на той, на которой стояли Т-34.

Нужно было послать осколочно-фугасные гранаты надо всем зерном, растущим перед нами на склоне холма, чтобы они взорвались среди колосьев прямо перед лицом командира Т-34. Осколки сделают всю работу. Нужен был еще снайперский выстрел. Наши опытные наводчики были на него способны.

Не менее опытные водители были готовы сыграть свою роль в плане. Каждый из них, под управлением наводчика, — после того как «кожаный шлем», выглянув еще раз, нырнул вниз, — на самой нижней, «ползучей», передаче, без ненужного шума двигателя, поднялся до точки, с которой наводчик увидит — повторяю, увидит, — что мушку его заряженного орудия ничто не перекрывает и она приподнялась над гребнем холма. Наводчик, как никто другой в танке, следовал словам Immer soviet [so weit] me notwendig, und nie mehr [weiter] als genug(«Всегда столько, сколько нужно, и не более чем достаточно») — истине, которую мне передал, к слову сказать, лейтенант Якоб по тому же поводу, когда я был наводчиком в Литве.

Если бы часть экипажа Т-34 собралась выскочить через верхний люк, в дело должны были вступить мы в своем раненом Pz-IV и наш МГ-34. У Т-34 в башне не было боковых люков. По крайней мере, часть экипажа должна была использовать люк на верху башни. Если они хотели сбежать после попадания, там они и должны были показаться, двигаясь быстро, как кролик в норе, по пятам которого бежит кровожадный хорек.

Все были на своих местах, и когда кожаный шлем командира Т-34 выскочил для обзора из колосьев у дороги, неизбежно настал момент прицельного выстрела. Три осколочных снаряда мгновенно ушли в его сторону, каждому потребовалась треть секунды, чтобы долететь. Его кожаный шлем не спас его от множества быстрых, как молния, осколков такой мощности.

Не было никакой лихорадочной суеты у верхнего выхода из Т-34, лишившегося командира, так что наши водители, под управлением командиров танков, слегка отодвинули танки назад, где они стояли до того, как их сдвинули с места, превратив в расстрельную команду.

Может быть, шум наших двигателей заставил испуганных Советов рвануть с холма. Может быть, они получили приказ. В любом случае фырканье дизеля и лязг гусеничных цепей сказали нам, что предпоследний танк был dawai(«ушел»), и, конечно, не в сторону нашего холма.

Обычной полевой проверкой танковой 75-мм пушки на меткость было попадание с первого осколочного снаряда в неповрежденное окно или закрытую дверь брошенного дома на дистанции 1000 м; считалось, что перед поставкой в армию орудие приводилось к нормальному бою именно на эту дистанцию.

Зная, что пушка приведена к нормальному бою согласно спецификации, хороший наводчик мог захотеть улучшить точность: он мог, например, в уме вычислить, что, чтобы поразить советскую голову на 300 метров, надо придержать прицельную марку влево на 28 см, или 1,5 ширины той головы в шлеме. Здесь, однако, вопрос стоял в поражении колосьев на определенной высоте, а не в том, чтобы попасть точно в человеческую голову. Кроме того, в этом случае легкое отклонение по горизонтали привело бы к большему рассеиванию — большему количеству осколков, попавших в цель.

Может быть, деморализованный потерей двух товарищей на чужой земле и, вполне вероятно, гибелью ближайшего соседа, испустив синий вонючий дым, последний Т-34 поспешил с обратной стороны холма в сторону гаубиц. Вполне возможно, что он прихватил с собой историю для своего комиссара — о новой танковой пушке с кривым дулом.

Поднялся спор о снарядах для «четверки». У нас, конечно, было их больше всего, обоих типов. Можно было поделиться снарядами, при условии, что гаубицы продолжали молчать. Мы принялись за работу, подавая снаряды через люк заряжающего; дымящиеся по соседству Т-34 нас не беспокоили. Все время два танка стояли в дозоре, а третий загружал наши снаряды. Мы также отдавали и пулеметные ленты 7,92 х 57. Наш танк разжаловали; он стал беззащитным, усталым подвозчиком боеприпасов.

Командир роты хотел подойти ближе к шоссе, своей главной цели. С горючим проблем не было. Вскоре — и мы почувствовали, что он отдан, — пришел приказ командира роты использовать килограммовый заряд самоуничтожения нашего танка и как можно скорее доложить о себе в нашей части, которая находится где-то на западе. Нам пришлось подождать, пока три оставшихся танка отойдут дальше по дороге, чтобы начать свой скорбный труд.

И время настало. Дернув за шнур запала, я вспомнил Сучаву. Там была заклиненная башня и, как следствие, заблокированное 75-мм орудие; здесь была вмятина под стволом. Там я тоже должен был стать подрывником своего в остальном совершенно исправного танка. Эта работа разбивает сердце наводчика, даже если он исполняет ее не чаще одного раза за всю карьеру танкиста.

Хотя на дороге и рядом с ней не было видно следов, четыре Т-34 вполне могли, гораздо раньше, остановиться здесь, а потом решить двинуться на один холм дальше — после пополнения всех запасов. Провести ребят мимо всех обломков было, как вести их через минное поле. К слову сказать, о минах: мы так и не встретили их, пока ехали на танке по дороге, и нам не нужно было думать о них, когда мы пошли пешком.

Гаубицы открыли огонь, пропалывая поле, с которого мы не успели уйти. Любое движение по неубранному хлебному полю хорошо заметно, даже если двигаться вплотную к земле. Мы ползли низко-низко, уж поверьте.

Пока мы ползли, я нашел пистолет лейтенанта Якоба, который, в отличие от его бинокля, принадлежал лично ему, а теперь выпал там, где он прополз. Якоб никогда не мучил солдат, и мне было приятно, что я могу вернуть ему его 7,65-мм предмет гордости.

Несмотря на то что гаубицы отправили в то поле много снарядов, мы все выбрались с него. Вы спросите, как мы могли выполнить вторую часть приказа командира роты — вернуться в свою часть? Да как мы вернулись к своей полевой почте 24251Е?

Долгие километры мы держались в стороне от шоссе, постепенно приближаясь к нему, как говорила карта лейтенанта Якоба, и искали в его бинокль перекресток, на котором стояла бы военная полиция и торчали указатели. Наконец, мы пришли к перекрестку, на котором нашли указатель в форме склоненного влево ромба примерно 20 см ширины и 10 см высоты — тактический символ, обозначающий танк. Вскоре мы нашли указатели, гласящие 8/25.

Soldatenklauне задержали нас по дороге, и вскоре мы снова оказались с унтер-офицером Штенгером и т. п. Штенгер, важная шишка, был просто счастлив приветствовать нас, особенно тех, кто уже служил под его началом, заработав репутацию честных фуражиров — конечно, в дополнение к репутации честно воевавших на фронте.

Воистину, после того как мы пережили все эти схватки, записанные в моей солдатской книжке, нам был нужен хороший эконом, чтобы восстановиться.

Поскольку термин Soldatenklau,знакомый многим немецким ветеранам Второй мировой, будет появляться и дальше в этой работе, читателю стоит знать его смысл. Soldaten, первая часть термина, означает «солдаты». Немецкое сленговое выражение, ставшее второй частью термина, klau, означает «клеить», «красть» или «хватать тайком». Следовательно, Soldatenklauпереводится либо «клеющие солдат», либо «хватающие солдат».

Английское выражение press gangявляется довольно близким эквивалентом Soldatenklau.Словарь «Рэндом Хаус» определяет press gangкак «организация под командованием государственного чиновника, занимавшаяся насильственной вербовкой, особенно во флот или в армию». Конечно, press gangохотился за гражданскими, в то время как Soldatenklauбыли нацелены на солдат.


Роцучяй | Откровения немецкого истребителя танков. Танковый стрелок | Глава 9 На земле литовцев: танкисты в тылу