home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add
fantasy
space fantasy
fantasy is horrors
heroic
prose
  military
  child
  russian
detective
  action
  child
  ironical
  historical
  political
western
adventure
adventure (child)
child's stories
love
religion
antique
Scientific literature
biography
business
home pets
animals
art
history
computers
linguistics
mathematics
religion
home_garden
sport
technique
publicism
philosophy
chemistry
close

реклама - advertisement



XI

15 апреля 1959 года, в тот самый день, когда Чанджин сменил службу непосредственно в Советской армии на работу у Реймонда, произошли изменения в жизни еще одного офицера. Майор Марко был освобожден от своих обязанностей и отправлен в неограниченный отпуск по болезни.

Марко прошел два курса лечения у психиатров в армейских госпиталях. По мере того, как беспрерывно повторяющийся ночной кошмар проступал все отчетливее, патологическая усталость усугублялась. Никакое лечение не помогало. Вернувшись из Кореи в Нью-Йорк, Марко весил двести восемь фунтов; к тому времени, когда он ушел в отпуск по болезни, его вес составлял сто шестьдесят три фунта, а вид у майора был как у самого настоящего психа. Все нервные окончания в теле словно отрастили маленькие щекочущие усики, которые неустанно елозили под кожей, проявляя ту же энергию, что и люди, продающие на скачках информацию о лошадях.

Возникала иллюзия, будто он может видеть и слышать все сразу, пропала способность «редактировать» свет и звук. Сильнее всего рефлексы детонировали от звуков. Он отчаянно пытался не слушать чужие разговоры, потому что звук «а» на конце слова, повторяющийся несколько раз подряд, мог вдруг заставить его неудержимо разрыдаться. Майор не понимал, в чем тут дело, и пытался, насколько возможно, просто помнить об этом факте, не вслушиваться так напряженно, но это не срабатывало. Этот звук был похож на тот, который он слышал много, много лет назад, находясь в мире и безопасности; может, именно безразличие к этому звуку на протяжении всех этих долгих лет заставляет его так горько рыдать? Теперь, стоило Марко услышать чужой разговор, он быстро начинал напевать себе под нос, чтобы заглушить этот звук.

Если он вытягивал перед собой руки, они начинали дрожать. Временами зубы выбивали дробь, словно его знобило. Изредка, обычно после четырех-пяти ночей повторяющегося кошмара, возникал сильный лицевой тик, который отнюдь его не красил. Зажатый между шлифовальными камнями преданности двум идеям. Марко истирался в порошок. С одной стороны, это был священный трепет перед Почетной медалью, одно из самых сильных позитивных убеждений его жизни, поскольку, по большому счету, между его жизнью и армией смело можно было поставить знак равенства. С другой — это была явно выходящая за рамки нормального степень дружеского расположения к Реймонду Шоу, ставшая следствием сделанного Марко глубокого внушения; так кофе оставляет пятно на свежей, белоснежной скатерти.

Когда второй курс лечения завершился, без малейшего результата, ему было приказано отдыхать. И врачи, и начальство понимали, что он — человек конченый, и сам майор тоже понимал, что все понимают это. Он поехал в Нью-Йорк, чтобы поговорить с Реймондом. Марко никогда, ни при каких обстоятельствах, не решался рассказать врачам о той части своего сна, где Реймонд убивает Мэвоула и Лембека, и не упоминал ни одного из четырех вдолбленных ему аргументов, опираясь на которые он ходатайствовал о присвоении Реймонду Почетной медали. Он написал Элу Мелвину, и они, в общей сложности, израсходовали больше трехсот долларов, разговаривая по междугороднему телефону. Им стало легче, когда выяснилось, что оба испытывают муки одного и того же свойства, однако ночные кошмары от этого не прекратились. Марко знал, что должен поговорить с Реймондом. Должен — и точка. Знал, что если не расскажет Реймонду более подробно о своих снах, то попросту умрет. По иронии судьбы, пока Марко в одном поезде ехал из Вашингтона в Нью-Йорк, Реймонд в другом мчался из Нью-Йорка в Вашингтон.

Марко, словно каменный, сидел в поезде, в плацкартном вагоне. Вагон был заполнен наполовину, причем в том конце, где сидел Марко, почти все места были заняты. Его соседи выглядели как бизнесмены, хотя на самом деле здесь ехали: подпольный акушер, дирижер оркестра, священник, астролог, руководитель бойскаутов, садовод и «киношник». Дело в том, что нравится им это или нет, но мир заселен отнюдь не только бизнесменами. Были тут и женщины; их одежды привносили в общий серый фон единственные волнующие вкрапления цвета — если не считать ярких орденов на гимнастерке Марко.

Как это принято в поездах, на круглой металлической подставке перед Марко стояла хлебная водка, но он к ней не притронулся. Борясь с желанием выпить ее, майор велел принести себе пива. Он прикладывал неимоверные усилия, чтобы не смотреть ни на кого, как делал это на протяжении вот уже нескольких недель. Марко постоянно истекал потом. В лице почти не осталось красок. От лежащих на коленях ладоней на брюках появились мокрые пятна. Он никак не мог решить, хочет курить или нет. Глаза жгло. Изматывающему ощущению усталости, казалось, не будет конца. Живот сводило. Время от времени Марко сосредотачивался на том, чтобы не стискивать зубы, но не мог удерживать эту мысль в голове постоянно. Челюсти уставали, и доктор сказал, что он сотрет всю эмаль, если не будет следить за тем, чтобы не стискивать зубы. Майор слегка повернул тело, но не голову к сидящей рядом женщине.

— Не возражаете, если я закурю сигару? — безо всякого выражения пробормотал он.

— Ничуть, — негромко ответила она. Марко отвернулся и полез за сигарой. — Смелее! Если уж на то пошло, я даже не буду возражать, если вы раскурите сразу две сигары.

— Неужели вам так нравится сигарный дым?

— Не особенно. Просто мне кажется, что если курить две сигары сразу, это будет выглядеть ужасно забавно.

Марко снова развернул тело к сидящей рядом женщине. Медленно, неохотно поднял взгляд, скользнул им по спокойно лежащим на коленях рукам с ярко-красным маникюром, по блестящей пряжке пояса в виде изысканной крылатой змеи; по высокой, многообещающей груди, незряче глядевшей прямо на него сквозь темно-голубую шерсть; по вырезу платья и зернам неброских жемчужин вокруг длинной шеи цвета белоснежного каррарского мрамора и дальше, ко рту, который он так жаждал увидеть во плоти с тех самых пор, как точно такой же попался ему однажды на фотографии в немецком журнале, двадцать три года назад, когда Марко рылся в вещах отца в багажнике штабного автомобиля. Это был абстрактно сексуальный объект. Это был необыкновенный рот, казавшийся ненасытным. Он говорил о вожделении, уходящем корнями далеко в мифологию, вожделении, которое могло одарить вкусивших его вечной безмятежностью; и этот рот мог принадлежать великому множеству женщин самых разных типов. Марко с сожалением оторвался от него как от объекта созерцания; с трудом скользнул взглядом вверх, к выступу поразительно сладострастного носа, большого, прекрасной формы семитского носа, носа человека, который стремится и умеет побеждать.

Этот нос заставил Марко вспомнить, что каждого мусульманина на небесах ожидают семьдесят две женщины с точно таким же носом, точно такими же глазами и точно таким ртом: его мысль пробежала долгое расстояние от этого утеса половой зрелости до слов необычайно унылой песни, причитающей: «Если ее больше нет на земле, то и моя жизнь тоже быстро подойдет к концу». Потом, наконец, взгляд Марко поднялся до уровня глаз женщины, и в голове молнией промелькнул вопрос, учат ли в разведшколах язык туарегов, и он подумал о боге любви, которого индусы называют бестелесным, потому что огонь глаз Шивы поглотил его. Потом Марко закрыл глаза и попытался помочь себе, остановить себя — ГОСПОДИ, ЕСЛИ ТЫ ЕСТЬ НА НЕБЕСАХ! — но не смог.

Майор зарыдал и начал подниматься на ноги. Пассажиры по ту сторону прохода враждебно уставились на него. Он сшиб ногой металлическую подставку вместе с выпивкой. Слепо и шумно развернулся влево, не в силах остановить рыдания, и, почти ничего не видя из-за застилающих глаза слез, потащился к двери вагона. Он стоял один в тамбуре, прижав голову к оконному стеклу, дожидаясь, пока настанет время, чувствуя уверенность, что оно вот-вот настанет — время, когда «завод» кончится, и жуткие рыдания медленно стихнут. Пытаясь проанализировать, что произошло, чтобы хоть чем-то заполнить сознание, майор был вынужден сделать вывод, что для него эта женщина выглядит так же, как звучит звук «а» на конце слова: какой у нее искренний, легкий, надежный, благословенный вид. Какого цвета у нее волосы, спрашивал он себя, продолжая рыдать? Марко сконцентрировался на словах, которыми называют ангелов: яшты, фраваши и святые бессмертные; серафимы и херувимы; хайоты и офанимы, а еще Харут и Марут, которые говорили: «Мы — искушение; не будь же неверным». Он решил, что эта женщина могла быть только фраваши, принадлежать только к этой армии ангелов, которые существуют на небесах до рождения человека, защищают его на протяжении всей жизни и воссоединяются с его душой в смерти. Марко рыдал, продолжая гадать, какого цвета у нее волосы.

Наконец, рыдания его отпустили. Он в изнеможении прислонился к стене тамбура, все еще всхлипывая. Медленно достал из кармана брюк носовой платок и с огромным усилием, потому что сил у него осталось совсем мало (откуда им было взяться, если он совсем не спал), медленно промокнул лицо и высморкался. Мелькнула мимолетная мысль вернуться обратно, но ведь и в других вагонах было полно пустых мест, в особенности в хвосте поезда. Он решил, что, добравшись до Нью-Йорка, купит себе свободные серые брюки, красную шерстяную рубашку и целыми днями будет сидеть у большого окна Реймонда, глядеть на Гудзон и штаг на другом берегу, как бы он там ни назывался; и думать о штатах позади этого штата, и потягивать пиво.

Марко повернулся, собираясь перейти в другой вагон и найти себе там место, и тут выяснилось, что она стоит рядом. Волосы у незнакомки были цвета бересты, преждевременно поседевшие, и майор уставился на нее так, как будто ее щитовидная железа внезапно продемонстрировала бурную деятельность, придав женщине сверхчувственный вид. Незнакомка стояла, прикуривая сигарету, покачиваясь в такт движению поезда и глядя в окно.

— Прекрасный штат — Мериленд, — сказала она.

— Это Делавэр.

— Знаю. Я была одной из тех, кто прокладывал этот рельсовый путь. Тем не менее Мериленд — прекрасный штат. Так же, как и Огайо, если уж на то пошло.

— Надо думать. А Коламбус — город потрясающего футбола. Вы занимаетесь железнодорожным бизнесом?

Марко чувствовал себя ошеломленным и хотел, чтобы разговор продолжился.

— Теперь нет, — ответила она. — Однако, если позволите обратить на это ваше внимание, задавая подобный вопрос, лучше говорить так: «Вы занимаетесь железными дорогами?» А где ваш дом?

— Я всю свою жизнь прослужил в армии, — сказал Марко. — Мы не задерживаемся на одном месте. Родился я в Нью-Гемпшире.

— Однажды я была в лагере для девочек на озере Фрэнсис.

— Ну, это гораздо севернее. Как вас зовут?

— Юджина.

— Простите?

— Кроме шуток.

— Очень мило.

— Спасибо.

— Друзья зовут вас Дженни?

— Как ни странно, нет.

— По-моему, очень милое имя.

— Можете называть меня Дженни.

— А как все же вас называют друзья?

— Рози.

— Почему?

— Мое полное имя Юджина Роуз. Из этих двух имен я всегда предпочитала Рози. В нем чувствуется запах дешевого мыла и пива. Так обычно зовут девушек за стойкой, которым досаждают ломовые извозчики. Мой отец часто повторял, что это имя для полных женщин, а поскольку мой рост пять футов девять дюймов, он думал, что у меня больше шансов вырасти полной, чем хрупкой. Так оно и получилось, хотя если бы меня называли Юджиной, то, наверно, было бы наоборот.

— Тем не менее, когда я спросил, как вас зовут, вы представились Юджиной.

— Не исключено, что в тот момент я чувствовала себя хрупкой, более или менее.

— Никогда не мог понять, что это означает — «более или менее».

— Никто не может.

— Вы арабка?

— Нет.

Майор протянул ей руку, чтобы официально представиться.

— Меня зовут Бен. В смысле, Беннет. Меня назвали в честь Арнольда Беннета.

— Это такой писатель?

— Нет. Подполковник. В то время он был командиром моего отца.

— А как ваша фамилия?

— Марко.

— Майор Марко. Вы араб?

— Нет, но, кроме шуток, я был уверен, что вы аравийка. Так и вижу палатки вашего отца где-нибудь в центре Сахары. Там есть городок под названием Джанет и совсем уж крошечная деревушка с таким неприличным названием, что я не осмелился бы произнести его, даже если бы вы имели докторскую степень в области географии. Когда на пустыню опускается ночь, точно занавес, сотканный из холода и мрака, скалы, которые солнце безжалостно жарило весь день, внезапно охлаждаются и издают звуки, похожие на артиллерийскую пальбу — как будто из сотни ружей ведется быстрый огонь. Там дует ветер под названием хамсин, и после того, как текущие с горных склонов потоки схлынут, пустыня возрождается, и на всех этих бескрайних просторах расцветают миллионы и миллионы белых и желтых цветов. Корни деревьев, там, где есть деревья, в длину достигают ста футов. В заводях водится рыба. Только представьте себе. Вам это известно? Уверен, что да. Попадаются экземпляры длиной десять, даже двенадцать дюймов. Повсюду в арабском мире женщина — вьючное животное. Но у туарегов женщина — королева, а в тех местах, о которых я говорю, живут самые чистокровные туареги. У них есть церемония, которая называется ахал, что-то вроде суда любви, где женщина царствует благодаря красоте, мудрости или знатному происхождению. Они невероятные рыцари, эти туареги. Если мужчина хочет сказать «Я люблю!», он говорит «Я умираю от любви». Мне много раз снилась женщина, которую я никогда не видел и никогда не увил су, потому что она умерла в 1935 году, но до сегодняшнего дня туареги упоминают ее в своих стихах, во время своих ахалов, рассказывают о ее красоте, уме и остроумии. Ее звали Дессайн оулт Йемма, и через всю долгую жизнь этой женщины тянется цепь широко известных любовных историй с величайшими воинами ее времени. Я подумал, что вы — это она. Пусть всего мгновенье, но там, в вагоне, я думал, что вы — это она.

Майор говорил все быстрее и быстрее, глаза его лихорадочно блестели. С того момента, как он представился, и все время, пока он говорил, женщина крепко сжимала обеими руками его ладонь. Они, не отрываясь, смотрели друг на друга.

— Спасибо, — сказала она.

— Мысль — это якорь, который не дает сойти с ума. Вы станете для меня одним из лучших, надежнейших якорей. Это вам спасибо. — Плотный, невероятно плотный обруч, стягивающий его голову, разомкнулся. — Вы замужем?

— Нет. А вы женаты?

— Нет. Как ваша фамилия?

— Чейни. Я помощница режиссера по фамилии Джастин, который поставил два спектакля, ставшие «гвоздем» последнего сезона. Я живу на Пятьдесят Четвертой улице, всего через несколько домов от Музея современного искусства, и меня часто приглашают на чайные церемонии. Пятьдесят Четвертая улица, дом 3 «Б». Это на углу с Пятьдесят Третьей Западной. Запомните?

— Да.

— А номер телефона — Эльдорадо, 92–632. Запомните?

— Запомню.

— У вас такой усталый вид. Ваша часть размещается в Нью-Йорке? «Размещается» — правильное слово? Не забудьте, на углу Пятьдесят Третьей и Пятьдесят Четвертой.

— Нельзя сказать, что моя часть размещается в Нью-Йорке. Она размещалась в Вашингтоне, но я заболел и теперь нахожусь в долговременном отпуске, который собираюсь провести в Нью-Йорке.

— Эльдорадо, 92–632.

— Я остановлюсь у своего друга, журналиста. Мы вместе были в Корее.

Марко провел влажной рукой по лицу и засвистел песенку. Он нашел источник этого звука «а» — глубоко внутри этой женщины. Звук таился в имени Дессайн оулт Йемма. Марко был вынужден прикрыть рот тыльной стороной руки. И закрыть глаза. Он так устал. Так устал. Рози мягко отвела его руку ото рта.

— Пошли сядем, — предложила она. — Хочу, чтобы вы положили голову мне на плечо.

Поезд качнуло, и Марко едва не упал, но она подхватила, удержала его и повела в другой вагон, где было много пустых мест.


* * * | Маньчжурский кандидат | * * *