Book: Загадочная женщина



Загадочная женщина

Виктория Холт

Загадочная женщина

«ДОМ КОРОЛЕВЫ»

Внезапная смерть тети Шарлотты вызвала немало толков. Говорили, будто я ее убила. Многие утверждали, что только благодаря показаниям патронажной сестры Ломан присяжные не вынесли вердикт о совершении убийства неизвестным лицом или неизвестными лицами, вследствие чего расследование прекратилось и ужасная тайна «Дома Королевы» осталась нераскрытой.

У ее племянницы несомненно имелся повод желать ее смерти, – ходили слухи.

«Повод» состоял в том, что после смерти тети Шарлотты все ее имущество перешло ко мне. Но то, что другим представлялось очевидным, на деле оказалось полной противоположностью.

Чантел Ломан, с которой мы стали подругами за время ее пребывания в «Доме Королевы», не принимала сплетни всерьез.

– Люди обожают драму. Если таковая отсутствует, ее выдумывают. А внезапная смерть для таких – прямо манна небесная. Надо же им поговорить. Не обращай внимания. Я же не обращаю.

Я заметила, что ей обращать и не надо.

– Логика прежде всего! – засмеялась она. – Знаешь, Анна, даже если бы эти мерзкие старые сплетники добились того, чтобы ты попала на скамью подсудимых, ты убедила бы в своей невиновности и судью, и присяжных, и адвоката. Ты умеешь постоять за себя!

Если бы я и в самом деле была такой! Чантел не знала, что по ночам меня преследуют кошмары и что каждую ночь я решаю все бросить, уехать начать новую жизнь. Но наступало утро, и я начинала придумывать всяческие доводы, чтобы отказаться от своих намерений. Уехать невозможно, нет средств. Сплетникам неизвестно истинное положение дел. Да и не трусиха я, чтобы убегать. Если человек невиновен, какое имеет значение, что о нем думают?

Но в ту же секунду я понимала, что подобный вывод, во-первых, глупый, а, во-вторых, неверный. Невиновные страдают, когда их подозревают в преступлениях, ими не совершенных, – необходимо быть не только невиновным, но и суметь доказать свою невиновность.

Бежать мне было некуда, поэтому, как утверждала Чантел, я носила маску холодного безразличия к окружающим. Никто не должен знать, какие муки доставляет мне клевета.

Я пыталась объективно оценить происходящее. Должна признаться, я бы не продержалась те месяцы, если бы не воспринимала случившееся, как разыгрываемую на сцене, кем-то сочиненную, неприятную пьесу. Главные действующие лица: жертва и подозреваемая – тетя Шарлотта и я. Второстепенные персонажи: медсестра Чантел Ломан, доктор Элджин, миссис Мортон, кухарка и экономка, горничная Эллен и приходящая уборщица миссис Бакл. Я старалась убедить себя, что на самом деле ничего не произошло, что однажды утром я проснусь, и окажется, что мне всего лишь приснился страшный сон.

Так что не логика определяла мой характер, а глупость. И глубокая ранимость, о существовании которой даже Чантел не подозревала. Мне было страшно думать о прошлом, мне было страшно думать о будущем. Глядя на свое отражение в зеркале, я видела, что сильно изменилась. Я выглядела на свои двадцать семь лет, раньше я казалась моложе. Потом мне наступит тридцать семь… сорок семь… я буду стареть и стареть в «Доме Королевы», населенном привидением тети Шарлотты. Слухи вряд ли прекратятся, они будут передаваться из поколения в поколение, и те, которых и на свете еще нет, скажут однажды: «А вот старуха Бретт. Давным-давно с ней произошел какой-то скандал. Точно не скажу. Кажется, она кого-то убила».

Этого еще не хватало. Временами я клялась себе, что убегу, но упрямство побеждало. Я же дочь солдата. А мой отец часто повторял: «Никогда не поворачивайся к беде спиной. Смотри ей в лицо».

Именно это я и пыталась сделать, когда Чантел снова пришла на помощь мне.

Но началось все гораздо раньше.

Когда я появилась на свет, мой отец служил в индийской армии в чине капитана. Тетя Шарлотта была его сестрой, по характеру она сама была солдатом. Люди непредсказуемы. Существует мнение, что они соответствуют стандартам. Часто говорят, что люди относятся к тому или иному типу, но они редко выражают собой определенный тип, либо соответствуют ему полностью. Дойдя до высшей точки выражения характера, они начинают сильно отклоняться от стандарта. Это произошло и с моим отцом, и с тетей Шарлоттой. Отец был предан своей профессии: армия для него была превыше всего. Надо признать, для него вообще мало, что существовало помимо армии. Мама часто говорила, что если бы она дала ему волю, он превратил бы дом в военный лагерь и обращался бы с нами, как со своими «людьми». Она шутила, что он за завтраком цитирует Королевский Устав, в ответ он лишь сконфуженно улыбался, его отклонением от нормы была она. Они познакомились, когда он ехал из Индии в отпуск. Она рассказывала мне об их встрече в присущей ей манере, которую я называла манерой бабочки. Постоянно отклоняясь от темы, она никак не могла дойти до сути, так что приходилось постоянно возвращать ее к интересующему вас вопросу. Иногда было любопытно следить за тем, как она перескакивает с одного на другое.

Но мне очень хотелось узнать, как они познакомились, и я упорно возвращала ее к этой теме.

– Лунные ночи на палубе. Дорогая, ты не представляешь, как романтично… Темное небо, звезды подобно алмазам… музыка, танцы. Чужеземные порты и фантастические базары. Этот тяжелый браслет… Да, в тот день мы купили…

Приходилось прерывать ее. Ну да, она танцевала с первым помощником и заметила высокого солдата с таким безразличием на лице, что поспорила, что заставит его пригласить ее на танец. Естественно, она своего добилась, и через два месяца они поженились в Англии.

– Твоя тетка Шарлотта пришла в ярость. Неужели она считала, что ее бедный брат – евнух?

Она рассказывала легко и свободно, даже живописно. Я завороженно слушала ее, по-видимому, таким же образом она очаровала отца. Я боялась, что больше похожу на него, чем на нее.

Тогда мы жили вместе, хотя чаще я проводила время с моей айя. Смутно помню жару, яркие цветы и темнокожих людей, стирающих в реке белье. Помню, как еду с айя в открытом экипаже мимо кладбища на холме, мне сказали, что мертвых там оставляют лежать на поверхности, чтобы они снова превратились в землю и воздух. А высоко на деревьях сидели грозные стервятники, при виде которых меня охватывала дрожь.

Мне пришло время учиться. И родители повезли меня в Англию. Я впервые пережила красоту тропических ночей на море: звезды сияли, словно драгоценные камни, положенные на темно-синий бархат, дабы подчеркнуть их блеск. Звучала музыка, танцевали люди, но мама затмевала всех – самая красивая на свете. Длинное платье, высокая прическа и бесконечная неуместная болтовня.

– Родная, мы расстаемся ненадолго. Тебе нужно учиться, а нам придется вернуться в Индию. Ты будешь жить с тетушкой Шарлоттой.

Для меня тетя Шарлотта была всегда «тетей», мама же в соответствии со своим характером называла ее «тетушкой».

– Она полюбит тебя, милая, потому что тебя назвали в ее честь… ну, наполовину. Тебя хотели назвать Шарлоттой, но я не желала, чтобы мою дочь так звали. Это напоминало бы мне о ней… – она запнулась, вспомнив, что надо представить тетю Шарлотту в хорошем свете. – Людям всегда нравятся те, кого назвали в их честь. «Только не Шарлотта, – сказала я. – Звучит слишком строго…» Таким образом, тебя назвали Анной Шарлоттой, и зовут Анной, чтобы не путать. О чем это я? Твоя тетушка Шарлотта… Ах да, родная, тебе придется ходить в школу, но ведь есть каникулы, любимая моя. Правда, ты не сможешь приезжать на каникулы в Индию. Поэтому ты будешь жить с тетушкой Шарлоттой в «Доме Королевы». Величественно звучит, верно? Кажется, в нем ночевала королева Елизавета, поэтому он так и называется. А потом… через некоторое время… Господи, как бежит время… ты окончишь школу и приедешь к нам. Я буду с нетерпением ждать этого дня, дорогая. Как весело будет выводить в свет собственную дочь, – и она снова состроила привлекательную гримасу, которая, по-моему, называется moue. – Ты станешь мне вознаграждением в старости.

В ее изложении все представлялось замечательным. Она отбрасывала годы взмахом руки. И я думала не о школе и тете Шарлотте, а о том времени, когда я из гадкого утенка превращусь в прекрасного лебедя, каким была моя мать.

Я впервые увидела «Дом Королевы» в семь лет. Кэб вез нас с вокзала по улицам, совершенно не похожим на улицы Бомбея. Степенные люди, помпезные дома. Темно-зеленая свежая листва на деревьях, совсем не такая, как в Индии. Слегка моросило. Мелькнула река. Городок Лангмаут находился в устье реки Ланг, это был оживленный порт. Мне запомнились обрывки маминых разговоров.

– Какой огромный корабль! Смотри, родная. Он, наверное, принадлежит этим… как их зовут, дорогой? Этой богатой и могущественной семье, которой принадлежит половина Лангмаута и в сущности половина Англии?

И ответный голос отца:

– Ты говоришь о Кредитонах, дорогая. Они действительно являются владельцами достаточно процветающей судоходной линии. Правда, ты преувеличиваешь, когда говоришь, что им принадлежит половина Лангмаута, хотя, и в самом деле, именно благодаря им Лангмаут и процветает.

Кредитоны! Это имя осталось в моей памяти.

– Им подходит такое имя, – заметила мама. – Кредитоспособные Кредитоны.

Отец среагировал на мамину реплику подергиванием губы, это означало, что он хотел рассмеяться, но счел подобное недостойным майора. Он получил звание майора, когда я родилась, вместе с новым чином он приобрел сильное чувство достоинства. Он казался недоступным, суровым и благопристойным; я гордилась им так же, как и матерью.

И вот мы подъехали к «Дому Королевы». Экипаж остановился перед коваными железными воротами в высокой стене из красного кирпича. Я разволновалась при мысли о том, что ждет меня по ту сторону этой древней стены. А когда ворота распахнулись и закрылись за нами, у меня возникло чувство, что я ступила в другой век. Процветающий с помощью усердных Кредитонов викторианский Лангмаут исчез, а меня перенесло на триста лет назад.

Сад спускался к реке. Он был очень ухоженным, хотя и не большим, примерно в три четверти акра. Тропинка, покрытая потрескавшейся брусчаткой, разделяла две лужайки, на которых росли кусты, цветущие, очевидно, весной или летом; в это же время года они были покрыты паутиной, которая поблескивала капельками росы. Подобные розово-лиловым звездочкам, цвели маргаритки, торчали красные и золотистые хризантемы. Свежий запах влажной земли, травы, зеленой листвы и легкий аромат цветов сильно отличались от пряного запаха растений, в огромном количестве произраставших в жарком мареве Индии.

Тропинка вела к трехэтажному дому, который был больше в ширину, чем в длину, из того же красного кирпича, что и стена. Дверь была обита железом, рядом с ней висел массивный железный колокольчик. Окна прятались за решетками, и мне показалось, что в воздухе витает опасность, хотя это чувство скорей всего возникло потому, что я знала, что мне придется остаться под присмотром тети Шарлотты в то время, как мои родители вернутся к веселой и яркой жизни. Разумеется, именно это послужило причиной моих страхов. Ничто не предвещало опасности. К тому же я никогда не была суеверной.

Даже моя мама казалась чуточку подавленной, но тетя Шарлотта умела подавить кого угодно.

Мой отец, который на самом деле вовсе не был таким солдафоном, каким он пытался себя изобразить, по-видимому, понял, что мне страшно. Вероятно, до него дошло, что я чересчур мала для того, чтобы меня оставить на попечение школы, тети Шарлотты и «Дома Королевы». Но ничего необычного в моей судьбе не было. Подобное часто происходит с детьми. Прежде чем уехать, он сказал мне, что очень полезно пожить вдали от родителей, таким образом я научусь полагаться на собственные силы, идти навстречу жизни, глядя ей в лицо, стоять на собственных ногах… У него всегда был наготове набор клише в подобных ситуациях.

– Этот дом считается достойным внимания, – заранее уведомил он меня. – Увидишь, тетя Шарлотта – примечательная женщина. У нее есть свое дело, и ведет она его прекрасно. Она покупает и продает ценную старинную мебель, поэтому у нее такой интересный дом. Купленную мебель она держит в доме, и сюда приходят люди, чтобы посмотреть ее. Она не может хранить всю мебель в магазине. Сама понимаешь, подобная профессия необычна, но тетя Шарлотта просто создана для нее. И это совсем не то, когда торгуешь за прилавком маслом или сахаром.

Такого рода социальное различие вызвало во мне удивление, но меня переполнял такой благоговейный страх к тому, что меня ждет, что я решила не обращать внимания на такие мелочи.

Он дернул за веревочку, старый колокольчик звякнул, через несколько минут дверь отворилась, и взволнованная Эллен, присев в реверансе, пригласила нас войти.

Мы шагнули в темный коридор, в котором смутно вырисовывались очертания странных предметов: весь коридор был заставлен стоящей как попало мебелью. Несколько напольных и витиеватых бронзовых часов отчетливо тикали в тишине. С тех пор тиканье часов всегда ассоциировалось у меня с «Домом Королевы». Я заметила две китайские горки, несколько стульев, столиков, книжный шкаф и письменный стол, сдвинутые в кучу.

Эллен убежала, и к нам вышла женщина. Поначалу я решила, что это и есть тетя Шарлотта. Мне следовало бы знать, что скромный белый чепец и платье черного бомбазина свидетельствуют о том, что это экономка.

– А, миссис Мортон, – сказал отец, который был с нею знаком. – А вот и мы с дочерью.

– Мадам в кабинете, – сообщила миссис Мортон. – Я доложу ей о вашем приезде.

– Будьте добры, – ответил отец. Мама взглянула на меня.

– Разве не прелесть? – прошептала она, в ее голосе звучал испуг, но я поняла, что она так не считает, а хочет, чтобы я так думала. – Какие бесценные изысканные вещи! Ты только взгляни на этот секретер! Держу пари, что он принадлежал берберийскому королю.

– Нет, – укоризненно буркнул отец.

– Смотри, какие когти на ручках этого кресла. Это явно не случайно. Ты только представь себе, родная, что ты можешь здесь найти. Как бы мне хотелось знать все об этих прелестных вещах.

Вернулась миссис Мортон, она изящно сложила руки на бомбазиновом платье.

– Мадам ждет вас в кабинете.

Мы поднялись по лестнице, вдоль которой висели гобелены и картины, и вошли в еще больше заставленную мебелью комнату, из нее мы перешли в следующую комнату, потом в следующую, и лишь третья оказалась кабинетом тети Шарлотты.

На нас смотрела высокая, сухощавая особа… Как будто моего отца переодели женщиной. Ее темные с седыми прядями волосы были зачесаны назад и заколоты в пучок. Одета она была в юбку и жакет из твида, в скромную блузку оливкового цвета под цвет своих глаз. Потом я узнала, что ее глаза всегда принимали цвет ее одежды, а так как обычно она носила серое или темно-зеленое, то и глаза принимали тот же оттенок. Она была необычной женщиной, ей следовало бы жить в маленьком городке на скромный доход, вежливо посещать знакомых, оставлять визитные карточки; возможно, иметь собственный экипаж, помогать организовывать церковные распродажи, заниматься благотворительностью и устраивать благопристойные приемы. Так нет же. Ее любовь к красивой мебели и фарфору превратились в манию. Так же, как мой отец отступил от правил, женившись на моей матери, так и она нарушила нормы, решив заняться перепродажей антиквариата. Собственное дело у женщины считалось небывалым в викторианском веке. Ко всему прочему она являлась таким прекрасным знатоком своего дела, что могла конкурировать с мужчинами. Позже я часто видела, как при виде какой-нибудь редкости ее суровое лицо загорается, и слышала, какая страсть звучит в ее голосе при обсуждении достоинств бюро стиля шератон.

Но тогда я была сбита с толку. Царивший вокруг беспорядок совершенно не походил на жилой дом, я не могла себе даже представить, что можно так жить.

– Конечно, твоим настоящим домом является наш, – сказала мама. – А здесь ты будешь жить только во время каникул. Ну, а через несколько лет…

Но я была не в состоянии представить так легко, как она, что будет через несколько лет.

На сей раз мы не остались там ночевать, а отправились прямо в школу в Шерборне, родители остановились в отеле поблизости, где и жили до отъезда в Индию. Я была тронута этим, так как понимала, что в Лондоне маме было бы гораздо веселее.

– Нам хотелось бы, чтобы ты знала, что мы неподалеку, если поначалу тебе будет трудно.

Мне было приятно думать, что на подобную жертву она решилась ради отца и меня. Кто мог ожидать, что бабочка способна на сильную любовь и сочувствие.

По-моему, я сразу стала ненавидеть тетю Шарлотту, когда та начала критиковать маму.

– Пустышка, – заявила она. – Не понимаю твоего отца.

– А я понимаю, – твердо возразила я. – Я кого угодно могу понять. Она совершенно не похожа на других людей.



Я надеялась, что своим испепеляющим взглядом я дала понять тете Шарлотте, что «другие люди» означают ее.

Первый год занятий в школе был самым тяжелым, но каникулы оказались еще хуже. Я даже строила планы уплыть в Индию «зайцем». Я заставляла Эллен, сопровождавшую меня на прогулках, приводить меня в порт, там я с тоской смотрела на корабли, гадая, куда они плывут.

– Это корабль «Леди Лайн», – с гордостью сообщала Эллен. – Он принадлежит Кредитонам. – И я рассматривала корабль, пока Эллен рассказывала о его достоинствах. – Это клипер, – говорила она. – Один из самых быстрых, какой когда-либо плавал. Он ходит в Австралию за шерстью и в Китай за чаем. Ты только посмотри. Видела ли ты когда-нибудь такой красивый барк!

Эллен гордилась своими знаниями. Она выросла в Лангмауте, более того, она обладала исключительным положением: ее сестра Эдит служила горничной в замке Кредитон. И Эллен отведет меня его посмотреть – естественно, только снаружи – когда я стану постарше.

Поскольку я мечтала о побеге в Индию, корабли приводили меня в восторг. Я находила романтичным то, что они скитаются по всему свету, нагружая и сгружая товар: бананы и чай, апельсины и древесину для производства бумаги на огромной фабрике, построенной Кредитонами, и которая, как доложила мне Эллен, обеспечила работой многих жителей Лангмаута. А недавно сама леди Кредитон открыла великолепный новый док. По мнению Эллен, это была важная персона. Она всегда помогала сэру Эдварду во всех его начинаниях, кто бы мог ожидать, что леди способна на такое?

Я ответила, что от Кредитонов можно ожидать чего угодно.

Эллен с одобрением кивнула. Понемножку я стала кое-что узнавать о городе, в котором жила.

– Как красиво входят и выходят корабли из гавани, – восхищалась Эллен. – Их белые паруса трепещут на ветру, а вокруг с криком кружатся чайки.

Я соглашалась с ней.

– На «Леди Лайн» все корабли – «Леди», «Русалки» и «Амазонки», – продолжала Эллен. – Таким образом сэр Эдвард отдает дань леди Кредитон, ведь она всю жизнь идет с ним рука обо руку и все понимает в ведении дел, что для женщины просто удивительно. – Все это так романтично, – восхищалась Эллен.

– Ну, конечно, Кредитоны – романтики. Умные, богатые, настоящие сверхлюди, – комментировала я.

– Не остри, – отвечала на это Эллен.

Она показала мне замок Кредитон. Он стоял высоко на скале фасадом к морю. Огромная крепость из серого камня, стена с бойницами и башней – настоящий замок.

– По-моему, он построен просто напоказ, – заявила я. – Сейчас ведь не строят замки, так что это не настоящий замок. Ему всего лишь пятьдесят лет, а его построили так, что он похож на нормандский, разве это не обман?

Эллен испуганно оглянулась, словно ожидала, что меня поразит гром за подобное высказывание. Правда, в Лангмаут я попала недавно, поэтому еще не осознала всего величия Кредитонов.

Но именно Эллен пробудила во мне интерес к Лангмауту, а следовательно, и к Кредитонам. Многое Эллен слышала от родителей. Когда-то… не так давно, Лангмаут не был столь величественным городом. Не было Королевского театра, не было элегантных домов на скалах над мостом. Большинство улиц были узкими и замощенными булыжником, в доки ходить по ним было небезопасно. Да и красивый «Эдвард док» не был тогда еще построен. В старые времена корабли ходили в Африку за рабами. Отец Эллен помнил аукционы, проходившие в сараях доков. Из Вест-Индии приплывали джентльмены, чтобы участвовать в торгах, они увозили рабов на сахарные плантации. Теперь все переменилось. Когда в город прибыл сэр Эдвард Кредитон, он все усовершенствовал, основал «Леди Лайн». Хотя географическое положение Лангмаута и его замечательная гавань все-таки имели значение, он никогда бы не превратился в тот город, каким его сделали великолепные Кредитоны.

Благодаря Эллен жизнь стала терпимой в тот первый год. Миссис Мортон мне не нравилась, слишком она была похожа на тетю Шарлотту. Ее лицо напоминало крепко закрытую дверь, а ее непроницаемые глаза – окна, такие крошечные, что за темными занавесками невозможно было что-либо разглядеть. Она не выносила моего присутствия в доме. Скоро я узнала, что она всякий раз жалуется на меня тете Шарлотте. То я вхожу в дом в грязной обуви; то я оставила мыло в воде, и оно размокло (тетя Шарлотта была очень бережливой и терпеть не могла тратить деньги на что-либо, кроме антиквариата); то я разбила китайскую чашку из сервиза. Со мной миссис Мортон общалась с ледяной вежливостью и никогда не ругалась. Я бы намного лучше относилась к ней, если бы она закричала на меня или высказала бы свои обвинения мне в лицо. Кроме нее в доме работала толстушка миссис Бакл, она смешивала воск со скипидаром, полировала драгоценную мебель и боролась с вечным врагом – древесным жучком. Она была болтушкой, и мне было с ней весело, как и с Эллен.

«Дом Королевы» будил во мне воображение. Я представляла, как он, должно быть, выглядел много лет назад, когда был по-настоящему домом. В холле, наверное, стояли дубовый сундук, длинный узкий обеденный стол, а у подножия красивой лестницы – рыцарские доспехи. На стенах красовались фамильные портреты, а не первые попавшиеся картины, и огромные гобелены, которые вписывались в стиль дома. Мне казалось, что дом возмущается тем, во что его превратили. Сердились стулья и столы, секретеры и бюро, а часы порой стучали так нервно, словно их раздражало все окружающее, а порой так сердито, будто грозили.

Я сказала Эллен, что они твердят: «Торопитесь! Торопитесь!», чтобы напомнить нам, что время течет, и с каждым днем мы становимся старше.

– Да нам и не надо об этом напоминать! – воскликнула миссис Бакл, ее три подбородка затряслись от смеха.

Эллен погрозила мне пальцем.

– Просто она скучает по маме и папе. Не дождется, когда они приедут за ней.

Я согласилась.

– Но когда я не делаю домашнее задание, часы напоминают мне о нем. Часы напоминают, что время бежит быстро или медленно, но, кажется, что они еще и предупреждают.

– Господи, что она говорит! – возмутилась Эллен. А миссис Бакл заколыхалась от смеха, как кисель.

Но все-таки «Дом Королевы» и тетя Шарлотта завораживали меня. Тетя была необычной женщиной, таким же был и «Дом Королевы». Поначалу меня преследовала мысль, что дом представляет собой живое существо, и он ненавидит нас за то, что мы сговорились превратить его в обычный магазин с товарами, пусть даже и ценными.

– Призраки людей, которые жили здесь раньше, разгневаны, потому что тетя Шарлотта сделала дом неузнаваемым, – сообщила я Эллен и миссис Бакл.

– Помилуй меня, Господи! – воскликнула миссис Бакл. Эллен же ответила, что так говорить нельзя.

Но я настаивала.

– Однажды все приведения в доме разозлятся, и произойдет что-нибудь ужасное.

Таковы были первые месяцы моего пребывания в доме. Потом мое отношение к тете Шарлотте изменилось, и хотя я так и не смогла полюбить ее, я стала ее уважать.

Практичная до крайности, приземленная, чуждая романтике, она не видела «Дом Королевы» таким, каким представлялся он мне. Для нее это были просто комнаты в стенах, хотя и древние, ценность которых заключалась лишь в том, что они служили прекрасной оправой ее мебели. Только одну комнату она оставила без изменений, да и то потому, что это было необходимо для дела. Считалось, что в этой комнате ночевала королева Елизавета. Там стояла даже кровать елизаветинского периода, которая, как полагали, являлась той самой кроватью. Для подтверждения легенды (если это была легенда) вся обстановка в комнате была выдержана в стиле Тюдоров. Большинство посетителей приходит специально взглянуть на эту комнату, что приводит их в нужное «настроение»: комната наполняла их таким восторгом, что они были готовы заплатить любую цену, которую она назначит.

Я часто заходила в эту комнату, она навевала на меня покой. Обычно я думала: «Прошлое за меня… против тети Шарлотты. Привидения чувствуют, что я отношусь к ним хорошо». Такие одолевали меня фантазии. А в то время я нуждалась в сочувствии.

Я любила приходить в эту комнату и трогать столбики кровати, вспоминая знаменитую речь в Тильбери, которую так часто цитировал отец: «Мне известно, что у меня тело слабой, безвольной женщины, но я обладаю сердцем и отвагой короля… и короля Англии тоже…» Я была убеждена, что пройду сквозь невзгоды так же уверенно, как она победила испанцев.

Дом, естественно, предлагал мне награду в ответ, я чувствовала, что он живой. Ночные шумы – внезапный, необъяснимый скрип половиц, дребезжание окна, стон ветра, шорох ветвей каштана, похожий на шепот, – стали привычными для меня.

Временами тетя Шарлотта уезжала покупать. Она ездила довольно далеко на распродажи в старых поместьях. Когда она возвращалась, мебели становилось еще больше. У тети Шарлотты в центре города был магазин, в нем она выставляла некоторые образцы, но большая часть мебели находилась в доме, поэтому к нам постоянно приходили покупатели. В магазине с утра до вечера работала мисс Беринджер, что давало тете Шарлотте возможность заниматься другими делами.

Около года я была, по словам тети Шарлотты, «крестом на шее», то есть бременем, но вдруг в один миг все изменилось. Однажды мое внимание привлек стол, который привел меня в такой восторг, что просто глядеть на него мне показалось мало, и я присела на корточки, чтобы рассмотреть на его ножках узор. В таком положении меня застала тетя Шарлотта. Она присела рядом со мной.

– Прекрасный образец, – хрипло сказала она.

– Он ведь французский? – спросила я.

У нее дернулись уголки губ – почти улыбка. Она кивнула.

– Подпись отсутствует, но я считаю, что это работа Рене Дюбуа. Сначала я решила, что мастер – его отец, но теперь мне кажется, что он сделан годом-двумя позже. Видишь, каким лаком покрыт дуб… зеленым с золотым! И обрати внимание на эти бронзовые украшения.

Я с благоговением коснулась стола.

– Похоже на конец восемнадцатого века, – осмелилась заметить я.

– Ничего подобного, – она резко покачала головой. – Пятьюдесятью годами раньше. Середина восемнадцатого века.

После этого наши взаимоотношения изменились. Теперь она стала иногда звать меня и спрашивать: «Смотри! Что ты об этом думаешь? Что ты замечаешь?» Сначала мне хотелось доказать ей, что я кое-что смыслю в ее драгоценной мебели, но потом мне стало интересно, и я начала понимать разницу между мебелью разных стран и распознавать стиль по присущим ему чертам.

Чем больше я интересовалась «Домом Королевы», тем больше я им восхищалась. Я научилась распознавать некоторые образцы мебели и относилась к ним, как к старым друзьям.

Однажды миссис Бакл, аккуратно вытирая ловкими руками пыль, спросила: «Ну что, мисс Анна, собираетесь вырасти в другую мисс Шарлотту Бретт?»

Меня это так потрясло, что мне захотелось убежать.

Однажды утром во время летних каникул, примерно через четыре года после того, как мои родители привезли меня в Англию, ко мне в комнату вошла Эллен и сообщила, что меня зовет тетя Шарлотта. У Эллен был испуганный вид, и я спросила ее, что случилось.

– Я ничего не знаю, мисс, – ответила Эллен, но я видела, что ей что-то известно.

Я отправилась в кабинет тети Шарлотты.

Там она и сидела, обложившись бумагами, превратив эту комнату в кабинет. В тот день письменным столом ей служил крепкий обеденный стол шестнадцатого века, английский, он принадлежал к стилю, который ценился не красотой, а принадлежностью к определенной эпохе. Сильно выпрямившись, она сидела на тяжелом резном дубовом стуле йоркширско-дербиширского стиля, он принадлежал к более поздней эпохе, чем стол, но был таким же крепким и устойчивым. Для пользования она выбирала находившуюся временно в доме крепкую мебель. Остальная мебель в комнате не соответствовала ни столу, ни стулу. На стене висел изысканный гобелен. Я поняла, что он принадлежит к фламандской школе и долго у нас не задержится. Вокруг громоздились предметы дубовой мебели из Германии, изящный французский комод восемнадцатого века и два образца, выполненные в традиции Буля. Я заметила в себе перемену. Несмотря на то, что мне очень хотелось узнать, чем вызвано подобное приглашение, я оценивала про себя содержимое комнаты, датировала его и определяла признаки каждого стиля.

– Сядь, – приказала тетя Шарлотта с еще более мрачным выражением лица, чем обычно. Я села, и она сообщила мне в присущей ей грубоватой манере: – Твоя мать умерла. От холеры.

Как похоже на нее: разбить мое будущее одной краткой фразой. Меня спасала лишь мечта о родителях, она держала меня на плаву, когда я сильно ощущала свое одиночество. И как спокойно она это произнесла. Умерла… от холеры.

Она бросила на меня испуганный взгляд, проявление эмоций выводило ее из себя.

– Иди к себе. Эллен принесет тебе горячего молока.

Горячее молоко! Неужели она считает, что меня утешит молоко?

– Не сомневаюсь, что твой отец напишет тебе, – сказала она. – Он все устроит.

В тот момент я ненавидела ее и была совсем не права, ведь она сообщила мне новость, как умела. К тому же она предложила мне горячего молока взамен моей любимой матери.

Отец написал мне. Он сообщил мне о нашем общем горе, но не стал задерживаться на этой теме. Смерть его возлюбленной жены и моей любимой матери вынуждает его изменить свою жизнь. Он был счастлив, что я нахожусь под присмотром его сестры, моей тети Шарлотты, на чью добродетель он рассчитывает. Вскоре он уедет из Индии. Он обратился с просьбой о переводе, а в военном ведомстве у него много друзей. Он получил много писем с выражением сочувствия, а так как в других частях мира разразились беспорядки, он предполагал, что в недалеком будущем он станет выполнять свой долг в другом месте.

У меня было чувство, что я запуталась в паутине, а дом хохочет надо мной. «Теперь ты наша! – казалось, злорадствовал он. – И не мечтай, потому что твоя тетя Шарлотта заполонила дом чужими призраками взамен тех, которых она нас лишила». Глупые мысли. Хорошо, что я не произносила их вслух. Лишь Эллен и миссис Бакл считали меня странным ребенком, даже миссис Мортон жалела меня. Я слышала, как она говорила мисс Беринджер, что людям нельзя иметь детей, если они не в" состоянии их воспитывать. Неестественно, когда отцы и матери живут по одну сторону света, а их дети находятся в руках тех, кто ничего в них не смыслит и уделяет больше внимания куску дерева, который ко всему прочему съеден жучком! Мне же пришлось смириться с фактом, что я никогда больше не увижу свою мать. Я вспоминала обрывки ее болтовни и идеализировала ее красоту. Она виделась мне в фигурах на греческой вазе, в резьбе комода, в золоченой статуе, поддерживающей зеркало семнадцатого века. Никогда не забуду ее, но надежда на прекрасную жизнь, которую она обещала мне, умерла, и теперь я была уверена, что гадкий утенок никогда не превратится в лебедя. Иногда в старых металлических или рябых зеркалах вместо своего желтоватого лица с густыми черными, как у нее волосами, я видела ее изображение. У нас были одинаковые глубоко-посаженные глаза, но на этом наше сходство кончалось, так как у меня были слишком худое лицо и чуть более заостренный нос. Как получается, что двое в общих чертах похожих людей выглядят совершенно разными? Мне не хватало ее живости, ее выразительности, но, когда она была жива, я могла представить себе, что стану такой, как она, теперь же нет.

– Ты ведь давно не видела ее, – успокаивала меня Эллен, пытаясь утешить меня горячим молоком.

А я думала: «Никогда. Никогда. Всегда буду помнить ее». Все старались быть добрыми со мной, даже тетя Шарлотта. Она решила меня утешить по-своему.

– Мне надо пойти посмотреть образец, и я возьму тебя с собой. В замок Кредитон.

– Они хотят что-то продать? – заикаясь, спросила я.

– А для чего еще мы туда едем? – воскликнула тетя Шарлотта.

Впервые с момента смерти мамы я забыла о ней. Позже я чувствовала себя виноватой и просила прощения у моего отражения в зеркале, откуда, как я воображала, глядело ее лицо, а не мое; но я не могла сдержать радости от перспективы посещения замка Кредитон. Я отчетливо помнила, как впервые увидела его и что говорила мне мама, и мне захотелось разузнать побольше о столь важной семье.

К счастью, я научилась скрывать свои эмоции, так что тетя Шарлотта понятия не имела о том, какие я испытываю чувства, когда мы проезжали под каменными воротами, глядя на конусообразные башенки.

– Подделка! – громко крикнула тетя Шарлотта, это было наибольшее оскорбление, какое она могла придумать.

Я чуть не рассмеялась, когда мы вошли в дом. Внутри замок Кредитон был абсолютной копией «Дома Королевы». Кредитоны приложили максимум усилий, чтобы интерьер соответствовал стилю Тюдоров, и преуспели в этом. Посреди зала стоял длинный узкий обеденный стол с огромным оловянным кувшином. На стенах висело оружие, а у подножия лестницы стояли неизменные рыцарские доспехи. Но тетя Шарлотта замечала одну мебель.



– Этот стол я достала, – сказала она. – Из замка в Кенте.

– Он хорошо смотрится здесь, – отозвалась я.

Тетя Шарлотта не ответила. Появился слуга, который сообщил, что леди Кредитон примет мисс Бретт. Он вопросительно взглянул на меня, и тетя Шарлотта быстро сказала: «Подождешь меня здесь!» таким тоном, словно ждала, что слуга начнет возражать.

Итак, я осталась ждать в холле и рассматривать толстые каменные стены, частично завешанные гобеленами в красивых синих и серебристых тонах очаровательного французского стиля. Я подошла к одному из них поближе. Он изображал подвиги Геракла. Я внимательно разглядывала его, когда голос позади произнес:

– Нравится?

Я обернулась и увидела, что рядом со мной стоит мужчина. Я удивилась. Он был очень высоким, и мне было непонятно, что он мог думать обо мне. Краска бросилась мне в лицо, но я ответила холодным тоном:

– Красиво. Это настоящий гобелен?

Он пожал плечами, и я заметила, как интересно приподнимаются уголки его глаз одновременно с уголками губ. Красивым его едва ли можно было назвать, у него были светлые волосы, выгоревшие на висках, и маленькие голубые прищуренные глаза, словно ему приходилось жить при ярком солнце.

– Я мог бы спросить, – сказал он, – что вы тут делаете? Но не буду… если только вы мне сами не объясните.

– Я жду мою тетю, мисс Бретт. Она пришла посмотреть мебель. Мы из «Дома Королевы», – ответила я.

– А… оттуда!

Мне показалось, что в его голосе звучит насмешка, и я стала с пылом защищаться:

– Это необыкновенный дом. Один раз в нем ночевала королева Елизавета.

– Ну и привычка была у этой леди – ночевать в чужих домах!

– Она провела ночь в нашем… более того…

– Раз вы так говорите, значит, так оно и есть. Должен признаться, что наш – лишь имитация нормандского замка. Но он крепкий и стойкий, этот дом сможет противостоять времени. Он стоит на скале.

– А наш доказал это на деле. Но вообще-то здесь интересно.

– Очень приятно слышать.

– Вы живете здесь?

– Только когда на берегу. Чаще всего нет.

– А… так вы – моряк.

– Как вы проницательны.

– В отношении людей не очень. Но кое в чем я разбираюсь.

– В гобеленах?

– В антикварной мебели.

– Решили пойти по стопам тетушки?

– Ни за что! – яростно завопила я.

– А я думаю, да. Многие идут тем путем, которым их ведут. Да и подумайте, ведь вы уже так много знаете о гобеленах.

– А вы… всегда идете путем, которым вас ведут?

Он возвел глаза к потолку с выражением, которое почему-то мне понравилось.

– Смею думать, да.

Я горела желанием узнать побольше о нем. Он был именно таким человеком, какой и должен жить в замке Кредитон, я была в восторге от него, как от необычного образца мебели.

– Как мне вас звать?

– Вы собрались меня звать?

– Я хочу сказать… мне хотелось бы знать ваше имя.

– Редверс Стреттон. Обычно меня зовут Ред.

– А… – я не сумела скрыть разочарование.

– Вам не нравится?

– Ну, Ред звучит не очень-то величественно.

– Да, но не забывайте, что полностью оно произносится Редверс. Признайтесь, так оно гораздо длиннее.

– Я не встречала раньше подобного имени.

– Должен сказать в свою защиту, что это распространенное имя на Западе.

– Да? Я думала, что ему следовало бы звучать вместе с Кредитон. Его это позабавило.

– Не могу не согласиться, – сказал он.

Я поняла, что он смеется надо мной и что я веду себя, как наивное дитя.

– Мне следует спросить ваше имя, не правда ли, – произнес он, – а то вы решите, что я невежа.

– Нет, что вы, но если вы действительно хотите знать…

– Конечно, хочу.

– Анна Бретт.

– Анна Бретт! – он повторил мое имя, словно пытаясь запомнить его. – Сколько вам лет, мисс Анна Бретт?

– Двенадцать.

– Такая юная… и так много знаете.

– Это потому, что я живу в «Доме Королевы».

– Наверное, возникает чувство, что обитаешь в музее.

– Иногда.

– Из-за этого вы выглядите старше. В вашем присутствии я ощущаю себя молодым и легкомысленным.

– Простите.

– Не извиняйтесь. Мне нравится это. А я старше вас на семь лет.

– Так много?

Он кивнул; когда он засмеялся, создалось впечатление, что глаза его исчезли.

Вернулся слуга.

– Ее милость просит юную леди к себе, – возвестил он. – Будьте добры, следуйте за мной.

Редверс Стреттон произнес:

– Мы еще встретимся… надеюсь, что скоро.

– Я тоже надеюсь, – честно и с достоинством ответила я. Слуга никак не показал, что считает поведение Редверса Стреттона, по крайней мере, странным, и я двинулась за слугой мимо доспехов вверх по широкой лестнице. На лестничной площадке стояла ваза, явно эпохи Мин, на это указывал ее глубокий фиолетовый цвет. Я не могла не задержаться возле нее, потом я обернулась и увидела, что Редверс Стреттон смотрит мне вслед, чуть расставив ноги и засунув руки в карманы. Он кивнул головой в знак благодарности за то, что я обернулась, я тут же пожалела об этом, потому что посчитала, что таким образом я проявила детское любопытство. Я отвернулась и поспешила за слугой. Мы вышли в галерею, в которой висели картины. Я нервничала, так как не могла определить их ценность. Посередине висел портрет мужчины. Я смогла установить, что он был нарисован лет пятьдесят назад. Несомненно, портрет изображал сэра Эдварда Кредитона, основателя судоходной линии, умершего мужа женщины, с которой мне предстояло встретиться. Мне очень хотелось получше разглядеть портрет, так как я мимоходом заметила, что на этом грубом, властном и жестоком лице глаза сильно походили на глаза человека, с которым я познакомилась несколько минут назад. Но тот не был Кредитоном. Наверное, племянник или какой-нибудь родственник. Да, скорей всего так.

Слуга остановился и постучал в дверь. Распахнув ее, он провозгласил:

– Юная леди, миледи.

Я вошла в комнату. Тетя Шарлотта сидела выпрямившись на стуле с мрачным выражением лица – лучшее состояние для торговли. Я часто видела ее такой. На большом изящном кресле периода реставрации сидела женщина, тоже большая, но совершенно не изящная. У нее были темные волосы, желтая кожа и черные, как смородина, глаза, живые, как у мартышки. Эти глаза смотрели таким пронзительно-молодым взглядом, словно хотели бросить вызов морщинам на ее лице.

Большие гладкие и белые руки были унизаны кольцами с бриллиантами и рубинами. Руки покоились на пышных складках платья, а из-под юбки высовывались атласные туфли, расшитые бисером.

Меня тут же охватила паника, и я почувствовала еще большее уважение к тете Шарлотте, потому что она совершенно не волновалась в присутствии столь внушительной особы.

– Моя племянница, леди Кредитон.

Я сделала книксен, и леди Кредитон внимательно оглядела меня своими обезьяньими глазами.

– Она изучает антиквариат, – продолжала тетя Шарлотта, – и временами будет меня сопровождать.

Вот как? Впервые об этом было сказано вслух, хотя с недавнего времени я понимала, что это подразумевается. Во всяком случае, подобное разъяснение объясняло мое присутствие. Они перевели свое внимание на секретер, который, очевидно, обсуждали до моего прихода. Я стала внимательно слушать.

– Должна вам сказать, леди Кредитон, – говорила тетя Шарлотта, как мне показалось, почти злобно, – что секретер лишь приписывается Булю. Да, его углы все в завитках. Но я считаю, что он принадлежит к более позднему периоду.

Я видела, что секретер красивый, но тетя Шарлотта не считалась с этим.

– На нем не то клеймо, – сказала она. Леди Кредитон понятия не имела, как ценится мебель, находящаяся в плохом состоянии.

Она была уверена, что все дефекты можно легко устранить, если пригласить мастера своего дела. Мастер своего дела умер более ста лет назад, если же, конечно, секретер в действительности делал Андре-Шарль Буль, в чем тетя Шарлотта сильно сомневалась.

В таком роде они и продолжали: леди Кредитон отмечала достоинства, а тетя Шарлотта недостатки.

– Я сомневаюсь, что в Англии существует другой, подобный этому, – провозгласила леди Кредитон.

– Вы заплатите мне, если я найду вам еще такой же? – победоносно поинтересовалась тетя Шарлотта.

– Мисс Бретт, я избавляюсь от этого, потому что он мне не нужен.

– Не думаю, что смогу легко найти покупателя.

– Возможно, другой перекупщик с вами не согласится.

Я слушала, все время думая о человеке внизу, меня интересовало, что связывает его, эту женщину и мужчину на портрете в галерее.

Наконец они пришли к соглашению. Тетя Шарлотта предложила цену, которую она считала безумством со своей стороны, а леди Кредитон никак не могла понять, почему идет на такую жертву.

Я подумала, что они очень походят друг на друга. Обе с твердым характером. Но с делом было покончено, и через несколько дней секретер займет свое место в «Доме Королевы».

– Можно всякое терпение потерять! – воскликнула тетя Шарлотта, как только мы отъехали. – Как с ней тяжело.

– Ты переплатила, тетя?

Тетя Шарлотта мрачно улыбнулась:

– Думаю, что чуточку заработаю на нем, когда появится подходящий покупатель.

По ее улыбке я поняла – она считает, что обманула леди Кредитон; мне захотелось пробраться обратно в замок и выслушать комментарии леди Кредитон.


Я никак не могла забыть человека, с которым познакомилась в холле замка, поэтому решила выяснить, знает ли его Эллен.

Когда мы пошли гулять, я повела ее на вершину утеса, откуда был виден замок, там мы сели на одну из скамеек. Я очень любила там сидеть, потому что оттуда можно было смотреть на замок.

– А я была там, с тетей Шарлоттой, – сообщила я Эллен. – Мы купили секретер работы Буля.

Эллен фыркнула в ответ на мое, как она называла, «выпендривание», поэтому я быстро перешла к теме, в которой я не могла показать свое превосходство.

– Я видела леди Кредитон и… мужчину. Эллен заинтересовалась.

– Какого мужчину? Молодого?

– Старого, – ответила я. – На семь лет старше меня.

– Ничего себе старого! – расхохоталась Эллен. – А откуда вам это известно?

– Он сам мне сказал.

Она подозрительно посмотрела на меня, поэтому я решила перейти к главному, прежде чем она не обвинила меня в том, что я чуточку сочиняю. Она любила повторять: «Вся беда в том, мисс, что не поймешь, когда вы выдумываете».

– Этот мужчина был в холле и увидел, как я разглядываю гобелены. Он сказал, что его зовут Редверс Стреттон.

– Ах, этот, – произнесла Эллен.

– Почему ты так говоришь?

– Как?

– С пренебрежением. Мне казалось, что ты считаешь богом любого обитателя замка. Кто такой Редверс Стреттон и что он там делает?

Эллен украдкой бросила на меня взгляд.

– Не думаю, что я должна говорить вам.

– Почему?

– Сомневаюсь, что мисс Бретт захочет, чтобы вы знали.

– А я убеждена, что это не связано ни с секретером Буля, ни с комодами Людовика XV, а тетя Шарлотта считает, что лишь это должно меня интересовать. Так что ты знаешь о человеке, которого нельзя обсуждать?

Эллен оглянулась опять испуганно, словно ждала, что разверзнутся небеса и появятся мертвые Кредитоны, чтобы навлечь на нас отмщение за бестактное поведение в отношении к Кредитонам.

– Ну, Эллен, – закричала я. – Не глупи. Рассказывай.

Эллен сжала губы. Когда на нее находило подобное настроение, мне трудно было вытянуть из нее что-либо. Я стала умолять, потом угрожать. Все расскажу об ее отношениях с перевозчиком мебели; расскажу ее сестре, что она выдала мне секреты Кредитонов.

Но она была непоколебима. С выражением мученицы, которую поджаривают на столбе за ее веру, она отказалась обсуждать Редверса Стреттона.

Если бы она мне все объяснила, я быстрей бы забыла его. Но мне необходимо было занять себя чем-то, чтобы перестать горевать о маме. И наличие Редверса Стреттона помогло мне в этом: то, что в его присутствии в замке Кредитон существовала некая тайна, позволило мне меньше скорбеть из-за маминой смерти.

Секретер был поставлен в комнате наверху, которая была заполонена мебелью еще больше, чем остальные. Эта комната всегда будоражила меня, потому что посередине ее был люк, ведущий на лестницу, и потому что крыша была покатой, потолок находился всего в нескольких дюймах от пола. Мне она казалась самой интересной комнатой в доме, я придумывала, как она выглядела до того, как тетя Шарлотта превратила ее в магазин. Миссис Бакл постоянно жаловалась. Она не понимала, как можно эту кучу мебели уберечь от пыли. Когда я в прошлый раз приехала на каникулы, тетя Шарлотта сказала, что теперь я буду спать в комнате рядом с верхней, потому что она купила новый высокий комод и два необыкновенных кресла, таким образом мне будет нелегко добраться до своей кровати. Сначала мне было страшно наверху, но потом даже понравилось.

Секретер был поставлен между горкой с веджвудским фарфором и стоячими часами. Купленную мебель всегда полировали, и я попросила тетю Шарлотту разрешить мне отполировать секретер. Она грубо ответила, что разрешает, но не смогла скрыть своих чувств при виде моего интереса. Миссис Бакл показала мне, как смешивать воск со скипидаром, и я приступила к работе. Я полировала эту деревяшку с огромной любовью, вспоминая замок Кредитон и, особенно, Редверса Стреттона. Думая о том, что должна выяснить у Эллен, кто он, я вдруг поняла, что один из ящичков секретера необычен. Он был меньше остальных непонятно почему.

Взволнованная я вбежала в кабинет тети Шарлотты, где она возилась со счетами. Я сообщила, что в секретере есть что-то странное, и она с огромной скоростью понеслась наверх.

Постучав по ящичку, она улыбнулась.

– Понятно. Старый трюк. Потайной ящик. Потайной ящик!

Она одарила меня мрачной тоскливой улыбкой.

– Ничего необычного. Их делают, чтобы спрятать драгоценности от глаз случайного грабителя или чтобы спрятать бумаги и секретные документы.

Я не могла скрыть возбуждения, но тетя Шарлотта не рассердилась.

– Гляди, я покажу тебе. Ничего особенного. Ты часто будешь натыкаться на подобные. Должна быть пружинка, обычно здесь. А, вот она, – крышка ящика распахнулась, как дверь, за ней оказалось углубление.

– Тетя, там что-то есть.

Она засунула туда руку и вытащила фигурку в шесть дюймов длиной.

– Это женщина, – сказала я. – Какая красивая!

– Гипс, – ответила она. – Ничего не стоит.

Она сердито смотрела на нее. Статуэтка явно ничего не стоила. Мне она показалась восхитительной, частично потому, что она была спрятана в потайном ящике, но преимущественно из-за того, что она имела отношение к замку Кредитон.

Тетя вертела ее в руках.

– Она от чего-то отломана.

– Тогда зачем ее хранили в потайном ящике?

Она пожала плечами.

– Она ничего не стоит, – повторила тетя.

– Тетя, можно я возьму ее себе?

Она протянула фигурку мне.

– Не понимаю, чем она тебя так заинтересовала. Она же ничего не стоит.

Я засунула статуэтку в карман передника и подняла тряпку. Тетя Шарлотта вернулась к своим счетам. После ее ухода я разглядела фигурку. Она была с распущенными волосами и распростертыми руками, а длинное платье слеплено так, как будто раздувается на ветру. Интересно, кто положил ее в потайной ящик и зачем, если она ничего не стоила. Может, ее надо вернуть леди Кредитон, но, когда я предложила это тете Шарлотте, та хмыкнула.

– Они решит, что ты сумасшедшая. Фигурка ничего не стоит. К тому же я уже переплатила ей. Если бы она стоила пять фунтов, то все равно принадлежала бы мне. Но она не стоит того. Даже пяти фунтов.

Я поставила фигурку на туалетный столик. Глядя на нее, я впервые с маминой смерти ощутила покой. Заметив на ее юбке полустертые буквы, я вооружилась лупой и прочитала: «Загадочная женщина».

В этом году отец приехал домой. Он изменился, без мягкого влияния мамы он стал еще недоступнее. Я поняла, что будущего, о котором я грезила, нечего ждать. Я, конечно, знала, что без нее уже не будет так хорошо, но все же мечтала, что стану жить вместе с отцом, буду его товарищем, как она. Теперь я поняла, что это невозможно.

Отец все время молчал, он всегда отличался сдержанностью, а очаровать его так, как моя мать, я не сумела.

Он собирался покинуть Индию и уехать в Африку. Из газет мне было известно, что там сейчас происходят беспорядки. Огромную империю надо защищать, всегда в каком-нибудь отдаленном месте происходят волнения. А у отца было единственное желание – служить Королеве и Империи. Он чувствовал благодарность – что и я должна всегда делать – к тете Шарлотте за то, что она предоставила ему возможность быть свободным, а мне жить благополучно. Примерно через год я поеду учиться в Швейцарию. Так хотела мама. Год в Швейцарии, а там посмотрим.

Он уехал, чтобы, присоединившись к своему полку, принять участие в Зулусской войне.

Через шесть месяцев мы узнали, что он погиб.

– Умер смертью, о какой мечтал, – прокомментировала тетя Шарлотта. На этот раз я переживала не так сильно, как после маминой смерти. К этому времени он стал чужим для меня.


Мне исполнилось семнадцать лет. Тетя Шарлотта была моей единственной родственницей, о чем всегда не уставала повторять. Я стала понимать, что в какой-то степени и она уповает на меня, но об этом никогда не произносилось вслух.

В доме мало что изменилось с той поры, как я впервые вошла в ворота в красной стене, хотя, в отличие от других обитателей «Дома Королевы», моя жизнь коренным образом преобразилась. Остальные лишь постарели на десять лет. Эллен теперь было двадцать пять, у миссис Бакл появились внуки, мисс Мортон почти не изменилась, мисс Беринджер исполнилось тридцать девять. Тетя Шарлотта, казалось, изменилась меньше всех, но мне она всегда представлялась мрачной старухой, какой она и стала. Тети Шарлотты неизменны по всему свету: они рождаются старыми и расчетливыми и остаются такими до самой смерти.

Мне стало известно, почему Редверс Стреттон жил в замке Кредитон. Эллен мне объяснила это в день моего шестнадцатилетия, так как я стала взрослой, и наступило время, когда пора начинать кое-что понимать в жизни, а не тратить все свое время на изъеденную жучком рухлядь. К тому времени я так хорошо стала разбираться в антиквариате, что даже тетя Шарлотта считалась с моим мнением.

– У него есть полное право жить в замке, – провозгласила однажды Эллен, когда мы сидели на скамейке, глядя на противоположный берег реки, где стояла огромная груда серого камня, – правда, такое право можно назвать «побочным».

– Боже, Эллен, почему?

– Что, мисс Всезнайка, любопытно?

Смиренно согласившись, я наконец все узнала. Эллен уведомила меня, что мне надо знать, что представляют из себя мужчины. Они совершенно не такие, как женщины, им прощаются проступки, которые считаются прискорбными и не очень добродетельными. Если бы подобное совершила женщина, она бы превратилась в парию. Все дело в том, что сэр Эдвард уж очень был мужчиной.

– Он очень любил всяких леди.

– Корабли?

– Нет. Я говорю о леди с плотью и кровью. Он прожил с леди Кредитон десять лет, а детей все не было. Беда. Ладно, не буду долго распространяться. Он увлекся горничной своей жены. Говорят, он хотел проверить, кто виноват в том, что у них нет детей: он или его жена. А он просто мечтал о сыне. Вся история может показаться смешной… если не грех – называть такое положение смешным. Леди Кредитон обнаружила, что наконец забеременела. Забеременела и горничная.

– И что сказала леди Кредитон? – я представила, как она сидит, сложив руки на животе. Хотя тогда она выглядела иначе. Молодая. Или сравнительно молодая.

– Она всегда считалась умной женщиной. Она, как и он, мечтала о сыне, чтобы было кому продолжать дело. А ей было уже почти сорок. Не лучший возраст, чтобы рожать детей, к тому же первых.

– А горничной?

– Двадцать один. Сэр Эдвард был предусмотрительным человеком. К тому же он жаждал сына. А вдруг у леди Кредитон родится девочка, а у горничной сын. Понимаешь, он был жадный. Он хотел иметь все. Ну, а что касается леди Кредитон, странная она вообще-то женщина… кажется, они пришли к соглашению, что оба ребенка, которые должны появиться на свет примерно в одно и то же время, родятся в замке.

– Как странно.

– Кредитоны – необычные люди, – с гордостью возвестила Эллен.

– Значит, дети родились?

– Да, и оба мальчики. Уверена, что, если б он знал, что у леди Кредитон будет мальчик, он постарался бы избежать скандала. Но он же не знал.

– Даже сэр Эдвард не мог знать все, – насмешливо отметила я, но Эллен настолько была захвачена рассказом, что не стала на этот раз обижаться на мое непочтительное поведение.

– Так вот, оба ребенка должны были воспитываться в замке, и сэр Эдвард признал их обоих. Один из них – Рекс.

– Король.

– Сын леди Кредитон, – объяснила Эллен, – а другой – сын Валери Стреттон.

– Так другой – это он.

– Редверс. У Валери Стреттон такие красивые рыжие волосы, каких ты в жизни не видела. Он светлее, но больше похож на сэра Эдварда, чем на мать. Он воспитывался вместе с мистером Рексом, у них были одни преподаватели, учились они в одной школе, и их обоих готовили к работе в компании. Юный Ред мечтал о море. Может быть, мистер Рекс тоже о нем мечтал, но ему пришлось учиться хитрить с деньгами. Ну, вот и все.

Потом Эллен перешла к более интересной для нее теме, нежели «образ жизни» Кредитонов: ее отношениям с очаровательным мистером Орфи, перевозчиком мебели, который собирался жениться на ней, когда сможет купить достойный для нее дом. Эллен искренне надеялась, что ей не долго осталось ждать. Ведь она была уже не девочка. Она удовольствовалась бы единственной комнатой да «любовью мистера Орфи», но ему хотелось быть уверенным в «прочном будущем», и он копил деньги на лошадь и телегу, чтобы открыть собственную транспортную контору. Эллен же мечтала, что в один прекрасный день произойдет чудо и на нее откуда-нибудь свалятся деньги. Меня волновал вопрос, откуда они могут свалиться. «Кто знает», – звучало в ответ. Тетя Шарлотта как-то сказала ей, что если Эллен будет работать до тетиной смерти, то она ей что-нибудь оставит. Это произошло в тот момент, когда Эллен намекнула, что может найти более подходящее место.

– Кто знает, как все повернется, – заметила Эллен. – Только я не тот человек, который ждет чьей-нибудь смерти.

Рассеянно слушая перечисление достоинств мистера Орфи, я думала о человеке, с которым познакомилась так давно, сыне сэра Эдварда и горничной. Я не понимала, почему беспрерывно думаю о нем.

Мне исполнилось восемнадцать лет.

– Образование, – выпалила тетя Шарлотта, – глупые выдумки твоей матери. А откуда взять деньги на твое образование? Твой отец ничего не оставил. Твоя матушка постаралась. Уверена, что ему до самой смерти пришлось расплачиваться с долгами, в которые она влезла. Что же касается твоего будущего… ясно, что ты обладаешь способностями к моей профессии. Имей в виду, тебе еще многому предстоит научиться… человек учится всю жизнь, но я думаю, из тебя выйдет толк. Так что через полгода бросишь школу, и начнем.

Так я и поступила, а когда через год мисс Беринджер решила выйти замуж, такой оборот вполне устроил тетю Шарлотту.

– Старая дура, – прокомментировала тетя Шарлотта. – В ее-то возрасте. Могла бы подумать.

Вероятно, мисс Беринджер и была старой дурой, да муж ее таковым не оказался. В свое время мисс Беринджер вложила небольшую сумму в тетино дело – лишь поэтому тетя Шарлотта терпела ее, – и теперь этот человек стал ставить препоны. К тете Шарлотте несколько раз приходили юристы, что ей совсем не нравилось, но потом, по-моему, они пришли к соглашению.

А у меня действительно оказались способности. На аукционах у меня, словно по волшебству, загорались глаза при виде любопытной мебели. Тетя Шарлотта старалась не показывать, что довольна мной, она обращала внимание на мои ошибки, которые происходили все реже, и обходила молчанием мои достижения, которых становилось все больше.

В городе нас называли Старой и Молодой мисс Бретт. Мне было известно, что про меня говорили, что юной девушке не очень хорошо заниматься делом – неподходящее занятие для женщины – и что я никогда не смогу выйти замуж. Через несколько лет я превращусь в другую мисс Шарлотту Бретт.

Мне было совершенно ясно, что именно этого и добивается тетя Шарлотта.


Шли годы. Мне двадцать один. Тетя Шарлотта стала жаловаться на ревматизм, у нее плохо сгибались и болели ноги, и она, к своей ярости, стала ограничена в движениях.

Она относилась к тем людям, которые не желают примириться со своей болезнью, она восставала против нее и сердилась, когда я предлагала ей посоветоваться с врачом. Она делала все, чтобы продолжать жить привычной ей жизнью.

По отношению ко мне она постепенно изменилась, так как стала больше от меня зависеть. Она постоянно намекала на мой долг, напоминая о том, что оставила меня у себя. Что бы случилось со мной, если б она не оказалась рядом, когда я осталась сиротой. Я подружилась с Джоном Кармелом, перекупщиком антиквариата, который жил в Мардене, в десяти милях от нашего города. Мы познакомились на распродаже в одном из поместий и с тех пор стали друзьями. Он часто приезжал ко мне в гости в «Дом Королевы» и приглашал меня на аукционы.

Наши отношения не успели выйти за рамки дружбы заинтересованных сторон, когда его посещения внезапно прекратились. Я чувствовала себя оскорбленной и не могла понять, почему он перестал приезжать, пока не услышала, как Эллен говорит миссис Мортон: «Она дала ему отставку. Да, да, она. Я все слышала. Просто безобразие. В конце концов мисс имеет право на свою собственную жизнь. Она вовсе не обязана становиться старой девой, как и она».

Старая дева, как и она! В моей заставленной мебелью комнате злобно тикали стоячие часы. «Старая дева! Старая дева!» – глумились они.

Я – пленница «Дома Королевы». Когда-нибудь все будет принадлежать мне. На это намекала тетя Шарлотта. «Если ты останешься со мной», – многозначительно добавила она.

«Навеки здесь! Навеки здесь!» – казалось, твердили часы. На них стояла дата «1702 г.», следовательно, они были очень старыми. Несправедливо, когда неодушевленная мебель, сделанная человеком, живет, а людям приходится умирать. Моя мама прожила лишь тридцать лет, а эти часы существуют более ста восьмидесяти лет.

Все нужно делать вовремя. Тик-так! Тик-так! Во всем доме. Время летит быстро.

Я не думаю, что когда-нибудь вышла бы замуж за Джона Кармела, но тетя Шарлотта не пожелала предоставить мне даже время, чтобы это понять. Странно, но когда я думала о любви, передо мной почему-то возникало смеющееся лицо с прищуренными глазами. Кредитоны овладели моими мыслями.

Я поклялась, что если я решу выйти замуж, то ничто и никто не остановит меня.

«Тик-так!» – насмехались часы, но я была уверена в этом. Возможно, я и похожа на тетю Шарлотту, но ведь она еще и сильная женщина.

Я вешала на дверь магазина табличку с надписью «Если магазин закрыт, обращайтесь в «Дом Королевы», когда прозвенел колокольчик и вошел Редверс Стреттон. Он улыбался.

– Мы уже встречались, – произнес он, – если не ошибаюсь. Я смутилась и покраснела.

– Это было давно, – пробормотала я.

– А тем временем вы выросли. Тогда вам было двенадцать.

Я была до смешного польщена тем, что он помнит.

– Значит, прошло девять лет.

– Вы так много знали тогда, – сказал он, быстро оглядев круглый столик, инкрустированный слоновой костью, изящный комплект стульев стиля Шератон и стоящий в углу скромный книжный шкаф Хеппллуайта.

– Вы и теперь много знаете, – добавил он, взглянув на меня. Я взяла себя в руки.

– Удивлена, что вы помните. Наше знакомство было столь коротким.

– Вас не так-то легко забыть, мисс… мисс… мисс Анна. Правильно?

– Да. Вы хотите что-нибудь посмотреть?

– Да.

– Может, я смогу вам что-нибудь показать.

– Я смотрю на это в данную минуту, хотя невежливо употреблять подобное слово в отношении юной леди.

– Не хотите же вы сказать, что пришли увидеть меня.

– Почему бы нет?

– Мне кажется, это странно.

– А мне кажется, это вполне естественно.

– Так… вдруг… через столько лет.

– Я – моряк. После нашего знакомства я редко приезжал в Лангмаут, иначе я зашел бы раньше.

– Ну, раз теперь вы здесь…

– Я должен изложить свое дело и отчалить? Дело? Ну, конечно, вы же деловая женщина, и мне не следует об этом забывать, – сильно сощурив глаза так, что они казались почти закрытыми, он бросил взгляд на книжный шкаф Хеппллуайта. – Вы прямой человек. Значит, я тоже должен говорить прямо. Признаюсь, я пришел не для того, чтобы купить эти стулья… или этот книжный шкаф. Просто я проплывал мимо длинной красной стены и увидел надпись на воротах «Дом Королевы», тут я и вспомнил наше знакомство и подумал, что когда-то здесь ночевала королева Елизавета, а теперь, что более интересно, здесь спит мисс Анна Бретт.

Я рассмеялась пронзительным счастливым смехом. Иногда, когда я представляла, как я с ним встречусь снова, мне казалось, что наша встреча произойдет именно так. Он притягивал меня. Он казался мне нереальным, словно герой романтической сказки, ступивший прямо из гобелена. Я была уверена, что он – храбрый искатель приключений, бороздящий океаны, неуловимый, так как часто надолго пропадал. Выйдет из магазина, и я увижу его лишь через много-много лет… когда стану Старой мисс Бретт. Он обладал качеством, которое Эллен называла «быть полным жизни».

– Надолго вы приехали в Лангмаут?

– Отплываю на следующей неделе.

– В какие края?

– В Австралию и тихоокеанские порты.

– Звучит… заманчиво.

– Неужели вас тянет путешествовать, мисс Анна Бретт?

– Я мечтала бы увидеть весь мир. Я родилась в Индии и думала, что вернусь туда, но родители умерли, и все изменилось. Я живу здесь, и похоже на то, что так здесь и останусь.

Я была удивлена, что рассказываю ему то, о чем он меня не спрашивает.

Внезапно он взял мою руку и сделал вид, что изучает мою ладонь.

– Вас ждут приключения, – сказал он, – в дальних странах. Но смотрел он не на руку, а на меня.

Тут я увидела, что за окном стоит женщина. Это была миссис Дженнингс, которая часто заходила в «Дом Королевы», но редко что покупала. Она обожала подсматривать. Я подозревала, что в чужие дома ее влечет любопытство и манера всюду совать свой нос, а не интерес к антиквариату. Теперь она увидела в магазине Редверса Стреттона. А вдруг она заметила, что он держит меня за руку?

Зазвенел колокольчик, и она вошла.

– Ах, мисс Бретт, у вас покупатель. Я подожду. Подозрительно сверкнули глазки за пенсне! Теперь она мучается вопросом, не ухаживает ли Редверс Стреттон за мисс Бретт, ведь он зашел в магазин, явно не собираясь ничего покупать.

Редверса мгновенно охватило смятение, потом, слегка пожав плечами, он сказал:

– Мадам, я ухожу.

Он поклонился мне, потом ей и удалился. Я пришла в ярость, потому что эта женщина всего лишь хотела знать, сколько стоит книжный шкаф. Она провела по нему рукой, задала несколько вопросов и намекнула на древесного жучка – все просто для того, чтобы поболтать. Значит, Редверса Стреттона из замка интересует антиквариат. Она полагала, что он ненадолго приехал домой. Такой дикарь, совершенно не похож на мистера Рекса, который является настоящим утешением своей матери. Плохи дела у Редверса.

– Вот уж у кого дела совсем не плохи, – резко ответила я.

– Дорогая мисс Бретт, я выразилась фигурально, но все говорят, что этот молодой человек – дикарь.

Она предупреждала меня. Но я не желала, чтобы меня предупреждали. Домой я вернулась поздно, миссис Мортон сказала, что тетя Шарлотта хочет со мной поговорить. Она была раздражена и лежала в кровати, приняв опиум, чтобы облегчить боль. Она сердилась, потому что я пришла поздно, я объяснила, что задержалась, потому что миссис Дженнингс расспрашивала меня о Хеппллуайте.

– Эта старая сплетница. Она все равно не купит его. Тем не менее она успокоилась в отличие от меня. Мысли об этом человеке проследовали меня.

Через два дня тетя Шарлотта объявила, что собирается ехать на аукцион. Его не стоило пропускать, и, хотя она плохо чувствовала себя, она решила наглотаться лекарств и двинуться в путь. Так как она собралась отсутствовать два дня, она решила взять с собой миссис Мортон, чтобы та ухаживала за ней. К ее беспомощности прибавлялось неудобство кроватей в гостинице. Было бы гораздо лучше, если бы ее сопровождала я, но обе мы уехать не можем… дела. Этой вздорной Беринджер ничего нельзя поручить. После того, как она вышла замуж, тетя Шарлотта еще больше невзлюбила ее.

Она отбыла, а я все надеялась, что Редверс Стреттон снова зайдет в магазин. Я гадала, почему он не приходит, ведь он заглянул специально, чтобы повидаться со мной, и в то же время мне показалось, что он с готовностью воспользовался причиной, чтобы уйти. Для чего он тогда вообще приходил?

Очевидно, он уже ушел в плавание.

На следующий день после отъезда тети Шарлотты, вечером я закрыла магазин и вернулась домой. Я находилась у себя в комнате, когда ко мне вбежала Эллен и сообщила, что пришел джентльмен и спрашивает меня.

– Чего он хочет?

– Видеть вас, мисс, – ухмыльнулась Эллен. – Это капитан Стреттон из замка.

– Капитан Стреттон из замка! – глупо повторила я и посмотрелась в зеркало. На мне было серое шерстяное платье, которое не очень мне шло, к тому же я была непричесана.

– Я скажу, что вы выйдете через десять минут, мисс, – заговорчески предложила Эллен. – Пусть не думает, что вы тут же побежите ему навстречу.

– Может он пришел посмотреть мебель, – робко предположила я.

– Да, мисс, – ответила Эллен. – Так я скажу ему.

Она ушла, а я подбежала к гардеробу и вынула легкое шелковое платье, которое отец мне привез из Гонконга. Оно было сшито тамошним портным и уже вышло из моды (оно было у меня давно), но материал был прелестным, отделанный бархатом у воротника, что очень мне шло.

Я быстро переоделась, причесалась и побежала вниз. Он непринужденно взял меня за руки, что, наверное, считалось неприличным, но мне это понравилось.

– Простите, что без приглашения, – извинился он, – но я пришел попрощаться.

– А… вы уезжаете?

– Завтра.

– Что ж, желаю вам приятного путешествия.

– Благодарю. Надеюсь, вы будете вспоминать меня, а может и молиться за тех, кто в море.

– Надеюсь, что вам не понадобятся мои молитвы.

– Когда вы узнаете меня получше, вы поймете, что я нуждаюсь в них более, чем кто-либо.

Когда вы узнаете меня получше! Я была так взволнована, что любая фраза подобного рода и ее подтекст могли привести меня в восторг. Он уезжает, но когда я узнаю его получше…

– У меня создалось впечатление, что вы – очень независимый человек.

– Неужели вы полагаете, что существуют независимые люди?

– Встречаются.

– Вы? – спросил он.

– Едва ли. Да, сейчас благодаря вам я понимаю, что никогда не была самостоятельной. Но о чем мы говорим! Садитесь, пожалуйста.

Он огляделся, а я засмеялась:

– Я почувствовала то же самое, когда впервые попала сюда. Обычно, когда я садилась на какой-нибудь стул, я думала, что, может быть, на этом стуле когда-то сидели мадам Помпадур, или Ришелье, или Талейран.

– Такие мысли не приходят мне в голову, я ведь не настолько эрудирован.

– Пойдемте в тетин кабинет… у него более жилой вид. И если у вас есть время, там и посидим… немножко.

– Я отплываю в семь утра, – он посмотрел на меня озорным взглядом. – Но я уйду раньше.

Я рассмеялась и повела его вверх по лестнице и сквозь заставленные мебелью комнаты. Он заинтересовался китайской мебелью, которую тетя Шарлотта приобрела недавно. Я забыла, что она расчистила для нее место у себя в кабинете.

– На этот раз тетя Шарлотта щедро заплатила, – сказала я. – Эта мебель принадлежала человеку, который жил в Китае. Он был коллекционером, – я продолжала говорить, чтобы скрыть волнение, вызванное его приходом. – Вам нравится этот шкафчик? Он называется шифоньер. Красивый лак. Видите, как он инкрустирован слоновой костью и перламутром? Понятия не имею, сколько она заплатила за него. Сомневаюсь, что она найдет покупателя.

– Как много вы знаете.

– По сравнению с тетей ничего. Но я учусь. Хотя учиться можно всю жизнь.

– К тому же, – сказал он, мрачно изучая меня, – в жизни много чего, чему стоит учиться.

– Вы, должно быть, знаток… моря и кораблей.

– Никогда не смогу стать знатоком чего-либо.

– Кто может? Но куда же вас посадить? Здесь похоже будет удобно. Это хороший крепкий испанский стул.

Он улыбался.

– А что случилось с секретером, который вы купили в замке?

– Тетя продала его. Но я не знаю, кто его купил.

– Я пришел не для того, чтобы обсуждать мебель, – заметил он.

– Да?

– А чтобы поговорить с вами.

– Не думаю, что вам будет интересно со мной… вне всего этого.

Он оглядел комнату.

– Создается впечатление, что вас тоже хотят превратить в антиквариат.

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как тикают часы.

– Да, – непроизвольно ответила я, – этого я и боюсь. Так и буду жить здесь, стареть, знать все больше и больше, совсем как тетя Шарлотта. Вы правы, антиквариат.

– Так нельзя, – возразил он. – Нужно жить полной жизнью.

– Мне очень приятно, что вы зашли… перед отъездом, – произнесла я.

– Мне следовало бы навестить вас раньше, но…

Я ждала конца фразы, но он замолчал.

– А я слышал о вас, – вымолвил он.

– Слышали обо мне?

– Старшая мисс Бретт – известная личность в Лангмауте. Говорят, что из нее невозможно вытянуть деньги.

– Вам это сказала леди Кредитон.

– Она считает, что ей заплатили меньше всех. Именно тогда мы и познакомились. – И продолжил: – Что вам известно обо мне?

Я побоялась повторить слова Эллен: вдруг все это ложь.

– Я слышала, что вы живете в замке и что вы – не сын леди Кредитон.

– Значит, вы понимаете, что с самого рождения я нахожусь в отчасти возмутительном положении, – он расхохотался. – Я позволил себе говорить об этом бестактно. Но поэтому мне и нравится разговаривать с вами. Вы отличаетесь от тех женщин, которые стыдятся говорить о том, что считается неприличным.

– Так это правда?

– Ага, так вам все известно. Да, это правда. Моим отцом был сэр Эдвард, и я воспитывался как его сын, но в то же время мое положение отличалось от положения моего брата. Конечно, для этого имеются все основания, как вы считаете? Тем не менее это повлияло на мой характер. Я пытался превзойти Рекса во всем, старался доказать, что я такой же хороший, как и он. Как вы считаете, простительно ли мальчику в подобной ситуации вести себя, скажем, надменно, стараться привлечь к себе всеобщее внимание, постоянно стремиться к первенству? Из нас двоих Рекс – более терпеливый. Более достойная личность, но дело в том, что ему не приходилось доказывать, что он хороший. Все и так считают, что он лучше.

– Надеюсь, вы не относитесь к скучному типу людей, которые ведут себя вызывающе?

Он засмеялся:

– Нет. На самом деле, пытаясь всем доказать свое превосходство, я тем самым в первую очередь пытался доказать это самому себе.

– Тогда прекрасно. Терпеть не могу людей, которые жалеют самих себя, возможно, потому, что было время, когда мне казалось, что жизнь сурово обошлась со мной. Это случилось, когда умерла моя мама.

Я рассказала ему о маме, о том, какой она была красивой и очаровательной, о том, что она мечтала сделать для меня, о том, как мы с папой тосковали по ней, и о том, как, осиротев, я осталась на попечении тети Шарлотты.

Я была необыкновенно оживлена. Так его присутствие действовало на меня. Я чувствовала, что я – остроумная, интересная, привлекательная. После маминой смерти я впервые ощущала себя счастливой. Нет, никогда в жизни я не была так счастлива. Хоть бы этот вечер продолжался вечность.

Раздался тихий стук в дверь, и вошла Эллен с заговорческим блеском в глазах.

– Я хочу доложить вам, мисс, что ужин почти готов, и я могу подать его минут через пятнадцать, если капитан Стреттон присоединится к вам.

Он объявил, что с удовольствием составит мне компанию. Он задержал свой взгляд на Эллен, и я заметила, что она покраснела. Неужели он и на нее производит такое же впечатление?

– Спасибо, Эллен, – к своему стыду, я почувствовала ревность. Нет, не ревность. Мне внезапно пришло в голову, что он обладает сильным обаянием, которое действует даже на служанку, вошедшую, чтобы доложить о трапезе. Возможно, я придаю слишком большое значение проявлению его интереса.

Эллен накрыла в столовой. Проявив бесстрашие, она водрузила две зажженные свечи в красивых позолоченных резных подсвечниках семнадцатого века на стол эпохи Реставрации, потом она поставила с двух концов стола шератонские стулья, и комната приобрела восхитительный вид.

Вокруг проступали смутные очертания книжных шкафов, стульев и двух бюро с фарфором и шератонской керамикой, но отблеск свечей придавал обстановке загадочный облик.

Все происходящее напоминало сон. Тетя Шарлотта никогда не приглашала гостей. Что бы она подумала, если бы увидела нас сейчас, и как в ее отсутствие все выглядит иначе. Зачем думать об этом сегодня?

Эллен была в приподнятом настроении. Представляю, как она завтра выложит все мистеру Орфи. Она часто повторяла, что мне пора уже «чуточку вкусить жизни». Она, вероятно, считает, что мне достался вкуснейший кусок, а не чуточка.

Она подала суп в супнице, расписанной синими цветами, а к супнице такие же тарелки. При виде такой красивой посуды у меня от ужаса перехватило дыхание. Потом появился холодный цыпленок, и я поблагодарила Бога за то, что тетя Шарлотта приедет послезавтра, и у нас будет время, чтобы восполнить запасы. Сама тетя Шарлотта ела очень мало, и пища не отличалась разнообразием. Но Эллен сотворила чудо, приготовив из холодной картошки превосходное соте и полив вареную цветную капусту луковым соусом с сыром. Казалось, в этот вечер у Эллен обнаружились новые таланты. А, возможно, мне просто показалось, что еда намного вкуснее, чем обычно.

Во время нашего разговора Эллен то входила, то выходила, хорошенькая и возбужденная. Я была убеждена, что никогда «Дом Королевы» не наблюдал такой беззаботной картинки, даже тогда, когда в нем гостила королева Елизавета. Я воображала, что дому нравится, что я сижу в столовой за столом эпохи Рестоврации и принимаю гостя.

Вина не было – тетя Шарлотта была трезвенницей, – но это было и не так важно.

Он рассказывал о море и других странах, и мне казалось, что я побывала там сама, а из разговоров о его корабле и команде я поняла, как много значат они для него. Он занимался перевозкой сукна и мануфактуры в Сидней и закупкой шерсти в тихоокеанских портах, которую возил в Англию. Его корабль – не очень большой: водоизмещением менее тысячи тонн, но видела бы я, как он рассекает волну. Это клипер, быстрее которого невозможно найти. Вдруг он остановился и извинился, что говорит все о себе да о себе.

Я стала возражать.

– Нет, нет, продолжайте, меня просто заворожил ваш рассказ. Я часто хожу в доки посмотреть на корабли, гадая, куда они плывут. Интересно, эти корабли все грузовые?

– Перевозка грузов – главное, но мы берем и пассажиров. Вот, например, завтра со мной отплывает очень важный господин, чье основное занятие – перепродажа алмазов, а в Австралию он едет, чтобы взглянуть на опалы. Очень самоуверенный человек. Кроме него, будет еще парочка пассажиров. На таких судах, как наше, пассажиры доставляют много хлопот.

Так мы и болтали, а злобные часы стучали с бешеной скоростью. Я спросила:

– Вы так и не сказали мне, как называется ваш корабль?

– Не сказал? «Загадочная женщина».

– «Загадочная женщина». Но… Так называется фигурка, которую я нашла в ящике секретера из замка Кредитон, она у меня в комнате. Сейчас принесу.

Я взяла со стола подсвечник. Он был тяжелым, и Редверс забрал его у меня.

– Давайте, я подержу, – предложил он.

– Только осторожно. Он дорогой.

– Как и все в доме.

– Ну, не все.

И мы друг за другом поднялись вверх по лестнице.

– Осторожней, – попросила я, – не наткнитесь на что-нибудь.

– Насколько я понимаю, мебель служит витриной, – ответил он.

– Да, – буркнула я. – Эту фигурку я нашла в секретере. Полагаю, что ее следовало вернуть вам, но тетя Шарлотта сказала, что она ничего не стоит.

– Я уверен, что тетя Шарлотта, как обычно, права. Я рассмеялась.

– Должна признать, что она права почти всегда.

И вспомнив о тете Шарлотте, я снова поразилась тому, что я осмелилась пригласить его к ужину, хотя Эллен сделала все, чтобы это произошло. Но мне самой очень хотелось того же, так что ни к чему обвинять ее. Я решила, что в такую минуту тетю Шарлотту не стоит вспоминать. Слава Богу, сейчас она находится в каком-нибудь сомнительном отеле – в лучших гостиницах она не останавливается – так что бедняжке миссис Мортон, без сомнения, приходится трудно.

Мы забрались наверх. В отблесках свеч дом всегда казался мне жутковатым, потому что мебель принимала странные очертания: частично гротескные, частично живые, а так как каждый раз она выглядела по-разному, то казалась незнакомой.

– Какой необычный странный дом! – заметил он.

– По-настоящему старый, – ответила я и расхохоталась, вспомнив заключение тети Шарлотты в отношении замка Кредитон: «Подделка!»

Он спросил меня, почему я смеюсь, и я объяснила.

– Она крайне презирает подделки.

– А вы?

Я замялась.

– Зависит от подделки. Некоторые очень искусно сделаны.

– Думаю, надо быть искусным мастером, чтобы создавать замечательные подделки.

– Естественно. Ой, осторожнее, пожалуйста. Край этого стола сильно выступает. В темноте не видно. Тут довольно опасно, так что поберегитесь.

Мы дошли до моей спальни.

– Здесь спала Анна Бретт, – насмешливо поклонился он. Мне было весело.

– Знаете, надо будет повесить на стену дощечку «Королева Елизавета и Анна Бретт». И потом дом станут называть «Домом Анны Бретт», а не «Домом Королевы».

– Восхитительная мысль.

– Да, фигурка, – я вынула ее из ящика. Поставив подсвечник на туалетный столик, он взял фигурку и засмеялся.

– Это носовое украшение «Загадочной женщины», – объяснил он.

– Носовое украшение?

– Да, несомненно, существовала модель корабля, и фигурка отломилась от нее.

– Она ничего не стоит?

– Ничего ценного в ней нет. За исключением того, конечно, что это носовое украшение моего корабля. Возможно, это имеет небольшую ценность в ваших глазах.

– Да, – ответила я. – Имеет.

Он вернул фигурку мне, а я схватила ее с таким восторгом, что он расхохотался.

– Когда вы будете глядеть на нее, представляйте, что я стою на капитанском мостике, а она рассекает волны.

– «Загадочная женщина», – произнесла я. – Странное название. Загадочная, да еще женщина. Я думала, что все корабли Кредитонов называются «леди».

Тут я услышала, как внизу хлопнула дверь и раздались голоса, и меня охватила дрожь.

– Что случилось? – спросил он, взяв меня за руки и прижимая к себе.

Слабым голосом я выговорила:

– Тетя вернулась.

У меня так сильно колотилось сердце, что я едва была в состоянии соображать. Почему она так быстро вернулась? А почему бы и нет? На распродаже оказалось не так интересно, как она предполагала; она ненавидит гостиницы, поэтому не смогла больше оставаться. Причина значения не имеет. Суть в том, что она уже здесь. Наверное, сейчас она смотрит на остатки пиршества… горящую свечу – одну, так как вторая у нас – китайский фарфоровый подсвечник. Бедная Эллен. Я быстро оглядела комнату: кровать, временную мебель, свечу, отбрасывающую на стену продолговатые тени, комод… и нас самих.

Мы с Редверсом Стреттоном находились наедине в моей спальне, а тетя Шарлотта присутствовала в доме! По крайней мере, необходимо, как можно скорей спуститься вниз.

Он понял и взял свечу с туалетного столика. Но быстро спуститься мы, безусловно, не сможем, еще предстоит с осторожностью пробираться сквозь комнаты. Добравшись до поворота лестницы, мы посмотрели вниз и встретились взглядом с тетей Шарлоттой. Рядом с ней стояла миссис Мортон, тут же находилась и Эллен с бледным напряженным лицом.

– Анна! – голос тети Шарлотты дрожал от гнева. – Чем это ты занимаешься?

Более драматичной ситуации никогда не происходило в «Доме Королевы»: Редверс, нависший надо мной (он был очень высоким и к тому же стоял ступенькой выше); наши тени, отбрасываемые дрожащим пламенем свечи на стену; тетя Шарлотта в плаще и чепце с белым от усталости и боли лицом, выглядевшая, как мужчина, переодетый в женщину, властная и злая.

Мы спустились вниз, он встал рядом со мной.

– К нам зашел капитан Стреттон, – я старалась говорить естественно.

Он взял инициативу в свои руки.

– Очевидно, я должен все объяснить, мисс Бретт. Я так наслышан о вашей сокровищнице, что не смог отказать себе в желании увидеть ее собственными глазами. Я не ожидал подобного гостеприимства.

Подобный ответ слегка ошеломил ее. Неужели его очарование тоже произвело впечатление на нее?

– Сомневаюсь, что можно судить об антиквариате при свете свечи, – фыркнула она.

– Но ведь именно при свете свечи на эти великолепные образцы человеческого мастерства глядели в прошлые века, мисс Бретт. И мне захотелось увидеть, как они выглядят в подобном освещении. И мисс Бретт была столь любезна, что предоставила мне эту возможность.

Она пыталась определить его покупательские возможности.

– В чем конкретно вы заинтересованы, капитан Стреттон?

– На капитана Стреттона произвел сильное впечатление шифоньер Левассера, – быстро ответила я.

– Прекрасная вещь, – хмыкнула тетя Шарлотта. – Вы не пожалеете, если приобретете его. Такой шифоньер будет легко продать, если когда-нибудь вы захотите избавиться от него.

– Не сомневаюсь, – серьезно заметил он.

– А вы видели его при дневном свете? – в ее голосе звучала ирония. Она ни на минуту не поверила нам. Она совершенно не приняла всерьез разыгрываемое нами представление.

– Нет. Это удовольствие я приберег на будущее. Тетя Шарлотта уставилась на подсвечник в его руке.

– Тетя Шарлотта, – обратилась я к ней, – ты, наверное, устала после путешествия.

– В таком случае мне придется покинуть вас, – сказал Редверс. – Благодарю за гостеприимство.

– А как же Левассер?

– При дневном свете, – ответил он. – Как вы мне и посоветовали.

– Приходите завтра, – попросила она. – Я сама покажу его вам. Он поклонился.

– Эллен проводит вас. Этого я не допущу.

– Я провожу, – твердо сказала я.

И повела его к двери. Остановившись в саду, я быстро стала говорить ему о шифоньере.

– Он выполнен в технике маркетри: пластинки из бронзы наклеены на черепаховую основу – очень красиво. Это, несомненно, подлинный Левассер.

– А я и не сомневаюсь, – ответил он.

Стояла осень, пахло хризантемами, речным туманом и сырой землей. С тех пор эти запахи всегда напоминали мне этот вечер. Волшебный вечер подошел к концу. Редверс уходит, а я остаюсь в своей темнице. Он возвращается к жизни, полной приключений, а я к своему разъяренному надзирателю.

– Кажется, она не довольна, – заметил он. – Извините.

– Я думала, что она приедет завтра вечером.

– Я извиняюсь потому, что ухожу, оставляя вас наедине с этой…

– Я бы выдержала, если бы…

Он понял. Если бы он стоял рядом, если бы я смогла время от времени видеться с ним, хотя бы украдкой. Все равно. Мне двадцать один год, и я не собираюсь вечно быть рабыней тети Шарлотты.

– Жаль, что так вышло, – сказал он. Интересно, что он имеет в виду? Я ждала продолжения, зная, что мне нельзя долго разговаривать с ним. В «Доме Королевы» меня ждала тетя Шарлотта.

– Что вышло? – настаивала я. – Что вы пришли?

– Об этом я не жалею, – ответил он. – Все было замечательно, пока не появилась эта мегера. А знаете, она ведь не поверила мне.

– Нет, – согласилась я. – Не поверила.

– Надеюсь, вас не ждут крупные… неприятности.

– Но до ее прихода все было очень приятно.

– Правда?

Я была не в состоянии скрыть свои эмоции.

– Самый приятный вечер… – нельзя быть такой наивной, и я закончила, – за последнее время.

– Я вернусь, – пообещал он.

– Когда?

Взяв в руки мое лицо, он заглянул мне в глаза. Я думала, он хочет поцеловать меня, но он, по-видимому, передумал, потому что внезапно исчез, и я осталась одна в благоухающем осенью саду.

Когда я возвратилась в дом, тети Шарлотты не было. Эллен убирала со стола.

– Ваша тетя пошла спать, – сказала она. – Миссис Мортон ее укладывает. Она очень устала. Сказала, что поговорит с вами и со мной завтра утром. Ах, мисс, нас обеих ждут неприятности.

Я вернулась к себе в комнату. Совсем недавно он был здесь, со мной. Волшебным образом он вошел в мою жизнь, теперь его нет. Насколько же я глупа, чтобы вообразить… А что я вообразила? Каким образом ничем не примечательная девица может заинтересовать самого привлекательного мужчину в мире?

И все же… что-то было в том, как он глядел на меня. Может, я себя выдала?

Взяв фигурку, я поставила ее на туалетный столик. Раздевшись, я положила статуэтку к себе в кровать – детский поступок, но так мне было спокойнее.

Я долго не могла заснуть, но наконец задремала. Неожиданно я проснулась. Меня разбудили скрип половиц и звуки шагов на лестнице. Кто-то поднимался наверх… шаги и постукиванье палки тети Шарлотты.

Я села и уставилась на дверь, она стала медленно открываться, и в дверях возникла она.

Гротескная фигура в ночной рубашке из верблюжьей шерсти с военными пуговицами, седые волосы заплетены в нелепую толстую косичку, в руках палка с эбеновым наконечником, с которой она стала ходить с тех пор, как ее начал мучить артрит. Она держала подсвечник, простой, деревянный, а не ценный.

Взгляд ее выражал презрение.

– Стыдись, – засмеялась она ужасным, насмешливым и отчасти грубым смехом. – Я не могла заснуть, думая о том, что произошло сегодня вечером.

– Я не совершила ничего постыдного.

– И у тебя хватает наглости говорить такое. Дождалась моего отъезда и притащила его сюда. И как часто он здесь бывал? Только не говори, что впервые.

– Впервые.

Она снова расхохоталась. Она была сердита и напугана. Тогда я не понимала, что нужна ей больше, чем она мне. Одинокой старухе пришлось бы зависеть от людей, подобных миссис Мортон, если бы не я. Я стану за ней ухаживать и вести дела – именно для этого она вырастила меня. А боялась она того, что я, как и Эмили Беринджер, выйду замуж и брошу ее. Она оглядела комнату.

– Что, одиноко без него? Только не говори, что он не поднимался сюда. Я видела свет из сада. Тебе следовало бы задернуть занавески. Но ведь вы меня не ждали? Думали, что весь дом в вашем распоряжении, и Эллен с вами заодно. Замечательный пример ты ей показываешь, должна тебе доложить.

– Эллен ни в чем не виновата.

– Она же подала вам ужин на дельфтском фарфоре.

– Согласна, это глупо…

– А не глупо приводить его в свою спальню?

– Тетя Шарлотта!

– Не разыгрывай невинность. Я знаю, что вы были здесь. Я видела свет. Гляди. На туалетном столике воск от свечи. К тому же я видела, как вы спускались вместе. Как ты можешь здесь лежать с таким наглым видом? Ты такая же, как и твоя мать. Я всегда говорила, что твой отец совершил ошибку, связавшись с ней.

– Замолчи, ты… злая старуха! – крикнула я.

– Подобный разговор тебя никуда не заведет.

– Я не останусь здесь, – ответила я.

Это было самое ужасное, что я могла сказать. Она набросилась на меня.

– Неблагодарная девчонка! Я все для тебя сделала. Что бы с тобой было, если бы не я? Ты бы попала в приют. У тебя ничего, ничего не осталось. Я содержу тебя. Стараюсь сделать из тебя полезного члена общества. Обучила всему, что сама знаю… чтобы у тебя была возможность отблагодарить меня, и вот что ты сотворила. Притащила незнакомого мужчину за моей спиной. Это как раз в привычках твоей матери… не удивляюсь…

– Не смей оскорблять мою мать! Моя мама была хорошей, в сто раз лучше, чем ты. И я…

– Ты тоже хорошая? Очень хорошая. Очень хорошая для молодых мужчин, которые посещают тебя в мое отсутствие.

– Замолчи! Замолчи!

– Ты еще смеешь мне приказывать в моем собственном доме.

– Я уйду, если хочешь.

– Куда же?

– Найду работу. Я кое-что смыслю в антиквариате.

– Чему я тебя научила.

– Могу пойти в гувернантки или компаньонки.

Она захохотала.

– Да, ты необыкновенно умна. Мне это известно. А не приходило ли тебе в голову, что ты мне хоть чем-то обязана? Подумай об этом. Ну и дура же ты. Готова задешево отдаться первому же встречному. Да еще из такого места. Я-то считала, что тебе известно, что значит встречаться с человеком подобной репутации.

– Какой репутации?

Она хихикнула.

– Тебе следовало более тщательно выбирать кавалера. Да будет тебе известно, что капитан Редверс Стреттон пользуется дурной славой в этом городе. Такие люди, как он, доложу я тебе, повсюду ищут себе развлечений и не очень-то разборчивы в своем выборе.

В ответ я лишь закричала:

– Уходи! Не желаю тебя слушать! Я уйду. Если ты жаждешь избавиться от меня, если я для тебя бремя…

– Безрассудная, глупая девчонка, – возразила она. – Я забочусь о тебе. Твой отец был моим братом, я обязана исполнить свой долг. Утром поговорим. Я устала… у меня все болит. Я не могла заснуть, думая о тебе. И решила поговорить с тобой немедленно. Надеюсь, что завтра ты осознаешь свою вину.

Она повернулась и вышла. Я продолжала смотреть на дверь. Я разозлилась и чувствовала себя оскорбленной: вечер был испорчен. Своими грязными мыслями и болтовней о его репутации она все испортила. Что она хотела этим сказать? Что ей известно?

И тут внезапно раздался пронзительный крик и звук падения чего-то тяжелого. Выскочив из кровати, я выбежала на лестницу.

Тетя Шарлотта лежала у нижней ступеньки и стонала.

Я бросилась вниз.

– Тетя Шарлотта, – позвала я. – Ты ушиблась? Она не отвечала, только тяжело дышала.

Позвав миссис Мортон и Эллен, я попыталась поднять тетю, но не смогла, тогда я принесла подушку и положила ее ей под голову.

Прибежала миссис Мортон. С бигудями в волосах под сеткой она выглядела совершенно иной: неприятной, возбужденной.

– Тетя, должно быть, поскользнулась, когда спускалась с лестницы, – сказала я, вспомнив, как предупреждала Редверса.

– Среди ночи, – вымолвила миссис Мортон. Она подняла свечу, которую уронила тетя Шарлотта. Сквозь окно тускло светила луна. Тетя Шарлотта снова застонала.

– Надень плащ, Эллен, – попросила я, – и сходи за доктором Элджином.

Эллен выбежала, а мы с миссис Мортон остались с тетей Шарлоттой.

– Как это произошло? – спросила миссис Мортон, вид у нее был довольный; представляю, как она натерпелась с тетей Шарлоттой.

– Она пришла ко мне в спальню, чтобы поговорить, и, спускаясь вниз, упала.

– Она, кажется, была в ярости, – сказала миссис Мортон, исподлобья глядя на меня.

Мне пришло в голову, что я совершенно не знаю миссис Мортон. По-видимому, у нее была своя жизнь, которую она держала в тайне. Почему она терпит тетины приступы злобы? Она, наверняка, смогла бы найти более подходящую работу. Вероятно, единственное объяснение этому заключается в том, что она, как и Эллен, упомянута в тетином завещании.

Наконец вернулась Эллен и сообщила, что доктор Элджин скоро прибудет.

Когда он пришел, он приказал, чтобы тетю Шарлотту немедленно положили в постель. Мне было велено приготовить ей горячий сладкий чай, потому что ей было плохо. Доктор сказал, что ей повезло, что она ничего себе не сломала.

Когда я заваривала чай, Эллен провозгласила:

– Ну и ночка! Знаете, я уверена, что это падение вычеркнет несколько лет из ее жизни. Так упасть, да в ее-то возрасте…

И я поняла, что она мечтает о наследстве, которое она вручит мистеру Орфи.


После той ночи наша жизнь изменилась. Наступили тяжелые времена. Тетя Шарлотта повредила спину, что повлекло обострение артрита. Бывали дни, когда она могла лишь бесцельно бродить по дому, а бывали дни, когда она и этого не могла делать. Когда она была не в состоянии ездить на распродажи, то ездила я. На аукционах меня стали узнавать. Сначала ко мне относились с пренебрежением, и я разозлилась и поклялась, что не буду пропускать ни одной распродажи. Я все лучше и лучше разбиралась в антиквариате, и меня стали уважать. «Она очень похожа на свою тетю», – говорили обо мне. Мне было приятно это слышать, потому что единственное, в чем я мечтала походить на тетю, – это в ее знаниях.

Больше всех изменилась тетя Шарлотта. Сначала я оправдывала ее поведение: для человека с сильным характером потеря дееспособности является трагедией. Неудивительно, что она раздражена и злится. Она и раньше не отличалась добротой, теперь же она, казалось, всех возненавидела. Она непрестанно напоминала мне, что я виновата в ее болезни. Она поднялась ко мне в спальню, потому что беспокоилась за меня. Мое поведение так расстроило ее, что она забыла о столе, наткнулась на него и упала. Только из-за меня она лишилась здоровья и сил, теперь я обязана ухаживать за ней.

Веселье никогда не было отличительной чертой нашего дома, теперь в нем воцарились тоска и скука. Когда тетя чувствовала себя получше, она сидела у себя в кабинете и просматривала счета. Меня она не допускала к ним, все покупки она делала сама. Она не давала мне возможности вести дела самостоятельно даже несмотря на то, что теперь я знала не меньше ее.

У меня снова возникло ощущение, что «Дом Королевы» – тюрьма, но если прежде я мечтала о том, как убегу к маме, то теперь я вспоминала Редверса и уверяла себя, что, возвратившись, он обязательно придет.

Шло время, а о Редверсе не было никаких слухов. Наступила осень, благоухали георгины и хризантемы в саду, с реки тянуло сыростью – прошел ровно год, а известий о нем так и не поступало.

Тетя Шарлотта все больше хромала и все больше злилась. Дня не проходило, чтобы она не напоминала мне о моем долге.

Я все ждала, надеясь, что однажды появится Редверс и освободит меня, но он так и не появился.

И тут Эллен сообщила мне новость. Ее сестра до сих пор работала у Кредитонов. Она вышла замуж за дворецкого, тем самым выйдя в люди. Леди Кредитон была ею довольна и поручила ей командовать горничными, что было крайне удобно будучи женой дворецкого.

Как-то раз, когда я вместе с Эллен упаковывала для покупателя феррибриджскую керамику, она сказала мне:

– Мисс Анна, я со вчерашнего дня гадаю, как вам сообщить об этом.

Я испуганно взглянула на нее, она была сильно расстроена, и я подумала, что мистеру Орфи надоело ждать обещанного наследства и он заинтересовался другой женщиной.

– Вчера я ходила в замок повидаться с Эдит.

Я старалась не глядеть на нее: с керамикой следует обращаться осторожно.

– Да, – промолвила я.

– Есть новости о капитане.

– Капитане, – глупо повторила я.

– Капитане Стреттоне. Случилось ужасное.

– Он… не умер?

– Нет, нет… у него какие-то неприятности. Он потерял свой корабль.

– Ты хочешь сказать… утонул.

– Похоже на то. В замке только об этом и говорят. Просто ужас. А он очень далеко. Просто ужас, но я должна сообщить вам кое-что еще, мисс Анна.

– Что, Эллен?

– Он женат. Уже давно. У него жена за границей. Он, должно быть, был уже женат, когда приходил сюда. Кто бы мог подумать!

Я не верила своим ушам. Он бы сказал мне. Хотя к чему ему было поверять меня в свою личную жизнь? Меня постигло горькое разочарование, я ведь думала… А что я думала? Простофиля. Тетя Шарлотта была права. Для него тот вечер не значил ничего. Два человека могут по-разному воспринимать одно и то же событие. Он зашел ко мне, потому что ему нечего было делать перед отплытием. Вероятно, он понимал, что я чувствую, и забавлялся. И жене наверняка об этом рассказал. Ужин при свечах, явление тети Шарлотты. Очень смешно.

– Как интересно, – пробормотала я.

– А я и не знала, а вы, мисс, знали?

– Что?

– Что он женат, естественно. Он скрывал это от всех. Из-за этого тоже скандал! Мамочки! Вы чуть не уронили. Вот крику-то было, если бы что-нибудь разбилось.

Разбилось, как мои мечты, мои надежды. А ведь я надеялась. Я по-настоящему верила, что в один прекрасный день он придет ко мне, и я обрету наконец счастье.

Капитан Редверс Стреттон женат. Я слышала об этом от разных людей. Он женился где-то заграницей, на иностранке. Он женат уже давно. Когда об этом узнала тетя Шарлотта, что было неизбежно, она хохотала так, как никогда в жизни. С того дня она стала издеваться надо мной. Она не упускала возможности, чтобы не упомянуть его.

– Твой капитан Стреттон. Твой ночной гость. Давным-давно женат! Он хоть сказал тебе об этом?

– Зачем? – спросила я. – Люди, которые приходят посмотреть мебель, не обязаны отчитываться в своих личных делах.

– Но не люди, которые приходят посмотреть на Левассера, – смеялась она. В последнее время она стала поспокойнее, но продолжала язвить и злобствовать. Я была уверена, что он вернулся домой, но не встречала его. Эллен сообщила, что он приехал. Шло время, день за днем, похожие друг на друга, весна, лето, осень, зима. Одна неделя ничем не отличалась от другой, единственным событием явилась продажа китайской мебели, которую никто не желал покупать, за прекрасную, как заметила тетя Шарлотта, цену, но я подозревала, что за ту же, за какую она ее приобрела. У нее камень свалился с плеч, когда удалось ее сбыть.

– Другой такой не найти, – заявила она. – Резной красный лак. Пятнадцатый век, период Шуанте.

– И другого покупателя тоже не найти, – парировала я.

Так мы и сосуществовали, постоянно пререкаясь. Я старела и кисла, как и остальные в доме. Эллен слегка потеряла свою помпезность. Мистер Орфи ждал до сих пор. Бедняжка Эллен, он охотился больше за наследством, чем за ней. Миссис Мортон еще более замкнулась в себе, раз в две недели она уезжала, и мы понятия не имели куда. Она вела себя таинственно и загадочно. Мне исполнилось двадцать пять лет – уже не юная девушка. Четыре года прошло с памятного вечера, который ничего не значил для него, потому что все это время он был женат и даже не сообщил мне об этом. Он намекал… Ничего он не намекал, я все придумала. Тетя Шарлотта никогда не забывала о нем. Она беспрестанно напоминала мне, что я вела себя, как дурочка. Он-то понимал, что я – идиотка. Ей доставляло наслаждение изводить меня, при этом она так хихикала, что выводила меня из себя. Подобные разговоры были единственной радостью в ее жизни.

Ах, этот безотрадный «Дом Королевы» с четырьмя стареющими скучными женщинами, которые все ждали, что произойдет нечто, что изменит их монотонную, тоскливую жизнь. Я прекрасно понимала, что кого ждет: тетя Шарлотта умрет, Эллен сможет выйти замуж за мистера Орфи, миссис Мортон, без сомнения, дождется того, чего ждет. А я… По крайней мере, я стану свободной. Почему я не ухожу? Найдется ли работа для меня? Должен же быть в Англии какой-нибудь перекупщик антиквариата, которому пригодятся мои знания. И все же, несмотря на то, что временами я ненавидела ее, я чувствовала себя обязанной по отношению к ней. Если я ее покину, у нее совсем не останется близких. С каждым днем я все больше входила в дела. Я была в состоянии вести их сама, за исключением счетов, к которым меня не допускали. Сердцем я понимала, что обязана выполнить свой долг. Она сестра моего отца. Она согласилась позаботиться обо мне, когда родители оставили меня в Англии. Она вырастила меня, когда я осталась сиротой.

Многозначительно стучали часы.

Тете Шарлотте становилось все хуже, она не могла уже вставать с кровати. Доктор Элджин объяснил, что ушиб спины повлиял на ее болезнь. Ее спальня превратилась в кабинет. Тем не менее она цепкой хваткой держала бухгалтерские книги и не давала мне даже взглянуть на них. Продажа и частично покупка перешли в мое ведение, хотя всю документацию первой подписывала она, и счета проходили исключительно через ее руки. Я была крайне занята и с большим рвением относилась к работе. Когда же Эллен или миссис Бакл переводили разговор на замок Кредитон, я делала вид, что меня это совершенно не интересует.

Однажды, выйдя из комнаты тети Шарлотты, доктор Элджин выразил желание поговорить со мной.

– Ее здоровье все ухудшается, – сказал он. – Вам не обойтись без помощи. Скоро она окажется совсем прикованной к кровати. Советую нанять сиделку.

Я поняла, что это необходимо, но заметила, что сначала должна обсудить этот вопрос с тетей.

– Обсудите, – согласился доктор. – Давите на то, что вы не в состоянии одновременно вести дела и быть сиделкой. Ей необходима квалифицированная патронажная сестра.


Поначалу тетя Шарлотта была против, но в конечном итоге она сдалась. И с появлением Чантел Ломан наша жизнь изменилась.

Как мне ее описать? Своей хрупкостью она напоминала мне дрезденскую фарфоровую статуэтку. Ее волосы были того поразительного оттенка, который прославился благодаря Тициану, она обладала густыми бровями и темными ресницами, а глаза ее были ярко-зеленого цвета. Я никогда не встречала более привлекательной девушки. Дрезденский вид ей придавали прямой носик, нежный цвет лица и изящная фигура. Единственным ее недостатком был маленький рот, но я считала – эта мысль пришла мне в голову, когда через мои руки проходили лучшие предметы искусства, – что истинная красота всегда несовершенна. Совершенная красота и в искусстве, и в природе надоедает, легкий же недостаток делает предмет восхитительным. Такой мне виделась Чантел.

Когда она впервые вошла в «Дом Королевы» и села на резное кресло времен Реставрации, случайно оказавшееся в холле, я подумала: «Она здесь не останется. Больше сюда она не придет».

Но я ошиблась. Потом она объяснила, что ее поразили и дом, и я. Я выглядела такой грозной. Типичная старая дева в твидовом костюме и строгой блузке, прекрасные волосы зачесаны назад, и вся их красота пропадала – настоящее преступление.

Чантел обладала специфической манерой разговора – она подчеркивала определенные слова, а заканчивая предложение, издавала смешок, будто подсмеивалась над самой собой. Профессия сиделки менее всего подходила ей.

Я отвела ее к тете Шарлотте, и неожиданно – вернее, совершенно естественно – тете Шарлотте она понравилась. Я сказала Эллен, что Чантел может легко и свободно обворожить любого.

– Она настоящая красавица, – заметила Эллен. – Теперь все пойдет по-другому.

Так и случилось. Она была веселой и деятельной. Тетя Шарлотта даже стала меньше ворчать. Чантел очень заинтересовал дом, и она облазила его сверху донизу. Позже она призналась мне, что интереснее дома она никогда не видела.

Уложив тетю Шарлотту спать, она приходила ко мне в комнату поболтать. Думаю, она была рада, что в доме есть человек примерно ее возраста. Мне было двадцать шесть лет, а ей двадцать два, но жизнь ее была интересней: со своей последней пациенткой она немного путешествовала, и поэтому казалась мне женщиной, умудренной опытом.

Жить стало гораздо веселее и мне, и остальным в доме. Эллен она очень нравилась; наверняка она рассказала ей о мистере Орфи. Даже миссис Мортон была более общительна с ней, чем со мной, и именно от Чантел я узнала, что у миссис Мортон есть дочь-калека, которая живет с незамужней сестрой миссис Мортон в пяти милях от Лангмаута. Туда-то она и ездила в выходные дни, а потом возвращалась в «Дом Королевы» терпеть причуды тети Шарлотты и неудобство, чтобы находиться от дочери неподалеку. Она не могла дождаться дня, когда сможет уйти на пенсию и жить вместе с дочерью.

– И она тебе все рассказала? – изумилась я. – Как ты этого добилась?

– Люди любят разговаривать со мной, – сказала Чантел.

Ей нравилось смотреть из окна моей комнаты на сад и реку. Она называла их восхитительными. Она живо интересовалась всем и вся. Она даже начала изучать антиквариат.

– Антиквариат олицетворяет деньги, – говорила она.

– Но для начала его надо купить, – объясняла я. – За некоторую мебель еще не заплачено. Тетя Шарлотта просто выставляет мебель, в случае ее продажи она получает комиссионные.

– До чего же ты умная! – восхитилась она.

– У тебя более важная профессия.

Она скорчила гримасу. Порой она напоминала мне маму, правда, Чантел выглядела гораздо эффектнее.

– Сохранять очаровательные старые столы и стулья важнее, чем сохранять капризных калек. Они бывают такими отвратительными, доложу я тебе.

Ее манера разговаривать меня забавляла. Она рассказала, что выросла в семье викария.

– Я-то знаю, откуда взялось выражение «беден, как церковная мышь». Именно такими бедными были мы. Эта постоянная экономия. Она уничтожает в тебе душу, Анна.

Мы быстро стали называть друг друга по имени, а ее имя звучало так чудесно, что я сказала, что просто стыдно не произносить его вслух.

– Таким образом, пока отец спасал души прихожан, его дети сидели на хлебе и воде. Брр! Мама умерла… умерла при родах самой младшей, то есть меня. Всего нас пятеро.

– Как здорово иметь столько братьев и сестер.

– Не очень здорово, если беден. Мы все решили приобрести профессию, и я выбрала медицину только потому, что так я попаду в дома богачей и мне хотя бы достанутся крошки с барского стола.

– И ты попала сюда!

– Мне нравится здесь, – ответила она. – Здесь так красиво.

– Во всяком случае здесь тебе не придется сидеть на хлебе с водой.

– А я бы и не возражала, даже если бы и пришлось. Пребывание здесь стоит того. Замечательный дом, столько необыкновенных вещей, и ты, безусловно, необычная, и мисс Бретт. В этом плюсы моей профессии. Неизвестно, куда попадешь.

Ее глаза сверкали, словно изумруды.

– Мне всегда казалось, что такая красавица, как ты, должна обязательно быть замужем, – высказалась я.

– Мне делали предложения, – уклончиво улыбнулась она.

– Но ты никогда не влюблялась, – поняла я.

– Нет. А ты?

Я вспыхнула и неожиданно для себя рассказала ей все о Редверсе Стреттоне.

– Бродячий Казанова, – прокомментировала она. – Жалко, что меня при этом не было, я бы предостерегла тебя.

– Как бы ты узнала, что за границей у него есть жена?

– Не бойся, я бы выяснила. Бедная Анна, считай, что тебе повезло, – у нее загорелись глаза. – Представляешь, что могло бы произойти?

– Что? – спросила я.

– Он мог сделать тебе предложение и соблазнил бы тебя.

– Что за чушь! Я сама во всем виновата. Он ничем не показал, что… заинтересован во мне. Просто я все придумала.

Она ничего не ответила, но с этих пор ее стало сильно интересовать происходящее в замке Кредитон. Я слышала, как она обсуждает Кредитонов с Эллен.

Мои отношения с Эллен изменились, теперь Эллен больше занимала Чантел, чем я. Я понимала ее. Чантел – такая замечательная. Легкой лестью она могла даже тетю Шарлотту привести в доброе расположение духа. Ее очарование заключалось в ее интересе к людям, она обладала неимоверным любопытством. Каждый раз, когда Эллен выходила на работу после выходного дня, она шла на кухню за едой для тети Шарлотты, и мне было слышно, как они вместе смеялись.

– Сестра Ломан словно солнечный лучик в доме, – сказала миссис Бакл.

Она была права.

Именно Чантел придумала, что нам надо вести дневники. Жизнь, по ее мнению, полна интересных событий.

– Не у всех, – вздохнула я.

– У всех, – настаивала она.

– Здесь не происходит ничего, – возразила я. – Я потеряла счет дням.

– Поэтому ты и должна вести дневник и все в него записывать. Вот что я придумала. Мы обе будем вести дневники и давать их читать друг другу. Вот увидишь, как весело будет сравнивать, что мы пишем об одних и тех же событиях. Мы будем их видеть глазами друг друга.

– Дневник, – сомневалась я. – У меня нет времени его вести.

– Найдешь. Писать будем одну правду. Я настаиваю. Ты поразишься тому, как изменится твоя жизнь.

Таким образом мы стали вести дневники.

Она оказалась права, как и всегда. Жизнь приобрела новый смысл. События стали казаться мне менее скучными, было любопытно следить за тем, как по-разному мы их воспринимаем. По сравнению с дневником Чантел, в котором ярко проступала ее личность, мой отчет казался однообразным. Она иначе видела людей, они становились гораздо интереснее в ее описании, даже тетя Шарлотта в ее изображении выглядела почти привлекательной.

Нам доставляло огромное удовольствие вести дневники. Самым важным, по словам Чантел, являлось то, что мы должны писать только правду.

– Понимаешь, Анна, если тебе что-то не нравится во мне, ты не должна этого скрывать. Какой смысл в дневнике, если писать в нем неправду?

Итак, я стала вести дневник – это походило на разговор с самим собой, каждую неделю мы обменивались дневниками и узнавали правду друг о друге.

Часто я дивилась тому, как же я жила до знакомства с Чантел. В какой-то степени она стала лекарством и для меня, как и для тети Шарлотты, только я не нуждалась в физическом уходе за собой.

С тех пор, как появилась Чантел, прошло десять месяцев. Снова наступила осень. Краски и ароматы осени, как и прежде, навевали на меня грусть, но на душе стало легче. Летом часто шли дожди, и из-за постоянной сырости здоровье тети Шарлотты ухудшилось, теперь она была не в состоянии подняться с кровати. Доктор Элджин оказался прав, когда посоветовал нанять сиделку. Я удивлялась легкости, с какой хрупкая Чантел с помощью миссис Мортон поднимала тетю. Болезнь тети Шарлотты прогрессировала, и доктор прописал ей таблетки опиума в качестве снотворного. Сначала она не желала принимать их, считая наркотиком, но в конце концов сдалась.

– Одну на ночь, – приказал доктор Элджин. – В крайнем случае две. Больше ни в коем случае.

Таблетки хранились в буфете в коридоре близ ее комнаты. Доктор посоветовал не держать их рядом с ее кроватью, чтобы у нее не возникло соблазна при острой боли принять большую дозу: при частом употреблении опиум перестает действовать.

– Проследите за этим, сестра Ломан.

– Можете положиться на меня, доктор, – ответила Чантел.

Что он, естественно, и делал. Он считал, что я правильно поступила, наняв сестру Ломан. Тетя – очень сильная женщина. Ничем ужасным она не больна. А за ее артрит он спокоен. В подобном состоянии она может жить много лет.

На следующую ночь после этой беседы со мной произошло нечто странное. Проснувшись, я обнаружила, что стою рядом со своей кроватью. Я никак не могла понять, что случилось. Мне приснился странный сон, но что именно, я не помнила. Кажется, что все мы – и Эллен, и миссис Мортон, и я, и Чантел – состарились в ожидании тетиной смерти. Из всего, что я увидела во сне, я помнила лишь слова, которые звенели у меня в ушах: «Много лет…». Каким образом я вылезла из кровати? То мне казалось, что я помню, как я встала, то, что не помню.

Меня охватил ужас.

Я подошла к двери и остановилась, прислушиваясь к звукам в доме. Может быть, что-то разбудило меня? За окном шелестел ветер в ветвях деревьев, где-то скрипнула половица. Во всем доме стучали часы.

Что же случилось? Ничего, просто сон.

Шли недели. Зима была суровой. Восточный ветер проникал в дом, тетя Шарлотта жаловалась, что у нее «стынут ноги», любое движение доставляло ей боль. Ей пришлось смириться со своей беспомощностью. У нее распухли и деформировались ноги, она была не в состоянии даже встать. Теперь она полностью зависела от Чантел и миссис Мортон.


Целыми днями я находилась в разъездах, на распродажах, хотя так далеко, чтобы ночевать вне дома, мне не приходилось уезжать. Женщине не легко путешествовать одной. Кроме того, я старалась сократить свои походы, потому что в мое отсутствие некому было обслуживать покупателей.

У меня возникло подозрение, что тетя Шарлотта часто тратила деньги, не задумываясь. Китайская мебель до сих пор была не продана. Тетя часто увлекалась редкой вещью, не заботясь о том, как ее продать. Такое может позволить себе коллекционер, но не продавец.

Всю зиму я продолжала вести дневник, Чантел тоже. Я узнавала обо всем, что происходило в доме. Чантел в легкой, непринужденной манере излагала малейшие подробности ее жизни в мое отсутствие, а я довольно тяжеловесно описывала мои посещения распродаж и встречи с покупателями.

Однажды утром, когда окна разукрасил мороз, я узнала, что тетя Шарлотта умерла.

Как обычно в семь часов утра Чантел понесла ей чай. Она вбежала в мою комнату. Никогда не забуду, как она выглядела в тот момент – огромные зеленые глаза, неестественно бледное лицо, рассыпанные по плечам тициановские волосы.

– Анна… она покинула нас! Ничего не понимаю. Нужно немедленно вызвать мистера Элджина. Я пошлю за ним Эллен.

Пришел доктор и сообщил, что она умерла от того, что приняла слишком много таблеток опиума, которые стояли в коридоре. Как же в таком случае она смогла их достать? Напрашивался единственный вывод. Кто-то дал их ей. В «Доме Королевы» воцарились смерть и подозрение.

Нас всех допросили. Никто среди ночи ничего не слышал. Моя комната находилась прямо над комнатой тети Шарлотты, комната Чантел неподалеку от комнаты тети, Эллен и миссис Мортон жили в другой части дома.

Сейчас я уже не помню подробности того дня, потому что записала обо всем в дневник лишь после расследования. По непонятной для меня причине я тогда не могла заставить себя вести дневник. Все происшедшее казалось мне кошмаром; я никак не могла поверить, что это правда.

Было необходимо ответить на один вопрос до того, как его зададут на суде. Каким образом тетя Шарлотта могла принять снотворное, хранящееся в соседнем помещении, если она была не в состоянии ходить? Напрашивался единственный вывод: кто-то дал ей эти таблетки. Тогда возникал неминуемый вопрос: кто?

Кому это было выгодно? Ее главный наследник – я. После ее смерти и «Дом Королевы», и дело переходили ко мне. Единственной ее родственницей, оставшейся в живых, была я; и что все станет принадлежать мне, было известно заранее. Для этого она меня и обучала. И с самого начала, до того, как произнесли его вслух, в воздухе витал вопрос: может быть, я устала ждать? В доме нависло подозрение.

Эллен лишилась дара речи, но в ее взгляде я замечала сомнение. Получит ли она часть наследства? Доволен ли будет мистер Орфи? Миссис Мортон, казалось, чувствовала облегчение. Жизнь в «Доме Королевы» не была для нее, как говорила миссис Бакл, клумбой роз. Сама же миссис Бакл не скрывала возбуждения. Ее престиж сильно поднялся, потому что она оказалась связана с домом, в котором произошла внезапная смерть.

Вопросы, полиция, дознание – все изматывало меня.

Часто я спрашивала себя, что бы было со мной, если бы не Чантел?

Она была моим ангелом-хранителем, постоянно находилась рядом, уверяя, что все закончится хорошо. Конечно, тетя Шарлотта сама приняла эти таблетки. Именно это она и должна была сделать.

– Она не могла покончить с собой, – кричала я. – Никогда. Это против ее принципов.

– Ты не представляешь, на что способны люди из-за боли… боли, которая все растет и растет, и конца этому нет. Я встречалась с такими случаями. Ведь сначала она не желала вообще принимать опиум, а потом согласилась и требовала его все чаще и чаще.

Да, Чантел просто спасла меня. Никогда не забуду, с каким героизмом она сражалась за меня на дознании. Даже в скромном черном платье она выглядела прелестно, а ее зеленые глаза и рыжеватые волосы своей красотой поразили всех. Она сумела вызвать к себе доверие не только с помощью красоты, но и благодаря сильному характеру; ей удалось завоевать симпатии всех присутствующих в суде точно так же, как и всех в «Доме Королевы». Показания она давала четко и спокойно. Да, в обычных условиях тетя Шарлотта была не в состоянии передвигаться по комнате. Но она была способна на первый взгляд на невозможное; Чантел помнила, что одна из ее пациенток в определенные моменты тоже могла совершить невозможное. Сейчас она объяснит. В комнату мисс Бретт принесли образец мебели, который предложила купить ее племянница; несмотря на тяжелую болезнь мисс Бретт продолжала возглавлять дело. Для того, чтобы изучить горку, она вылезла из кровати. Сестра Ломан пришла в изумление, так как была уверена, что больная ходить не в состоянии. Но в определенных обстоятельствах пациенты, подобные мисс Бретт, могут собраться с силами. Она уверена, что доктор Элджин подтвердит ее слова, во всяком случае, она обнаружила мисс Бретт стоящей около горки. Потом ей пришлось почти нести больную к кровати, но к мебели она подошла без всякой посторонней помощи. Сестра Ломан полагала, что несчастный случай произошел ночью. Боль была неимоверной; таблетки, которые она дала больной, помогли ей лишь на короткое время, поэтому она решила принять еще. Рядом с буфетом, в котором хранился опиум, сестра Ломан нашла пуговицу с пижамы мисс Бретт, а она помнила совершенно точно, что, когда давала лекарство мисс Бретт и желала ей «спокойной ночи», пуговица была на месте.

Пижама была предъявлена, пуговица отсутствовала, на столике близ тетиной кровати была обнаружена разлитая вода.

Суд постановил, что тетя Шарлотта в невменяемом состоянии из-за сильной боли покончила жизнь самоубийством.

Но дело этим не кончилось. Было зачитано завещание. Магазин и «Дом Королевы» переходили ко мне; миссис Мортон унаследовала двести фунтов, и Чантел – что явилось сюрпризом – двести фунтов; сто фунтов были оставлены для Эллен и пятьдесят для миссис Бакл.

Чантел записала в свой дневник: «Как неожиданно! Хотя она немножко любила меня. Вероятно, она сделала приписку к завещанию в тот день, когда к ней приходили два важных джентльмена. Наверное, это были нотариусы. Но подумать только – оставить деньги мне. Правда, получать деньги всегда приятно. Но только не таким способом. Бедняжка Анна! Она такая ранимая. Остальные же, особенно Эллен, не в состоянии скрыть своего ликования».

В «Доме Королевы» произошли перемены. Миссис Мортон пожелала уволиться немедленно, что она и сделала. Эллен сообщила, что мистер Орфи не возражает, чтобы она оставалась, пока ей не найдется подходящая замена. Чантел попросила разрешения временно пожить со мной несмотря на то, что в ее услугах больше не нуждались.

– Останься, пожалуйста, – взмолилась я, и она осталась.


…У нас вошло в привычку сидеть в королевской комнате (любимой комнате Чантел) и обсуждать будущее. Иногда она лежала на королевской кровати, очень осторожно, так как она понимала, что кровать – очень старая и нуждается в реставрации, при этом она говорила, что ощущает себя королевой. Она старалась быть веселой, но мне было тяжело. Мне было известно, что меня обсуждают. Говорили, что я получила огромное наследство. А миссис Бакл повсюду болтала, что отношения между мной и тетей Шарлоттой все обострялись. Правда, с появлением сестры Ломан жизнь в доме протекала ровно.

Чантел помогла мне привести в порядок дела. И тут я узнала, что унаследовала одни долги. Что случилось с тетей Шарлоттой? В последние два-три года ей совершенно отказал здравый смысл. Неудивительно, что она не допускала меня к бухгалтерским книгам. Я пришла в ужас от цены, которую она заплатила за китайскую мебель. В наличии имелась и другая мебель. Очень красивая, но пригодная больше для музеев, чем для частного покупателя. Тетя занимала деньги в банке под высокие проценты. Я осознала, что нахожусь на грани банкротства.

Иногда, когда я просыпалась по ночам, мне слышался презрительный смех тети Шарлотты. А однажды ночью мне пришла в голову ужасная мысль. Я вспомнила, что однажды ночью я проснулась, стоя около кровати; тут же я представила, что попала во сне к тете Шарлотте, взяла шесть таблеток опиума, растворила их в воде и поставила стакан рядом с ее кроватью. На столике была разлита вода. А вдруг…

– В чем дело? – спросила Чантел. – Ты выглядишь, будто не спала всю ночь.

– Мне страшно, – ответила я, и она заставила меня рассказать ей о своих подозрениях.

– Ты не записала об этом в свой дневник.

– Мне показалось это незначительным.

– Незначительного не существует. Мы же обещали записывать все, – мягко укоряла она меня.

– Разве это важно?

– Да, – сказала она, – важно все. Это я поняла благодаря своей профессии. Но сейчас не это главное. Анна, перестань терзаться.

– Не могу. Мне кажется, все меня подозревают. Люди стали иначе относиться ко мне. Я заметила.

– Сплетни. Надо же им о чем-то поговорить. Ведь я нашла пуговицу от пижамы.

– Ты, правда, нашла ее, Чантел?

– Правда? Что ты хочешь этим сказать?

– Просто я подумала, что может таким образом ты хотела меня спасти.

– Послушай, – произнесла она. – Все произошло именно так, как я и сказала.

– Ты, правда, видела, как она встала с кровати, чтобы взглянуть на горку?

– Не будем об этом говорить. Люди действительно способны на подобное. Я же сказала, что видела. И совершенно ясно, что она сделала то, что сделала.

– Чантел, – обратилась я к ней, – ты по-настоящему спасла меня от… неприятности. А вдруг было бы доказано… что я хожу во сне…

– Чепуха. Ты не ходишь во сне. Ты наполовину проснулась, когда встала с кровати. Ты переживала за нее. Наверное, в тот день она была в ярости. Послушай, Анна, выброси все это из головы. Тебе необходимо сосредоточиться, чтобы свести концы с концами. Забудь о прошлом. Так жить нельзя.

– Ах, Чантел, как хорошо, что ты оказалась рядом.

– Мне нравилось работать здесь, – ответила она. – Все было бы хорошо. Если бы дело дошло до суда, ты бы выстояла. Я в этом уверена. Но прекрати мучить себя. Все в прошлом. Кончилось. Тебе пора начать жить. Очень может быть, что через несколько недель произойдет нечто замечательное.

– Со мной?

– Нельзя так думать. С каждым из нас может случиться нечто замечательное. С этим чувством я живу всю свою жизнь. Когда со мной происходит что-нибудь ужасное, я говорю себе: «Это продлится недолго. Скоро все будет в порядке».

– Что я буду делать без тебя? – воскликнула я.

– Ты со мной… пока.

Она оказалась права, когда говорила, что жизнь не стоит на месте. Однажды она сообщила мне, что доктор Элджин нашел ей место.

– Никогда не угадаешь где. В замке Кредитон.

Я была ошеломлена. Во-первых, она оставляет меня, а во-вторых, она перебирается в замок Кредитон.

– Я очень довольна, – сказала она. – Мне нужно зарабатывать себе на жизнь, и, ты только подумай, мы будем неподалеку друг от друга. Мы сможем часто встречаться.

– Замок Кредитон, – повторила я. – Там кто-то заболел? Леди Кредитон?

– Нет, она здорова, как лошадь. Я буду ухаживать за миссис Стреттон. Женой капитана.

– А, – произнесла я слабым голосом.

– Она очень болезненная. Думаю, ей вреден наш климат. Кажется, что-то с легкими. Не удивлюсь, если ее состояние ухудшится. К тому же у нее ребенок. Я не могу отказаться от места, раз доктор Элджин предлагает его мне.

– И когда ты… начнешь?

– Со следующей недели, – она крепко сжала меня за руку. – Я буду под боком. Мы станем часто встречаться. И не забывай о дневниках. Ты ведешь свой?

– Не могу, Чантел.

– Ты должна немедленно им заняться. Я буду рассказывать тебе о замке Кредитон и необыкновенной жизни его обитателей, а ты о том, что будет происходить здесь.

– Ах, Чантел, – закричала я, – как я буду жить без тебя?

– Говорят, что повторять одно и то же – означает стареть, – улыбнулась она. – Но надо признаться, твои повторения мне нравятся. Не огорчайся, Анна. Ты не одна. Я же твой друг.

– Все изменилось так внезапно, – сказала я. – Мне так много предстоит сделать. Дела ухудшились, Чантел. Мне придется встретиться со многими людьми, в том числе с адвокатом тети Шарлотты и с директором банка.

– Это отвлечет тебя. Записывай обо всем в дневник. Я тоже буду записывать. Давай заключим сделку, будем говорить правду, правду и только правду. Таким образом, мы будем знать, что не одиноки. Будем жить собственными жизнями и жизнями друг друга, – ее зеленые глаза стали огромными. – Согласись, Анна, все устраивается наилучшим образом.

– Мы не должны терять друг друга из виду, – произнесла я. Она кивнула.

– И станем обмениваться дневниками, тогда, даже если мы не сможем встречаться часто, мы будем знать друг о друге все.

– Я буду знать все, что случится с тобой в замке Кредитон.

– Все, – печально подтвердила она. – Анна, тебе хотелось когда-нибудь быть мухой, чтобы сидеть на стене и все видеть и слышать и чтобы никто даже не подозревал об этом?

– Кому бы этого не хотелось?

– Так оно и будет. Ты станешь мухой на моей стене, – она засмеялась.

Как мне было легко с ней! Как мне будет ее не хватать!


…Выйдя замуж за мистера Орфи, Эллен сообщила, что он не возражает, чтобы она помогала мне по утрам. Миссис Бакл продолжала вытирать пыль и полировать мебель, но в четыре часа она уходила, и я оставалась в «Доме Королевы» одна.

Когда становилось темно, я начинала размышлять о смерти тети Шарлотты.

По ночам я часто пробуждалась после того, как мне снилось, что я спускаюсь вниз в ее комнату, вынимаю таблетки из пузырька и слышу свой собственный крик: «Нет! Я этого не делала!». Потом я лежала, прислушиваясь к тиканью часов, которое постепенно успокаивало меня. Все случилось так, как говорила Чантел. Других объяснений тетиной смерти нет.

Не следует мучиться прошлым. Кто знает, что ждет меня в будущем. Как мне расплатиться с долгами тети Шарлотты? За большую часть мебели, которую я считала ее собственностью, до сих пор не было заплачено. Огромную часть своих сбережений она потратила на приобретение китайской коллекции; в последние годы дело перестало окупать себя. Такое тревожное положение дел подтверждало теорию Чантел. Тетя Шарлотта, измучившись от постоянно увеличивающейся боли, отчаявшись от своей беспомощности, видя, что растущие долги неминуемо ведут к банкротству, собралась с силой воли – а силой воли она обладала немалой – встала с кровати и положила конец своим мукам.

Мне было необходимо что-то решить. Нельзя полагаться на волю случая. Да и кто мне это позволит? Я составляла различные планы. Подать объявление, что ищу партнера с капиталом? Все продать и посмотреть, что останется? Вынужденная распродажа означает пониженные цены. Как бы я была счастлива, если б смогла расплатиться с долгами. Тогда кроме дома ничего не останется. Может и его продать. Вот и ответ.

Так что по ночам я все думала и думала, а по утрам после бессонной ночи, когда я глядела на себя в зеркало, я бормотала: «Старая мисс Бретт».

Пришла Чантел, принесла свой дневник, взамен взяла мой. Обещала вернуть на следующий день.

Я решила почитать его на ночь, в предвкушении чтения мне стало веселее. Я вела монотонную, даже устрашающую жизнь, но Чантел, как и прежде, пришла мне на помощь. Замок Кредитон в ее изображении отвлечет меня. К тому же меня всегда интересовало, как живет семья Редверса Стреттона.

С наслаждением я откинулась на подушки, подвинула поближе масляную лампу, которую принесла снизу, и начала читать дневник Чантел.

ЗАМОК

8 апреля 1887 г. Сегодня я приступила к работе в замке Кредитон. Не могу отделаться от чувства удовлетворения самой собой. У меня новая пациентка, и я нахожусь недалеко от Анны. Мы будем часто встречаться. Об этом я позабочусь. Я знала, что замок не настоящий. Мисс Бретт называла его «подделкой», но это слово ничего мне не говорит. Он выглядит, как настоящий, и мне доставило удовольствие проезжать под аркой мимо домика привратника. Я никогда не испытывала интерес к старине. Надо будет как-нибудь расспросить о замке Анну, если не забуду. Каменные стены замка выглядят так, словно стоят здесь веками. Интересно, каким образом им придали такой вид. И об этом надо расспросить Анну, если не забуду. Я же не перестаю думать о том, как, наверное, приятно быть владельцем такого замка – подделка он или нет. От него так и веет богатством; уверена, что жить в нем гораздо уютнее, чем среди подлинных предметов роскоши. Я вышла из экипажа, который наняла, чтобы перевезти свои пожитки из «Дома Королевы» сюда. Я находилась во дворе замка перед дверью, обитой железом, рядом с ней висел колокольчик, точно такой же, как у «Дома Королевы». Я дернула за веревочку, и появился слуга.

– Я – сестра Ломан, – представилась я.

– Ее милость ожидает вас, – ответил он.

Он был переполнен чувством собственного достоинства, истинный дворецкий. Я подумала, что в замке Кредитон идеально все, по крайней мере, снаружи. Я вошла в холл, наверняка, тот самый, о котором рассказывала Анна. Да, вот и гобелены, о которых она говорила, те самые, которые она разглядывала, когда впервые увидела своего капитана.

– Будьте любезны, сестра Ломан, подождите минуту. Я извещу ее милость о вашем прибытии.

Я кивнула, окружающая обстановка произвела на меня огромное впечатление. Кажется, мне здесь понравится. Вскоре вернулся слуга и повел меня вверх по лестнице к «ее милости». Она восседала на кресле с высокой спинкой, такой мегеры я еще не встречала. Какое счастье, что не она моя пациентка. Благодаря моему опыту мне было известно, что такие женщины оказываются очень тяжелыми пациентками, но она была в прекрасном здравии и наверняка презирала больных, считая болезнь проявлением слабого характера. Я не смогла удержаться, чтобы не сравнить себя с Анной. Она бы незамедлительно вынесла свое суждение о сокровищах дома, и, хотя их истинная ценность не ускользнула от меня, я сложила их в свою коллекцию «великолепий», меня больше занимали люди. Благодаря профессии сиделки я научилась видеть людей насквозь: когда они больны и до некоторой степени зависят от других, они сотни раз выдают себя. Обретаешь проницательность, а постижение человеческих характеров всегда привлекало меня куда больше, чем изучение неодушевленных предметов. Но глядя на серьезную Анну, я предпочитаю вести себя легкомысленно.

Леди Кредитон представляла собой то, что я называю бой-бабой. Ей явно не понравился мой внешний вид, хотя я приложила все старания, чтобы казаться скромной. Она же выглядела грозной… для любого, не обладающего моим жизненным опытом. Во всяком случае, меня рекомендовал доктор Элджин, и вот я здесь, а им нужна сиделка, так что им придется в любом случае предоставить мне шанс, чтобы проявить себя. Я заинтересовалась замком с первого момента, как услышала о нем. Узнав, что появилась возможность в нем работать, я пришла в восторг. К тому же мне не хочется находиться вдали от Анны.

– Итак, сестра Ломан, вы будете у нас работать, – она отчетливо произносила слова хрипловатым мужским голосом.

Теперь мне понятно, почему ее муж повсюду искал утешение. Она, определенно, очень достойная дама, всегда во всем права и прикладывает все усилия, чтобы и остальные признавали ее достоинства. Такая жена вызывает всеобщее уважение, но для семейной жизни она не создана.

– Да, леди Кредитон. Доктор рассказал мне, чем больна пациентка.

Ее милость слегка сжала губы, и я поняла, что моя пациентка не принадлежит к числу ее любимиц. Или она вообще презирает больных, ведь они не обладают ее явно цветущим здоровьем?

– Я рада, что он дал вам представление о том, как мы живем здесь. У капитана и миссис Стреттон свои апартаменты. В данный момент капитан отсутствует, но миссис Стреттон, ее сын и обслуга занимают восточное крыло. Но так как я являюсь хозяйкой замка, сестра Ломан, меня касается все, что здесь происходит.

Я кивнула.

– Если у вас будут какие-нибудь жалобы, трудности, вопросы – за исключением, естественно, обычных домашних дел – прошу вас пожаловать ко мне.

– Благодарю, – ответила я.

– Ваша пациентка иностранка, и ее поведение не всегда соответствует нашему. У вас могут возникнуть трудности. Обо всем необычном докладывайте мне.

Все это звучало таинственно. Должно быть, я выглядела удивленной, так как она сказала:

– Доктор Элджин говорит, что вы обладаете высокой квалификацией.

– Очень любезно с его стороны.

– Вы работали в «Доме Королевы» и были связаны с этим неприятным событием. Я однажды встречалась с мисс Бретт и позволила ей приобрести у меня секретер, который был мне не нужен. У меня создалось впечатление, что она очень педантичная и опытная женщина.

– Была, – напомнила я.

– Странная история.

– Она очень изменилась с тех пор, как покалечилась, ее мучили сильные боли.

Леди Кредитон кивнула.

– Это очень неприятно, сестра Ломан. Честно говоря, я сильно сомневалась в том, что поступаю правильно, нанимая человека, который был замешан в столь непривлекательную историю.

Она была из тех женщин, которые собственную откровенность называют честностью, а чужую – грубостью. Мне известен подобный тип. Чаще всего это богатые старухи, которые давно предоставлены самим себе.

Я решила стать в позу. Поднявшись, я произнесла:

– Я не хочу ставить вас в неловкое положение, леди Кредитон. Если вы полагаете, что из-за того, что я была сиделкой у мисс Бретт, мне не стоит ухаживать за вашей… вашей пациенткой, я отказываюсь работать у вас.

– Вы слишком торопитесь, – пробормотала она. – Не очень хорошее качество для сиделки.

– Простите, что перебиваю вас. Но я не тороплюсь. Как бы я не поняла ваши слова, я все же повторю: если вы предпочитаете, чтобы я ушла, я уйду.

– Если бы я предпочитала, чтобы вы у нас не работали, я бы не пригласила вас к себе.

Я снова кивнула. Первый раунд за мной.

– Просто я хотела сообщить вам, что сожалею о неприятности, случившейся с мисс Бретт, и, по-моему, если человек замешан в подобном деле, он с ним связан.

– Если человек замешан, он, естественно, связан, леди Кредитон.

Да, я набирала очки, но понимала, что это происходит лишь потому, что она хотела о чем-то предупредить, но не представляла, как это сделать. Ей не следовало беспокоиться. Я все поняла. «Пациентку» она не любит, в «пациентке» есть что-то странное. Возможно, нечто «дикое», что может вовлечь ее в «неприятность». Интересно.

Я храбро продолжала:

– Одним из качеств человека моей профессии является осторожность. Думаю, что доктор Элджин не стал бы рекомендовать меня, если бы считал, что я этим качеством не обладаю.

– Видите ли, миссис Стреттон может показаться немножко… истеричной. Доктор Элджин объяснит вам, что с ней.

– Он упомянул нездоровые легкие и астму.

Она кивнула. И я поняла, что она приняла меня. Очевидно, ей нравятся те, кто в состоянии противостоять ей, а я именно такая. Она одобрила меня на роль сиделки.

– Вероятно, – заметила она, – вы хотите увидеться с вашей пациенткой.

Я ответила, что это было желательно.

– Ваши вещи…

– В холле.

– Их отнесут в вашу комнату. Будьте добры, сестра Ломан, позвоните в колокольчик.

Я позвонила, и мы молча стали ждать лакея.

– Бэйнс, – обратилась она к нему, когда он вошел, – проводите, пожалуйста, сестру Ломан к миссис Стреттон. А вы не хотите сперва посмотреть свою комнату, сестра?

– Я предпочитаю сначала встретиться с пациенткой, – ответила я. Она кивнула, мы вышли, и я ощутила, как она провожает меня взглядом.

Мы прошли сквозь лабиринт коридоров, поднялись по винтовой лестнице со стертыми каменными ступеньками – явной подделкой. Не может камень износиться до такой степени за пятьдесят лет. Но мне это понравилось. Дом изображал из себя то, чем он не являлся. Очень по-человечески.

Апартаменты Стреттонов, как я поняла, находились на верху одной из башен.

– Миссис Стреттон, наверное, отдыхает, – замялся лакей.

– Проводите меня к ней, – приказала я.

Он постучал в дверь, в ответ раздался приглушенный низкий голос:

– Кто там?.

– К вам сестра Ломан, мадам, – возвестил лакей.

Ответа не последовало, тогда он распахнул дверь, и я вошла. Моя профессия требует инициативы.

– Спасибо, – шепнула я ему. – Оставьте меня с пациенткой. Сквозь пластинки венецианских жалюзи на окнах едва проникал свет. Она лежала на кровати с распущенными волосами, в лиловом платье с алыми кружевами. Словно тропическая птица.

– Миссис Стреттон? – произнесла я.

– Вы – сиделка, – протянула она.

Какой же она национальности? Держу пари, полукровка. Полинезийка или креолка.

– Да, я стану ухаживать за вами. Как здесь темно. Сделаем посветлее, – я подошла к ближайшему окну и подняла жалюзи.

Она прикрылась от света рукой.

– Так будет лучше, – твердо сказала я и села на кровать. – Я хочу с вами поговорить.

Она бросила на меня мрачный взгляд. Страстная красотка, должно быть, когда здорова.

– Доктор Элджин считает, что вы нуждаетесь в сиделке.

– Бесполезно, – бросила она.

– Так считает доктор Элджин, а мы посмотрим, хорошо?

Мы внимательно оглядели друг друга. Яркий румянец на щеках и неестественный блеск в глазах подтверждали диагноз доктора Элджина. Ей грозил туберкулез, и она страдала астмой. Но меня она интересовала больше, как человек, а не как больная, потому что она – жена капитана Анны; меня занимала мысль, как и почему он женился на ней. Безусловно, со временем я узнаю все.

– Здесь слишком холодно, – пожаловалась она. – Ненавижу холод.

– Вам необходим свежий воздух. Кроме того, мы должны следить за соблюдением диеты. Полагаю, доктор Элджин часто навещает вас.

– Дважды в неделю, – ответила она.

И закрыла глаза – спокойная, угрюмая, чуть живая. Но я не сомневалась, что спокойствие не является ее отличительной чертой.

– Доктор Элджин прописал вам диету. Будем за ней следить, чтобы вы поправились, – произнесла я бодрым голосом сиделки.

Она отвернулась.

– Теперь, – продолжала я, – когда мы познакомились, я пойду к себе в комнату. Надеюсь, она недалеко от вашей.

– Рядом.

– Прекрасно. Я сама найду дорогу.

Выйдя из комнаты, я вошла в соседнюю. По тому, что там находились мои вещи, я поняла, что не ошиблась. Форма комнаты свидетельствовала о том, что она являлась частью башни. Я подошла к окну, которое оказалось дверью, похожей на балконную, за ней действительно был балкон, вернее перила. Надо спросить Анну. Оттуда открывался великолепный вид – глубокое ущелье, река внизу и на противоположном берегу дома Лангмаута.

Только я распаковала чемоданы, дверь тихонько приоткрылась, и на меня глянуло крошечное лицо. Это был мальчик лет семи. Он произнес:

– Привет. Вы – сиделка?

– Совершенно верно, – ответила я. – А ты откуда знаешь?

– Сказали.

– А ты кто?

– Эдвард.

– Здравствуй, Эдвард, – я протянула ему руку, он серьезно пожал ее.

– Сиделки нужны больным, – сообщил он мне.

– Чтобы лечить их, – добавила я.

Он смотрел на меня огромными черными глазами, как на божество.

– Вы – умная, – заметил он.

– Очень, – подтвердила я.

– А вы знаете таблицу умножения на два?

– Дважды два четыре. Дважды три шесть, – сказала я. Он засмеялся.

– А азбуку?

Я быстро назвала алфавит. Он был потрясен.

– А это ваша одежда?

Я ответила утвердительно.

– У вас есть лекарства, чтобы люди умирали? Я растерялась.

– Как у леди, которая следит за мебелью? – пояснил он. Острый у него язычок. Я торопливо ответила:

– Только те, чтобы люди выздоравливали.

– Но… – начал он и вдруг насторожился.

– Мастер Эдвард, – позвал голос.

Взглянув на меня, он пожал плечами и приложил палец к губам.

– Мастер Эдвард.

Мы оба молчали, и так как он оставил дверь открытой, вошла гувернантка. Высокая, угловатая фигура в серой блузке и коричневой юбке (отвратительное сочетание), которые совершенно ей не шли, серые волосы, серая кожа.

– О, вы – новая сиделка, – догадалась она. – Надеюсь, Эдвард вам не помешал.

– Мне с ним весело.

Зубы и глаза, как у кролика. С первого же взгляда мы невзлюбили друг друга.

– Пойдем, Эдвард, – обратилась она к нему. – Ты не должен беспокоить свою мамочку.

– Насколько я понимаю, его мамочка – моя пациентка, – заметила я. Она кивнула. – Я быстро освоюсь, – добавила я.

– Вы из «Дома Королевы», – она буравила меня взглядом. Эдвард перевел взгляд с меня на нее.

– Я ухаживала там за больной.

– Гм, – она кинула взгляд на ребенка, и мне все стало ясно. Как быстро передаются сплетни! Что только не говорили про Анну.

Если теперь и меня подозревают, представляю, каково Анне!

Она вздохнула. Боится говорить при ребенке. Если бы его не было, я бы побольше узнала, но ничего, времени у меня предостаточно.

Она увела его, горничная принесла мне чай. С ней пришел Бэйнс, будто бы для того, чтобы проследить, чтобы все было в порядке, а на самом деле, чтобы уведомить меня, что есть я буду в своей комнате. Я поняла, что таковым был приказ леди Кредитон и что он может заходить в эту часть дома лишь для того, чтобы передавать ее указания.

Постепенно я начинаю разбираться в укладе жизни замка Кредитон.


30 апреля. Я живу здесь всего третий день, но ощущение, что месяцы. Очень скучаю по Анне. Дружить здесь не с кем. Если бы гувернантка, мисс Беддоуз, обладала другим характером, она могла бы пригодиться, но она – зануда, постоянно пытающаяся поразить меня фактом, что раньше принадлежала к другому слою общества. Она сообщила мне, что она – дочь викария. «Ну и что. Я тоже», – ответила я. Удивилась. Уверена, ее изумил тот факт, что к семье викария может принадлежать некто, не обладающий скромностью.

– Что делать? – спросила она. – Я никогда не была готова к тому, что мне придется зарабатывать себе на жизнь, но пришлось.

– Ну, – ответила я, – мне повезло больше. Я знала с детства, что мне придется бороться за кусок хлеба в этом жестоком мире, поэтому я была готова.

– Вот оно как, – выговорила она с холодным презрением.

Но относиться ко мне она стала чуточку лучше, так как мы оказались родом из одной конюшни, или, как заметила она, обе были «дамами, попавшими в затруднительное положение».

Она много рассказала мне о Кредитонах, за это я ей благодарна. Она сообщила мне шепотом, что моя пациентка склонна к психопатии. Я называю это истерией. Она страстная женщина, покинутая своим мужем. По-моему, она просто одержима им. Каждый день она пишет ему письма, а потом их рвет. Мусорная корзинка полна обрывков бумаги. Мисс Беддоуз говорит, что его присутствие дома не очень-то желательно из-за «позора». Какого позора? Хотелось бы знать. Но она не может мне сказать. Это что-то, о чем здесь никогда не говорят. Создается впечатление, что его специально держат в отдалении. Миссис же Стреттон терпят лишь из-за ребенка. «Понимаете, – объяснила мне гувернантка, – если мистер Рекс не женится, ребенок будет наследником». Запутанная история, я еще не очень все понимаю, но скоро разберусь. Большая часть моего времени уходит на мою пациентку. Мне приходится готовить ей еду, так как доктор Элджин прописал специальную диету. Она ведет себя, словно ребенок. Я подозреваю, что кто-то из слуг тайком таскает ей шоколад. Она обожает кофе и готовит его сама. Для этого у нее в комнате есть спиртовка. Если бы она была здорова, то несомненно бы растолстела. Она ленива и любит лежать в кровати, хотя доктор Элджин не разрешает ей этого. Она приказывает горничным закрывать окна сразу же после того, как я их раскрываю. Она ненавидит «холод», а ведь свежий воздух ей необходим.

Сегодня я узнала, что жена Бэйнса Эдит – сестра Эллен. Она специально пришла ко мне, чтобы сообщить об этом. Она хотела сказать, что с удовольствием поможет мне устроиться поудобнее. Какая милость со стороны жены дворецкого. Она следит за всеми горничными и держит их в благоговейном страхе. Должно быть, Эллен дала мне хорошую рекомендацию.


1 мая. Сегодня произошло два волнующих события. Жизнь в замке мне нравится все больше и больше. В воздухе стоит напряженная атмосфера. Я не знаю, чего ждать от своей пациентки, мне приходится постоянно быть настороже. К примеру, что могло случиться с капитаном, из-за чего его присутствие так нежелательно здесь? Зачем тогда привезли его жену, а не оставили у нее на родине. Он бы смог ее там навещать.

На каком-то острове. Так она сказала: «Остров». Я хотела спросить «где», но удержалась. Если проявляешь любопытство, она замолкает.

Первое приключение – мое знакомство с наследником Кредитонов. С самим Рексом. Уложив пациентку после обеда отдыхать, я отправилась погулять в сад. Он огромный, как и следовало ожидать. В поместье живут четыре садовника со своими женами. Лужайки словно покрыты зеленым бархатом – как бы я мечтала иметь такого цвета платье, – позже эти травяные покровы будут просто сиять. Сейчас отличительной особенностью сада является очаровательные резуха и обриеция, которые лиловато-розовыми и белыми пучками растут на террасах серого камня. Первое, что пришло мне в голову, когда я оказалась здесь, – богатство. Сразу видно, что дом принадлежит миллионерам первого или второго поколения. Кредитоны постоянно прилагают все усилия, чтобы следовать традициям, чтобы их род и происхождение были лучшими, какие можно купить за деньги. Имение совершенно отличается от поместья Хенрок, где я ухаживала за леди Хенрок до работы в «Доме Королевы», она, кстати, задолжала мне пятьсот фунтов. Поместье Хенрок существовало пятьсот лет. Несмотря на то, что оно уже пришло в ветхость, разница была очевидна. Когда я разглядывала замысловатые солнечные часы, ко мне подошел сам наследник миллионов, Рекс Кредитон, собственной персоной. Мистер Рекс, не сэр, на эту приставку к своему имени имел право лишь сэр Эдвард, к огорчению ее милости. Он был среднего роста, симпатичный, хотя красивым его едва ли можно было назвать; выглядел он достаточно уверенным, и все же в нем проглядывала робость. Одет он был в безукоризненный костюм, наверное, шил его в Савайл Роу. В Лангмауте подобной работы не сыщешь. При виде меня он удивился, поэтому я решила представиться.

– Я – сиделка миссис Стреттон, – сообщила я.

Он поднял брови, они у него светло-рыжие, ресницы тоже рыжие, глаза цвета топаза – желто-коричневые, орлиный нос, как на портрете сэра Эдварда, очень белая кожа, усы отливали золотом.

– Вы слишком молоды для такой профессии, – заметил он.

– Я достаточно квалифицированна.

– Уверен, что вы бы не стали работать, если бы вас не вынудили к этому обстоятельства.

– Я тоже в этом уверена.

Я видела, что внешне я понравилась ему, хотя он и сомневался в моих способностях. Он спросил меня, как долго я нахожусь в замке и довольна ли я своей работой. Я ответила, что довольна, и выразила надежду, что он не возражает против моих прогулок в саду. Он ответил, что нисколько, и стал умолять, чтобы я гуляла везде, где ни пожелаю. Он решил показать мне сад, озеро и заросли, которые были посажены сразу после его рождения, теперь они превратились в небольшой еловый лесок. Сквозь него вела тропинка прямо на край скалы. Он провел меня туда и стал изучать железную ограду, сказав, что садовникам даны строгие указания следить за тем, чтобы ограда была в хорошем состоянии. «Это необходимо», – заметила я. В этом месте был резкий спуск прямо в ущелье. Облокотившись на ограду, мы смотрели на дома на противоположной стороне за мостом. Он окидывал местность гордым взглядом собственника, и я вспомнила, как Анна говорила, что Лангмаут обязан своим процветанием Кредитонам. В этот момент он казался важным и властным. Он стал рассказывать о Лангмауте и судостроении, я слушала ею с большим интересом. Я понимала, что в этом суть его жизни, как когда-то было сутью жизни его отца. Я заинтересовалась историей «Леди Лайн» и готова была слушать его еще и еще, а он был готов все говорить и говорить.

Говорить-то он был готов, но его рассказ о том, с каким трудом его отец воздвигал дело своей жизни, был лишен страсти.

Я сказала, что вся история создания грандиозной судоходной линии звучит воистину романтично.

Меня удивило, что он, только познакомившись со мной, разговаривал так легко. По-видимому, он тоже понял это, потому что внезапно переменил тему и стал обсуждать деревья и парк. Вернувшись к солнечным часам, мы прочитали надпись на них: «Я считаю лишь счастливые часы».

– Я попытаюсь делать то же самое, – прокомментировала я.

– Пусть ваши часы будут только счастливыми, сестра.

Его глаза цвета топаза смотрели на меня с теплотой и добротой. Я пришла к выводу, что не такой уж он суровый, каким хочет казаться, он пришелся мне по душе.

Он удалился, оставив меня одну. Не сомневаюсь, что вскоре встречусь с ним вновь. Я еще раз обошла террасы, прошла мимо стены и даже пробралась сквозь заросли к железной ограде, нависшей над ущельем. Я была в восторге от знакомства и ликовала, потому что произвела на него впечатление. Он крайне серьезный, и, наверное, я показалась ему легкомысленной, потому что все время болтала и смеялась. Некоторым я поэтому и нравлюсь, но на серьезных людей я произвожу впечатление пустышки. Он относится к типу серьезных людей. Все-таки я довольна, что познакомилась с ним, ведь именно он считается главой семьи, и не только семьи: как наследник своего отца теперь он, а не мать, расточает все блага.

Я вернулась к солнечным часам. Часы, проведенные с ним, я буду обязательно считать.

Я взглянула на свои часы, сделанные из бирюзы и украшенные маленькими бриллиантами в виде розочек, – их перед смертью подарила мне леди Хенрок – и сравнила время с солнечными часами. Пациентка скоро проснется. Пора на работу.

Подняв голову, я посмотрела на башню, но не на ту, в которой живет моя пациентка, а на другую, которая находится в дальнем конце западного крыла. Высоко-высоко я отчетливо разглядела чье-то лицо в окне, которое через несколько секунд исчезло.

Кто же это может быть? Слуга? Не думаю. В этой башне я еще не была. Я еще много чего не видела в замке. Я задумчиво отвернулась, потом внезапно что-то заставило меня вновь повернуться к башне и взглянуть наверх. Снова лицо. Кто-то следил за мной, к тому же украдкой, поскольку, как только она (мне бросился в глаза чепец на седых волосах) поняла, что я заметила ее, тут же спряталась.

Занимательная история! Но ведь в замке все интересно. Но меня больше интересовало мое свидание с хозяином замка – символом богатства и власти, чем еле различимое лицо у окна.


3 мая. Ясный день, синее небо. Я отправилась на прогулку в парк, но Рекса нигде не было видно. Я надеялась, что «случайно» встречусь с ним, потому что уверена, что понравилась ему. Но он наверняка очень занят, работает в своей конторе, возвышающейся над городом. Я слышала из разных источников, что он пошел по стопам своего отца и с помощью своей матери ведет все дела. Мое самолюбие было слегка задето. Что я себе возомнила, я ему совсем не понравилась. Так как он не пришел, я вспомнила о лице в окне и выбросила Рекса из головы. Западная башня. Предположим, я заблужусь? В таком замке это очень легко сделать; так что я могу спокойно пробраться в западное крыло и все осмотреть, а если меня обнаружат, скажу, что заблудилась. Конечно, мое любопытство не знает границ, но это лишь потому, что меня интересуют люди, и благодаря моему интересу я в состоянии помочь им. К тому же, чтобы правильно ухаживать за своей пациенткой, следует знать о ней все. А так как в доме все имеет к ней отношение, я просто обязана сделать это.

Между тем небо покрылось тучами, солнце скрылось, каждую минуту мог пойти дождь. Замок казался мрачным. Это был подходящий момент, чтобы заблудиться. И я пошла заблуждаться. Я вскарабкалась по винтовой лестнице в западной башне. Придя к выводу, что эта часть – точная копия моей, я безошибочно подошла к нужной комнате и открыла дверь. Я оказалась права. Она сидела на стуле у окна.

– Простите… я… – начала я.

– Вы – сиделка, – произнесла она.

– Я ошиблась башней, – сказала я.

– Я видела вас в парке. Вы ведь тоже видели меня?

– Да.

– Пришли на меня посмотреть?

– Башни так похожи.

– Так вы заблудились, – и продолжила, к счастью, не дожидаясь ответа: – Как вы справляетесь с больной?

– Думаю, как пациентка и сиделка мы сосуществуем неплохо.

– И очень она больна?

– Когда как. Вам известно, кто я. Можно узнать, кто вы?

– Валери Стреттон.

– Миссис Стреттон.

– Можете и так меня звать, – ответила она. – Теперь я живу здесь. У меня свои апартаменты. Я почти никого не вижу. Из башни лестница ведет в парк. Я ото всех отгорожена. Вот так.

– Миссис Стреттон, вы являетесь…

– Свекровью… – добавила она.

– Вы – мать капитана.

– У нас в доме довольно сложные семейные отношения, сестра, – слегка вызывающе засмеялась она.

Я обратила внимание, что на лице у нее яркий румянец с фиолетовым оттенком на висках. Должно быть, сердце. Похоже, что вскоре мне придется ухаживать и за ней.

– Чашку чая, сестра?

– Вы очень любезны. С удовольствием, – таким образом у меня появится возможность поговорить с ней.

У нее, как и у ее невестки, была спиртовка, на которую она поставила чайник.

– Вы хорошо устроились здесь, миссис Стреттон.

– На большее я не рассчитываю, – улыбнулась она. – Леди Кредитон очень добра ко мне. Она всегда прекрасно относилась ко мне.

– Убеждена, что она замечательная женщина, – она не заметила иронию в моем голосе. Мне следует сдерживать свой язык. Говорю, не думая. Мне хотелось завоевать ее доверие, потому что она – мать одного из двух мальчиков, которые почти одновременно родились от одного отца, но от разных матерей, под одной крышей – ситуация прямо из оперы Гилберта и Салливана за исключением того, что никто не счел это неприличным. Надо взглянуть на портрет сэра Эдварда в галерее. Ну и характер у него был! Какая жалость, что он умер! При нем этот замок был бы еще восхитительнее.

Она спросила, как я живу и нравится ли мне моя работа. Должно быть, моя профессия чрезвычайно интересная, но она выразила опасение, что временами я устаю. Еще одна, кто не любит мою капризную пациентку. Неужели она никогда не навещает ее? В конце концов она является ей свекровью.

Я ответила, что обычно справляюсь с пациентами и не думаю, что нынешняя чем-то отличается от предыдущих.

– Ей не следовало приезжать сюда, – в ее голосе звучала ярость. – Ей следовало остаться у себя на родине.

– Да, наш климат вреден ей, – отметила я. – Но, вероятно, она предпочитает жить здесь, потому что это дом ее мужа, а счастье – лучшее лекарство.

Она приготовила чай.

– Я сама его смешиваю, – сообщила она. – Чуточку индийского и «эрл грей», секрет заключается в том, что надо согреть чайник и дать ему высохнуть, вода же должна лишь дойти до кипения.

Я вежливо выслушала урок по приготовлению чая, гадая, много ли я смогу выведать у нее. Решила, что не много. Она – не сплетница. Уверена, в ее жизни было столько секретов, что она не станет разбалтывать чужие. Как мать капитана она представляет огромный интерес. В молодости она, наверняка, была очень хорошенькой. У нее были пышные волосы, хотя и седые, – наверное, в прошлом была блондинкой – и яркие синие глаза. Просто красавица! Неудивительно, что сэр Эдвард не устоял. Но прямо у себя дома! Ему, по-видимому, пришлось проявить немалую… ловкость. Без сомнения, его сын пойдет по его стопам.

Я сделала глоток.

– Вы, должно быть, знаете каждый уголок замка, – предположила я. – Мне никак не разобраться в его географии.

– Не беда, ведь благодаря этому я имею удовольствие принимать вас.

Хотела бы я знать, что скрывается за ее словами. Уверена, что в ее характере таится нечто, что скрыто от постороннего взгляда. Странную ведет она жизнь, под одной крышей с леди Кредитон. Это самые необыкновенные женщины на свете.

– Вас часто навещают?

Она покачала головой:

– Я веду одинокий образ жизни, но я им довольна.

Сидит и наблюдает жизнь из окна, как леди Шалот в девятнадцатом веке.

– Рекс часто приходит ко мне, – вымолвила она.

– Рекс. Вы хотите сказать…

Она кивнула.

– Есть один только Рекс, – ее голос слегка потеплел. – Он был всегда хорошим мальчиком. Мне пришлось нянчить их… обоих.

Странная ситуация. Значит, она была нянькой обоих мальчиков – своего и соперницы. Ну и семейка, как специально создают неловкие ситуации. Сэр Эдвард настоял? Несомненно, он. Старик, похоже, был грозным.

Я представила себе, как это происходило. Она, очевидно, баловала своего сына. Капитан Анны был испорченным мальчишкой, поэтому он так наплевательски относится к чувствам других людей, поэтому он позабавился с Анной, даже не намекнув ей, что за океаном у него смуглая жена.

– Вы – мать капитана Стреттона.

– Ну да, – ответила она.

– Не сомневаюсь, что вы ждете, когда он приедет. Когда он вернется?

– Понятия не имею. Там… ведь этот… случай, – я ждала продолжения, но она замолчала. – Он всегда надолго уезжал с тех пор, как впервые вышел в море. Он мечтал о море с колыбели. Вечно возился в пруде со своими игрушечными корабликами.

– Полагаю, их обоих влекло море.

– Рекс не такой. Рекс – умный. И спокойный. Он занимается делом.

Человек, который приумножит отцовские миллионы.

– Они оба хорошие мальчики, – в ней вдруг проснулась няня. – И теперь, когда Редверс отсутствует, Рекс часто навещает меня, и я знаю, что он никогда не забудет меня.

До чего же у людей сложные характеры! Насколько было бы легче, если бы они все не усложняли. Я полчаса разговаривала с этой женщиной, а она все равно осталась всего лишь лицом в окне. Сначала она казалась хитрой, а потом превратилась в няню, обожающую своих питомцев, и показалась искренней. Наверное, она хочет выглядеть справедливой, но обожая, естественно, своего собственного сына, она старается выказать подобное отношение и к Рексу. По ее словам, Рекс – образец добродетели. Безусловно, это не так. Если бы все, что она говорила, было правдой, с ним было бы просто скучно и я бы не заинтересовалась им. А он далеко не скучный.

– По характеру мальчики были очень разными, – сообщила она мне. – Реда тянуло к приключениям. Он постоянно говорил о море и читал морские романы. Он мечтал стать новым Дрейком. Рекс же был спокойным, но он всегда одерживал верх над Редом… за исключением драк, конечно. Это не значит, что они часто дрались. Но у Рекса была голова на плечах. Он был проницательным и мог быстро извлечь преимущество из любой ситуации. Например, когда они менялись игрушками и вещами, Рексу всегда доставалось лучшее. Они были такими разными… оба чудесные… но по-разному.

Мне очень хотелось, чтобы она продолжила рассказ, но она устала. Я чувствовала, что силой из нее ничего на вытянешь. Единственный способ, чтобы она во всем призналась, – это очаровать ее.

Чтобы завоевать чье-либо доверие – нельзя торопиться. Доверия можно добиться, действуя лишь постепенно. Но меня заинтересовала она, как никто в доме – разве только Рекс. Следует подружиться с ней.


…Я прочитала дневник Чантел с увлечением. Мой же дневник был совершенно неинтересным. У меня было ощущение, что я с ней просто разговариваю. Она так честно писала о себе, что мой дневник показался мне напыщенным. При упоминании меня и человека, которого она зовет «моим капитаном», я сначала удивилась, но потом вспомнила, что она говорила, что мы должны быть совершенно откровенны в своих дневниках, иначе в них нет смысла.

Я открыла свой дневник.


30 апреля. Зашел человек посмотреть шведскую горку Хаупта. Сомневаюсь, что он ее купит. По пути домой из магазина попала под сильный ливень, а после обеда к своему ужасу обнаружила, что в нью-портских стенных часах завелся древесный жучок. Нам с миссис Бакл следует немедленно заняться часами.


1 мая. Кажется, часы спасены. Я получила письмо от директора банка с просьбой зайти к нему. Боюсь: что-то он скажет.

Чантел совсем по-другому описывает свою жизнь! Мой дневник – такой скучный, а ее – такой живой. Может быть, мы воспринимаем жизнь по-разному.

Как бы то ни было, мне было от чего приходить в уныние. С каждым днем я узнавала о новых долгах. Вечерами, когда я оставалась в доме одна, мне казалось, что тетя Шарлотта смеется и издевается надо мной, как при жизни: «Без меня тебе не справиться, я всегда тебя об этом предупреждала».

Я чувствовала, что люди стали иначе относиться ко мне. На улице они украдкой кидали на меня взоры, считая, что я не замечаю их взглядов. Мне было понятно, о чем они думают. Приложила ли она руку к смерти своей тети? Ведь она унаследовала дело и дом?

Если б они только знали, что на самом деле унаследовала я.

Все это время я вспоминала, как отец говорил мне, что беды надо встречать лицом к лицу и бороться с ними, потому что я – дочь солдата.

Он был прав. Невозможно добиться чего-либо, жалея самого себя. Пойду к директору банка, узнаю худшее, а потом решу, в состоянии ли я и дальше заниматься перепродажей антиквариата. А если не в состоянии? Что ж, тогда придумаю что-нибудь еще, вот и все. С моими знаниями я смогу найти себе занятие. Я прекрасно разбираюсь в старинной мебели, керамике и фарфоре, у меня хорошее образование. Я обязательно найду свое место в жизни. Не стану жалеть себя, надо только идти и искать.

Это был самый неудачный период в моей жизни. Я была уже не молода. Двадцать семь лет, тот возраст, когда получаешь звание «старой девы». Мне никто никогда не делал предложения. Возможно, Джон Кармел и захотел бы на мне жениться, но тетя Шарлотта отпугнула его, что же касается Редверса Стреттона, я была слишком наивной и вообразила себе то, чего и не существовало. Сама во всем и виновата. При встрече с Чантел надо будет ей все объяснить. И жизнь свою попробую описывать так же интересно и искренне, как она. По нашим записям можно судить о степени доверия друг к другу, к тому же находишь радость в том, что есть возможность с кем-нибудь поделиться своими чувствами.

Пора перестать рассказывать о шведских горках и стенных часах. Ей интересны мои мысли, я сама. Как хорошо, что у меня такая подруга, надеюсь, что наши отношения никогда не изменятся. Я стала бояться, что она уйдет из замка, или мне придется уехать, чтобы работать где-нибудь в другом месте. Только теперь в столь трудное для меня время я поняла, что значит для меня Чантел.

Милая Чантел! Она выстояла рядом со мной в те кошмарные дни после смерти тети Шарлотты. Временами я убеждаю себя, что она все придумала, чтобы отвести от меня подозрение. В таком случае она обладает необыкновенным мужеством, ведь получается, что она лжесвидетельствовала. Но доброта и преданность настолько сильны в ней, что она даже не поняла, как она рисковала. Надо обязательно записать это. Нет, не смогу, потому что для меня это слишком важно. В этом и заключается мое отличие от Чантел: я не могу быть такой искренней, как она, потому что, когда ведешь дневник, понимаешь, что существуют вещи, которые следует скрывать… вероятно, потому, что боишься в них признаться даже самому себе. Я холодею от страха, думая о том, как умерла тетя Шарлотта, потому что, несмотря на то, что Чантел нашла пуговицу и уверяла, что в определенных обстоятельствах люди способны на невозможное (в это-то я верю), я сильно сомневаюсь в том, что тетя Шарлотта была способна покончить жизнь самоубийством, какую бы огромную боль она ни испытывала.

Тем не менее она покончила с собой. А как же иначе? Правда, ее смерть в какой-то степени оказалась выгодной всем в доме: Эллен получила наследство, давшее ей возможность выйти замуж за мистера Орфи – кто знает, как долго бы ей пришлось ждать, если бы не эти деньги; миссис Мортон тоже долго ждала минуты, когда сможет освободиться от тети Шарлотты. А я… я унаследовала бремя долгов и тревог, о которых до смерти тети Шарлотты я даже не имела представления.

Нет, все произошло именно так, как сказала Чантел. Я могу думать все, что угодно по поводу самоубийства тети Шарлотты, но что мы знаем о других?

Пора прекратить думать о смерти тети Шарлотты, пора подумать о будущем – так поступил бы мой отец. Пойду к директору банка, узнаю самое ужасное и приму в конце концов решение.


…Он сидел, глядя на меня поверх очков с притворным участием и соединив вместе кончики пальцев. Вероятно, такова его манера разговора.

– Все дело в соотношении актива и пассива, мисс Бретт. Они должны сходиться. И ваше положение крайне щекотливое.

Он продолжал свои разъяснения, обосновывая свои подсчеты цифрами. Мое положение действительно оказалось весьма затруднительным, мне было необходимо принимать срочные меры. Он говорил о «сведении дебета и кредита», что, по его мнению, если постараться, можно осуществить. Через несколько месяцев будет поздно. Мне следует не забывать, что издержки повышаются и долги растут.

Он не настаивал на том, чтобы я полностью следовала его совету. Он всего лишь директор банка. Но мое дело явно терпит крах. Мисс Шарлотта Бретт совершала неразумные сделки – теперь это не вызывает сомнения; она часто продавала с убытками: лишь бы получить деньги. Столь рискованные операции опасно проводить часто. Он высказал предположение, что мне следует посоветоваться с моим поверенным. Он огорчен, но ссуду, выданную банком мисс Бретт, необходимо выплатить в течение трех месяцев; он надеется, что я внимательно подойду к этому вопросу. Он полагает, что самым мудрым решением будет сократить издержки и продать все, включая дом. Таким образом я смогу уплатить долги, у меня даже останется небольшая сумма. Он сожалеет, но это лучшее, на что я могу надеяться.

Он сочувственно пожал мне руку и посоветовал пойти домой и подумать над его словами.

– Я не сомневаюсь в вашем здравомыслии, мисс Бретт, вы быстро найдете выход из положения.

Когда я вернулась в «Дом Королевы», миссис Бакл собиралась уходить.

– Вы, как будто, хандрите, мисс, – заметила она. – Не знаю, все говорю Баклу, что такая жизнь не годится для молодой леди ни в коем случае. Такой старый дом, а вы в нем одна. Не хорошо. Совсем одна среди таких дорогих вещей. Меня бросает в дрожь, как подумаю, что вдруг он обрушится ночью.

– Дом мне не страшен, миссис Бакл. Дело не в этом…

Но я не сумела объяснить ей все, к тому же она сплетница, которой нельзя доверить секреты.

– Что ж, меня это не касается. Но, кажется, в том столе Эппллуайта завелся жучок. Не много. Стол стоял как раз рядом с напольными часами, вы же знаете, на что способны эти чертенята.

– Я займусь столом, миссис Бакл.

Она кивнула.

– Пробьемся. Воска осталось мало. Завтра куплю по дороге. До свидания, мисс.

Она ушла, и я осталась одна.

Я вышла в сад, вспоминая тот осенний вечер; сколько лет прошло с тех пор. Глупый вопрос пришел мне в голову: вспоминает ли он когда-нибудь о том же. Я спустилась к реке, где среди сердечника буйно цвели лютики и над водой плясала мошкара. Я взглянула на дом и вспомнила слова директора банка. Все продать. Продать «Дом Королевы». Я не понимала, как отношусь к нему. «Дом Королевы» долго был и моим домом. Меня и влекло к нему, и отталкивало от него. Иногда, когда я внезапно сознавала, что он принадлежит мне, я представляла его таким, каким он был до того, как тетя Шарлотта превратила его в магазин. Каким очаровательным счастливым домом был он… до трагических событий. Смерть мамы, потом отца; короткий миг счастья, когда я думала, что встретила человека, который изменит мою жизнь; утраченные иллюзии и, наконец, загадочная смерть тети Шарлотты.

Мне не хотелось продавать дом. И все же я понимала, что мне придется сделать это.

Я прошла по лужайке. Яблони и вишни были покрыты белыми и розовыми цветами, а близ моего окна расцвели свечки на каштане. «Дом Королевы» все же много значил в моей жизни.

Я вошла внутрь и остановилась, прислушиваясь к стуку часов. Везде громоздилась мебель, как и при тете Шарлотте. Мало кто теперь приходил сюда. Возможно, люди испытывают неловкость, общаясь с человеком, которого подозревают в убийстве.

В эту ночь я обошла весь дом, комнату за комнатой. Сколько мебели, которую я не могу продать! Но мне придется продать все, а это значит иметь дело с перекупщиками. А всем известно, что они покупают по дешевке.

Но приближался крах.

Мне слышался голос отца: «Прими все беды, стоя. Встреть их лицом к лицу, и тогда ты сумеешь их победить».

А злобные часы все твердили: «Продай, продай, продай, продай». Да, продать и освободиться, начать все сначала. Начать совершенно новую жизнь.

– Говорят, – сказала Эллен, – что в «Доме Королевы» завелось привидение.

– Что за чушь, – отозвалась я.

– Просто так говорят. От этих слов прямо мурашки бегают по спине.

Я бросила на нее сердитый взгляд. Она очень изменилась со смерти тети Шарлотты. Я постоянно ждала, что она сообщит мне, что отказывается работать у меня. В свое время она объяснила, что остается всего лишь ненадолго мне «помочь». Мистер Орфи оказался строгим мужем. На деньги, полученные в наследство, он купил лошадь с повозкой и вел собственное дело – «очень прибыльное», по словам Эллен.

Но не процветание мистера Орфи заставляло Эллен страшиться «Дома Королевы». Она не могла забыть тетю Шарлотту. В некотором смысле мне, как и Эллен, казалось, что дом населен призраками. Эллен никогда не заходила одна в комнату тети Шарлотты. Она говорила, что у нее «мурашки» бегают. Я чувствовала, что скоро она предупредит меня о своем уходе.


Был дождливый день, и ночью беспрерывно шел дождь, небо затянуло тучами, и в доме даже днем было темно. Миссис Бакл поднялась на чердак и тут же спустилась вниз с криком, что на чердаке лужи воды. Крыша протекала.

Крыша всегда была предметом нашего беспокойства. Тетя Шарлотта время от времени латала ее, но в последний раз, когда мы сказали ей, что необходим капитальный ремонт, она ответила, что у нее нет на это денег.

Меня одолевала тоска, и тут пришла Чантел. Она чудесно выглядела в черном платье сиделки, подчеркивающем красоту ее волос. Она раскраснелась, глаза у нее сияли.

– Я не могла удержаться, чтобы не забежать к тебе, – сообщила она. – Мисс Беддоуз довезла меня до центра, через час мы должны встретиться. Я боялась, что не застану тебя.

– Чантел, как я рада тебя видеть! – и я тут же излила ей душу, поведав о своем посещении директора банка, о страхах относительно Эллен, о протекавшей крыше.

– Анна, бедняжка! Что же ты будешь делать? Ты должна взять у меня деньги, которые мне оставила твоя тетя. Совершенно не понимаю, почему она сделала это. Я так мало здесь жила.

– Она полюбила тебя… как и все.

– Доставь мне удовольствие, возьми деньги.

– Тебе прекрасно известно, что никогда в жизни я так не поступлю.

– По крайней мере, знай, что они всегда в твоем распоряжении. Так что же ты собираешься делать?

– В банке советуют мне все продать.

– А ты сможешь?

– Попытаюсь. У меня есть дом. За него можно выручить некоторую сумму.

Она печально кивнула.

– Я уверена, что ты все сделаешь, как надо, Анна.

– Хотела бы я быть в этом уверена.

– А ты записала об этом в дневник?

– Каким образом, ведь он у тебя.

– А мой у тебя. Верни мне его обратно. Все надо записывать немедленно, а то потом уже будет неинтересно. Ощущение, которое переживаешь в определенный момент, потом забывается.

– Мне было так интересно читать твой дневник, Чантел. Такое впечатление, будто я сама там живу.

– Вот было бы здорово! Вот бы мы повеселились. Жаль, в замке не требуется консультант по антиквариату.

– А кому он вообще требуется?

– Знаешь, Анна, там так интересно. И не только замок, главным образом люди.

– Я знаю. Я почувствовала это. Случилось что-нибудь еще?

– Я упрочила свое положение. Теперь я их лучше знаю. Больше я не блуждаю в трех соснах.

– А как… Рекс?

– А почему ты спрашиваешь именно о нем?

– Мне показалось, что он по-особому относится к тебе.

– У тебя в голове одни романы. Подумай серьезно, что общего может быть между наследником миллионов и сиделкой его невестки?

– А я уверена, что ты заинтересовала его.

– Все это несерьезно, – она засмеялась, а я ответила:

– Надеюсь, ты, по крайней мере, не воспринимаешь его всерьез.

– Тебе известно, какая я легкомысленная.

– Не всегда. На суде ты вела себя отнюдь не легкомысленно.

– Бывают минуты, когда я становлюсь серьезной.

– Я не в состоянии выкинуть из головы тетю Шарлотту.

– Хватит, – строго произнесла она. – Ты должна выкинуть ее из головы. Все позади. Кончилось. Сейчас ты должна думать о том, что тебе предпринять. Неужели дела настолько плохи?

– Настолько. Двойные, тройные долги. Тетя Шарлотта, по-видимому, совершенно разучилась здраво мыслить. Она покупала вещи, которые совершенно невозможно продать… я и половины не выручу за них, и вплоть до самой смерти она влезала в долги. А ведь было время, когда она очень тщательно вела дела.

– Во всем виновата болезнь. Люди часто меняются во время болезни.

– Разумеется.

– Тебе следует уехать отсюда, Анна. Это место не для тебя.

– Мне так приятно, Чантел, что тебя волнует моя жизнь.

– Естественно, Анна, ты для меня как сестра.

– Но мы знакомы не так давно.

– Не всегда дружба зависит от длительности знакомства. Иных людей можно узнать за месяц, а иных за годы. Случившееся привязало нас друг к другу. Я буду рада, если мы навсегда останемся друзьями, Анна.

– Я тоже. Но у тебя есть сестры.

Она скорчила гримасу.

– Удивительно, как быстро теряются связи с родными. Моя сестра Селина вышла замуж и живет в деревне, где находится приход отца. Кэти вышла замуж за врача и уехала в Шотландию.

– И ты совсем не видишься с ними?

– Не виделась с тех пор, как стала ухаживать за леди Хенрок. Понимаешь, потом я тут же отправилась к вам, у меня не было времени съездить домой, к тому же мой дом очень далеко, в Йоркшире.

– Они бы обрадовались, если б ты приехала к ним.

– Они на много лет меня старше. Когда я родилась, они уже были взрослыми. Я – поздний ребенок. Перед моим рождением мама стала очень сентиментальной, она позаимствовала мое имя с надгробной плиты на кладбище рядом с нашим домом. Там похоронена девушка по имени Чантел. Она умерла в двадцать четыре года. Чантел Спринг звали ее. И мама сказала: «Если родится девочка, я назову ее Чантел Спринг». Так она и сделала. Я – Чантел Спринг Ломан. Так мне во всяком случае рассказывали. Я никогда не знала матери, я ее убила своим рождением.

– Убила! Что за выражение. Ты так говоришь, будто считаешь себя виноватой.

– Бывает.

– Чантел, дорогая, ты не права. Немедленно выкинь эти мысли из головы.

– Послушай, – засмеялась она. – Я пришла дать совет тебе, а не просить совета для себя.

– Что же ты предлагаешь?

– Не волнуйся. Если надо, продай все. И тогда уедем отсюда.

– Чантел, с тобой так спокойно.

Потом мы обсудили жизнь в замке. Она была явно в восторге от него. Она походила на влюбленную, только в замок. Если это не отговорка. Мне было очевидно, что она крайне заинтересована Рексом Кредитоном, но ее ни в малейшей степени не беспокоило то, что он не может относиться серьезно к сиделке.

Я не хотела, чтобы она пережила ту же боль, что и я. Какое странное совпадение, что она, ставшая для меня почти сестрой, о которой я так мечтала, проявила интерес, слишком большой интерес, по-моему, к одному из братьев, а мне тем временем нравился другой.

После ее ухода настроение у меня улучшилось. Теперь я была уверена, что справлюсь с чем угодно.

Мне хотелось узнать побольше о замке, но она забрала свой дневник, обещая, что «восполнит» его, как можно быстрее. Я сказала, что с нетерпением жду продолжения.

– Ты, Анна, тоже все записывай. Мне нужно знать о тебе все, все твои мысли… ничего не скрывай. Только так мы сможем знать правду друг о друге.

Я согласилась.


Прошло некоторое время, прежде чем я смогла прочитать ее дневник. Между тем я пришла к выводу, что придется все распродать. Даже дом. Агент по продаже домов сообщил мне, что это нелегко. Дом представляет интерес, но его долго не ремонтировали. Крыша текла, в половицах одной из комнат завелся жучок, стена, выходившая к реке, подгнила.

– Дом стоит близ реки, поэтому он сильно отсырел. У вас очень красивый дом, но на его ремонт потребуется состояние. Не забывайте, что ко всему прочему он простоял четыреста лет. Глупо выставлять дом на торги, потому что на его ремонт уйдет столько денег, что практически вы ничего не выручите за него.

Лучшее, что он мог предложить, это сдать дом за номинальную арендную плату с условием, что съемщик обязуется содержать его в приличном состоянии. Таким образом, за привилегию обитать в этом доме, арендатор вынужден будет следить за тем, чтобы не протекала крыша, не заводился жучок и чтобы дом не гнил.

– Кажется, это выход, – задумалась я.

– И единственный, – последовал ответ, – поверьте мне.

Итак, я решилась. Все распродаю, выплачиваю долги, сдаю дом. У меня не останется почти ничего, но зато я покончу с долгами.

Что я буду делать, пока неизвестно, у меня есть еще время, чтобы поразмыслить о будущем.

Между тем в замке текла жизнь, о которой я узнавала благодаря Чантел, главным образом, благодаря ее дневнику.


9 мая. Сегодня я была у Анны и узнала, что ей советуют. Я считаю, что ей лучше отделаться от «Дома Королевы» и его приложения при условии, что она будет неподалеку, и я смогу с ней встречаться. Как бы сделать так, чтобы она работала в замке. Было бы весело обсуждать все происшедшее сразу. Сегодня Эдит Бэйнс принесла от доктора Элджина лекарство для больной, и мы с ней поболтали. Она совершенно не похожа на свою сестру Эллен. Такая важная – еще бы, ведь она командует всеми горничными и является женой мистера Бэйнса! Со мной она обращается, как с равной, то есть милостиво и снисходительно, что и смешно, и полезно. Вероятно, Эдит известна большая часть «секретов» замка. Она доверительно сообщила мне, что вскоре в замке предстоит много «работы». Вчера леди Кредитон призвала ее к себе и поведала, что пригласила в первую неделю июня Деррингамов.

– Это значит, – сказала Эдит, – что все станут веселиться, а нам прибавится работы. Мистеру Бэйнсу дан приказ натереть полы, и я слышала, что она уже имела разговор с садовником.

– Деррингамы? – переспросила я. – Важные люди, должно быть, раз леди Кредитон столь высоко ценит их.

– В чем-то, – ответила Эдит, – они нам соперники. – Эдит постоянно намекала, что у нее имеются акции «Леди Лайн». – Но они, естественно, в дружеских отношениях. Сэр Генри – друг мистера Рекса и ее милости. По правде говоря, я думаю, что Хелена прекрасно подходит мистеру Рексу.

– Прекрасно подходит?

– Брачный союз. Деловая связь. Такое всегда прекрасно. Господи, какой тогда властью мы будем обладать – Кредитоны совместно с Деррингамами.

– Разумно, – ответила я. Эллен подняла глаза к потолку:

– Столько работы. А некоторые девчонки такие ленивые. Вы себе даже представить не можете. По крайней мере, мистер Кредитон благополучно женится. Особенно после этой истории с капитаном.

– Загадочная фигура – ваш капитан.

– Вот, что бывает, когда… – Эдит с надменным видом скрестила руки. – Это ведь не одно и то же, правда? В конце концов, кем была его мать? Ведет себя словно леди, сидит наизготове в своей башне. Ей прислуживает Джейн Гудвин, она о ней очень высокого мнения. Но я хочу сказать, с чего она начинала? Хотя, она, вообще-то была горничной хозяйки, – Эдит прекрасно разбиралась в социальной иерархии служащих богатым.

Люди, подобные Эдит, очень удобны: от них все можно узнать. Они всегда крайне добродетельны, и родословные для них имеют большое значение. Эдит, к примеру, сильно бы поразилась, если бы ее назвали сплетницей. Ее уважение к семье было огромным, так же как и интерес, но ведь она беседовала со мной, а не с кем-то из прислуги низшего ранга.

– По-видимому, миссис Стреттон была очень красивой в молодости, – предположила я.

– Это не оправдывает ее.

– А сэра Эдварда?

– Мне следовало бы молчать. Но… – ее взгляд остановился на пыльном пятне у меня на бюро; казалось, что именно это занимает ее больше всего, а не связь сэра Эдварда с горничной его жены. Я быстро отвлекла ее внимание от пыли. Мне не хотелось, чтобы юную Бетти, которая убирала у меня в комнате, ругали по моей вине. Я стремилась быть в хороших отношениях со всеми.

– Почему следует молчать? – выпалила я.

– Мне рассказывала об этом моя мать. До замужества она работала здесь, поэтому меня сюда сразу взяли. Миссис Стреттон – как она себя называет – на двадцать лет младше ее милости, а та вышла замуж за пятнадцать лет до рождения мистера Рекса. Дело в том, что сэр Эдвард считал, что его жена бесплодна. Она была прекрасной помощницей ему, хорошо разбирались в делах, устраивала приемы, когда надо, в общем идеальная жена во всем, кроме одного. Она не могла произвести на свет здорового ребенка. Ну, а сэр Эдвард, само собой, мечтал о сыне, который продолжит его дело.

– Разумеется, ему был нужен сын.

– Ее милость несколько раз пыталась родить, но неудачно. Сэр Эдвард был очень расстроен. Потом она забеременела, но все думали, что беременность кончится неудачно. Прежде она не рожала, а ей было уже почти сорок. Доктора сомневались и даже боялись за ее жизнь. Стало известно, что Валери Стреттон ждет ребенка, и сэр Эдвард признал свое отцовство. Сэр Эдвард жаждал сына – законнорожденного, если возможно, – но главное, сына. У него было два шанса иметь хотя бы одного, и в Валери Стреттон он был более уверен. Он всегда сам себе устанавливал законы. Он плюнул на предстоящий скандал, и никто не посмел противоречить ему, даже леди Кредитон, которая была в ярости от того, что ее горничную оставляют в доме, а более от того, что та носит его ребенка. Но сэр Эдвард всегда делал, что хотел, не обращая внимания даже на ее милость. Самое удивительное, что ее милость начала рожать всего двумя днями позже рождения сына у Валери Стреттон. Сэр Эдвард с ума сошел от радости, что его любовница родила здорового мальчика. Через несколько дней леди Кредитон родила мальчика. У него стало два сына, но он не желал лишиться ни одного из них. Говорили, что так как сэр Эдвард приложил все усилия, он и получил так много. Ему была нужна и жена, и любовница, а чего он хотел, того он всегда и добивался. Таким образом, в замке оказалось два мальчика, сэр Эдвард обожал обоих, хотя и был с ними строг. Он называл их «мои сыновья». Сына Валери Стреттон нарекли Редверсом, но, так как леди Кредитон желала, чтобы все понимали, кто главнее, ее сына назвали Рексом – Королем. Он – наследник, и ничего изменить было нельзя. Рекс наследует дело, но мастер Ред тоже не остался в накладе, он тоже получил свою долю… меньше, конечно; Реда готовили к морю, а Рекса к подсчету денег. Они были по-своему разными. Но Рекс носит фамилию Кредитон. Непонятно, почему сэр Эдвард не поменял фамилию Редверсу. Я слышала, что если с Рексом что-нибудь случится…

– Вы хотите сказать, если он умрет? – спросила я.

Она выглядела шокированной. Надо запомнить, что смерть это и есть «что-нибудь случится».

– Если что-нибудь случится с Рексом, – твердо повторила она, – наследником станет Редверс.

– Как интересно, – выдохнула я. Она согласилась.

– Видите ли, моя мать работала здесь еще до того, как мальчики появились на свет. Она часто рассказывала мне об этом. Она нередко вспоминала тот день, когда на воду был спущен тот корабль. Обычно спуск корабля проводится с огромной шумихой. Сэр Эдвард следил, чтобы все происходило, как должно, так как это, по его словам, было полезно для дела. Он жаждал, чтобы всем было известно, что «Леди Лайн» присоединила к своему могуществу новый корабль.

– Естественно, – тихо проговорила я.

– Как вам известно, все корабли – «леди». И леди Кредитон должна была дать название кораблю. Собрался народ, чтобы посмотреть, как спускают корабль, она должна была разбить о его борт бутылку шампанского, ну, вы знаете, как это происходит. Было решено назвать корабль «Счастливая леди» или что-то в этом роде. Мама точно не помнит. А за день до этого события в замке разразился скандал. Ее милость узнала о романе сэра Эдварда с Валери Стреттон. Она была очень расстроена. Ей, конечно, было известно, что он ей изменяет, но чтобы прямо в замке… как раз под ее носом… она пришла в ярость. Она хотела уволить Валери Стреттон, но сэр Эдвард и слышать об этом не желал. Ох, и шуму было. На следующий день, когда все ждали, что она назовет корабль «Счастливая леди» или как-то там еще, она вместо этого произнесла: «Я нарекаю корабль «Загадочная женщина». То есть она взбунтовалась!

– Сенсация!

– Единственная «женщина» среди «леди»! Но корабль переименовывать не стали. Теперь вы видите, что она за женщина? Что хочет, то и получает. Но на этот раз у нее не вышло. Правил замком сэр Эдвард, и все – даже ее милость – склоняли головы перед его желаниями. Ей очень хотелось выгнать Валери Стреттон, но сэр Эдвард сказал «нет». И она осталась. Самое смешное, что ее милости пришлось это проглотить, и Валери осталась в качестве няньки. Обе они холодно относились друг к другу. Но дело было сделано. Сэр Эдвард не такой, как все.

– Словно восточный паша со своими женами и детьми под одной крышей.

– Чего не знаю, того не знаю, – буркнула Эдит. – Но о замке мне много чего известно.


11 мая. Вчера вечером моя пациентка чуть не умерла. У нее случился сильнейший приступ астмы, она стала задыхаться. Я послала Бетси за доктором Элджином. Когда он пришел, он сказал мне, что я должна быть готова к подобным приступам. Они очень опасны. Когда ей стало получше, он дал ей успокоительное и пришел ко мне в кабинет, который находился рядом с моей спальней, обсудить ее состояние.

– Положение серьезно, – сообщил он. – Ей может стать лучше лишь в том климате, к которому она привыкла. Резкая перемена климата и сильная влажность повлияли на ее здоровье. Вам известно, что у нее начальная стадия туберкулеза. Еще ее темперамент…

– Мне кажется, она несчастная, доктор.

– Несовместимость характеров.

– Зачем же она приехала сюда? Какой в этом смысл, ведь ее муж так редко бывает здесь.

– Все дело в ребенке. До тех пор, пока у мистера Рекса Кредитона не появится наследник, с мальчиком будут носиться. Более того, предполагается, что со временем он тоже войдет в дело. Лишь благодаря ребенку она находится здесь.

– Не очень-то ей повезло.

– Случай неординарный. Вы, наверное, уже слышали, что мальчик является внуком сэра Эдварда, хотя и незаконнорожденным. Но в этой семье жаждут, чтобы бизнесом занимались все – чем больше, тем веселее. Самым больным местом сэра Эдварда было то, что у него всего два сына. Он мечтал о большой семье. Это было единственным, что оказалось неподвластным ему, что его и раздражало. По-видимому, леди Кредитон приняла решение претворить в жизнь его мечты. Именно поэтому юный Эдвард находится здесь и изучает вместе с алфавитом судоходство.

– Наверное, миссис Стреттон скучает по дому. Кстати, откуда она родом?

– С острова в Тихом океане… недалеко от островов Тонга. Он называется Коралл. Кажется, ее отец был французом, а мать – наполовину полинезийка. Здесь она чувствует себя, как рыба, вытащенная из воды.

– После вчерашнего приступа у нее крайне испортилось настроение.

– Что и следовало ожидать. Постарайтесь проследить за тем, чтобы она оставалась спокойной.

Я печально улыбнулась.

– Она напоминает вулкан, который вот-вот начнет извергаться. При такой болезни, как у нее, очень вредно иметь такой характер.

– Вы обязаны помочь ей чувствовать себя счастливой, сестра.

– Подобное в состоянии совершить только ее муж… если приедет домой. У меня создалось впечатление, что причиной несчастья является его отсутствие.

– Она вышла замуж за моряка, поэтому должна привыкнуть к его отсутствию. Следите за тем, чтобы она соблюдала диету. Запретите ей тяжелую пищу и помните, что надо есть помалу, но часто – главное правило.

– Конечно, доктор.

– На завтрак молоко или какао с хлебом и масло. В одиннадцать часов молоко и… например, яйцо. Можно вбить яйцо в молоко. На обед разрешается чуточку вина, и перед сном стакан молока с чайной ложкой коньяка.

– У меня все записано, доктор.

– Прекрасно. Ей станет лучше, когда она почувствует себя счастливее. Эти изматывающие приступы – результат внутреннего напряжения. Когда она выспится, все пройдет. Вы увидите, что проснувшись, она станет намного спокойнее.

После ухода доктора я поняла, что сильно разволновалась. Я на самом деле думала, что она умрет. Не стану притворяться, что обожаю ее – есть в ней что-то непривлекательное – но в случае ее смерти мне придется покинуть замок. Эта мысль беспокоит меня. Правда, в этом недостаток моей профессии. Я работаю в каком-либо месте, а потом, как говорит Эдит, «что-нибудь случается», и в моих услугах больше не нуждаются. Я постоянно кочую, впервые я почувствовала, что такое дом, попав в Лангмаут; сначала, когда мне пришлось уйти от Анны, а потом при мысли о том, что мне придется покинуть замок. Мне по душе его огромные стены, а то, что он подделка, мне даже нравится. Я думаю, что сэр Эдвард пришелся бы мне по нраву. Как жаль, что он умер. С Рексом я встречалась несколько раз. Мы видимся часто, даже чересчур часто, чтобы считать наши встречи случайными. Он очень интересует меня, мне очень хочется знать, каким он был в детстве, когда его нянчила Валери Стреттон, и что он думает о своем брате. Вот бы капитан вернулся домой. Уверена, что бедной моей пациентке тут же стало бы лучше. Интересно посмотреть, как они ладят между собой.


12 мая. Вчера вечером у моей пациентки стало ухудшаться настроение. Ее зовут Моник. Столь величественное имя совершенно ей не подходит. Она смотрелась бы лучше, лежа на песке под пальмами и глазея на коралловые рифы, окружающие остров. Она часто надевает кораллы, и они ей идут. Наверное, капитан познакомился с ней, когда приехал на Коралл за копрой или рыбой, чтобы переправить их в Сидней. Вероятно, в волосах у нее были экзотические красные цветы. Наверняка, он влюбился в нее с первого взгляда, как ребенок, раз женился на ней, даже не подумав, что она не будет соответствовать обществу замка Кредитон. Но это всего лишь мои выдумки. Может быть, все произошло совершенно иначе.

Я сидела рядом с ней, она стала что-то бормотать, я услышала:

– Ред. Почему… Ред… Ты меня не любишь.

Мне абсолютно ясно, что она только о нем и думает. Внезапно она спросила:

– Сестра, вы здесь?

– Да, – успокаивающим тоном произнесла я. – Постарайтесь отдохнуть. Так велел доктор.

Она послушно закрыла глаза. Она была такая красивая, совсем как кукла с густыми черными волосами и длинными темными ресницами; ее кожа казалась цвета желтого меда на фоне белой ночной рубашки; брови у нее низкие. Я подумала, что она быстро состарится. Сейчас ей лет двадцать пять.

Она что-то лепетала, и я наклонилась, чтобы лучше слышать.

– Он не хочет возвращаться, – прошептала она. – Он жалеет, что женился. Он хочет быть свободным.

– Ну, мадам, я не удивлюсь, если у вас опять начнется истерика.

Она – дикая, страстная и неуправляемая. Что об этом создании думает леди Кредитон? Одно ее, должно быть, утешает. Что этот ложный шаг совершил, по крайней мере, не ее драгоценный сыночек. Представляю ее ярость, если бы столь важный Рекс пошел на мезальянс. Как бы она поступила? Обладает ли она властью? Несомненно, она блюдет интересы компании, и, возможно, является главной совладелицей фирмы.

В замке можно узнать много любопытного, причем более любопытного, чем матримониальные горести этой хорошенькой рыбки, выброшенной из воды, за которой мне приходится ухаживать.


15 мая. Сегодня я узнала, что капитан находится на пути домой и приедет через четыре недели. Об этом мне сообщил Эдвард. Мы подружились с ним. Должна сказать, что он – умный мальчишка, и мне жаль, что ему приходится слушаться чопорную мисс Беддоуз. Трудно представить себе более лишенную воображения женщину, чем она. Эдвард совершенно ее не слушается. Однажды она привела его с прогулки в парке насквозь мокрого. Оказалось, что он решил искупаться в фонтане прямо в одежде. Она чуть с ума не сошла, а он только хохотал, когда она бранила его. В чем-то она виновата сама: она настолько не уверена в себе, что проницательный ребенок это чувствует и соответственно этим пользуется. Меня он слушается, так как знает, что в противном случае ему придется удалиться. Но мне легко с ним, потому что не обязана за ним следить. Он считает, что я умная, потому что присматриваю за его матерью так же, как за ним бедняжка мисс Беддоуз, а человека, который командует взрослым, стоит уважать. Он любит смотреть, как я даю его матери лекарство или готовлю ей еду на кухоньке. Он обожает «снимать пробу», как он говорит, с тарелки матери. Мисс Беддоуз это не нравится, потому что она считает, что хватать куски – портить себе аппетит, а ему, что естественно для его возраста, нравится то, что запрещают. В некотором отношении он одинокий мальчик. Он совсем маленький, а замок – такой большой, и его мать понятия не имеет, как воспитывать ребенка. Временами она балует и ласкает его, но чаще он ее раздражает и у нее нет для него времени. Я чувствую, что он не любит ее. Мисс Беддоуз он игнорирует, леди Кредитон боится, но кого он любит по-настоящему, так это бабушку Стреттон. Он ходит к ней каждый день, но Джейн не разрешает ему оставаться там надолго, потому что считает, что он утомляет ее. Удивительно, но он привязался ко мне. Вероятно, мое поведение предсказуемо для него, ведь мое отношение к нему не меняется. Я никогда не пристаю к нему по пустякам; по сути, я почти не обращаю на него внимания, но мы нравимся друг другу.

Сегодня утром он пришел ко мне, когда я кипятила его матери молоко и мазала хлеб маслом. Он уселся и стал покачивать ногой. Я поняла, что он жаждет сообщить мне потрясающую новость, но не знает, как сильнее поразить меня.

– Папа едет домой, – выпалил он.

– Ты рад?

Он внимательно разглядывал кончик своего ботинка.

– Да, – ответил он. – А вы?

– Еще не знаю.

– А когда вы будете знать?

– Может быть, когда я с ним познакомлюсь.

– И тогда он вам понравится?

– Ну, это зависит от того, понравлюсь ли я ему.

Почему-то мои слова насмешили его, он громко расхохотался, хотя, возможно, просто от предвкушаемой радости.

– Он любит корабли и моря, моряков и меня…

– Прямо как песня, – сказала я.

И запела:

Он любит корабли и моря,

Моряков и меня.

Он посмотрел на меня с восхищением.

– А я знаю, что ты еще любишь, – улыбнулась я.

– Что? Что?

– Хлеб с маслом.

Положив хлеб с маслом на тарелку, я протянула ее ему. В это время вошла мисс Беддоуз. Ей было прекрасно известно, где его искать.

При виде нее он целиком запихал себе в рот бутерброд.

– Эдвард! – рассердилась она.

– Он подавится, – заметила я. – А это вредно.

– Ему запрещено есть до обеда.

На деле она ругала меня, а не его. Я продолжала мазать хлеб маслом, совершенно игнорируя ее. Около двери он обернулся и посмотрел на меня. У него было такое лицо, словно он собирался заплакать, я подмигнула ему, а он улыбнулся. Конечно, то, что я сделала, называется подрывом авторитета, но зато он не заплакал, да и в конце концов он всего лишь одинокий малыш.

Когда я принесла Моник поднос с едой, она сидела в кровати в кружевной кофточке и смотрелась в ручное зеркальце. Очевидно, новость дошла и до нее. Она выглядела совершенно иначе! Просто красавица.

Тем не менее при виде еды она нахмурилась.

– Я не хочу есть.

– Послушайте, – взмолилась я, – вы должны чувствовать себя хорошо, когда вернется капитан.

– Вы уже знаете…

– Ваш сын только сообщил мне.

– Подумать только! – воскликнула она. – Вы знаете все.

– Не все, – призналась я. – Но, во всяком случае, я знаю, что вам необходимо.

И я улыбнулась дежурной улыбкой сиделки. Я рада, что наконец он возвращается.


18 мая. Просто не верится, что я живу здесь совсем недолго. У меня такое ощущение, что я знаю всех очень хорошо. Вчера меня вызвала к себе леди Кредитон. Ей потребовался отчет о состоянии моей пациентки. Я сообщила, что миссис Стреттон идет на поправку и что новая диета, которую предписал ей доктор Элджин, оказала на нее положительное воздействие.

– Вы хорошо устроились, сестра? – спросила она.

– Очень хорошо, спасибо, леди Кредитон.

– Мистер Эдвард простудился. Насколько я понимаю, он прямо в одежде залез в фонтан.

Интересно, кто ее информирует. Наверное, Бэйнс. Эдит все докладывает Бэйнсу, а Бэйнс – леди Кредитон. По-видимому, все наши промахи заносятся в список, а потом о них доносится хозяйке.

– Он здоровый мальчик и скоро поправится. День – два посидит у себя в спальне и снова будет совершенно здоров.

– Я поговорю с мисс Беддоуз. Она должна внимательнее следить за ним. Как вы думаете, сестра, может быть попросить доктора Элджина посмотреть его?

Я ответила, что можно, но специально вызывать врача не имеет смысла.

Она кивнула.

– У миссис Стреттон больше не бывает острых приступов?

– Нет. Ее здоровье улучшилось с тех пор, как она узнала, что ее муж возвращается домой.

Леди Кредитон поджала губы. Хотела бы я знать, что она думает о Редверсе. Узнаю, когда он приедет.

– Капитан будет дома лишь после нашего приема. Хочу попросить вас, сестра, тщательно следить за вашей пациенткой. Будет неприятно, если она заболеет, когда он вернется.

– Я приложу все усилия, чтобы она чувствовала себя хорошо. Аудиенция была окончена. Я чуточку разволновалась. Меня не очень-то легко испугать, но ее взгляд вызывал дрожь. Представляю, как она швыряет со злостью шампанское в корабль и произносит твердым голосом: «Нарекаю этот корабль «Загадочная женщина». Как она, должно быть, ненавидит эту женщину, которая все годы живет с ней под одной крышей! И каким же сильным характером обладал сэр Эдвард! Неудивительно, что замок производит такое впечатление: какой силы страсти разгорались в его стенах! Странно, как леди Кредитон не столкнула свою соперницу через перила или Валери Стреттон не подсыпала мышьяка в еду ее милости. Причин для этого было предостаточно. А теперь они все еще живут вместе, хотя Валери Стреттон потеряла защиту в лице любовника, и можно предположить, что все страсти улеглись. Остались просто две старухи, которые дожили до того времени, когда прошлое стало казаться неважным. Или они до сих пор ненавидят друг друга?

В любом случае, мне бы не хотелось раздражать леди Кредитон. Но в данный момент страшиться нечего. Она явно мной довольна.

Но с мисс Беддоуз, как я поняла, она обращается хуже, так как только я от нее вышла, как на трясущихся ногах к ней пошла гувернантка.

Я вышла в парк и встретила Рекса.

– Вы, кажется, полюбили наш сад, сестра Ломан, – сказал он. – Уверен, вы находите его красивым.

– Я нахожу его соответствующим, – ответила я. Он поднял брови, и я продолжала: – Соответствующим замку.

– Вас восхищает наш образ жизни, сестра Ломан?

– Возможно, меня легко привести в восторг, – парировала я.

– Это великий дар. Жизнь становится терпимой, когда умеешь восхищаться.

– Свою жизнь я всегда считаю терпимой. Он улыбнулся.

– Если мы восхищаем вас, – начал он, – то вы восхищаете меня.

– Я рада. Мне бы не хотелось показаться вам скучной.

– Это невозможно.

– Теперь я должна сделать книксен и сказать: «Благодарю вас, сэр».

– Вы так не похожи на женщин, которых я когда-либо встречал.

– Пожалуй. Я сама зарабатываю себе на жизнь.

– Вы, несомненно, полезный член общества. Как приятно, быть одновременно и полезной, и красивой.

– Приятно слышать, когда о тебе говорят такое.

– Сестра Ломан звучит чуточку сурово. Вам это не идет.

– Вероятно из-за слова «сестра». Медсестры могут быть и драконами.

– Вы тоже?

– В зависимости от обстоятельств.

– Уверен, что вы можете быть кем угодно в зависимости от обстоятельств. Мне бы хотелось думать о вас, как о ком-нибудь другом, чем о сестре Ломан.

– Полагаю, вас интересует мое первое имя. Чантел.

– Чантел. Очень необычное имя и… очаровательное.

– И больше подходит мне, чем «сестра».

– Несомненно больше.

– Чантел Спринг Ломан, – произнесла я, он заинтересовался, каким образом я получила мое имя. Я рассказала ему, что это имя моя мать увидела на могиле, он сказал, что это очень интересно. Потом он повел меня к оранжереям, где стал объяснять садовникам, какие понадобятся цветы во время приема. Он попросил моего совета, я дала его. Мне польстило, что он решил последовать ему и сказал садовникам: «Пусть так и будет».


21 мая. В последние два дня в доме произошла драма. Думаю, что она началась еще до того, как я это поняла. Я заметила, что Джейн Гудвин, горничная Валери Стреттон, чем-то обеспокоена. Я спросила ее, хорошо ли она себя чувствует.

– Со мной все в порядке, сестра, – ответила она.

– Мне показалось, что вы… чем-то обеспокоены.

– Ах, нисколько, – пробормотала она и поспешно проследовала дальше.

Я поняла, что что-то не так. Я стала думать о том, что же происходит в западной башне и что чувствует Валери в преддверии приезда сына. Хочет ли она его видеть? Наверняка. По общему мнению он такой очаровашка. Его жена безумно влюблена в него, и моя дорогая холодная Анна чуть не влюбилась в него, так что естественно, что его мать счастлива при мысли о том, что он приедет. Я быстро определила, что Джейн относится к тем людям, которые созданы для того, чтобы кому-нибудь прислуживать. Сомневаюсь, что у нее есть собственная жизнь, центром ее существования является хозяйка или подруга, в данном случае Валери Стреттон. Следовательно, если Джейн встревожена, значит, с Валери неладно.

Было девять часов вечера. Я принесла Моник еду и читала, когда в дверь постучалась Джейн.

– Ах, сестра, – обратилась она ко мне, – пойдемте быстрей. Миссис Стреттон…

Я поспешила в западную башню. Валери Стреттон лежала на кровати, скорчившись от боли. Я подумала, что дело ясно, так как и раньше об этом подозревала. Я приказала Джейн:

– Немедленно пошлите за доктором Элджином.

Джейн выбежала. В данном случае я была бессильна. У Валери был приступ грудной жабы, к тому же я в первый раз, как увидела ее, подумала: «Сердце».

Я склонилась над ней.

– Все скоро пройдет. Все проходит. Я в этом уверена.

Она молчала, но, по-моему, она была довольна, что я рядом. Но меня изумило то, как она была одета. На ней были высокие ботинки, ее одеяло было все в грязи от них, а с головы свалилась шляпа. Шляпа была с вуалью, за которой она, должно быть, прятала свое лицо. Она куда-то ходила. Я бы не поверила в это, если бы не заметила ботинки и шляпу. Почему она выходила в такой одежде, да еще вечером?

Боль отпускала. Подобный приступ может длиться полчаса, а этот приступ был пока не сильный.

Но это предупреждение.

Осторожно я сняла с нее ботинки, они были все в грязи. Сняла шляпу, но пальто не стала снимать, чтобы не беспокоить ее до прихода врача.

Перед его приходом приступ прекратился. Он осмотрел ее, а я аккуратно раздела ее. Она была настолько измучена, что не могла говорить, поэтому я все объяснила доктору, он помрачнел.

Он сказал, что ей необходимо отдохнуть и поспать.

Потом он пришел ко мне в кабинет.

– Очень плохо, доктор?

Он кивнул.

– Грудная жаба, без сомнения. Как хорошо, что вы здесь, сестра. Но готовы ли вы ухаживать еще за одной пациенткой?

– Конечно.

– Нужно только внимательно следить за ней. Она должна поменьше двигаться, стараться избегать утомления и волнений. И обязательно соблюдать диету. Есть как можно меньше. Вы, наверное, сталкивались с подобным случаем.

– Да, до мисс Бретт я ухаживала за сердечницей.

– Прекрасно. Теперь следующий приступ может повториться лишь через недели, месяцы… а может и позже. С другой стороны, может и через час. Дайте ей немножко коньяка, если заметите признаки. Я пошлю вам нитрит амила. Вы знаете, как им пользоваться?

– Пять капель на носовой платок и дать понюхать.

Он кивнул.

– Она была одна, когда это случилось?

– Нет. С ней была Джейн Гудвин. Хотя она как раз вошла.

– Понятно, миссис Стреттон долго ходила. В будущем ей придется соблюдать осторожность. Ей следует всегда иметь под рукой клочок ваты, пропитанный нитритом амила. Я вам дам пузырек с плотно пригнанной пробкой. Накапайте пять капель на вату, а вату положите в пузырек, тогда, если она будет одна и почувствует, что приступ приближается, лекарство у нее окажется наготове. Мне бы хотелось, чтобы она отдохнула, а вы или Джейн Гудвин находились с ней рядом. Джейн, кажется, разумная девушка.

Я согласилась с этим.

– Хорошо, теперь я пойду к леди Кредитон и сообщу ей о положении дел. Она должна быть благодарна судьбе, что вы находитесь в доме.

Леди Кредитон, хотя и не была благодарна, потому что не может быть благодарной тому, кому платит, признала, по крайней мере, что очень удобно (ее слова), что я нахожусь здесь.

– Доктор Элджин сообщил мне, что вы станете присматривать за миссис Стреттон-старшей, – сказала она таким тоном, словно то, чем я занимаюсь, проще простого. – Насколько я понимаю, у нее плохое сердце, – ее ноздри неодобрительно раздувались, будто она хотела сказать: «Как похоже на эту женщину: иметь плохое сердце в такой момент!»

Я подумала, что она твердая, как гвозди, которые вбивают в «леди» компании (если в них вообще вбивают гвозди. Мои знания о судостроении – нулевые). Она не смогла скрыть ярость и ненависть, и я задумалась вновь, каким образом подобная женщина сумела сдержаться в той ситуации, в которую вовлек ее сэр Эдвард. Это лишь доказывало, что он сам был из железа. И тут меня вдруг осенило, что любила-то она судоходную компанию. Это же Великое Дело, приобретение капитала. Они с сэром Эдвардом были партнерами не только в браке, но и в деле, и когда ее брак потерпел неудачу, она решила, что дело не провалится никогда.


24 мая. В воздухе витает нечто, что дает мне возможность предположить, что мы двигаемся к некоему кульминационному моменту. Я думаю, им станет прием, который начнется первого июня. Все в замке страшно заняты! Напыщенный Бэйнс ходит с надутым видом (только так можно о нем сказать), проверяет винные погреба, дает наставления горничным и наказы лакеям. Визит Деррингамов – значительное событие. Мне кажется, что Рекс чувствует себя несколько неловко. Наверное, чары прекрасной Хелены Деррингам не действуют на него. Какая ирония, что ее назвали Хеленой. Хелен было бы лучше. Я сострила что-то по поводу прекрасного лица, что тысячу кораблей пригнало к Илиону, он улыбнулся как-то неуверенно, словно эта тема чересчур серьезна (или печальна), чтобы смеяться над ней. Я не сомневаюсь, что это сватовство – дело рук леди Кредитон. Она считает, что Рекс обязан жениться на той, какую она ему сама выберет. Бедный Рекс! Я чувствую, что для него это будет что-то вроде экзамена. Он познакомился с Хеленой на балу два года назад, когда она стала выходить в свет; мне кажется, что она не очень-то поразила его. Но ее милости принадлежит контрольный пакет акций, что совершенно естественно. Ему и этого не досталось. Сэр Эдвард оставил ей все. Должно быть, он с огромным уважением относился к ее деловой хватке, а я уверена, что он никогда не ошибался. Насколько я поняла, может возникнуть неприятная ситуация, если Рекс не последует мамочкиным желаниям. Ведь она может оставить контрольный пакет акций кому-нибудь еще, если Рекс ее огорчит. Капитану? Хотела бы я знать. Нет, этого она не сделает никогда, в этом я убеждена. Она злится, что Реду вообще принадлежит доля в компании, но эта доля маленькая, ее завещал ему сэр Эдвард, к тому же Ред является капитаном компании. Меня изумляет то, что Рекс мне доверяет. Правда, наша дружба особенная, почти такая же, как с младшим Эдвардом. Они считают, что я не похожа на людей, с которыми они обычно встречаются. К тому же, обитатели замка действительно ведут себя вопреки традициям.


25 мая. Моей «первой» пациентке значительно лучше. Она цветет. Благодаря возвращению мужа, конечно, а не моему уходу. С такого рода больными всегда так. Тем не менее, я с трудом заставляю ее отдыхать и соблюдать диету. Забавно: когда она возбуждена, она ест гораздо больше. Она перерывает свой гардероб и меряет яркие платья. Ее любимое – цветастое, свободное и бесформенное, с разрезом почти до колена. Как неодобрительно говорит Эдит, она выглядит, как «иностранка». Вчера она закатила истерику, потому что не могла найти нужную ленту. Я подумала, что у нее начнется приступ, но обошлось. Другая моя пациентка очень больна, и мне приходится проводить с ней много времени. Джейн рада этому, так как считает, что я знаю, как обращаться с ее хозяйкой. Вчера я спросила Валери Стреттон, далеко ли она ходила в тот день, когда у нее случился приступ.

– Да, довольно далеко, – уклончиво ответила она.

– Дальше, чем обычно?

– Да, намного дальше.

– Вы ведь обычно гуляете в саду?

– Да, но…

Она теребила одеяло, и я решила переменить тему, чтобы не волновать ее. Но я задавала себе вопрос, что довело ее до приступа: обычная усталость или какая-то тревога?

Я выяснила, что она и раньше жаловалась на боли в руках и груди. Но, так как боль проходила через несколько минут, она сочла, что у нее всего лишь ревматизм.

Я сказала:

– Вам следует поменьше двигаться. Вы ни в коем случае не должны переутомляться. Но, должна вас предупредить, что более всего вам следует избегать волнений.

Она опять испуганно посмотрела на меня.

Я ушла от нее уверенная, что она что-то скрывает. Интересно что? Зная себя, я не сомневаюсь, что сильно расстроюсь, если не узнаю все.


6 июня. У меня не было времени вести дневник почти две недели и неудивительно. Пребывание Деррингамов в замке вызвало необыкновенную суматоху. Они приехали первого числа, стоял прекрасный летний день. Пышно цвели розы. Садовники расстарались и привели лужайки и клумбы в наилучший вид. Благоухали гвоздики, на лужайке с фонтаном были установлены шатры для увеселений на воздухе, что явилось первым «событием», по словам Эдит. Я мечтала лицезреть прекрасную Хелену, и когда я ее увидела, я поняла, почему Рекс загрустил. Эта девушка, возможно, обладает достоинствами, но она совершенно непривлекательна. Неуклюжая, с огромными руками и ногами, шагает так, словно большую часть времени проводит в седле – я уверена, что так оно и есть. Оказалось, что у нее лошадиное лицо, а в ее смехе тоже звучало нечто лошадиное; я бы сказала: она ржет. Громкий пронзительный голос. Оригинальная личность. А что если леди Кредитон выглядела в молодости совсем, как она, тогда понятно, почему сэр Эдвард чувствовал к ней отвращение, что, наверняка, чувствует сейчас и Рекс. Но сэру Эдварду пришлось выполнить свой долг. Что касается леди Кредитон, она, безусловно, всем сердцем восхищается мисс Деррингам. Да и как не восхищаться миллионам Деррингамов, к тому же у сэра Хенри нет сына. Более того, он обожает свою дочь. Я рада, что существуют люди, приходящие от нее в восторг, но я заметила, что Рекс не проявляет к ней внимания, чего ждали от него и его мать, и отец Хелены.

Я следила за гостями в парке из окна. День был замечательным. Создавалось впечатление, что даже погода повинуется приказам леди Кредитон. Трава была гораздо мягче и бархатистее, чем обычно. Разноцветные платья, огромные шляпы и зонтики, оттеняемые темными костюмами мужчин, смотрелись, как на картине. Мне очень хотелось веселиться вместе с ними. У меня было бы платье зеленое, как трава, и волосы я убрала бы в пучок. На голове у меня был бы лишь венок с вуалью, а зонтик – зеленый с белой оборочкой. Если бы мне было во что одеться, я бы спустилась вниз и смешалась с гостями и была бы такой же веселой и красивой, как они, и никто бы не догадался, что я всего лишь сиделка.

«Хватит, Золушка Ломан, – остановила я себя. – Нечего мечтать, добрая волшебница с волшебной палочкой и тыквой не появится. Пора бы уже понять, что твоей феей можешь быть лишь ты сама».

Моник тоже пошла на прогулку. Она настояла на этом. Среди элегантно одетых женщин она выглядела необычно. Моник никогда не сможет быть элегантной, лишь пестрой. Вероятно, леди Кредитон надеялась, что Моник не придет. Она, наверное, считает присутствие Моник безобразием: как ходить на прием, так она здорова, в остальных же случаях она настолько больна, что приходится содержать сиделку!

Рекс был внимателен к Моник, что было крайне любезно с его стороны. Он, по-видимому, привязан к Редверсу и поэтому хорошо относится к его жене.

Я пошла к другой своей больной, она сидела у окна, глядя вниз.

– Как вы себя сегодня чувствуете? – спросила я, усевшись рядом.

– Очень хорошо, спасибо, сестра. Она, конечно, говорила неправду.

– Пестрая картинка, – заметила я. – У некоторых дам такие красивые платья.

– Я вижу мисс Деррингам… она в голубом.

Я внимательно разглядела платье. Оттенок синего был выбран неверно – слишком светлый, на его фоне яркий цвет ее лица выглядел грубым.

– Существует мнение, что во время пребывания Деррингамов в замке будет объявлено о помолвке, – я заговорила на эту тему, потому что была не в состоянии сдержать любопытство.

– Сомневаться в этом не приходится, – сказала она.

– Вы думаете, мисс Деррингам примет предложение?

– А как же иначе? – ее поразило мое предположение, что некто может отказать Рексу. Я вспомнила, что она нянчила его и, наверное, любила его, когда он был маленьким, не так, как собственного сына, естественно, но маленькие мальчики бывают очень милыми.

– Будет замечательно, если две компании таким образом объединятся, да так оно и будет. Тогда компания станет одной из самых крупных в Королевстве.

– Замечательно, – отозвалась я.

– Она будет счастлива. Рекс всегда был хорошим мальчиком. Он заслуживает счастья. Он столько работает. Сэр Эдвард гордился бы им.

– Значит, вы считаете, что эта свадьба состоится? Ее изумило, что кто-то может в этом сомневаться.

– Да, тогда они примирятся с браком Редверса. Это просто катастрофа.

– Не такая уж и катастрофа. Эдвард – очаровательный ребенок. Она снисходительно улыбнулась.

– Он пойдет в своего отца.

С ней было интересно разговаривать, но у меня создалось впечатление, что она старается не выдать себя. Она определенно старалась разговаривать осторожно. Но если брать во внимание ее прошлое, это вполне объяснимо. Моя сестра Селина звала меня Инквизитором. По ее мнению, когда я хотела что-нибудь вытянуть из человека, я вела себя совсем бестактно. Надо сдерживать свои инквизиторские черты характера. Но я уговаривала себя, что мне необходимо знать, что на уме у моей больной, я обязана уберечь ее от волнений, а добиться этого возможно лишь в том случае, когда знаешь, что беспокоит ее.

Затем Джейн принесла своей хозяйке письмо.

Когда Валери взглянула на конверт, лицо ее посерело. Я продолжала болтать, делая вид, что ничего не замечаю, но поняла, что она не слышит, о чем я говорю.

Она была вся в напряжении, что-то тревожило ее. Интересно, что?

Она явно хотела остаться одна, и я не смогла притворяться, что не понимаю ее намека, поэтому и ушла.

Через десять минут ко мне прибежала Джейн. Я вернулась к Валери и дала ей нитрит амила. Лекарство сотворило чудо, и приступ был предотвращен в ту минуту, когда у нее начали холодеть руки, до боли в сердце не дошло.

Я сказала, что вызывать доктора Элджина нет необходимости, он может зайти завтра. Думаю, что ее расстроило письмо.

На следующий день произошел неприятный инцидент. Мне с первого взгляда не понравилась Беддоуз, она питала ко мне те же ответные чувства. Валери стало гораздо лучше, и она пошла вместе с Джейн погулять в саду, а я прилаживала к ее кровати специальное приспособление, на которое она смогла бы откидываться, когда ей будет трудно дышать – так посоветовал доктор Элджин.

Ящик ее стола был приоткрыт, и я увидела в нем альбом для фотографий. Я не могла удержаться и взяла посмотреть альбом.

На фотографиях, в основном, были изображены мальчики. Каждая из них была с любовью надписана: Редверсу два года, Рексу два с половиной года. На одной фотографии они были вдвоем, а на одной – вместе с ней. Она была невероятно хорошенькая в те годы, только лицо ее выражало тревогу. Она явно старалась заставить Редверса глядеть на фотографа. Рекс стоял, прислонившись к ее колену. Очаровательная картинка. Она по-настоящему любит их обоих. Это видно по тому, как она говорит о них. Наверное, она пытается скрыть, что любит больше собственного сына, хотя они оба сыновья сэра Эдварда.

Положив альбом на место, я увидела конверт и тут же решила, что это тот самый. Мне стало интересно, что же там написано. Я взяла письмо. Когда я держала его в руке, то почувствовала, что кто-то в комнате следит за мной.

Хитрый, торжествующий голос произнес:

– Я ищу Эдварда. Он здесь?

Я обернулась с конвертом в руках и разозлилась на себя за то, что почувствовала себя виноватой. Я не заглядывала в конверт, а только взяла его, но по выражению ее лица поняла: она считает, что поймала меня с поличным.

Я, как можно равнодушнее, положила конверт обратно в стол и спокойно ответила, что, думаю, Эдвард в саду. Вероятно, гуляет с бабушкой и Джейн.

Как я разозлилась!

А костюмированный бал я не забуду никогда. В этот день я отважилась на такое… правда, я всегда отличалась бесстрашием. Как ни странно, меня спровоцировала Моник. У меня создалось впечатление, что она привязалась ко мне. Возможно, она почувствовала во мне такую же бунтарку, как и она. Я убедила ее доверять мне, так как считаю, что чем больше я знаю о пациенте, тем лучше. Она стала рассказывать мне о своем доме на острове Коралл, где она жила со своей матерью. Это была причудливая старая полуразвалюха рядом с сахарной плантацией, принадлежавшей ее отцу. После смерти отца плантацию продали, но мать все еще жила в этом доме. Она описала мне жару, царящую на острове, расслабляющую и влажную. Еще ребенком она ходила смотреть, как приходят большие корабли и как местные жители танцуют и поют, встречая и провожая их. Когда к берегу подходит корабль, на острове праздник, на берегу устанавливаются прилавки, на которых раскладываются бусы, божки, сплетенные из травы юбки, сандалии и корзины для продажи гостям. При этих воспоминаниях у нее сияли глаза, и я сказала ей: «Вы скучаете по дому». Она согласилась. Тут она закашлялась, и я подумала, что лучше бы ей вернуться к себе домой.

Порой она себя ведет, как ребенок, а ее настроение меняется с такой быстротой, что невозможно предсказать, когда она будет хохотать безудержным смехом, а когда впадет в состояние крайней депрессии. С леди Кредитон они совершенно не общаются, с Валери ей веселее, но ведь Валери намного приятнее.

Ей очень хотелось пойти на костюмированный бал, но утром у нее был приступ астмы, и она сама признала, что идти на бал безрассудно.

– А что бы вы надели? – спросила я.

Она ответила, что выбрала бы наряд островитянки, кто она есть на самом деле. Она надела бы коралловые бусы и вплела бы цветы в распущенные волосы.

– Да, вы выглядели бы великолепно, – признала я. – Но вас сразу бы узнали.

Согласившись, она поинтересовалась:

– А как бы вы оделись… если бы вас пригласили?

– Это зависит от того, что я смогла бы найти.

Она показала мне маски, которые гости собирались надеть на бал. Эдвард стянул их из большой алебастровой вазы в холле. Он вошел в одной из них с криком:

– Мамочка, угадай, кто это.

– Мне не надо угадывать, – отозвалась она.

– Так и остальным не придется угадывать, если вы выйдете в том наряде, в каком собираетесь, – напомнила я ей. – Вы сразу выдадите себя, а суть бала в том, чтобы никто не догадался, кто вы.

– Интересно посмотреть на вас в маскарадном костюме, сестра. Может быть, вам переодеться в костюм медсестры?

– Произойдет то же, что и с вами, если вы придете с коралловыми бусами и распущенными волосами. Меня тут же узнают и выгонят с позором, как самозванку.

В ответ раздался дикий хохот.

– Сестра, вы меня так рассмешили.

– Хорошо, что не довела до слез. Меня захватила идея переодевания.

– Интересно, что бы я могла надеть? – задала я вопрос. – Было бы весело, если бы я смогла одеться так, чтобы меня никто не узнал.

Она протянула мне маску, я надела ее.

– Теперь вы выглядите порочной.

– Порочной?

– Будто соблазнительница.

– Зато совершенно не так, как обычно, – я взглянула на себя в зеркало, меня охватило возбуждение.

Она села в кровати и сказала:

– Да, сестра. Да?

– Если бы у вас было подходящее платье…

– Вы бы нарядились островитянкой?

Я раскрыла ее гардероб. Мне было известно, что у нее имеются экзотические одеяния. Она покупала их по дороге в Англию в разных восточных портах. В шкафу висело зеленое с золотом платье. Я сняла свою форму и примерила его. Она захлопала в ладоши.

– Оно идет вам, сестра.

Я распустила волосы.

– Сестра, да вы красавица, – воскликнула она. – У вас рыжие волосы.

Я встряхнула волосами.

– Теперь я совсем не похожа на сиделку, правда?

– Вас никто не узнает.

Я с изумлением взглянула на нее. Мне очень хотелось пойти на бал, но меня поразило, что и она хочет того же. Я оглядела комнату.

– Берите что угодно… что угодно, – закричала она. Я нашла пару золотых шлепанцев.

– Я купила их по пути сюда, – добавила она.

Они были велики, но это не имело значения, так как они идеально подходили к зеленому с золотом платью.

– Но кем же я буду? – я взяла кусок тонкого картона и свернула его конусом, на таком картоне обычно рисовал Эдвард – он как раз принес показать ей свой новый рисунок. – Придумала, – сказала я. Я взяла иголку с ниткой, и через минуту у меня была на голове шляпа. Потом я взяла ее шарф из золотистого шифона и набросила его на шляпу таким образом, чтобы он ниспадал каскадами.

Она сидела на кровати, свесив ноги.

– Наденьте маску, сестра. Тогда вас никто не узнает.

Но мой наряд был еще не завершен. Я взяла с этажерки серебряный пояс-цепь, который она обычно носила с открытым платьем, надела его и прицепила к поясу связку ключей.

– Перед вами домоправительница замка! – возвестила я.

– Домоправительница? – переспросила она. – А что это такое?

– Ключница. Мне принадлежат все ключи замка.

– Вам идет.

Я надела маску.

– А вы не побоитесь? – осведомилась она.

Мне свойственно безрассудство. Селина знала во мне эту черту и предостерегала меня. Ну, конечно, я пойду на бал.

Какая это была ночь… я никогда ее не забуду. Я спустилась вниз и без труда присоединилась к гостям. Меня охватило сильное возбуждение. Селина говорила, что мне следовало стать актрисой, и в ту ночь я по-настоящему исполняла свою роль. Я не играла, а действительно ощущала себя хозяйкой замка, к которой пришли гости. Меня тут же схватили за рукав и пригласили танцевать. Я танцевала, пресекая попытки разузнать, кто я. При этом слегка флиртовала, что, по-моему, и является сутью увеселений подобного рода.

Я гадала, как продвигаются дела у Рекса с Хеленой Деррингам. Не сомневаюсь, что если он угадал, кем она одета, то делает все, чтобы находиться подальше от нее.

Разумеется, он меня узнал. Когда я танцевала с дородным вельможей времен Реставрации, кто-то, схватив меня за рукав, оттащил в сторону. Со смехом взглянув в лицо в маске, я тут же поняла, что трубадур, стоящий передо мной, это Рекс.

Я подумала, что если я сразу узнала его, то и он, вероятно, тут же узнал меня. Но я льстила себя надеждой, что меня узнать невозможно. Кроме того, я-то ждала его увидеть, а он моего появления не ожидал.

– Прошу прощения за грубое поведение, – сказал он.

– Полагаю, начинать следовало с серенады.

– Меня привлек цвет ваших волос, – продолжал он. – Такой необычный.

– Надеюсь, вы сочините о них балладу.

– Не стану вас разочаровывать. Только я подумал, что мы должны быть вместе, в конце концов, мы же одинаковые.

– Одинаковые? – недоумевала я.

– Одного примерно времени. Средневековая дама… домоправительница замка и смиренный трубадур, ожидающий во дворе момента воспеть свою возлюбленную.

– Похоже, что трубадуру удалось пробраться в замок.

– Вы могли бы появиться в костюме сиделки, – небрежно бросил он.

– Почему? – осведомилась я.

– Такая роль удалась бы вам с блеском.

– В таком случае, вам подошел бы костюм кораблевладельца. Интересно, как бы вы тогда выглядели? Морская форма, а на шее веревка с корабликами.

– Вижу, – признался он, – что нам знакомиться не имеет смысла. Неужели вы думали, что я вас не узнаю? Таких волос нет ни у кого.

– А, так меня выдали волосы! И что вы намерены теперь делать? Уволить… в установленном порядке?

– Я отложу суд.

– В таком случае, вы, вероятно, предоставите мне возможность достойным образом уйти в отставку. Завтра утром я получу судебную повестку от ее милости. «Сестра, узнав о вашем недостойном поведении, я прошу вас немедленно покинуть замок».

– А как же ваши пациенты? Вы настолько жестоки, что бросите их?

– Я никогда их не брошу.

– Очень на это надеюсь, – поклонился он.

– Ну что ж, теперь, когда вы поймали меня, так сказать, с поличным, полагаю, что говорить нам больше не о чем.

– А мне кажется, что есть. Я приношу свои извинения за то, что забыл послать вам приглашение. Понимаете, на меня навалилось столько дел…

Я сделала вид, что у меня камень свалился с плеч, на самом деле я прекрасно понимала, что он рад меня видеть.

Мы танцевали, обменивались шутками, он от меня не отходил. Мне было весело, да и ему тоже. Но, в отличие от него, я не забыла о мисс Деррингам. В свойственной мне импульсивной манере я спросила его, как она одета. Он ответил, что не интересовался. А помолвка будет? Мне очень хотелось об этом знать. Он сообщил, что во всяком случае не сегодня. Деррингамы собираются уезжать седьмого, и вечером шестого состоится грандиозный бал, гораздо торжественнее, чем сегодняшний.

– Незваных гостей туда не просят? – поинтересовалась я.

– Боюсь, что нет.

– Объявят о помолвке, выпьют за здоровье жениха и невесты, даже в зале для слуг, наверное, будет праздник, и, вероятно, тем, кто живет не при кухне и не в комнатах для слуг, таким, как сиделка и вечная страдалица мисс Беддоуз, возможно, даже им будет дозволено присоединиться к всеобщему веселью.

– Возможно.

– Тогда разрешите мне сейчас пожелать вам счастья, какого вы заслуживаете.

– Откуда вам известно, заслуживаю ли я счастья?

– А мне и неизвестно. Я просто желаю его вам.

– Ваше общество доставляет мне истинное наслаждение, – засмеялся он.

– Значит, мои грехи прощаются?

– В зависимости от грехов.

– Ну, например, сегодня. Непрошеный гость. Домоправительница с фальшивыми ключами… даже без приглашения.

– Я уже говорил, что рад вас видеть.

– Разве говорили?

– Сейчас говорю.

– Что ж, сэр Трубадур, – сказала я, – давайте танцевать. А вы знаете, который час? Наверное, в полночь придется снять маски. Я должна удрать до магического часа.

– Домоправительница превратилась в Золушку?

– Чтобы в полночь превратиться в смиренную служанку.

– Я и не подозревал, что вы обладаете смирением, хотя должен признать, что вы обладаете куда более интересными качествами.

– Кого это занимает? Смирение всегда подозрительно. Пойдемте, сэр. Вы не танцуете. Меня влечет музыка, а мне скоро исчезать.

Мы танцевали, и я понимала, что ему не хочется, чтобы я убегала. Но за двадцать минут до полуночи я скрылась. Я не желала, чтобы меня обнаружила леди Кредитон. К тому же меня ждала Моник, жаждущая узнать, как все прошло. А от нее можно ждать чего угодно. Вдруг она решит сама посмотреть. Я тут же представила, как она спускается вниз в поисках меня и выдает мою тайну.

Когда я вошла к ней в комнату, она не спала и злилась. Где я была так долго? Она стала задыхаться и решила, что у нее начинается приступ. Разве я не обязана находиться близ нее? Она думала, что я лишь спущусь и тут же вернусь обратно.

– Какой тогда в этом смысл? – вопросила я. – Я хотела вам доказать, что обману их всех.

У нее тут же изменилось настроение, она повеселела. Я описала танцоров, пухлого рыцаря времен Реставрации, который флиртовал со мной, я изобразила его и придумала диалог, который якобы происходил между нами. Я танцевала по комнате, и мне так не хотелось снимать костюм.

– Ах, сестра, – прошептала она, – вы совершенно не похожи на сиделку.

– Сегодня нет, – согласилась я. – Сегодня я домоправительница замка. А завтра я снова стану суровой сиделкой. Вот увидите.

Она истерически расхохоталась, и я забеспокоилась. Дала ей таблетку опиума, сняла костюм и, надев свое платье, сидела у ее кровати, пока она не заснула.

Потом я пошла к себе и выглянула из окна. До меня доносились звуки музыки. Теперь они сняли маски и танцуют вновь.

«Бедняжка Рекс», – подумала я с насмешкой. Теперь ему не удастся сбежать от мисс Деррингам.


7 июня. Замок охватило необычное для него уныние. Деррингамы уезжают. Вчера вечером был последний торжественный бал. Все только о нем и говорят. Ко мне пришла Эдит под предлогом проверки работы Бетси, на самом деле ей хотелось посудачить.

– Удивительно, – недоумевала она. – Но объявления о помолвке не было. Мистер Бэйнс уже все приготовил. Мы, естественно, должны были праздновать в зале для слуг. Все ждали, но о помолвке не объявили.

– Действительно странно! – отозвалась я.

– Ее милость в ярости. Она еще не разговаривала с мистером Рексом. Но разговор предстоит. Что касается сэра Хенри, так он уехал в крайнем раздражении. Он даже не дал мистеру Бэйнсу чаевых, как обычно, а ведь он очень щедрый. Мистер Бэйнс обещал мне после помолвки новое платье, потому что был уверен, что сэр Хенри расщедрится, как никогда.

– Какой позор! Но что же произошло?

Эдит наклонилась ко мне.

– А произошло то, что мистер Рекс оказался не в форме, так сказать. Он просто удалился с бала, так и не сделав предложения мисс Деррингам. Все в полном недоумении, потому что помолвка должна была состояться.

– Это лишь доказывает, – заметила я, – что ничего невозможно предугадать заранее.

С этим Эдит полностью согласилась.


9 июня. Не подлежит сомнению, что леди Кредитон сильно расстроилась. Они с Рексом закатили друг другу скандал. Обмен любезностями между мамочкой и сыночком не удалось скрыть от ушей слуг, и я подозреваю, что за зеленой суконной занавеской и за столом, во главе которого с крайне напыщенным видом сидел Бэйнс, а напротив нею Эдит, наверняка, произошла занимательная беседа. Эдит, разумеется, оказалась в курсе всех событий и не отказалась поделиться новостями со мной. Я слушала ее с огромным интересом и жалела, что из-за моего особого положения в доме я не смогла принять участие в столь захватывающем обеде, во время которого происходила эта веселая беседа. Я не сомневаюсь, что обсуждение происходящего заменило им несостоявшийся праздник.

– Ну, доложу я вам, – объявила Эдит, – ее милость просто в ярости. Она напомнила ему, что он всем обязан ей. Видите ли, сэр Эдвард ее высоко ценил, и у нее до сих пор голова на плечах. Когда дело касается компании, последнее слово всегда остается за ней. И хотя она не может лишить его наследства, она имеет право облагодетельствовать своими акциями кого-нибудь на стороне. Она так и сказала «облагодетельствовать», мистер Бэйнс отчетливо слышал.

– Кого она, интересно, собирается облагодетельствовать? Капитана Стреттона?

– Ни за что на свете! Но она может так сделать, что будет установлена опека… например, над детьми мистера Рекса, если они у него будут. И он после ее смерти не сумеет сам распоряжаться капиталом. То есть больше, чем он имеет в данный момент, у него не будет. Ее милость просто в ярости, это точно.

– А мистер Рекс?

– Он все повторяет, что ему необходимо время. Не желает он торопиться, и все тут.

– Значит, против женитьбы он окончательно не выступает.

– Нет. Просто он еще не готов к ней, но он женится.

– Вы уверены в этом?

– Ну, да, этого же хочет ее милость, а она всегда добивается того, чего хочет.

– Но ведь она не добилась… как-то раз.

Эдит удивленно взглянула на меня, и я сделала вид, что смутилась.

– Это же всем известно, – продолжала я. – Я думаю, что она была крайне раздражена из-за капитана и миссис Стреттон… но ей пришлось смириться.

– Но то произошло по воле сэра Эдварда. А против него не пойдешь. Но ведь сэра Эдварда теперь нет? И его место заняла ее милость. Попомните мои слова, рано ли, поздно, мистеру Рексу придется жениться. Жаль, что он так себя повел… мистер Бэйнс такой праздник приготовил для прислуги.

– Да уж, с мистером Бэйнсом поступили несправедливо, – отозвалась я и испугалась, что зашла слишком далеко, но Эдит не способна распознать иронию. Да, все случившееся доставило мистеру Бэйнсу кучу «неудобств».


13 июня. Благодаря Эдит до меня дошло известие, что сэр Хенри решил свозить мисс Деррингам в длительное морское путешествие, дабы поправить здоровье и себе, и дочери.

– Они отправляются в Австралию, – сообщила мне Эдит. – У них там филиал. У нас там тоже, естественно, есть филиал. В конце концов, Австралия – главная страна, с которой мы торгуем. Так что вполне понятно, что у нас там филиал. А сэр Хенри не тот человек, который станет ездить куда-то только ради удовольствия. Но они, понятно, решили уехать из-за постигшего их разочарования.

– А что по этому поводу думает ее милость?

– Она в ярости. Знаете, я не удивлюсь, если она накажет мистера Рекса.

– Отправит спать без ужина?

– Ах, вы такая шутница, сестра. Она все твердила про адвокатов и что-то в этом роде.

– А я думала, что женитьбу просто отложили, что это лишь вопрос времени.

– А вдруг она там встретится с кем-нибудь другим?

– Что вы, разве существует другая такая судоходная линия, как наша!

– Конечно, нет, – подтвердила преданная Эдит. – Но у сэра Хенри столько связей. У него очень широкие деловые интересы. Может у него уже есть кто-то про запас для мисс Деррингам.

– Что же нам-то делать?

Эдит засмеялась.

– Можем поспорить: вынет ли из рукава ее милость козырную карту с опекой.

«Да, – думала я, – интересно, что же произойдет, если она пойдет на это».


18 июня. Капитан прибыл домой. В замке переполох. Он, конечно, не так значителен, как Рекс, но каким-то образом его присутствие всем ощутимо. Последнее время Моник стало невозможно держать в узде, она то возбуждается, то впадает в депрессию.

– Вы влюбитесь в капитана, сестра, – заявила она.

– Мне кажется, вы преувеличиваете, – ответила я тоном, подобающим строгой сиделке.

– Ерунда! Все женщины влюбляются в него.

– Он настолько привлекателен, что так губительно действует на женщин?

– Он самый привлекательный мужчина в мире.

– Слава Богу, мы по-разному относимся к данной проблеме.

– К нему все относятся одинаково.

– Пристрастие, свойственное любой жене, – возразила я, – но это-то и замечательно.

Она перемерила все свои платья, устала и расстроилась. Однажды, еще до его приезда, придя к ней, я увидела, что она тихо плачет. Меня удивило не то, что она плачет, а то, что она плачет тихо.

– Я ему не нужна, – задыхалась она от слез.

– Чушь, – возразила я. – Вы его жена. Умоляю вас, успокойтесь. Вы же хотите чувствовать себя хорошо, когда он вернется. Возьмите себя в руки. Что вы собираетесь надеть ради великого события? Ваши красивые кораллы? Они превосходны! – я надела их себе на шею, мне нравятся красивые вещи, они идут мне так же, как и ей. – Кораллы, – сказала я, – и это длинное голубое платье. Оно вам очень идет.

Перестав плакать, она следила за мной. Я вынула платье из гардероба и приложила его к себе.

– Глядите, – воскликнула я, – правда, оно красивое? И прямо создано для покорной жены.

Я сделала преданное и смиренное лицо, она улыбнулась. Я заметила, что умею привести ее в хорошее настроение.

– Когда мы поженились, – снова заговорила она, – мы не очень хорошо знали друг друга. Он приезжал на остров… Всего два раза.

Я представила огромный сверкающий корабль, неотразимого в своей форме капитана, красивую девушку и тропический остров.

– Его привел к нам в гости друг моей матери, – продолжала она. – После обеда мы гуляли с ним в саду, там перистые пальмы и светлячки.

– И он в вас влюбился.

– Да, – ответила она, – ненадолго.

У нее задрожали губы, и я начала изображать влюбленного капитана и смуглую красотку, гуляющих в саду, где вокруг пальм летают светлячки.

Бедняжка Моник, тяжело ей здесь.

С его возвращением все изменилось, его присутствие в доме явно ощущалось, хотя он к этому и не стремился. Когда я увидела его, то поняла, что он действительно обладает сильным обаянием. Он и вправду оказался хорош: выше Рекса, с более светлыми волосами и без рыжеватого оттенка, присущего Рексу; но чертами лица они были похожи. Капитан и смеется больше, и разговаривает громче, и, как я подозреваю, не такой сдержанный, как Рекс. Он походит на искателя приключений, пирата. Приключения же Рекса ограничиваются только деловыми кругами. Рекс по сравнению с сильно загорелым капитаном кажется бледным, и синие глаза капитана более выразительные, чем глаза цвета топаза Рекса.

Его приезд взволновал и меня. Но меня больше заботит, станет ли с его возвращением жизнь в доме счастливее. Его мать, конечно, рада видеть его, но меня мучил вопрос, следует ли мне сообщить ему, что она серьезно больна или это сделает доктор Элджин. Леди Кредитон с прохладцей относится к нему, что и понятно, но я узнала от Эдит, что его это больше смешит, чем расстраивает. Такой уж он человек. Мне стало жаль Моник, потому что теперь мне стало совершенно ясно, как она несчастлива. Как вы непостоянны, капитан! Сорванный экзотический цветочек вас больше не волнует!

И еще я постоянно думала об Анне. Я и так о ней думаю, но теперь, когда капитан вернулся домой, Анна не выходит у меня из головы. Хотя столько лет прошло с тех пор, как он, будучи у Анны в гостях, послужил причиной несчастья, случившегося со старой мисс Бретт. Правда, теперь я понимаю, чем он обворожил Анну.


20 июня. Сегодня утром ко мне зашел капитан, беспечный, непринужденный, истинный повеса.

– Сестра Ломан, – обратился он ко мне, – я хочу поговорить с вами.

– Пожалуйста, капитан Стреттон. Садитесь, пожалуйста.

– О ваших пациентах, – продолжал он.

Вполне естественно, что он беспокоится о жене и матери.

– В данный момент они чувствуют себя немного лучше, – сказала я. – Вероятно, благодаря вашему приезду.

– Есть ли перемены в состоянии моей жены с тех пор, как вы работаете здесь? Ее здоровье… не ухудшилось?

– Нет.

Я украдкой следила за ним, гадая, что он действительно чувствует к Моник. Мне кажется, нет ничего противнее, чем когда тебя преследует любовью человек, который тебе не нравится. Наверняка, он думает так же. Неужели он надеется, что судьба соблаговолит дать ему свободу?

– Нет, – повторила я. – Здоровье ее не ухудшилось. Ее состояние зависит в большой степени от погоды. Летом ей станет чуточку лучше, особенно, если погода будет стоять не очень влажная.

– У себя дома она чувствовала себя гораздо лучше, – произнес он.

– Что вполне понятно.

– А… ваша другая пациентка?

– Доктор Элджин объяснит вам все лучше, чем я, но мне кажется, что она очень больна.

– Эти сердечные приступы?..

– Симптомы болезни сердца.

– И опасной болезни, – заметил он. – Она что, может умереть в любой момент?

– Полагаю, что именно это и скажет вам доктор Элджин. Чуть помолчав, он сказал:

– До этого вы ухаживали за другой больной.

– Я работала в «Доме Королевы». Вам, по-видимому, знакомо это место, – хитро добавила я.

– Да, знакомо, – признался он. – Там живет мисс…

– Бретт. Были две мисс Бретт. Старшая была моей пациенткой, с ней жила ее племянница.

Капитан не умеет скрывать своих чувств. Он не настолько скрытен, как Рекс. Ему явно хотелось расспросить об Анне, из-за этого я даже почувствовала к нему расположение. Все-таки он ее помнит.

– И она умерла?

– Да, умерла. Совершенно неожиданно.

Он кивнул.

– Должно быть, мисс… э… мисс Бретт пришлось трудно?

– Бесспорно, это было неприятно… для нас обеих.

– Я слышал, что ее тетя приняла большую дозу лекарства.

– Да. Это было доказано на дознании, – быстро ответила я. Я обнаружила, что упоминая тот случай, я говорю таким тоном, словно бросаю вызов всякому, кто отрицает это. И сейчас я говорила с ним в том же тоне.

– А мисс Бретт все еще живет в «Доме Королевы»?

– Да.

Он смотрел на меня невидящим взглядом. Неужели он хочет навестить Анну? Нет, конечно. Может разразиться скандал, ведь в замке с ним живет его жена. Но одно я поняла точно: он неравнодушен к Анне.

Вошел Эдвард в поисках отца. Теперь он заходил ко мне редко, слишком был поглощен отцом. От обожания у него стали круглыми глаза. Он показал мне игрушечный кораблик, который подарил ему отец. Мисс Беддоуз рассказала мне, что он даже спал с ним в обнимку. Более того, он довел ее до истерики: пуская кораблик в пруду, он чуть не утонул, а она простудилась, вытаскивая его из воды. Теперь он стоял с корабликом под мышкой и отдавал капитану честь.

– Все на местах, все в порядке? – спросил капитан.

– Так точно, сэр. Надвигается буря, сэр.

– Задраить люки, – серьезно скомандовал капитан.

– Есть, сэр.

Наблюдая за ними, я пришла к выводу, что капитан так же быстро очаровывает детей, как и женщин. Такой он человек.


21 июня. Сегодня утром Моник кашляла кровью, при виде нее она испугалась и решила, что у нее ужаснейший приступ астмы. По-моему, прошлым вечером они с капитаном поскандалили. Он живет в комнате рядом с ее, а так как я нахожусь неподалеку, а Моник не имеет привычки сдерживать свой голос, я слышала, что она разговаривала громко и раздраженно. Доктор Элджин, осмотрев ее, помрачнел. Он сказал, что за зиму ее состояние ухудшилось. Английская зима ей вредна. Он утверждает, что ей необходимо уехать до конца осени. Осмотрев обеих пациенток, он долго беседовал с леди Кредитон.


25 июня. Дом посетила смерть. В четыре утра меня разбудила Джейн Гудвин, умоляя бежать к ее хозяйке. Я влезла в шлепанцы и халат, но когда я добежала до Валери Стреттон, она была уже мертва. Меня охватил ужас. Я, конечно, знала, что она тяжело больна, но, когда встречаешься со смертью лицом к лицу и сознаешь, что больше не увидишь человека, которого ты знал живым, становится жутко. Несомненно, мне следовало бы уже привыкнуть к смерти, в какой-то степени я уже и привыкла. Но никогда раньше я не была так потрясена смертью пациентки. Меня так заинтриговала история этой женщины, что мне хотелось получше узнать ее. Я уверена, что она что-то скрывала, мне очень хотелось знать, что именно, чтобы понять истоки ее болезни. Мне было известно, что в тот день, когда у нее случился первый приступ, она куда-то выходила – на ее ботинках была грязь. Я чувствовала, что в ее жизни существует драма, которой до сих пор не наступил конец, мне очень хотелось все узнать. А она умерла.


27 июня. Дом, в котором объявлен траур, – печальное место. Эдит говорит, что леди Кредитон находит, что все это очень неприятно. После стольких лет ее соперница мертва. Хотела бы я знать, что она чувствует на самом деле. Какие страсти бушевали в этих стенах. Капитан ходит грустный. Все-таки она была его мать. Моник сильно обеспокоена. Она боится, что умрет. Эдвард сбит с толку. «Где бабушка? – спросил он меня. – Куда она делась?» Я сказала ему, что она ушла в рай. «На большом корабле?» – спросил он. Я ответила, чтобы он лучше спросил у своего отца, он в ответ кивнул, словно признавая, что отец-то знает наверняка. Интересно, что ответил ему капитан. Он умеет обращаться с детьми… с детьми и женщинами.

Западная башня – башня смерти. Леди Кредитон не желает, чтобы мрак смерти навис над всем замком. В комнате Валери опущены шторы, на козлах стоит гроб. Я пошла в последний раз взглянуть на нее. Она лежит, на голове кружевной чепчик, а лицо такое молодое, будто в обязанности смерти входит профессия гладильщицы, чтобы разглаживать морщины. Я не перестаю думать о том, как много лет тому назад она появилась в замке и влюбилась в сэра Эдварда, а он в нее. Безумная страсть, а теперь он мертв, и она мертва. Но страсть не умерла, и подтверждением тому является капитан во плоти, такой живой. И маленький Эдвард тоже, и его будущие дети, и их дети, и так до бесконечности, так что эта любовь оставила свой след и в будущих поколениях. Я была расстроена, так как не сумела разузнать, что же напугало бедную женщину и, вероятно, ускорило ее смерть. Я снова и снова возвращалась в темную комнату и глядела на нее. Бедняжка Валери, в чем ее тайна, с кем она встречалась? Вот в чем вопрос. Человек, с которым она встречалась, человек, написавший ей письмо. Мне необходимо знать, кто он. Я бы сказала ему: «Вы довели ее до смерти».


28 июня. Вчера вечером на закате я пошла одна в эту обитель смерти. Взявшись за дверную ручку, я услышала какой-то звук внутри. Во мне все похолодело. Я несуеверна. Благодаря моей профессии, я знакома со смертью. Я обряжаю людей для похорон, я вижу, как они умирают. Но сейчас, когда я стояла перед этой дверью, необъяснимое чувство охватило меня: я боялась войти в комнату. В мою голову лезли дурацкие мысли. Мне казалось, что она откроет глаза и, взглянув на меня, скажет: «Оставь меня и мои тайны в покое. Какое ты имеешь право лезть не в свое дело?» Я дрожала, но минута слабости прошла, и я снова услышала этот звук. Сдавленные рыдания живого человека. Открыв дверь, я заглянула внутрь. В темноте смутно вырисовывался фоб и фигура… рядом с ним. На минуту я подумала, что Валери встала из гроба, но всего лишь на минуту. Ко мне вернулся здравый смысл, и я тут же поняла, что это Моник. Она тихо плакала.

– Миссис Стреттон, что вы здесь делаете? – резко спросила я.

– Я пришла попрощаться, прежде чем…

– Вам не место здесь, – я говорила быстро и деловым тоном ради ее же блага. Не понимаю, как я могла вести себя так глупо. Со мной чуть не случился приступ.

– Какой кошмар… кошмар, – всхлипывала она. Подойдя к ней, я крепко взяла ее за руку.

– Возвращайтесь к себе. Что заставило вас прийти сюда? Из-за вашего неразумного поведения вам станет плохо.

– Следующая очередь моя, – прошептала она.

– Что за чушь!

– Разве чушь, сестра? Вы же знаете, как я больна.

– Вас можно вылечить.

– Можно ли, сестра? Вы действительно верите в это?

– Если правильно лечить, да.

– Ах, сестра… сестра… вечно вы смешите меня.

– Только сейчас не смейтесь. Пойдемте к вам. Я дам вам теплого молока с капелькой коньяка, хорошо? Вам сразу станет лучше.

Она разрешила мне вывести ее из комнаты, и я должна признать, что я была рада уйти оттуда. Непонятно почему, но я никак не могла выкинуть из головы мысль, что кто-то в комнате следит за нами… пытается проникнуть в наши сокровенные мысли.

Она тоже это почувствовала, так как после того, как дверь за нами закрылась, она сказала:

– Мне было там страшно… но я должна была пойти.

– Я понимаю, – успокаивающе сказала я. – Пойдемте.

Я привела ее к ней в комнату, она стала кашлять. О, Боже! Это предательское пятно! Я обязана сообщить о нем доктору Элджину. Ей я ничего не сказала. Укладывая ее в постель, я все ворчала:

– Ноги как лед. Сейчас принесу бутылку с горячей водой. Но сначала молоко с коньяком. Вы же знаете, что вам нельзя было туда ходить.

Она тихо плакала, ее плач тревожит меня больше, чем вспышки истерики.

– Было бы лучше, если бы я лежала в этом гробу.

– Придет время, и будете лежать в гробу так же, как и все мы. Она улыбнулась сквозь слезы.

– Ах, сестра, с вами так хорошо.

– С коньяком будет еще лучше, вот увидите.

– Бывают моменты, когда вы – суровая сиделка, а бывают… когда вы – совсем другой человек.

– Говорят, в человеке уживаются две стороны характера. Так что проявите вашу благоразумную сторону.

Она снова засмеялась, но тут же заплакала.

– Я никому не нужна, сестра. Они были бы рады… все.

– Не желаю и слышать подобной ерунды.

– Это не ерунда. Говорю я вам, они были бы рады, если бы я лежала в этом гробу. Он был бы рад.

– Выпейте молока, – приказала я. – Скоро принесу бутылку. Лучше представьте теплую уютную постель. Она гораздо удобнее, чем гроб, уверяю вас.

Она улыбнулась сквозь слезы.


30 июня. Сегодня похороны. В доме царит мрачная атмосфера. В помещении для слуг, наверное, обсуждают роман умершей женщины с легендарным сэром Эдвардом. Вероятно, еще живы старые слуги, которые помнят об этом. Интересно, есть ли такие. Я бы с ними поговорила. Джейн Гудвин сильно горюет. Что она будет теперь делать? Скорее всего останется в замке. Бэйнса попросят придумать ей другую работу. Бедная Джейн, она столько лет провела вместе с Валери Стреттон. Возможно, Валери поверяла ей свои тайны. Она, должно быть, что-нибудь да знает. Самый близкий родственник умершей – капитан. Моник плохо себя чувствует и не идет на похороны, Эдвард тоже не идет. Рекс пошел. Они с капитаном очень любят друг друга. Они словно братья, да и в самом деле они братья. У них один отец, хотя и разные матери. Погребальный звон колоколов наводит тоску. Джейн лежит у себя в комнате, убитая горем. Моник кричит, что это она должна была умереть, потому что некоторые люди только об этом и мечтают. Я пошла в обитель смерти, чтобы поднять там занавески, туда же явилась мисс Беддоуз. По неизвестной мне причине она терпеть меня не может. Это чувство взаимно. На лице ее появилось разочарование, когда она обнаружила, что я всего лишь поднимаю занавески. Интересно, а чего она ожидала. Из моей комнаты в башне слышен звон колоколов ближайшей церкви, возвещающий о кончине Валери Стреттон.


4 июля. Пришла Эдит сообщить мне новость.

– Мистер Рекс уезжает, – сказала она.

– Уезжает? – повторила я, что значило: «Рассказывайте».

– Он едет в Австралию, – хитро улыбалась Эдит. – Мы-то знаем, кого он там встретит.

– У Деррингамов там филиал, – возразила я, – и у нас тоже.

– Вы, конечно, понимаете, как все ловко придумано?

– Блестящая стратегия, – заметила я.

– Что это такое? – спросила она, но ответа дожидаться не стала, так как была уверена, что все, что говорит она, намного интереснее, чем то, что могу сообщить я. – Мистер Бэйнс слышал, как ее милость разговаривала с мистером Рексом. «Тебе следует проверить, как там идут дела, – сказала она. – Твой отец всегда считал, что поддерживать контакты необходимо».

– Поддерживать контакты с Деррингамами?

– Ну, теперь все сможет устроиться, как надо. В конце концов, у него было время, как он того и хотел, ведь так?

– Пожалуй.

– Мистер Бэйнс совершенно уверен, что мистер Рекс очень скоро отправится в Австралию. Перемены всегда следуют одна за другой. Миссис Стреттон покинула нас… и теперь мистер Рекс.

Я согласилась, что нас действительно ждут перемены.


5 июля. Доктор Элджин очень подробно расспрашивал меня о больной.

– Ей явно не становится лучше, сестра.

– В сырые дни она чувствуют себя хуже.

– Что естественно. Плохие легкие.

– И астма к тому же, доктор.

– Я хотел вам предложить попробовать в случае сильного приступа нитрит амила. Но боюсь, что в ее случае это лекарство не стоит принимать. Может помочь «Средство Химрода». Я не очень доверяю патентованным лекарствам, но это не причинит вреда. Вы знаете, как его применять, сестра?

– Да, – ответила я. – Надо сжигать порошок и давать больному вдыхать дым. Оно помогло одной из моих пациенток. Кроме того, я обнаружила, что в таких случаях очень хорошо помогает, когда жженую бумагу опускаешь в раствор селитры.

– Хм, – буркнул он. – Нельзя забывать об осложнении на легкие. Я дам вам микстуру из йодистого калия с летучими солями и примесью белладонны. Посмотрим, поможет ли она. Ее надо принимать каждые шесть часов.

– Хорошо, доктор. Будем надеяться, что погода будет стоять теплая и сухая. Многое зависит от этого.

– Совершенно верно. Правду сказать, сестра, я считаю, что ее не следовало привозить сюда.

– Возможно, будет целесообразно, если она вернется домой.

– Я в этом не сомневаюсь.


8 июля. Сегодня в саду я встретила Рекса. Он спросил:

– Пользуетесь моментом, чтобы передохнуть, сестра?

– Отдых порой необходим, – ответила я.

– И прогулка прекрасно заменяет танцы?

– Едва ли.

– Вы предпочитаете костюм домоправительницы?

– Несомненно.

– Да, этот костюм вам очень идет. Правда, вы настолько красивы, что нет нужды приукрашивать вас.

– Любая красота требует соответствующей оправы. Я слышала, вы вскоре покидаете нас. Так ли это?

– Это почти решено.

– И вы едете в Австралию. Правда?

– Вы очень хорошо информированы.

– Служба новостей среди слуг прекрасно налажена в замке.

– А, – протянул он, – слуги!

– Желаю вам хорошо провести время. Когда вы уезжаете?

– В конце года.

– Итак, вы перенесетесь в австралийское лето и оставите нас наедине с суровой зимой.

Он пристально поглядел на меня, и меня задело, что в его глазах даже не мелькнуло сожаления. Я-то думала, что у нас с ним сложились особые дружеские отношения. Оказывается, это был всего лишь легкий флирт. Да и разве могло быть иначе?

– И, – продолжала я, – по-видимому, сэр Хенри Деррингам и его дочь, которые, насколько мне известно, находятся уже там, тепло встретят вас.

– Пожалуй. Потом он добавил:

– Обсуждается вопрос о возвращении миссис Стреттон домой.

– Да?

– Разумеется, да. Доктор разговаривал с моей матерью. Мне кажется, она пришла к выводу, что миссис Стреттон следует вернуться в тот климат, к которому она привыкла.

– Понятно, – сказала я.

– Вас, конечно, волнует будущее вашей пациентки, – заметил он.

– Конечно.

– Моя мать собирается поговорить с вами об этом, что, безусловно, будет для вас полным сюрпризом.

– Разумеется.

Мы подошли к озеру и какое-то время наблюдали, как плещется в воде почтенного возраста карп.

Он стал рассказывать об Австралии; несколько лет назад он ездил туда. Его поразила своей красотой гавань. Его всегда тянуло снова туда вернуться.


9 июля. Я жду, когда леди Кредитон пришлет за мной. Интересно, что она скажет. Может быть, она предложит мне сопровождать мою пациентку? Или же она предупредит меня за месяц… возможно, и раньше, что моя работа продлится до отъезда Моник. Но Моник нуждается в уходе во время путешествия. Австралия. Я никогда не думала о том, чтобы уехать из Англии, но, если бы меня попросили, я бы согласилась отправиться в путешествие. Правда, мне придется покинуть родной дом, который ассоциируется у меня не с домом моего детства, а с Анной и «Домом Королевы». Когда я веду дневник, я думаю об Анне, я пишу его для нее, потому что знаю, как ей интересно читать обо всем, что происходит в замке. Теперь мне понятен ее интерес. Благодаря дневнику мы очень сблизились, и первое, что приходит на ум, когда я думаю об отъезде, это то, что я бросаю ее. Разумеется, я не смогу покинуть ее. Вместо этого я могу уйти из замка, но он стал частью моей жизни. Как я могу уйти отсюда?

Каждый раз, как раздается стук в дверь, я жду, что кто-нибудь из слуг сообщит мне, что ее милость требует меня к себе. Я очень расстроена.


10 июля. Сегодня в замке случился переполох. Пропал Эдвард. Мисс Беддоуз страшно перепугалась. Она потеряла его после обеда. Он вышел из-за стола и пошел в детскую. Я подозреваю, что она заснула, а когда проснулась, увидела, что его нет. Поначалу она не очень волновалась и пошла искать его в сад. Когда он не пришел в четыре часа, чтобы выпить молока с куском пирога, она встревожилась по-настоящему. Побежала к его матери, что просто идиотизм, потому что Моник тут же впала в панику. Она начала орать, что ее маленький мальчик пропал. Все немедленно бросились на поиски. Капитан пошел с мисс Беддоуз и Бэйнсом, а я с Рексом, Джейн и Эдит. Мы вышли в сад, так как были уверены, что он пошел на улицу, и, кажется, все мы, пробравшись сквозь заросли, оказались у железных перил на краю обрыва. Они достаточно крепкие, но сумел бы маленький мальчик пролезть сквозь них? Я с ужасом взглянула на Рекса. Он сказал:

– Не мог. Кто-нибудь бы увидел.

Я не согласилась с ним. Тут раздался голос Моник, и я поняла, что и она прибежала сюда. С распущенными волосами, в шелковом алом с золотом платье и диким взором.

– Я так и знала, – кричала она. – Я знала, что он пришел сюда. Он упал! Я знала! Я отправлюсь за ним! Я не желаю оставаться здесь!

Я подошла к ней:

– Это нелепо. Он наверняка… где-нибудь играет.

– Оставьте меня в покое! Вы лжете мне… все. Я не нужна вам! Вы будете рады, если я…

У нее была истерика, я-то знала, чем это грозит.

– Ее надо немедленно отвести обратно, – объявила я. Она отшвырнула меня от себя, и, если бы Рекс не поймал меня, я бы упала. Мне было уже известно, что во время приступов ярости в ней пробуждается огромная сила.

– Он ушел, – вопила она, – и я уйду вместе с ним. Никто не остановит меня!

Я закричала:

– Вы заболеете! Сейчас же вернитесь домой! Но она понеслась к перилам.

Рекс поймал ее на ходу. Он старался удержать ее, и меня охватил страх, потому что мне казалось, что они оба сверзнутся с обрыва.

Неожиданно появились капитан, мисс Беддоуз и Бэйнс. Увидев, что происходит, капитан бросился к жене и оттащил ее от перил.

– Ты будешь рад… рад… – закричала она и закашлялась. Я подошла к ним, капитан искоса бросил на меня взгляд.

– Я отнесу ее домой, – сказал он, подняв ее, словно ребенка.

Я пошла за ними. Потрясенные, мы все молчали и моментально забыли о пропавшем ребенке.

Понимая, что приступ скоро дойдет до своего пика, я мечтала побыстрей оказаться у нее в комнате, чтобы дать ей лекарство. Я попросила капитана послать за доктором Элджином и дала ей микстуру, которую прописал доктор.

Мне казалось, что она умрет. Это был самый страшный приступ за мое пребывание в замке.

К приходу доктора Элджина дыхание у нее восстановилось, она была в полном изнеможении, но я поняла, что на этот раз она выживет.

Как раз перед приходом доктора я смогла сообщить ей, что Эдвард нашелся.

Второе за этот день событие застало меня врасплох.

Я сама нашла Эдварда. Дав ей лекарство и попытавшись успокоить ее, я пошла к себе за носовым платком. Свой я отдала Моник. В моей комнате есть огромный стенной шкаф, размером с крошечную комнатку, в нем мог бы поместиться человек, и там на сооружении из подушек и вешалок лежал свернувшись Эдвард.

Я сказала:

– Тебя ищут. Вылезай и объявись, ради Бога. Взяв его за руку, я позвала Бетси, та прибежала. При виде ребенка она ахнула.

– Все это время он сидел у меня в шкафу, – объяснила я. – Передайте всем скорее, что он жив.

Через несколько минут после того, как я вернулась к больной, мне доложили, что прибыл врач.

День был ужасный. Моник уложили спать. Доктор Элджин дал ей опиум и сообщил, что она будет спать до утра. Ей необходим отдых. Поэтому я пошла к себе, решив пораньше лечь спать. Мне необходимо было столько обдумать. Сняв платье и надев ночную рубашку, я стала расчесывать волосы, как вдруг дверь распахнулась. К полному моему изумлению, моим глазам предстала мисс Беддоуз. У нее было перекошенное лицо, она явно только что плакала, пенсне дрожало, лицо в пятнах. Я редко встречалась с таким выражением ненависти, к тому же по отношению ко мне.

– Только не говорите, что вы ни в чем не виноваты, – закричала она, – я знаю, что это вы сделали! Я вас знаю. Вы отвратительная! Вы всегда ненавидели меня!

– Мисс Беддоуз, – произнесла я, – умоляю вас, успокойтесь.

– Я спокойна, – прокричала она.

– Простите, но вы далеко не спокойны.

– Не пытайтесь воздействовать на меня своими штучками сиделки. Не успокаивайте меня своим тихим голосом. Я уверена…

– А я уверена, что присущий вам здравый смысл покинул вас.

– Он покинул меня, как только я впервые вас увидела, иначе бы я приготовилась.

– Мисс Беддоуз, молю вас, придите в себя. Сядьте и объясните мне, что произошло.

– Случилось то, что вы и подстроили.

– Я понятия не имею, о чем вы говорите… что я подстроила?

– Чтобы меня уволили. С первого мгновения, как вы появились здесь, вы делали все, чтобы втереться в доверие к Эдварду.

– Но…

– Конечно, вы станете все отрицать. Вы – лгунья, сестра Ломан. И это мне известно. Вы хотите отделаться от меня! Я вам не нравлюсь… поэтому вы решили, что меня можно прогнать… словно муху.

– Поверьте, я не понимаю, о чем идет речь. Я не могу защищаться, так как не знаю, в чем виновата.

Перепуганная она присела на стул. Я спокойно попросила:

– Пожалуйста, объясните мне, в чем дело.

– Я увольняюсь, – выговорила она. – За мной прислала леди Кредитон. Она сказала, что считает, что я не в состоянии уследить за Эдвардом. Я должна немедленно собрать вещи и уйти, потому что ей не нравятся люди, не умеющие справляться со своими обязанностями. Так как меня не предупредили об увольнении заранее, она выплатила мне месячное пособие.

– Нет… не может быть!

– Чему вы удивляетесь? Ведь этого вы и хотели.

– Мисс Беддоуз, я… у меня даже в мыслях не было подобного.

– Разве вы не намекали, что я не умею воспитывать мальчика? Он постоянно торчал здесь.

– Здесь живет его мать.

– Он приходил к вам.

– Он нравится мне. Он такой умный. Но не более того. Поднявшись, она подошла близко ко мне.

– Это вы его спрятали. Спрятали в шкафу. Да, да, я знаю.

– Ничего подобного я не делала. Да и зачем?

– Потому что вы знали, что мной недовольны. Решили, что это станет последней каплей… так оно и случилось.

– Все, что я могу вам сказать, только то, что вы не правы. Мне следовало бы рассердиться на вас, но мне вас жаль, мисс Беддоуз. Я искренне сожалею. У вас есть… деньги?..

У нее исказилось лицо. «О, Господи, – взмолилась я, – пощади одиноких женщин. Те, кто становятся бедными, будучи родом из благородной семьи, несомненно, страдают больше всех».

– Месячное пособие, – ответила она.

Подойдя к столу, я открыла ящик и вынула из него двадцатипятифунтовую банкноту.

– Возьмите, – попросила я.

– Лучше умереть, – возвестила она патетически.

– Пожалуйста… умоляю вас.

– Чего бы вам меня умолять?

– Потому что вы меня подозреваете в чем-то. Не очень понимаю, в чем. Вы считаете, что вас уволили с моей помощью. Это не так, но раз вы подозреваете меня, возьмите эти деньги.

Она переводила взгляд с денег на меня, и по выражению ее лица я поняла, что она подсчитывает, на долго ли их ей хватит. Ну а я представляла, как сидит она в какой-нибудь пустой комнатушке и отвечает на объявления в газетах, которые оказываются многообещающими лишь на бумаге. Я представила надменных, требовательных хозяек – сварливых старух, нуждающихся в компаньонках; вредных, глупых мальчишек, похожих на Эдварда. Слезы навернулись мне на глаза.

Она заметила их, и это подействовало на нее больше, чем какие-либо слова.

– Я думала… я думала… – пробормотала она.

– Что я спрятала ребенка? Но для чего мне понадобилось это делать? Вы сами видите абсурдность вашего обвинения. Я понимаю. Вы очень расстроены. Держу пари, леди Кредитон вела себя… по-скотски.

Она кивнула.

– Возьмите деньги, будьте добры. Это не так много. Если бы я могла, то дала больше.

Она села, уставившись перед собой, а я положила деньги в карман ее платья.

– А теперь я приготовлю чай, – сказала я. – Прекрасный душистый чай. Вам станет гораздо лучше, вы даже удивитесь.

Я поставила чайник. Я, без сомнения, была такой же спокойной, как и хотела казаться, у меня лишь чуточку дрожали руки.

В ожидании чая я пообещала, что если узнаю о подходящем месте, я тут же дам ей знать. Благодаря моей профессии у меня много знакомых. Я не забуду о ней.

Сделав глоток, она произнесла:

– Я обязана извиниться перед вами.

– Забудьте об этом, – отозвалась я, – я все понимаю. Вы были очень расстроены. Утром вам станет лучше.

– Утром я уйду, – проговорила она.

– Куда?

– В городе есть дом с недорогими меблированными комнатами. Потом я найду работу.

– Я уверена в этом, – согласилась я.

Не сомневаюсь, что она ушла моей подругой. Что касается меня, я была встревожена, но действительно говорила правду, когда обещала ей поискать подходящую работу.


11 июля. Сегодня меня вызвала к себе леди Кредитон. Я уже забыла, какое она умеет внушать благоговение, потому что она редко удостаивала меня аудиенции. Она сидела, выпрямившись, наподобие ее изысканного кресла, напоминавшего трон. Белоснежный чепец мог сойти за корону, настолько царственно она его носила.

– Сестра Ломан, прошу вас, садитесь. Я села.

– Я пригласила вас, чтобы сделать вам предложение. Я несколько раз беседовала с доктором Элджином, и он поставил меня в известность, что здоровье вашей пациентки не улучшается.

Она сурово посмотрела на меня, словно обвиняя меня в некомпетентности, но я ей не мисс Беддоуз, меня не запугаешь. Я сказала:

– Доктор Элджин, наверняка, объяснил вам причину этого.

– Он уверен, что наш климат вреден ей, и именно поэтому я пришла к следующему решению. Миссис Стреттон поедет к себе на родину. Если она станет чувствовать себя там лучше, тогда будет ясно, что ей действительно вреден наш климат.

– Понятно.

– Так вот, сестра. У меня два предложения. Ей, естественно, необходима сиделка. Это очевидно. Доктор Элджин высокого мнения о вашем профессионализме. Тем не менее я предлагаю вам выбор. Вы можете сопровождать ее и, если захотите, ухаживать за ней и дальше. В случае, если вы не захотите остаться с ней, вы вернетесь в Англию за мой счет. Если, однако, вы не пожелаете ее сопровождать, мне ничего не остается, как сообщить вам, что в ваших услугах здесь больше не нуждаются.

Я молчала. Я, конечно, ждала этого разговора, но я думала об Анне.

– Так что? – вопросила она.

– Ваша милость, безусловно, понимает, что мне необходимо подумать.

Она неохотно согласилась.

– Должна признать, что будет немножко неудобно, если вы решите уйти. Она привыкла к вам… а вы к ней.

Она ждала ответа. То что она воспользовалась своим любимым словечком «неудобно», означало, что она ожидает, что я огражу ее от столь нежеланного положения.

– Я действительно понимаю ее, – ответила я. – Но все равно мне надо подумать, – и тут я внезапно спросила: – Леди Кредитон, разрешите мне сделать вам предложение?

Она удивилась, но прежде чем она успела отказаться, я быстро произнесла:

– Я все думаю о мальчике, Эдварде. Он, вероятно, поедет с матерью?

– Д-да, – нехотя подтвердила она. – Ненадолго, возможно. Он маленький и, вероятно, вернется, когда это потребуется.

– Но он поедет с ней?

Она с изумлением взглянула на меня. Ей еще не приходилось разговаривать подобным образом со слугами.

– Мисс Беддоуз уволилась, – сказала я. – Я не в состоянии следить и за ребенком, и за больной, но, вероятно, ваша милость уже думали о том, чтобы нанять гувернантку или няню для ребенка.

Она все еще не могла прийти в себя. Она не привыкла обсуждать домашние дела с людьми, которых, как она считала, это не касается. Я быстро продолжала:

– Просто может оказаться, что моя знакомая согласится воспитывать Эдварда. Если она согласится… тогда я буду рада сопровождать миссис Стреттон.

На ее лице появилось облегчение, она была слишком поражена, чтобы скрыть его. Ей очень хотелось, чтобы я поехала с Моник, к тому же она сознавала, что в конце концов Эдварду нужна гувернантка.

«БЕЗМЯТЕЖНАЯ ЛЕДИ»

В тот день, когда пришла Чантел, я по звуку хлопнувших ворот и по тому, как она шагала по лужайке, сразу поняла, что она сильно взволнована. При виде ее красоты захватывало дух: грациозная, с развевающимся плащом, ноги, казалось, едва касались земли – она напоминала мне картинку из «Золотой книги сказок», которую читала мне мама.

Я подбежала к двери. Теперь мне не приходилось лавировать среди мебели, потому что большая часть ее была продана. Мы обнялись. Она радостно смеялась.

– Новость, новость, – воскликнула она. Войдя в холл, она огляделась. – О, да здесь все изменилось. Теперь это действительно походит на холл.

– Он стал приблизительно таким, каким и должен быть, – сказала я.

– И старые противные часы исчезли, слава Богу. Тик-так, тик-так. Не понимаю, как они не действовали тебе на нервы.

– Они ушли, увы, как говорят, за бесценок.

– Ну и ладно. Ну и ушли. Послушай, Анна. У меня для тебя новость.

– Я вижу.

– Сначала прочти мой дневник, тогда все поймешь. А я пока поброжу по магазинам.

– Но ты же только пришла.

– Пойми, пока ты не прочтешь, ты ничего не поймешь. Будь умницей, Анна. Я вернусь через час. Не позже. Так что давай, читай.

И ушла, оставив меня стоять с дневником в руке в опустошенном холле.

Тогда я села и начала читать; дойдя до неожиданного конца ее беседы с леди Кредитон, я поняла, на что она намекала.

Я начала разглядывать оставшуюся мебель, почему-то думая о том, что никто не купит воистину изысканную шкатулку для драгоценностей из эбенового дерева, инкрустированную оловом и слоновой костью, с резным изображением фигур, олицетворяющих весну, лето, осень и зиму. Кому нужна шкатулка для драгоценностей, даже и красивая? Что заставило тетю Шарлотту истратить кучу денег на приобретение вещей, которые мало кто в состоянии купить? Наверху все еще стояла китайская коллекция. Тем не менее недавно у меня появилась надежда, что я смогу расплатиться с унаследованными долгами и, вероятно, начать с начала.

Начать с начала. Именно это и предлагала мне Чантел.

Я с нетерпением ждала ее возвращения. Я попросила Эллен поставить перед уходом чайник. Эллен теперь работала не каждый день. Мистер Орфи занял решительную позицию. Он стал больше зарабатывать и потребовал, чтобы жена помогала ему дома. Таким образом, она делала мне одолжение тем, что вообще приходила.

Пообещав приготовить чай, Эллен добавила, что ее сестра очень уважительно отзывается о сестре Ломан.

– Безусловно, ее ценят.

– Эдит говорит, что она не только хорошая сиделка, но и умная, и даже у ее милости нет оснований для жалоб.

Я была довольна. Я уже думала о том, что мне придется уехать из Англии или, по крайней мере, распрощаться с уединением в «Доме Королевы». Люди часто говорят, что надо начать новую жизнь. Стереотипная фраза. Но Чантел, действительно, предлагает мне новую жизнь… Настоящий отказ от старой. И с прошлым меня будет связывать одна Чантел.

Но я спешила с выводами. А вдруг я неверно поняла намеки Чантел, вдруг я, как когда-то, тешу себя глупыми фантазиями.

Эллен подала чай. Споудовский фарфор на лаковом подносе и изящное серебряное георгианское ситечко. В конце концов, теперь это значения не имеет, к тому же сегодня особенный случай.

В последний раз полюбовавшись на Чантел, Эллен удалилась, и мы остались в доме вдвоем. Чантел начала рассказывать.

– Как только я узнала, что, возможно, меня попросят ехать, я тут же подумала о тебе, Анна. Я с ужасом думала о том, что мне придется оставить тебя одну в «Доме Королевы» да еще с неустроенным будущим. Я поняла, что не смогу решиться на такое. И тут все так неожиданно изменилось… словно вмешалась счастливая рука судьбы. Бедняжку Беддоуз выгнали. Она, конечно, ничего не смыслит в своей работе, и рано или поздно ее все равно бы уволили… вот… и мне пришла в голову великолепная идея, которую я и изложила ее милости.

– В твоем дневнике не написано, что она ответила.

– Я же обожаю драматические ситуации. Разве ты этого не поняла, когда читала дневник? Пойми, если бы я тут же все тебе рассказала, был бы не тот эффект. Это же очень важно. Мне хотелось самой объявить тебе новость.

– Так что же она ответила?

– Так вот, моя вечно стоящая на земле обеими ногами Анна, она не отказалась.

– Твои слова не содержат утверждения, что она стремится меня нанять.

– Стремится нанять? Леди Кредитон никогда не стремится кого-либо нанять. Это другие должны стремиться, чтобы она их наняла. Она выше нас. Она живет на другой планете. Ее волнует лишь одно: удобно то-то или неудобно, и считает при этом, что все вокруг обязаны заботиться о том, чтобы она постоянно находилась в состоянии первом.

Она засмеялась, а я подумала, как хорошо, когда она рядом.

– Ладно, расскажи, что случилось.

– Так, где я остановилась? Я дала ей понять, что соглашусь сопровождать миссис Стреттон в том случае, если моя подруга поедет с мальчиком в качестве няньки или гувернантки. Я сразу поняла, что она посчитала мое предложение удобным. Я настолько застала ее врасплох, что она не успела принять выражение присущей ей надменности. Она была довольна. Таким образом, у меня оказалось преимущество.

Я сказала: «Моя подруга – мисс Анна Бретт». «Бретт, – повторила она. – Знакомое имя». «Не сомневаюсь, – ответила я. – У мисс Бретт свое антикварное дело». «Кажется, у нее произошла какая-то неприятность?» «У нее умерла тетя». «При несколько необычных обстоятельствах?» «Все было объяснено на дознании. Я работала там сиделкой». «Понятно, – произнесла она. – А какой квалификацией эта… женщина… обладает?» «Мисс Бретт – дочь армейского офицера, у нее прекрасное образование. Правда, боюсь, что ее придется уговаривать». Она фыркнула. Словно хотела сказать, что сомневается, что существует некто, кого придется уговаривать работать на нее. «А как же ее… антикварное дело? – ехидно поинтересовалась она. – Очевидно, эта девушка не пожелает бросить процветающее дело ради того, чтобы работать гувернанткой!» «Леди Кредитон! – сказала я. – Мисс Бретт очень устала, ухаживая за своей тетей». «Мне показалось, что этим занимались вы». «Я имею в виду в период до моего появления. Болезнь в доме очень… неудобна… в маленьком доме, хочу я сказать. Это требует огромных сил. К тому же вести дело одному тоже нелегко. Сейчас она все продает и, насколько мне известно, думает изменить свою жизнь». Она решила сразу взять тебя и возражала чисто по привычке. Просто она не хотела показать, что только и мечтает об этом. И вот вам результат: завтра утром тебя ждут на аудиенцию. Я дала ей понять, что мне придется уговаривать тебя и что я дам согласие сопровождать миссис Стреттон лишь в том случае, если ты согласишься.

– Ах, Чантел… это невозможно!

– Понимаешь, мне, вероятно, все равно придется ехать. Видишь ли, это моя работа, и, по-моему, я научилась справляться с бедняжкой Моник.

Бедняжка Моник! Его жена! Женщина, на которой он был уже женат, когда пришел в этот дом и дал мне надежду… Ничего он мне не давал. Вообразила себе невесть что. Но как же я смогу воспитывать его ребенка?

– Бредовая идея, – молвила я. – Я хотела дать объявление и предложить свои услуги в качестве помощника торговца антиквариатом.

– И что, много торговцев антиквариатом ищут помощников? Мне-то известно, что ты знаток своего дела, но тебе помешает твой пол. Шанс, что тебе удастся найти работу, один к десяти тысячам.

– Ты права, – признала я. – Но мне необходимо время, чтобы подумать.

– «Прилив, отлив в судьбе есть человека, с приливом можно к счастию прийти».

– И ты считаешь, что нашелся тот самый прилив? – засмеялась я.

– Я считаю, что тебе нельзя оставаться здесь. Ты изменилась, Анна. Ты стала… замкнутой. Да и кто бы не стал, обитая в подобном месте… после того, что случилось?

– Дом останется у меня, – поведала я. – Я не смогу его продать. Никогда. Это потребует много расходов. Агент по перепродаже домов нашел супружескую пару, которая страстно увлечена старыми постройками. Они хотят снять дом и согласны следить за ним и отремонтировать, но я три года не буду получать плату за аренду. За этот срок они обязуются привести дом в порядок.

– Значит, все улаживается.

– Чантел! Это невозможно!

– Ты остаешься без крыши над головой. Твои съемщики все починят и станут жить в доме. Вот и разрешение всех твоих проблем.

– Мне надо подумать.

– Ты должна решиться встретиться завтра с леди Кредитон. Да не волнуйся ты так. Это же не окончательное решение. Сходи к ней. Сама посмотри замок. И подумай о нас, Анна. Подумай, как тебе будет одиноко, если я уеду, а ты станешь работать у несчастного торговца антиквариатом, которого ты до сих пор не нашла, да и вряд ли найдешь.

– Откуда ты знаешь, что торговец антиквариатом окажется несчастным?

– Ну, сравнительно… в сравнении с той жизнью, которую я предлагаю тебе. Мне пора. Я передам леди Кредитон, что ты придешь поговорить с ней.

Перед уходом она еще немножко рассказала мне о замке. Ее восхищение им передалось мне. Благодаря ее дневнику, я отчетливо представляю его себе.


По ночам в «Доме Королевы» стояла тишина. В окно светила луна, заливая бледным светом комнату и высвечивая очертания еще не проданной мебели.

«Тик-так, тик-так», – стучали стенные часы. Викторианские. Кому они нужны? Они не так модны, как напольные.

Заскрипела лестница, в детстве я думала, что это бродит привидение, но это всего лишь усыхало дерево. Тишина… во всем доме; перестав быть загроможденным, он приобрел новое величие. Разве можно восхищаться панельными стенами, когда они спрятаны за комодами и шкафами? Разве можно оценить прекрасную планировку комнат, если они заставлены образцами мебели, поставленными, как я привыкла говорить, «на время»?

Не так давно я воображала дом меблированным так, как бы я того хотела. В холле я бы поставила сундук эпохи Тюдоров, такой я пыталась купить в одном старом поместье, но его перекупили. Этот сундук XVI века, спереди резное изображение Георгия Победоносца с драконом. Еще бы я поставила резной длинный стол, высокие деревянные стулья.

Но что толку мечтать? Я не в состоянии содержать «Дом Королевы», хотя он мой, тогда он быстро превратится в руины. Мне придется его бросить ради его же спасения.

А это предложение? Немедленно уезжать, даже из страны. В детстве я мечтала уплыть в Индию к родителям. Я вспомнила те дни, когда мы с Эллен ходили гулять в гавань смотреть на корабли, и я мечтала уплыть «зайцем».

А теперь… мне представилась возможность. И я совершу глупость, если не воспользуюсь ею.

Я представила, что меня ждет, если я откажусь. Полное одиночество. Попытки найти работу. Как спросила Чантел: «Сколько торговцев антиквариатом сейчас ищут помощников?»

Собственное волнение переполняло меня восторгом. Да, я была взволнована. Поэтому и не могла заснуть.

Надев халат, я вышла на лестницу. Отсюда в ту ночь упала тетя Шарлотта. Здесь я стояла с капитаном Стреттоном. Он стоял рядом, высоко подняв подсвечник; мы спустились вместе вниз. Я вновь ощутила тот трепет, который охватил меня тогда, когда воображала, что меня ждет необыкновенная жизнь. Я верила в это до тех пор, пока не узнала, что он женат… был женат уже тогда, когда приходил сюда и смеялся со мной и дал мне почувствовать – чего я не ощущала с маминой смерти – что я кому-то нужна.

Спускаюсь вниз по лестнице в комнату, где мы вместе ужинали.

Я не могла не вспоминать тот вечер сейчас.

И мне предлагают воспитывать его ребенка!

А где он будет? Я не спросила Чантел. Сейчас-то он в замке. Наверное, скоро уедет, но, если я стану гувернанткой его ребенка, то, может быть, иногда мы будем встречаться с ним.

Чем я занимаюсь… гуляю ночью по дому со свечой в красивом позолоченном подсвечнике, том самом, который он держал в ту ночь, потому что подсвечник остался так и не проданным.

У меня появляются странности. Молодая мисс Бретт превращается в Эксцентричную мисс Бретт. Скоро она станет слишком эксцентричной, Старой мисс Бретт. И, если я не воспользуюсь предлагаемой мне возможностью, я буду винить себя до конца своей скучной жизни.


Я тщательно выбрала, во что одеться. Скромно, решила я, не богато и не ярко. Человека встречают по одежке… в данном случае меня.

У меня не выходила из головы леди Кредитон, которую я видела всего лишь раз в присутствии тети Шарлотты. Это было так давно. Будучи трусихой, я носила маску холодного равнодушия, и даже те, кто знал меня хорошо, не подозревали, что оно наносное. Даже Чантел считала, что я умею контролировать себя и быть хозяйкой положения. В это должна поверить и леди Кредитон.

Я наняла экипаж, чтобы появиться в замке не растрепанной и не взволнованной. В коричневом костюме, по поводу которого Чантел заметила, что коричневый цвет не красит меня больше остальных, в довольно скромной коричневой шляпке, отделанной шифоном соломенной окраски, и в простеньких коричневых перчатках я выглядела идеальной гувернанткой, готовой подчиниться чужой власти, но при этом умеющей властвовать сама.

А чего я беспокоюсь? Если леди Кредитон мне откажет, все станет ясно, и мне не придется самой принимать решение.

Хотела ли я согласиться на предложение? Конечно, хотела, потому что, хотя я и знала, что при виде капитана меня охватит сильная горечь, желание встретиться с ним было непреодолимо.

Передо мной стояло два пути: либо волочить скучную жизнь, либо пуститься на поиски необычных новых приключений. Но ведь я могу стать несчастной, выбрав и второй путь. Кто знает?

Так пусть… леди Кредитон решит за меня.


Я снова оказалась в этом холле. Гобелены. Мне так и слышался его голос. Какое же впечатление он произвел на меня! После стольких лет мне следовало забыть его.

– Ее милость сейчас вас примет, мисс Бретт, – это был напыщенный Бэйнс, о котором с таким почтением говорила Эллен и которого так смешно описывала в своем дневнике Чантел.

Как и в прошлый раз, я последовала за ним вверх по лестнице. У меня возникло ощущение, что время повернулось вспять и что, когда он откроет дверь, я увижу тетю Шарлотту, торгующуюся из-за секретера.

Она немного изменилась, сидела на том же кресле с высокой спинкой, с таким же властным видом, но теперь я ее больше интересовала, чем тогда.

– Прошу садитесь, – вымолвила она. Я села.

– Сестра Ломан сообщила мне, что вы хотите наняться на место гувернантки, которое в данный момент вакантно.

– Мне хотелось бы получше все узнать, леди Кредитон. Явное удивление выразилось на ее лице.

– Я поняла, что вы свободны и можете принять это место.

– Я освобожусь через месяц или около того, если меня оно устроит.

Таким образом мне посоветовала разговаривать с ней Чантел. Пока она обсуждала мои обязанности и жалование, я разглядывала комнату, привычно определяя стоимость ценных предметов, одновременно тревожно гадая, чем все это кончится и чего я хочу на самом деле.

То, что я не проявила рвения поступить к ней на службу, было оценено. Леди Кредитон настолько привыкла к смирению своих подчиненных, что любое проявление независимости приводило ее в замешательство, и она делала вывод, что тот кто проявляет ее, обладает особыми качествами.

Под конец она заключила:

– Я была бы рада, мисс Бретт, если вы согласитесь принять эту должность и приступите к работе как можно скорее. Было бы желательно, если бы мы пришли к тому же соглашению, что и с мисс Ломан. Вы будете сопровождать ребенка до родины его матери, и, если вы не пожелаете остаться там, вы вернетесь в Англию за мой счет. Так как гувернантка уже уволилась, замена требуется как можно быстрее.

– Я понимаю, леди Кредитон, и через день – два сообщу о своем решении.

– Вашем решении?

– Мне необходимо привести в порядок дела. Полагаю, что на это у меня уйдет почти месяц.

– Хорошо, но решить вы можете и сейчас. Предположим, я соглашусь ждать месяц?

– В таком случае…

– Договорились. Но, мисс Бретт, я надеюсь, что вы приступите к работе как можно раньше. Так… неудобно, что ребенок без гувернантки. Я не требую рекомендаций, так как за вас поручилась сестра Ломан.

Мне дозволили удалиться. Я вышла из комнаты, слегка ошеломленная.

Она решила за меня, но совершенно ясно, что этого бы не произошло, если бы я сама не хотела того же.

К чему обманывать себя? Я знала, что соглашусь на это место, как только Чантел предложила мне его.


Из «Дома Королевы» я выехала в середине октября. Все вопросы были разрешены. Оставшуюся мебель я продала с большим убытком. Осталась лишь знаменитая кровать как семейная достопримечательность, которую продавать нельзя никогда. Новые жильцы заселятся на следующий день после того, как я перееду в замок, оставив ключи у агента по перепродаже домов.

Я бродила по пустым комнатам; у меня возникло ощущение, будто я никогда не видела их раньше. Какие они красивые с высокими резными потолками, на которые мало кто обращал раньше внимания; с восхитительными небольшими нишами, заставленными в прошлом до такой степени, что их было просто не видно; с чуланом и кладовкой, которые наконец стали тем, для чего они предназначены. Я была уверена, что новые жильцы полюбят дом. Мы дважды встречались с ними, и по восхищению, горящему в их глазах при виде панелей, расписанных елочкой, наклонных полов я поняла, что они станут лелеять дом.

Я собрала чемоданы, каждую секунду мог подъехать экипаж. Я еще раз обошла дом. Зазвенел колокольчик. Прибыл экипаж.

Оставив старую жизнь, я шагнула к новой.


Я в третий раз приехала в замок. Правда, два предыдущих посещения были совсем иными, тогда я лишь заходила сюда, теперь же замок станет частью моей жизни.

Меня встретил Бэйнс и тут же передал меня Эдит. Со стороны Бэйнса это был милостивый жест, он сделал его не только благодаря тому, что я была подругой Чантел, но и потому, что у меня работала Эллен, которая, как я предположила, хорошо отозвалась обо мне.

– Надеемся, вам будет здесь удобно, мисс Бретт, – произнесла Эдит. – Если вас что-нибудь не устроит, обратитесь ко мне.

Она вела себя так же чопорно, как и Бэйнс. Поблагодарив ее, я ответила, что уверена, что за время пребывания в замке мне будет удобно.

Я сказала правду. Ведь примерно через месяц мы уезжаем.

Моя комната находилась в башне, которую мне уже описала Чантел. Башня Стреттонов. Здесь живут больная, истеричная Моник, и мой питомец.

Я оглядела комнату. Она была большая, уютная и застелена коврами. Кровать была на четырех столбиках и с пологом, маленькая, без занавесок, раннего георгианского стиля. В комнате стояли сундук довольно тяжеловесного нормандского периода, два стула того же времени, что и кровать, и кресло. Кроме того, в комнате были альков, совершенно идентичный ruele французских замков, стол с зеркалом, сидячая ванна и туалет. Мне будет здесь удобнее, чем в «Доме Королевы».

Как только Эдит вышла, ко мне заглянула Чантел. Усевшись на кровать, она засмеялась.

– Ты, и правда, здесь, Анна. Просто потрясающе: все поворачивается так, как того я хочу.

– Ты думаешь, у меня получится? В конце концов, я никогда не общалась с маленькими детьми. Может быть, Эдвард меня возненавидит.

– Во всяком случае он не станет презирать тебя, как бедную старушку Беддоуз. У детей уважение надо завоевывать. Привязанность появится потом.

– Уважение? За что этому ребенку меня уважать?

– Ты для него будешь всезнающей и всемогущей.

– Тебя послушать, я – божество.

– А я так и думаю. Но сейчас я горжусь собой. Мне кажется, нет ничего, чего бы я не добилась.

– Почему? Потому что тебе удалось устроить подругу на вакантное место?

– Ну, Анна, пожалуйста. Не будь столь прозаичной. Дай мне немножко понаслаждаться своей властью. Властью над леди Кредитон, которая воображает себя королевой на соверене.

– Тогда ей надо спуститься на землю.

– Анна, как хорошо, что ты здесь! Ты только подумай… мы поедем на другой конец света… вместе. Разве ты не рада?

Я призналась, что рада.

Открылась дверь, и заглянул Эдвард.

– Входи, малыш, – закричала Чантел, – познакомься со своей новой гувернанткой.

Он вошел, у него горели глаза от любопытства. Да, он воистину сын капитана. Те же глаза, чуточку приподнятые в уголках. Я заволновалась. Как бы я была счастлива, если бы это был мой сын.

– Здравствуй, – вежливо сказала я, протянув ему руку. Он мрачно пожал ее.

– Здравствуйте, мисс… мисс…

– Бретт, – подсказала Чантел.

– Мисс Бретт, – повторил он.

Он был развит не по летам. Наверное, до сих пор его жизнь была довольно необычной. Жил себе на острове, куда мы собирались ехать, и вдруг его привезли в Англию.

– Вы будете меня учить? – спросил он.

– Да.

– Я очень умный, – сообщил он. Чантел рассмеялась.

– Эдвард, об этом должны судить другие.

– Я сам все знаю.

– Ты слышишь, Анна, он уже решил, что он очень умный. Тебе будет намного легче.

– Посмотрим, – заметила я.

Он, настороженно разглядывал меня.

– Я поплыву на корабле, – проговорил он. – На большом корабле.

– Мы тоже, – напомнила ему Чантел.

– А учиться я буду на корабле?

– Ну, конечно, – вставила я. – Зачем я тогда пришла?

– Я пойду на капитанский мостик, – сказал он, – если будет кораблекрушение.

– Ради Бога, не говори о таких страшных вещах, – воскликнула Чантел и обратилась ко мне: – Теперь, когда ты познакомилась с мастером Эдвардом, пойдем, я познакомлю тебя с его мамочкой. Ей не терпится увидеть тебя.

– Правда? – спросил Эдвард.

– Конечно, ей очень хочется познакомиться с гувернанткой ее дорогого сыночка.

– Я не ее дорогой сыночек… сегодня. Только иногда. Его слова подтверждали сказанное Чантел о его матери.

С сыном его я познакомилась, теперь очередь за его женой.

Чантел проводила меня к ней. Она лежала на кровати, при виде ее я непонятно почему почувствовала горечь. Она лежала, откинувшись на подушку, отделанную кружевами; поверх ночной рубашки она носила шелковую с кружевами кофту. На щеках легкий румянец, в темных глазах блеск. Она тяжело и с трудом дышала.

– Это мисс Бретт, новая гувернантка Эдварда.

– Вы подруга сестры Ломан, – ее слова прозвучали больше как утверждение, чем вопрос.

Я ответила утвердительно.

– Вы совершенно не похожи на нее, – я поняла, что это не комплимент. Она взглянула на Чантел, и уголки ее губ дрогнули.

– Боюсь, что нет, – проронила я.

– Мисс Бретт гораздо серьезнее меня, – объяснила Чантел. – Из нее получится идеальная гувернантка.

– У вас был антикварный магазин, – добавила Моник.

– Можно и так сказать.

– Нельзя, – возмутилась Чантел. – Антикварное дело – не просто магазин. Лишь высококвалифицированные люди, прекрасно разбирающиеся в старинной мебели, в состоянии успешно содержать антикварный магазин.

– А у мисс Бретт дело было прибыльным?

Колкий выпад. Если я, обладая столь высокой квалификацией, добилась того, что дело мое стало прибыльным, зачем тогда я нанялась в гувернантки?

– Очень прибыльным, – заявила Чантел. – А теперь, когда вы с мисс Бретт познакомились, вам необходимо выпить чаю, потом отдохнуть. – Она обратилась ко мне: – У миссис Стреттон вчера был приступ… не опасный… но все же приступ. Я настаиваю на том, чтобы после приступов она подольше отдыхала.

Да, тут приказывала Чантел.

Молча следивший за этой сценой Эдвард сказал, что хочет посидеть с мамой и рассказать ей о корабле, на котором они поплывут. Но она отвернулась от него, а Чантел предложила:

– Пойдем, расскажешь лучше мне, пока я буду делать твоей маме хлеб с маслом.

Я вернулась обратно к себе, у меня слегка кружилась голова, и у меня возникло чувство, что все это сон, совершенно далекий от реальности.

Я выглянула из башенного окна. За парком виднелась пропасть, а на той стороне вырисовывались, словно кукольные домики в игрушечном городке, дома Лангмаута. Я и в самом деле нахожусь здесь, я, Анна Бретт, наконец, в замке, я гувернантка его сына, живу рядом с его женой.

Правильно ли я поступила, согласившись на эту работу?

Правильно? Внутреннее чутье подсказывало мне, что нет.

Я немедленно приступила к своим обязанностям. Я обнаружила, что мой ученик, как он меня сам и информировал, оказался умным и жаждущим учиться. Но, как и все дети, он капризничал: он прекрасно знал те предметы, которые его интересовали, например, географию и историю, и восставал против занятий арифметикой и рисованием, которых он терпеть не мог.

– Ты никогда не сможешь стать моряком, если не будешь знать все. Мои слова потрясли его.

Я обнаружила, что для того, чтобы соблазнить его чем-нибудь заняться, необходимо убедить его, что подобное входит в обязанности моряка. И понятно почему.

Замок, конечно же, привел меня в восторг. Как и говорила тетя Шарлотта, он представлял собой подделку, но восхитительную подделку. Архитекторы, воздвигая здание, взяли за образец нормандский стиль, и придали замку ту массивность, которая присуща этому стилю архитектуры. Закругленные переходы, толстые стены, массивные контрфорсы. Лестницы, ведущие на верх башен, были типично нормандские: в тех местах, где они встроены в стены, они сужаются, а в остальных расширяются. Карабкаясь по ним, необходимо следить за каждым своим шагом; я делала это автоматически, так как не уставала восхищаться мастерством архитекторов, придавших им истинный старинный облик. Кредитоны совершили то, что от них и ожидали – соединили старину с комфортом.

Чантел сообщила мне, что мы поплывем на «Безмятежной леди».

– Я уверена – утверждала Чантел, – что корабль оправдает свое название. Будет ужасно, если я заболею морской болезнью.

Она предполагала, что корабль повезет в Австралию станки и после короткого там пребывания пойдет на острова с другим грузом.

– Я слышала, что на борту будет двенадцать или четырнадцать пассажиров. Правда, я в этом не уверена. Ты рада?

Естественно, я была рада. Когда я впервые увидела Моник и мальчика, я засомневалась в правильности моего решения, но я знала, что если бы мне вновь пришлось решать, я поступила бы точно так же. Просто я на минуту засомневалась.

Чантел угадала мои мысли.

– Если бы ты осталась в Англии осуществлять свои скучные планы, ты бы всю оставшуюся жизнь только и делала, что сожалела. Ты сама бы тосковала и наводила тоску на окружающих. Ты бы постоянно думала о своем капитане и идеализировала бы его. Почему? Потому что ничего интересного с тобою бы не произошло. Когда переживаешь то, что произошло с тобой, то забыть о происшедшем можно лишь с помощью новых впечатлений… и однажды произойдет событие, которое полностью вычеркнет прошлое из твоей памяти. Такова жизнь.

Часто я говорила самой себе: «Что бы я делала без Чантел».


Во время второй недели моего пребывания в замке я встретилась с капитаном.

Гуляя по парку, я дошла до края обрыва и, остановившись у железной ограды, стала разглядывать обрыв, и вдруг почувствовала, что кто-то стоит рядом.

Я обернулась, это был он.

– Мисс Бретт, – произнес он и протянул руку.

Он немножко изменился. Вокруг глаз морщин стало больше, а у рта появились жесткие складки, которых прежде не было.

– Э… капитан Стреттон.

– Вы удивлены. Вам же известно, что я здесь живу.

– Я думала, вы уехали.

– Я уезжал в Лондон за инструкциями касательно моего плавания. Но я вернулся, как видите.

– Да, – я старалась скрыть смущение. – Я вижу.

– Я слышал о смерти вашей тети… приношу свои соболезнования.

– К счастью, со мной была сестра Ломан.

– И теперь она привела вас сюда.

– Она сообщила мне, что место гувернантки вашего… сына… свободно. Я попросилась на место, и меня взяли.

– Я рад, – произнес он.

Я пыталась говорить непринужденно.

– Но вам еще не довелось проверить, насколько я соответствую профессии гувернантки.

– Не сомневаюсь, что вы – прекрасный работник. А наше знакомство оказалось столь коротким.

– А как же иначе, не понимаю.

– Помнится, я уходил в плавание. Никогда не забуду того вечера. Было так приятно… пока не появилась ваша тетя. Своим неодобрением она разрушила теплоту и радость нашего общения.

– Та ночь стала причиной ее болезни. Она потом пришла ко мне поговорить.

– Вы хотите сказать «сделать выговор»?

Я кивнула.

– Возвращаясь к себе, она наткнулась на мебель и упала.

– Свою мебель?

– Да, но она полетела вниз с лестницы и с того времени стала постепенно превращаться в калеку.

– Тяжко, должно быть, вам пришлось. – Я не ответила, и он продолжал: – Я часто вас вспоминал. Я мечтал зайти к вам и узнать, как вы живете. А потом я услышал, что она умерла.

– Тогда все обсуждали ее смерть.

– После того, как я покинул ваш дом, я ушел в плавание на «Загадочной женщине». Вы помните, так назывался корабль.

Я не стала ему говорить, что до сих пор храню фигурку, которую показывала ему в своей спальне.

– У меня тоже было злополучное время, – проговорил он.

– Да.

Но он переменил тему.

– Итак, теперь вы здесь, чтобы обучать Эдварда-младшего. По-моему, он умный мальчик.

– По-моему, тоже.

– И вы вскоре уплываете на «Безмятежной леди».

– Да. Для меня это настоящее приключение.

– Вы очень давно не были на море, – заметил он. – Во всяком случае мне кажется, что вы не плавали с тех пор, как приехали из Индии.

– Вы и это помните?

– Вас удивит, когда вы узнаете, как много я помню.

Он внимательно смотрел на меня. Меня охватило такое счастье, какое я не испытывала с тех пор, как видела его в последний раз. Глупо, но я ничего не могла поделать с собой. Я думала, что он есть такой, какой есть. Он смотрит на любую женщину так, словно считает именно ее интересной, будто лишь она имеет значение для него. Но это всего лишь черта его характера – очаровывать других. Может быть, именно в этом суть его очарования. Но серьезно он ни к кому не относится.

– Я польщена, – с легкостью отозвалась я.

– И все же хочу вас заверить, что говорю правду.

– Меня не трудно убедить, – бросила я.

– Почему?

– Вы моряк. Вы привыкли к приключениям. А для меня приключением был тот вечер в «Доме Королевы». Для вас же он был всего лишь случайным знакомством. Видите ли, возвращение моей тети и ее падение обернулось драмой для меня.

– Что ж, я тоже оказался участником драмы.

– Ничего подобного. Вы покинули сцену до начала драмы.

– Но ведь спектакль еще не окончился? Двое действующих лиц заняты в диалоге в следующей сцене в данный момент.

Я рассмеялась.

– Нет, он окончился смертью тети Шарлотты. «Драма «Дома Королевы».

– А продолжением, вероятно, будет комедия «Безмятежной леди».

– Почему комедия?

– Потому что комедию я люблю больше, чем трагедию. Гораздо приятнее смеяться, чем плакать.

– Согласна. Но временами мне кажется, что в жизни приходится чаще плакать, чем смеяться.

– Моя дорогая мисс Бретт, вы заблуждаетесь. Я обязуюсь изменить ваше представление о жизни.

– Как… когда? – вопросила я.

– Возможно, на «Безмятежной леди».

– Но вы…

Он пристально смотрел на меня.

– Неужели вы не знаете? Это мой корабль, и я буду командовать им во время плавания.

– Так… вы…

– Только не говорите, что вы разочарованы. Я думал, что вы обрадуетесь. Уверяю вас, я опытный капитан. Не бойтесь, ко дну мы не пойдем.

Крепко сжав перила, я размышляла о том, что мне не следовало появляться здесь. Я обязана была найти такую работу, чтобы никогда с ним не встречаться.

Я была неравнодушна к нему всегда, и он это чувствовал. Он точно так же, как и в тот вечер, даже не упомянул о своей жене. Мне хотелось поговорить о ней. Мне хотелось знать, какие у них отношения. Но какое мне было до этого дело?

Мне не следовало соглашаться на эту работу. Теперь я это поняла.

Последующие недели были заполнены предотъездной лихорадкой. Чантел была сильно взбудоражена.

– Кто бы мог подумать, что нас ждет такая жизнь, Анна?

– Действительно странно… мы обе здесь… и собираемся ехать за границу.

– А кто все это устроил, а?

– Ты, ты. А ты знала, что отец Эдварда капитан нашего корабля? Помолчав, она ответила:

– Ну, должен же на корабле быть капитан, разве нет? Без капитана плавать нельзя.

– Значит, ты знала, – настаивала я.

– Не сразу. Но какое это имеет значение, Анна?

– Мне было известно, что я плыву с его женой и сыном, но не с ним.

– Тебя это волнует?

Я должна быть честной с Чантел.

– Да, – призналась я. – Волнует.

– Он все еще имеет над тобой власть, несмотря на то, что тебе известно, что он из себя представляет.

– Что?

– Он волокита. Морской Казанова. Так, пустышка. Ему нравятся женщины. Поэтому и он нравится женщинам. Существует теория, что нам нравятся женоненавистники. Это неправда. Женщинам нравятся мужчины, которые обожают женщин. Все дело в лести.

– Возможно, но…

– Анна, тебе ничего не грозит. Теперь ты его знаешь. Ты понимаешь, что, когда он произносит приятные слова и бросает на тебя томные взгляды, это всего лишь часть игры. Приятной игры. Ее еще называют «флиртом». Ею вполне можно наслаждаться до тех пор, пока ты контролируешь ситуацию.

– Как ты… с Рексом.

– Да, если хочешь.

– Ты хочешь сказать, что ты знаешь, что Рекс никогда не женится на тебе, так как он собирается сделать предложение мисс Деррингам, но тебе вполне достаточно того, что ты называешь дружбой-флиртом?

– Я совершенно довольна своими отношениями с Рексом, – заявила она. – Так же, как и ты должна быть довольна своими отношениями с нашим галантным капитаном.

– Теперь я вижу, – бросила я, – что мне следует у тебя учиться жизненной философии.

– До сих пор она меня не подводила, – выпалила она.


Преподавать оказалось легче, чем я себе предполагала. Возможно, потому что ученик мне попался умный и интересный. Изучая карты, мы вместе начертили наш будущий маршрут. Его глаза – почти такие же, как у отца, только карие – сияли от восторга. Выяснилось, что карта – не просто лист бумаги с окрашенными разным цветом частями, а целый мир.

– Вот, – говорил он, тыкая пальцем в голубое пространство, – это мамин остров.

– Да, видишь, он недалеко от Австралии.

– Когда она туда попадет, то будет счастлива, – полагал он.

– Будем надеяться, что все мы будем там счастливы.

– Но… – он старался сдержать свои эмоции, но взгляд у него был удивленным. – Мы и сейчас счастливы. Только мама будет счастлива там. Ведь это ее остров.

– Понятно.

– Капитан снова полюбит ее там, – мрачно заявил он. Он всегда называл своего отца капитаном и говорил о нем с уважением и благоговением. Я гадала, часто ли он слышит их ссоры и что он по этому поводу думает.

Моник никогда не пыталась сдерживать себя. Находясь неподалеку от их комнаты, я часто слышала ее сердитый голос. Иногда казалось, что она умоляет. Хотела бы я знать, как он с ней обращается. Несчастен ли он? Вряд ли. Но, вероятно, он чересчур легкомысленно относится к своему браку, чтобы переживать, что у него с женой плохие отношения. Чантел говорила, что он так любит женщин, что не в состоянии интересоваться лишь одной. Он-то живет припеваючи, а любящей его женщине, такой, как я чувствовала, была Моник, он причиняет горе.

Мне нельзя было соглашаться. Выяснилось, что я не могу быть равнодушной. Бессмысленно перенимать философию Чантел. Я не смогу стать такой. Я уже завязла по уши.

А Чантел? Действительно ли она умеет приказывать своим чувствам, как она уверяла?

Когда я видела их с Рексом, гулявших в саду, возникало впечатление, что они влюблены друг в друга. Они явно получали удовольствие от общения, они смеялись и болтали. Так ли она толстокожа, как хочет казаться? Раздумывая над этим, я пришла к выводу, что она настолько же ранима, как и я.

Так и тянулись эти тревожные дни. Самыми прекрасными минутами, по-моему, были те, которые я проводила с Эдвардом. Мы привязались друг к другу. Думаю, что по сравнению с неудачливой мисс Беддоуз я оказалась подарком, к тому же на фоне неудач легко выглядеть лучше. Занятия концентрировались вокруг предстоящего путешествия. Географию вообще легко преподавать, но неожиданно для себя я стала рассказывать о колонизации Австралии и прибытии Первого Флота. Арифметику он воспринимал лучше, когда решались задачи о перевозке грузов, что само по себе являлось магическим словом.

Куда бы не шли гулять, мы всегда приходили в такое место, откуда были видны доки и отплывающие корабли.

Эдвард плясал от возбуждения.

– Смотрите! Клипер! Он отправляется в Австралию. Может быть, мы приедем туда раньше него. Мне кажется, так и будет… потому что мы плывем с капитаном.

Как-то раз мы взяли с собой бинокль и тогда увидели наш корабль. На борту жирными черными буквами было написано «Безмятежная леди».

– Это наш корабль, Эдвард, – показала ему я.

– Это корабль капитана, – рассудительно произнес он.

– Он готовится к путешествию, – добавила я. Приближалось время нашего отъезда.


…Когда мы с Эдвардом, поднявшись по трапу, очутились на палубе «Безмятежной леди», меня охватило сильное волнение. Мне казалось, что я поступаю безрассудно, но ощущала себя счастливой. И справиться с этим чувством я не могла. Я была взволнована мыслью о предстоящем плавании. И я понимала, что, если бы я осталась, зная, что на этом корабле плывут Редверс Стреттон и Чантел, я была бы самым несчастным человеком на свете.

«Безмятежная леди» казалась мне прекрасной. Когда мы с Эдвардом разглядывали корабль в бинокль, я радовалась так же, как и он, но поднявшись по трапу и увидев своими глазами полированную медь и сверкающую палубу, когда я подумала, что это корабль капитана Стреттона, меня охватило ощущение праздника. Это был один из новых пароходов, который, как сообщила мне Чантел (цитируя Эдит), «мы» присоединили к «нашей флотилии». «Возможно, барки, бриги и тендеры выглядят и романтично, но они чересчур быстро выходят из моды, а мы обязаны идти в ногу со временем».

«Безмятежная леди» была небольшим судном, но оно везло большой груз да тринадцать пассажиров в придачу, среди которых числились Рекс, Чантел, Эдвард, его мать и я.

Чантел поднялась на борт вместе со мной. Подобно драгоценным камням сияли ее зеленые глаза, ветерок шевелил ее тициановские волосы, она выглядела очаровательной, а я в который раз подумала, что теперь, когда она так явно проявляет свой интерес к Рексу, она может стать столь же ранимой, как и я.

Каюты были устланы коврами, в них находились кровати, кресла и встроенные шкафы, к стенам крепились туалетные столики, которые могли служить и письменными столами.

Пока мы с Эдвардом осматривали наши каюты, пришла Чантел. Я должна немедленно посмотреть ее каюту, она лишь в нескольких дверях от нашей. Ее каюта была частью каюты-люкс и соединялась с каютой Моник. Ее она тоже показала нам. На туалетном столике стояли цветы, а иллюминатор был задернут шелковыми занавесками, а не ситцевыми, как у нас.

Усевшись на кровать, Эдвард стал на ней подпрыгивать.

– Какая роскошь, – позавидовала я.

– Естественно, это же каюта жены капитана, – ответила Чантел. – Имей в виду, что она не постоянно будет здесь жить. Только когда мне придется ухаживать за ней. Держу пари, она захочет поселиться в апартаментах капитана, – она показала. – Около мостика, – пояснила она.

– Я пошел на мостик, – провозгласил Эдвард.

– Будь осторожен, мой ягненочек, – предупредила Чантел, – еще заболеешь от переживаний прежде, чем у тебя появится возможность подхватить морскую болезнь.

Но Эдвард не желал вести себя тихо. Ему не терпелось изучить корабль. Я повела его на верхнюю палубу следить за последними приготовлениями к отплытию.

В это студеное утро, когда огромное красное солнце проглянуло сквозь туман и под звуки гудков мы стали двигаться к Ла Маншу, началось наше плавание на другой конец света.


В Бискайском заливе «Леди» оставалась безмятежной. Проснувшись в первое утро в своей каюте, я с трудом поняла, где нахожусь. Оглядевшись, я никак не могла поверить, что я и впрямь на борту корабля капитана en route[1] к экзотике. Моя беда в том, что, как повторяла Чантел, я заранее ожидаю, что жизнь будет скучна и монотонна. Я мрачно заметила, что вряд ли ее можно назвать монотонной, если вспомнить смерть тети Шарлотты.

– Ну, – замялась она, – ты считаешь, что ничего восхитительного, романтичного в твоей жизни быть не может. Поэтому ничего и не происходит. Запомни, мы получаем в мире то, за что боремся… хотя бы часть того. Бери, что хочешь. Вот мой девиз.

– Есть старая поговорка, кажется, испанская. «Бери, что хочешь, – говорит Бог. – Бери и плати».

– А кто жалуется на цену?

– Люди обычно не знают, что их ждет, пока им не предъявляется счет.

– Моя дорогая, рассудительная, прозаическая, старая Анна! В этом ты вся, сама видишь. Как только ты подумаешь о предстоящем удовольствии, ты тут же начинаешь подсчитывать его цену в то время, как любому известно, что подобное лишь расхолаживает.

Я вспоминала этот разговор, лежа в каюте в то первое утро, но когда я встала и ощутила под своими ногами легкое дрожание корабля, когда я отдернула ситцевые занавески и, выглянув в иллюминатор, увидела серо-голубое море, мое настроение улучшилось, я ощутила внутренний подъем и сказала самой себе: «Буду как Чантел. Буду наслаждаться жизнью и не думать об оплате до тех пор, пока не будет предъявлен счет».

Обретенная мною решительность не покинула меня. Ощущение новизны пребывания на море вместе с подругой Чантел и мысль о том, что Редверс Стреттон тоже на борту и я могу в любую минуту встретиться с ним лицом к лицу, пьянили меня.

Корабль был прекрасным, потому что это его корабль. Я чувствовала себя в безопасности, так как он командовал кораблем. Суть в том, что если я не стану задумываться о будущем, я смогу наслаждаться золотистыми днями, когда мы будем проплывать мимо Испании и Португалии и заходить в Гибралтар перед выходом в Средиземное море.

Кроме нас на борту ехало восемь пассажиров, среди которых был мальчик примерно того же возраста, что и Эдвард. Все посчитали это удачей, так как мальчики смогут подружиться.

Мальчика звали Джонни Маллой, он был сыном миссис Вивиан Маллой, которая плыла в Австралию к мужу, построившему там для нее дом. Их сопровождала миссис Блэйки, ее вдовствующая сестра, которая помогала присматривать за Джонни.

Еще на корабле плыли Гарет и Клэр Гленнинги. Клэр была милой застенчивой женщиной, ей было примерно лет за сорок. Ее муж был несколькими годами старше, очень внимательный и галантный. Он постоянно следил за тем, чтобы его жена чувствовала себя удобно. Еще была пожилая чета, мистер и миссис Гринолл, плывущие в Австралию в гости к замужней дочери и ее семье, с ними путешествовала сестра миссис Гринолл, мисс Элла Рандл, крайне чопорная дама, постоянно чем-нибудь недовольная.

В первые дни нашего плавания эти люди были для меня лишь пассажирами на корабле, но вскоре они стали приобретать индивидуальность. Мы с Чантел часто обсуждали их. Я заходила к ней в каюту в отсутствии Моник, и мы придумывали о пассажирах различные истории, и чем невероятнее были эти истории, тем больше мы веселились. Я становилась такой же легкомысленной, как и Чантел. Я сообщила ей, что решила следовать ее жизненной философии.

Большую часть времени я проводила с Эдвардом. Меня преследовал страх, что он свалится за борт, и в первые дни я не сводила с него глаз. Трудность еще заключалась в том, что он и Джонни поначалу чувствовали неприязнь друг к другу, пока до них не дошло, что играть им больше не с кем. На первых порах они придерживались настороженного нейтралитета, потом перешли к перемирию, затем последовало неохотное признание друг друга, переросшее в дружбу. В эти же первые дни я никак не могла привыкнуть к оснащению и атрибутам корабля, потребовалось время, чтобы я стала воспринимать окружающее, как само собой разумеющееся.

Завтракала, обедала и пила чай я вместе с Эдвардом, с нами за столом сидели Джонни и миссис Блэйки. С миссис Блэйки, несмотря на то, что она приходилась сестрой миссис Маллой, обращались, как с бедной родственницей. Она сообщила мне, что дорогая Вивиан, ее сестра, оплатила ее проезд и обещала приютить ее в Новом Свете. Она изо всех сил старалась выразить свою благодарность. По-видимому, именно поэтому она нянчила Джонни.

Я много узнала о ее жизни. Она убежала с актером, которого не одобряла ее семья, вышла за него замуж, а тот оказался болен чахоткой. После его смерти последовали нищета, прощение и возврат к семейному очагу. Милосердная Вивиан взяла ее с собой в Австралию и поможет ей начать новую жизнь, следовательно, она обязана проявить благодарность.

Мне было жаль бедняжку Люси Блэйки. Я понимала, что за помощь в беде приходится платить. И чрезмерно дорого.

Мы сдружились, проводя время за столом и гуляя по палубе, наблюдая за своими питомцами, когда те играли в метание колец и палубный теннис.

По вечерам после ужина в половине восьмого дети отправлялись спать, а мы с миссис Блэйки в восемь часов присоединялись к остальной компании. У меня было место за столом интенданта, а миссис Блэйки сидела за столом первого помощника.

Стол интенданта находился в конце обеденного салона, на другом конце стоял стол капитана, таким образом я время от времени видела Редверса, хотя он не каждый вечер появлялся в салоне. Иногда он обедал у себя, и за первые три вечера я видела его всего лишь раз. В форме он был красив, а его волосы казались еще светлее. За его столом сидели Моник, Клэр и Гарет Гленнинги, мистер и миссис Гринолл.

Чантел сидела с Рексом за столом корабельного врача. Я быстро поняла, что, несмотря на присутствие на корабле капитана, я, по всей вероятности, буду редко его видеть. Я подумала, что в отличии от Чантел, мне опасность не грозит. Я гадала, что на самом деле она чувствует к Рексу и не прячется ли за маской легкомыслия тревога и смятение. Рекс проявлял к ней интерес по-своему, совершенно не так, как это делает капитан. Рекса можно было назвать серьезным, он не производил впечатление человека, который способен на легкий флирт.

Я стала чаще размышлять о Рексе. Мне казалось, что он принадлежит к типу людей, которые стараются скрыть свои чувства. Случайно я поймала его взгляд, брошенный на Чантел, он смотрел на нее почти свирепо, с чувством собственника. Возможно, я это придумала, ведь нам прекрасно было известно, что он едет в Австралию, дабы возобновить ухаживание, если оно вообще существовало, за мисс Деррингам.

А Чантел? Ее я тоже не понимала, хотя часто замечала, как оживленно она беседует с Рексом. В эти минуты глаза у нее сияли, и она казалась более веселой, чем обычно. Но тем не менее она совершенно не смущалась при упоминании имени мисс Деррингам.

Я попросила ее:

– Чантел, дай мне почитать твой дневник. Интересно сравнить наши впечатления о корабле.

Она засмеялась.

– Я не веду его теперь… как раньше.

– Ты что, вообще ничего не записываешь?

– Ничего. Ну, почти ничего.

– Почему?

– Потому что жизнь так восхитительна.

– А разве это не причина, чтобы запечатлеть эту жизнь, записать все, чтобы в будущем можно было снова это прожить?

– Дорогая Анна, – сказала она, – мне кажется, я записывала происходящее в замке специально для тебя. Мне хотелось, чтобы ты разделила мою жизнь… а это было возможно только таким образом. Теперь в этом нет необходимости. Ты здесь. Тебе все известно из первых рук. Мой дневник теперь не нужен тебе.

Мы находились в ее каюте, я сидела в кресле, она лежала на кровати.

– Хотела бы я знать, – задумалась я, – чем все это кончится.

– Все зависит от нас самих.

– Ты и раньше говорила то же самое.

– Кто-то сказал, что виновата не наша судьба, а мы сами.

– Шекспир.

– Полагаюсь на твою память. Но это правда. К тому же благодаря сомнению жизнь кажется еще интереснее, правда? Если тебе точно известно, что тебя ждет, какой смысл жить?

– Как себя чувствует… миссис Стреттон? – поинтересовалась я. Чантел пожала плечами.

– Она не доживет до глубокой старости.

Я вздрогнула.

– Что такое? – спросила она.

– Ты так говоришь.

– Я говорю правду, признай, это то, что есть на самом деле. У нее очень плохие легкие…

– Может быть, родной воздух…

Чантел пожала плечами.

– Утром я говорила с доктором Грегори. (Это был корабельный врач, высокий бледный молодой человек; я заметила, что он увлечен Чантел.) Он сказал, что болезнь уже слишком глубоко сидит в ней. Даже целительный воздух Коралла может оказаться бесполезным.

– А капитан знает?

– Держу пари, что знает. Вероятно, именно поэтому он ведет себя столь развязно.

– Чантел!

– Анна! Давай не будем лицемерить. Галантный капитан наверняка осознал, что совершил огромную ошибку, за которую будет расплачиваться всю жизнь. Но похоже на то, что ему не долго осталось расплачиваться.

– Чантел, я бы не хотела…

– Чтобы я относилась к смерти так беззаботно. А почему бы и нет? Это помогает не бояться смерти… ни своей, ни чужой. Вспомни, что я лучше, чем кто-либо, знакома с этой мрачной особой. Из-за своей профессии мне часто доводилось встречаться с ней, поэтому я отношусь к ней не очень-то уважительно. И не переживай за капитана. Кто знает, возможно, его ждет то, что называют «счастливым избавлением».

Я встала. У меня не было желания обсуждать с Чантел смерть его жены.

Она вскочила с кровати и взяла меня под руку.

– Вечно я болтаю ерунду в то время, как стремлюсь говорить серьезно. Тебе пора бы это знать, Анна. Но не волнуйся за мою пациентку. Будь уверена, я все для нее сделаю. А если случится непоправимое…

Она придвинула свое лицо к моему, ее зеленые глаза сверкали.

И я подумала: «Она полагает, что, если она умрет, капитан станет свободным… свободным для меня».

Как же я любила ее. Но мне хотелось ей объяснить, что я не могу желать чужой смерти, даже если она принесет мне выгоду.


Первым портом, в который мы зашли, был Гибралтар. Однажды утром, проснувшись, я выглянула в иллюминатор и увидела его – огромную скалу, выступающую из воды.

Я не в первый раз оказалась здесь. Казалось, что с тех пор прошло много-много лет, в те времена я была ребенком чуть старше Эдварда, и я помню, как мне было радостно тогда, а в соседней каюте плыли живые родители. Меня часто занимал вопрос, как Эдвард относится к своей матери, отца он почитал за Бога. Интересно, потому ли, что тот был капитаном, объехавшим весь мир, или просто за то, какой он есть?

Я размышляла о том, что сказала мне Чантел о Моник, меня волновало ее будущее… и будущее Чантел, которая вызывала всеобщее восхищение. В нее были влюблены не только Рекс и корабельный врач, я замечала, как другие смотрят на нее. Людей привлекала не только ее красота, которой она несомненно обладала, но и ее живость, внутренняя сила. Мне казалось, что жизнь рядом с ней – это вечный праздник. Не сомневаюсь, что и другие думают, как и я, и мечтают разделить с ней свою жизнь.

Через несколько часов мы пристанем к Гибралтару и сможем сойти на берег. Чантел сказала, что было бы хорошо, если бы мы пошли в компании, например, с корабельным врачом и, может быть, с первым помощником. Гленнинги собирались пойти на берег к своим друзьям. А кому охота гулять с престарелыми мистером и миссис Гринолл, ну уж а мисс Рандл составлять компанию хочется и того меньше!

Я напомнила ей, что нахожусь здесь для того, чтобы присматривать за Эдвардом, а он тоже захочет сойти на берег, так что мне придется идти вместе с ним, а так как миссис Блэйки поведет гулять Джонни и оба мальчика выразят желание гулять вместе, следовательно, я присоединюсь к ней и миссис Маллой. Чантел поморщилась.

– Какая жалость! Бедная Анна! – посочувствовала она.

Мы наняли экипаж с извозчиком-гидом. Возбужденные мальчики подпрыгивали на сидениях, и бедняжка Люси Блэйки совершенно не могла успокоить Джонни, а может она стеснялась миссис Маллой. Я же никого не стеснялась и велела Джонни сидеть смирно, который сразу повиновался к изумлению своей матери и тети. Момент показался мне подходящим для проведения урока географии и одновременно истории. Если бы Чантел была с нами, она бы смеялась надо мной. Как жаль, что ее не было.

День был прекрасным, и после влажного тумана Лангмаута солнце казалось очень ярким.

– Гибралтар принадлежит нам с 1704 года, – сообщила я Эдварду.

– Кредитонам? – спросил он.

Миссис Маллой и миссис Блэйки присоединились к моему смеху.

– Нет, Эдвард, Британии.

Эдвард слегка удивился; несомненно, он считал, что его грозной бабушке принадлежит вся Британия.

– Название Гибралтар, – продолжала я, – произошло от имени араба Гибел Тарик, который жил здесь очень, очень давно.

– Раньше нас? – задал вопрос Джонни.

– Гораздо раньше, и он построил себе замок, который назвал своим именем. А потом Гибел Тарик превратился в Гибралтар. Если вы быстро произнесете это название, увидите, что получится.

Мальчики стали хором кричать: «Гибел Тарик. Гибралтарик… Гибралтар».

– Скоро увидите замок, – утихомирила я их, но при виде старинного мавританского замка они, тыча в него пальцами, снова заорали «Гибел Тарик», и я сказала миссис Блэйки: «Теперь они его запомнят навсегда».

– Замечательный способ преподавания детям, – вежливо заметила миссис Маллой. По-моему, ее чуточку задело, что никто не пригласил ее присоединиться к какой-либо другой компании, она, наверняка, считала, что обеих гувернанток следует оставить справляться с детьми самим. Бедняжка Люси Блэйки! Если ты представляешь из себя ничтожество, то лучше не жить со своей семьей. Когда я жила с тетей Шарлоттой, я была куда независимее.

Гвоздем программы нашей экскурсии были обезьяны. Несколько экипажей поднялись на верхушку скалы, где и остановились. На верху были уже Гриноллы с мисс Рандл, они поприветствовали нас.

Нам с трудом приходилось удерживать мальчиков подальше от обезьян, таких озорных и бойких. Наш извозчик предупредил нас не приближаться к ним, так как они могут украсть перчатки и даже шляпы. Мне доставляло истинное удовольствие наблюдать за тем, как веселились мальчики. Они перешептывались и фыркали, я лишь боялась, что кто-нибудь подговорит другого на какую-нибудь выходку.

Мы стояли и смотрели на ужимки этих маленьких зверьков, как вдруг один из них сбежал со склона выше, держа во рту зеленый шарф. Раздался взрыв смеха. Оглянувшись, я увидела Рекса и Чантел. Они были вместе, он держал ее под руку, они хохотали, и я поняла, что обезьяна утащила ее шарф.

Значит, они пошли гулять вместе. Радость от прогулки у меня тут же улетучилась. Мне пришла в голову мысль, что ей придется познать боль, сильную боль, потому что леди Кредитон никогда не допустит этого, к тому же он едет делать предложение мисс Деррингам.

Мы вернулись в гавань, я старалась не показать, что у меня испортилось настроение.

Мальчики обсуждали обезьян.

– Ты видел эту…

– Мне больше понравилась другая.

Интересно, видели ли миссис Маллой или миссис Блэйки Чантел с Рексом, и что они думают.

Я произнесла строгим голосом гувернантки:

– Говорят, что обезьяны попали на Гибралтар через проход под морем из Берберии, их родной страны.

– А мы можем пройти через проход? – поинтересовался Эдвард.

– Это всего лишь легенда, – ответила я. – Легенды всегда наготове, чтобы объяснить какие-либо факты. Гибралтар – единственное место в Европе, где обитают обезьяны. Говорят, что если они когда-нибудь исчезнут с Гибралтара, он перестанет нам принадлежать. Мальчики забеспокоились, но чего они испугались больше – исчезновения обезьян или потери Гибралтара – точно не знаю. Я уже не думала о них. Я была занята Чантел и Рексом, меня тревожила мысль, что она еще скрывает от меня.


После Гибралтара мы попали в шторм. Палубы опустели, большинство людей сидело по каютам. К своей радости, я обнаружила, что я хороший моряк. Даже Эдварду пришлось лежать, таким образом у меня оказалось несколько часов полной свободы. Ветер был настолько силен, что стоять было невозможно, и я с трудом добралась до одной из нижних палуб, легла на шезлонг, завернувшись в одеяло, и стала смотреть на волны, подбрасывающие корабль вверх-вниз, словно пробку.

«Безмятежная леди». Безмятежная, не поддающаяся шторму. Безмятежность! Прекрасное качество, хотела бы я обладать им! Наверное, со стороны я кажусь безмятежной, на самом же деле я просто пытаюсь скрыть свои истинные мысли. Возможно, все на корабле притворяются. Я задалась вопросом, какие же они на самом деле и что стараются скрыть от посторонних глаз. Думаю, во всех нас сидит загадочный мужчина или загадочная женщина.

Подходящая философия, особенно, когда лежишь в одиночестве на пустынной палубе в то время, как остальные пассажиры или хотя бы большинство из них сбиты с ног морской погодой.

– Здравствуйте! – кто-то, покачиваясь, шел ко мне. Это был Дик Каллум, интендант. – Отважная женщина, – он старался перекричать шум волн.

– Я слышала, что в подобных ситуациях свежий воздух помогает лучше всего.

– Возможно, но не хотелось бы, чтобы вас смыло за борт.

– Здесь навес. Я в безопасности.

– Верно, здесь вы в безопасности, да и шторм не такой сильный, как полчаса назад. Как вы себя чувствуете?

– Вполне хорошо, благодарю.

– Вполне хорошо это не совсем хорошо. Знаете что, я принесу немножко бренди. Вам станет совсем хорошо.

– Прошу вас… я не…

– Это лекарство, – сказал он. – Приказ интенданта. Возражения не принимаются.

Он, шатаясь, удалился и отсутствовал так долго, что я уже решила, что он забыл обо мне, но наконец он появился. Прекрасно держа равновесие, он нес крошечный поднос с двумя рюмками.

Отдав поднос мне, он взял другой шезлонг и растянулся рядом со мной.

Глотнув бренди, я поняла, что он был прав, легкое головокружение исчезло.

– В нормальную погоду вас не часто увидишь, – улыбнулся он. – Понадобился шторм, чтобы вытащить вас наружу. Вы словно леди на флюгере, которая появляется лишь во время бури.

– Я появилась, – сказала я, – но у меня есть обязанности.

– Так же, как и у меня.

– Даже в таких ситуациях?

– Несколько часов свободен. Поверьте, кораблекрушение нам не грозит. Сильный ветер, и море волнуется. Вот и все. Мы, моряки, не считаем это за погоду.

В нем было нечто привлекательное, нечто знакомое, только я не могла уловить что.

– У меня такое чувство, – произнесла я, – что мы встречались раньше, но это невозможно, если только вы не заходили ко мне в магазин в Лангмауте взглянуть на мебель.

Он покачал головой.

– Если бы я вас встречал раньше, я бы вас не забыл.

Я засмеялась. Его словам я не поверила. Меня нельзя назвать неотразимой красавицей, и моя внешность, к чему я относилась совершенно равнодушно, не была столь запоминающейся.

– Может быть, – молвил он, – в другой жизни.

– Перевоплощение. Вы верите в это?

– Говорят, что моряк готов верить во что угодно. Мы суеверный народ. Как бренди?

– Согревает и бодрит. Мне стало намного лучше. Большое спасибо.

– Насколько мне известно, – продолжал он, – вы едете с семейством. Вы давно работаете в замке?

– Совсем недавно. Меня наняли специально для этого плавания.

– Целая свита, правда? И все мы, те, кто обязан своим положением семейству, испытываем к нему огромное почтение.

– Что-то я не слышу почтения в вашем голосе.

– Ну, мы ведь сейчас свободны от вахты… оба.

– Так вы только на вахте помните о своей признательности к ним?

– Признательности – мне показалось, что в его смехе звучит горечь. – А за что я должен быть им признателен? Я выполняю свою работу. За это мне платят. Может, это компания должна быть признательна мне.

– Возможно.

– Не часто нам приходится иметь на борту Кронпринца и Вероятного Наследника.

– Вы имеете в виду мистера Рекса Кредитона?

– Его. Я уверен, что ничто на ускользнет от его глаз. Он, без сомнения, представит в ставку рапорт обо всем, и горе будет нам, если сделаем что-нибудь не так.

– У меня не создалось впечатления, что он способен на подобное. Он кажется таким… приятным человеком.

– Яблоко от яблони недалеко падает. Как я слышал, единственное, что имело значение для сэра Эдварда, это его дело. Своим стремлением работать он заразил леди Кредитон. Знаете, ведь она была готова признать капитана и его мать. Я слышал, что та недавно умерла.

– Да, я тоже это слышала.

– Странная семейка, не правда ли?

– Да, необычная.

– Наш галантный капитан, конечно, чуточку обижен.

– Почему?

– Он мечтает оказаться на месте Рекса.

– Он… сам вам это сказал?

– Я не пользуюсь его доверием. Но он мне симпатичен… чем-то. Они оба выросли вместе, но один – законный сын, а другой – незаконный. Постепенно до него это дошло. И вот вам пожалуйста. Рекс – наследник миллионов, а наш галантный капитан… всего лишь капитан, которому принадлежит небольшой вклад в компании.

– По-моему, он не чувствует себя обиженным.

– Значит… вы хорошо его знаете?

– Н-нет.

– Вы были с ним знакомы до того, как сели на корабль? Наверняка. Вы не часто встречались с ним с момента отплытия. Он будет занят до Порт-Саида. Значит, вы были с ним знакомы раньше?

– Да, я знакома с ним.

У меня изменился голос. Я сама это заметила, но надеялась, что он не обратит на это внимание.

– Понятно. Медсестра – ваша подруга?

– Да, именно благодаря ей я попала сюда.

– На минуту, – усмехнулся он, – я подумал, что сам капитан привел вас присматривать за своим сыном.

– Меня привела медсестра Ломан, – поспешно сказала я. – Она ухаживала за моей тетей, и когда это… место освободилось, она рекомендовала меня.

– И ее Величество леди К. последовала ее рекомендациям.

– Последовала, и вот я здесь.

– Что ж, путешествие обещает быть интересным. Особенно когда они оба на борту.

– Вы плавали раньше вместе с капитаном Стреттоном?

– Несколько раз. Я был с ним на «Загадочной женщине».

– Да?

– Вы удивлены?

– Нет… просто я слышала о «Загадочной женщине» и…

– Что вы о ней слышали?

– Просто, что это был корабль… и что леди Кредитон спустила его на воду.

Он рассмеялся.

– Да. Он должен был называться «Леди». Может быть, именно в этом его беда. Вот что получается, когда берешь в плавание женщину.

– Что вы хотите сказать?

– Ему следовало называться «леди». Возможно, все было бы иначе. Морское суеверие.

– Расскажите, что случилось на «Загадочной женщине»?

– Это тайна, которую я не могу вам рассказать. Пожалуй, вам лучше спросить об этом капитана… он, наверное, знает больше.

– Тайна?

– Большая тайна. Многие считают, что лишь капитан Стреттон знает ответ на эту загадку.

– И он не говорит?

Дик Каллум расхохотался.

– Едва ли он может.

– Все звучит так таинственно.

– Все это было… как говорят некоторые, очень выгодно для капитана. Несмотря на это, я всегда чувствовал, что могу его понять. Ему пришлось взрослеть и видеть, как его сводный брат провозглашается Наследным Принцем.

– Наследным Принцем…

– Ну, состояние Кредитонов со всеми его ветвями представляет собой настоящую империю. А все наследует Рекс. Да, я всегда понимал капитана. В конце концов, он тоже Кредитон. Я сомневаюсь, что он полагает, что репутация стоит состояния.

– Но какое это имеет отношение к тайне «Загадочной женщины»?

– Я думаю, огромное.

– Вы лишь еще больше разожгли мое любопытство.

– Мисс Бретт, я работаю на компанию. Более того, я клялся в верности своему капитану. Я вел себя несдержанно. Меня лишь извиняет то, что ситуация оказалась необычной. Сильный ветер в вероломном Средиземном море, которое оказалось не таким приятным, как ожидалось; отважная леди на палубе; глоток бренди. Прошу вас, забудьте, что я вам говорил, и простите, что я так вольно разговаривал с вами. Это, должно быть, произошло потому, дорогая мисс Бретт, что вы оказались такой приятной собеседницей. Теперь же, умоляю вас, извините меня за мои глупые замечания. «Безмятежная леди» скоро прибудет в Неаполь. А как только мы покинем Неаполь, обещаю вам, шторм останется позади. Мы вплывем в солнечный свет, и все на борту будут веселиться под присмотром нашего безупречного капитана.

– Ну и речь!

– Моя мать как-то сказала, что у меня бойкий язык. Не очень изысканное выражение, но она и не была изысканной. Однако, она посвятила себя мне и дала мне все, что могла, в результате я получил некоторое образование. Достаточное для того, чтобы меня приняли в великую империю Кредитонов и дозволили служить моим хозяевам.

– Вы так говорите, будто не испытываете радости от этого.

– От жертв моей матери?

– Нет, от вступления в империю, как вы ее называете.

– Как? Но я доволен, я благодарный и скромный слуга империи.

– Теперь вы говорите, как Урия Гип.

– Боже сохрани. Как вы догадались, что я не очень-то почтителен?

– Я это заметила.

– У вас прекрасная интуиция, мисс Бретт.

– Приятно это слышать.

– А как вам Гибралтар?

Он удачно переменил тему, но несмотря на облегчение я почувствовала легкое разочарование.

Мы стали обсуждать Гибралтар, но при этом я все время вспоминала обезьяну с шарфом Чантел и то, как Чантел стояла рука об руку с Рексом.

Мы чуточку поболтали, и у меня возникло чувство, что у меня появился новый друг. Он проявил обо мне заботу, осведомившись, не замерзла ли я. Я вспомнила, что мне пора возвращаться в каюту посмотреть, как там Эдвард, поэтому я поблагодарила Дика за бренди и осторожно, так как корабль все еще качало, пошла к себе в каюту.


Дик Каллум оказался прав. Хотя в Неаполе, где мы стояли недолго, было холодно, как только мы отплыли от него, установилась теплая погода. Я часто виделась с Диком Каллумом, который начал оказывать мне внимание. Я узнала, что он не рядовой член команды: большая часть матросов подчинялась ему, на капитане же лежала ответственность за навигацию, поэтому он редко появлялся на людях. Я посчитала, что так оно и лучше. Раньше мне казалось, что плыть с ним на одном корабле – то же, что и жить с ним в одном доме. Все оказалось совсем иначе.

– Капитан редко сходит с небес, – заявил мне Дик Каллум.

Мы с Чантел часто ходили друг к другу. Я сказала ей, что видела, как она потеряла свой шарф, она не выказала ни малейшего смущения.

– В самую последнюю минуту, – объяснила она, – Рекс Кредитон предложил мне составить ему компанию, и я согласилась. Тебя это шокирует. Ты считаешь, что меня должна была сопровождать дуэнья. Милая Анна, это же не Англия. Разве мы не можем позволить себе некоторую вольность в заграничных портах? Понимаешь, бедного доктора Грегори заставили взять с собой мисс Рандл, а она невыносима. Нам остался только побег. Бедный доктор Грегори, он вернулся измученный и обозленный.

– Не очень-то любезно с вашей стороны, – заметила я.

– Нет, зато мудро.

– Да? – спросила я, надеясь своим вопросом вызвать Чантел на откровенность, но она ушла от ответа, переведя разговор на меня, что было ее излюбленной уловкой.

– Ты, кажется, пользуешься успехом у мистера Каллума.

– Он очень любезен.

– Да, я заметила.

– Просто мы внимательно относимся друг к другу, – сказала я. Она внезапно расхохоталась.

– Тебе нравится здесь, Анна. Не то что старый «Дом Королевы», а представляешь, сидела бы ты сейчас там, думая обо мне… а ведь такое могло случиться.

– Признаю, что мне очень интересно. Но…

– Прекрати, Анна. Не впадай в мрачные предсказания. Будь всегда веселой. Никто не знает, что тебя ждет за поворотом. И в плохом надо искать хорошее, как говорят; если бы это было неправдой, то так бы не говорили.

– Еще говорят: пришла беда – отворяй ворота.

– Ты предпочитаешь хмуриться. Ну, а я намереваюсь наслаждаться жизнью.

– Чантел, что нас ждет, когда мы приедем в Сидней?

– Я мечтаю его увидеть. Я слышала, он необыкновенно красив. Когда прибудем в гавань, попрошу разрешения подняться на капитанский мостик, чтобы лучше его видеть.

– В Сиднее многие останутся… в том числе и твой мистер Рекс Кредитон.

– Зато твой капитан останется.

– Мой капитан!

– Мой мистер Рекс Кредитон!

– Ах, Чантел, временами мне становится страшно.

– Бедная Анна. Мне надо научить тебя наслаждаться жизнью. Знаешь, у нас ведь будет бал-маскарад. Это такой обычай. Нам надо придумать себе костюмы.

– На этот раз ты не сможешь нарядиться домоправительницей.

– Я же не в замке. Откуда возьмется домоправительница на корабле? Наверное, я буду танцовщицей. Распущенные волосы… а может чадра. Это будет смешно и уместно, потому что бал будет в восточном стиле.

Она обожала переодеваться. Столь детская ее черта трогала меня. Я все больше привязывалась к ней, но, чем больше я к ней привязывалась, тем больше я беспокоилась из-за ее отношений с мистером Рексом. Меня тревожила мысль о том, что будет с ней, когда в Сиднее он останется на берегу, а мы поплывем дальше. Мы будем плыть по Тихому океану, а он принимать почести, веселиться, работать, естественно, и ухаживать за Хеленой Деррингам, чтобы довести дело до счастливого конца, которого так ждут леди Кредитон и сэр Хенри Деррингам: слиянию двух компаний.

Я очень боялась за нее.


…Однажды утром мы проснулись и обнаружили, что стоим у ворот на Восток. Палубы были залиты солнцем, пассажиры шумели и волновались.

Еще до того, как Эдвард оделся и позавтракал со мной в каюте, миссис Блэйки привела Джонни. К ним присоединилась Чантел. В скромном белом платье и жакете, в шляпе с широкими полями, но под которой виднелись ее волосы, она выглядела очаровательно. Меня всегда поражало, как меняется ее облик, когда она надевает не униформу.

– Полагаю, – сказала она, – вам обеим придется следить за детьми. Бедняжки! Я так рада, что, когда мы приходим в порт, у меня есть возможность погулять.

– Значит, капитан приглядит за своей женой, – заметила миссис Блэйки.

– Он, кажется, ведет ее в гости к каким-то агентам. Она достаточно хорошо себя чувствует.

– Похоже, ей стало гораздо лучше.

– Солнце и сухой климат благотворно действуют на нее. Мы собираемся осмотреть город.

– Мы? – спросила я.

– У нас сложилась компания, – уклончиво ответила она. «Рекс?» – гадала я.

Она быстро произнесла:

– Вам обеим следует договориться между собой. Вам совершенно необязательно вдвоем смотреть за детьми. Вы можете это делать по очереди. Понимаешь, Анна, ты можешь приглядеть как за одним, так и за двумя, а миссис Блэйки будет свободна, и наоборот.

Миссис Блэйки эта идея пришлась по душе, мне тоже.

– Надо подумать, – добавила я.

– Анна – самая добросовестная женщина на свете, – засмеялась Чантел.

Корабль стоял на некотором расстоянии от порта. Когда мы вывели мальчиков на палубу, их сильно поразили юные арабчата примерно их возраста, плавающие вокруг корабля и выпрашивающие монеты. Они ныряли за деньгами прямо на дно. Вода была такой прозрачной, что были видны и монеты на дне, и темные извивающиеся тела нырнувших за ними детей.

Эдвард и Джонни визжали от восторга, им хотелось кидать и кидать деньги в воду, мы с трудом удерживали их, боясь, что они свалятся в воду. Но меня, так же, как и их, охватило радостное возбуждение.

К нам подошла мисс Рандл и встала рядом.

– Всего лишь попрошайки, – пробормотала она.

При этом она неприятно подергала носом, но солнце было таким теплым, а веселье таким буйным, что мы не очень обратили на нее внимание.

И тут поблизости раздался другой голос.

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки, и ощутила на себе взгляд проницательных глаз мисс Рандл.

– Доброе утро, капитан, – миссис Блэйки заговорила первая.

– Доброе утро, – сказала я.

Эдвард выпрямился, охваченный благоговением, и я поняла, что встреча со своим отцом доставляет ему больше радости, чем ныряющие за деньгами арабчата.

– Доброе утро, капитан, – поздоровалась мисс Рандл. – Не часто вы доставляете нам удовольствие своим присутствием.

– Вы очень любезны, считая это удовольствием. Но видите ли, у меня на попечении корабль, отнимающий большую часть моего времени и заботы. Позже, когда мы выйдем в открытое море, возможно, у меня появится время, чтобы получить удовольствие от вашей компании.

Она была довольна его ответом и тихо хихикнула.

– Что ж, капитан, будем ждать с нетерпением. «Даже на нее действуют его чары», – подумала я.

– А мой сын доволен путешествием? – спросил он.

– Так точно, сэр, – возвестил Эдвард, мы рассмеялись. Джонни задал вопрос:

– А вы настоящий капитан, сэр?

– Совершенно настоящий, – ответил Редверс. – Уверяю, что в клубы дыма я не превращусь. Так что не бойтесь, когда вечером увидите Галли-Галли.

– Галли-Галли? – восторженно воскликнул Эдвард.

– Колдуна, – пояснил капитан. – Подождите и увидите.

– Когда? Почему? – одновременно закричали мальчики.

– Сегодня вечером. Надеюсь, вам разрешат не ложиться спать, чтобы увидеть его, – он повернулся к нам и улыбнулся, у меня заколотилось сердце, я страстно надеялась, что умело скрываю свои чувства.

– А в котором часу появится этот колдун? – спросила миссис Блэйки.

– В половине девятого. Мы не станем засиживаться за обедом.

– Пожалуйста, – взмолился Эдвард, а потом закричал. – Галли-Галли! Галли-Галли!

– Пожалуй, один раз можно разрешить, правда? – обратилась я к миссис Блэйки.

Она согласилась. Капитан сказал:

– Буду вас ждать.

Он смотрел, улыбаясь, прямо на меня, и я поняла, что не сумела скрыть своих чувств. Нелепо, неблагоразумно, дурно испытывать подобные чувства к чужому мужу. Меня извиняло лишь то, что прежде я не знала, что он женат.

Он продолжал:

– Наверное, вы поедете осматривать город. Советую не ходить одним. Я приказал, чтобы вас отвезли на берег. Вас будет сопровождать первый помощник.

– Спасибо, – поблагодарила я.

Поклонившись, он ушел. Эдвард с обожанием смотрел ему вслед, а меня беспокоило, не выразилось в моем взгляде то же самое. Мисс Рандл тихонько фыркнула.

– У него такая репутация, – произнесла она.

Я посмотрела на детей, она пожала плечами. Я разозлилась на нее.

Через два часа мы отправились на берег в сопровождении первого помощника, который показал нам мечеть, с башни которой звучал призыв к молитве, потом мы пошли на базар. Я купила белые, расшитые золотом шлепанцы с заостренными концами, завивающимися на концах, и кусок бирюзового шелка на платье.

Там очень дешево продавались шарфы различных цветов с блестками, я подумала, что такой шарф может пригодиться для маскарада. Миссис Блэйки купила духи, продававшиеся в огромном количестве на каждом шагу. Они сильно пахли мускусом. Мальчикам мы купили по феске, которые они с удовольствием надели. Однако мы решили, что, раз они лягут поздно, им следует отдохнуть днем. На корабль мы вернулись совершенно измученные от жары.

Чантел вернулась лишь за час до обеда.

Перед этим я зашла в ее каюту, там никого не было. Я задумалась, где же она может быть. Я вернулась к себе. Когда она пришла, она позвала меня посмотреть ее покупки. Она купила несколько пузырьков египетских духов, ожерелье, браслет и серьги-кольца из золота и ляпис-лазури.

– Какие красивые, – воскликнула я. – Они, должно быть, очень дорогие.

Она засмеялась. А я подумала, что это Рекс все купил.

– Видишь ли, – сказал она, – здесь все гораздо дешевле, чем у нас.

Усевшись на кровать, она стала пробовать духи, по каюте распространился запах мускуса и цветов, не наших английских цветов с легким освежающим запахом, а с ароматом экзотических эссенций Востока.

– Пожалуй, я буду королевой Нефертити.

– От домоправительницы шаг к королеве, – прокомментировала я.

– Сестра Ломан всегда должна быть на высоте. А кто такая Нефертити?

– Королева Египта. Кажется, ее муж выколол ей один глаз, потому что она была настолько красивой, что он боялся, что мужчины станут домогаться ее.

– Типичный пример мужского зверства. Я буду Нефертити. Уверена, что она сохранила оба глаза до самой смерти, да и все равно она оставалась красивой. Итак… я стану Нефертити.

– А Рекс Кредитон? – поинтересовалась я.

– О, он переоденется грабителем гробниц. На нем будет бурнус, а в руках специальные инструменты или чем там они вскрывают могилы королей и вытаскивают оттуда сокровища.

– Значит, вы поделились друг с другом, во что будете одеты?

– Мы же будем не в масках. Таинственность ни к чему. Понюхай эти духи, Анна. Правда, необычный запах? Навязчивый восточный аромат. Да, но пора собираться идти обедать. Взгляни на часы.

Я ушла от нее, размышляя, что, несмотря на то, что говорила она очень много, сказала она почти ничего, а единственное, что интересовало меня, это насколько она увлечена Рексом Кредитоном. К тому же меня тревожила моя собственная реакция на капитана. Но я никогда не выдам себя, уверяла я саму себя. Никто не догадается.

Известный как Галли-Галли, египетский фокусник, поднявшийся на борт в Порт-Саиде забавлять нас своими трюками, имел огромный успех, в особенности у Эдварда с Джонни. В центре зала для отдыха были установлены кругом стулья, мальчики сидели на полу, скрестив ноги.

Фокусник был одет в бурнус и поэтому казался мальчикам еще более таинственным. У бурнуса были широкие рукава, с помощью которых он проделывал различные трюки. Он творил чудеса с кольцами и бумагой, но наибольшего эффекта он добился, извлекая живых цыплят из самых неожиданных мест, включая карманы мальчиков. Он давал подержать мальчикам кольца, бумагу и другие предметы. Наверное, они никогда еще так не веселились.

Когда он, засунув руку в карман куртки Джонни, вытащил оттуда двух цыплят, мальчики запрыгали от восторга, когда он проделал то же самое с Эдвардом, они прямо покатились со смеху. После окончания каждого фокуса волшебник издавал вопль «Галли-Галли», тут же подключались мальчики, сердечно выражая аплодисментами свое одобрение.

Этой ночью Эдвард так сильно устал, что никак не мог заснуть. Галли-Галли ушел, а корабль двинулся вниз по Суэцкому каналу.


Стояла чудесная ночь, светила луна, и сквозь иллюминатор мне были видны песчаные берега и одинокие пальмы. Я не могла удержаться и, выскользнув из каюты, поднялась на верхнюю палубу.

На палубе было пусто. Опершись о перила, я подумала, что бы мне сказала тетя Шарлотта, если бы увидела меня в эту минуту. Представив себе ее выражение лица, я усмехнулась.

– Здравствуйте.

Я обернулась, рядом стоял он. Его бронзовое лицо, казалось, сияло при свете луны. На нем был белый смокинг, и я поняла, почему Эдвард смотрит на него, как на нечто сверхъестественное.

– Здравствуйте, – неуверенно поздоровалась я.

– С тех пор, как мы покинули Англию, мне не представилась возможность поговорить с вами наедине, – сказал он.

– Это вполне объяснимо. У вас на попечении корабль. А пассажиры – это совсем другое дело.

– Но меня они тоже касаются.

– Как и все на корабле, знаю. Но мы можем чувствовать себя в безопасности.

– Будем надеяться, – ответил он. – Вам нравится путешествие?

– Отвечу, как Эдвард: «Так точно, сэр».

– Он умный парнишка, – заметил он.

– Очень. А вы – его идеал.

– Я же говорю, что он умный, – он шутил, тем не менее я почувствовала, что он настроен серьезно. Потом он произнес странную фразу: – Я заметил, что вы подружились с Диком Каллумом.

– Да, он очень заботлив.

– У него больше возможности общаться с пассажирами, чем у меня. В этом суть нашей работы, хотя, когда корабль стоит в порту, он очень занят.

– Боюсь, некоторые считают, что корабль плывет себе спокойно и плывет. Они забывают, что корабль плывет лишь благодаря опыту капитана и его команды.

Он чуть коснулся моей лежащей на перилах руки.

– Вы скучаете по «Дому Королевы»?

– Иногда.

– Боюсь, мы не можем предложить вам на борту канапе эпохи Людовика Пятнадцатого.

Я засмеялась.

– Я была бы крайне поражена, если бы обнаружила их здесь, к тому же они здесь неуместны. Подбирать мебель очень трудно. Важна не только мебель, но и помещение, в котором она стоит.

И, к своему удивлению, я произнесла с горячностью:

– Я рада, что сбежала из «Дома Королевы». Тут наше настроение несколько изменилось. Он внезапно стал серьезным.

– Могу вас понять. Я часто думал о вас.

– Да?

– Из-за того вечера. Мне было так хорошо тогда. А вам?

– И мне.

– Все так неожиданно изменилось, правда? Лишь тогда, когда появилась ваша тетя, я осознал, каким необычным был тот вечер. Она стояла, как ангел отмщения с мечом из пламени. Вон из Рая, несчастные грешники!

Я рассмеялась.

– По-моему, чересчур сильное сравнение.

– А затем она умерла.

– Это случилось гораздо позже.

– И эти слухи. Простите, возможно, мне не стоило вспоминать о них. Наверное, вы сильно расстраивались из-за ходивших сплетен.

– Когда говорите об этом вы, я не расстраиваюсь, – ответила я. Меня теперь не волновало, насколько я выдаю себя. Меня охватило такое счастье, как и в тот вечер в «Доме Королевы». Он, лишь он один обладал властью заставить меня послать всю свою предусмотрительность по ветру.

– Говорили, что она умерла не естественной смертью, – продолжал он. – Вы пережили тяжелое время.

– Да, – подтвердила я. – Понимаете, мне казалось невероятным, что она покончила жизнь самоубийством. Это совершенно не похоже на нее. Правда, она сильно мучилась. И если бы не Чантел… медсестра Ломан… не знаю, что бы случилось со мной. Подумать… страшно.

– От людей можно ждать чего угодно. И мотивы их поступков могут быть совершенно неожиданными. Если она не покончила с собой, то кто мог убить ее?

– Я часто думала об этом. Эллен отчаянно мечтала выйти замуж, и я боюсь, что мистер Орфи никогда бы не женился на ней, если бы она не получила наследство после смерти тети Шарлотты, а получить его раньше она, естественно, не могла.

– Что ж, мотив достаточно убедительный.

– Но и слишком мелкий, да и не могу я представить себе Эллен в роли убийцы. Миссис Мортон – более вероятная кандидатура на эту роль. Она скрывала, что у нее больная дочь. Она мечтала жить с ней. Мне было известно, что она не увольнялась, надеясь получить некоторую сумму после смерти тети Шарлотты. Я никогда по-настоящему не знала миссис Мортон несмотря на то, что она долгие годы работала в «Доме Королевы». Ну, и, конечно, я сама – главная наследница, которая была не в лучших отношениях с умершей и к которой отходило все имущество.

– Которое, как я догадываюсь, оказалось не таким уж большим.

– Но я-то этого не знала. Лишь после ее смерти я поняла, насколько безнадежно мы увязли в долгах.

– Наверное, вы сильно горевали тогда.

– Это было… ужасно. Люди на улицах украдкой разглядывали меня, перешептывались.

– Я знаю, – сказал он.

– Знаете?

– Я знаю, что значит находиться под подозрением.

Я смотрела то на сероватый при свете луны берег, то на цвета индиго небо с мириадами звезд. В воздухе слегка благоухало мускусом.

– До вас дошли слухи… обо мне? – спросил он.

– Какие слухи? Не понимаю.

– Я думал, что вы слышали. Например, от Каллума. Упоминал ли кто-нибудь в вашем присутствии о «Загадочной женщине»?

– Название корабля мне знакомо, но он ничего мне не говорил.

– Возможно, вы что-то и слышали, – говорил он, – и если слышали, то я бы хотел, чтобы всю правду вы узнали от меня.

– Это был корабль, на котором вы ушли в плавание после того…

– Да, после вечера в «Доме Королевы». Я хочу рассказать вам о плавании, во время которого произошла трагедия, тайна которой не раскрыта и по сей день.

– Рассказывайте.

– Каллум служил на «Загадочной женщине» интендантом, как и сейчас. Несколько членов команды, бывшие со мной тогда, и теперь служат у меня. Корабль был не таким, как «Безмятежная леди». Это было парусное судно.

– И женщина, – добавила я.

– Странно. Такое впечатление, что это и послужило причиной несчастья. Она была красавицей. Баркентина, предназначенная для торговли с Китаем. Я вел ее в Сидней с заходом в Кейптаун, а потом на острова. На борту было несколько пассажиров, как и теперь. Одним из них был торговец драгоценных камней, Джон Филлимор. Он вез прекрасную коллекцию бриллиантов, его интересовали австралийские опалы. Его врагом был его язык: он все время рассказывал о сделках, которые он заключил, желая всем доказать, какой он ловкий. И он умер.

– Вы хотите сказать…

– Я хочу сказать, что он умер. Доктор Грегори поставил диагноз – кровоизлияние в мозг. Однажды вечером мы вместе обедали, потом он отправился в бар и выпил, по-моему, рюмку – две коньяка. Он много пил. Потом он удалился к себе в каюту. На следующее утро стюард обнаружил его мертвым.

– Доктор Грегори тоже был на «Загадочной женщине»?

– Да, он был корабельным врачом, как и сейчас. Отличие нашей линии заключается в том, что мы всегда берем с собой врача. Обычно это делается в случае, если на борту много пассажиров. Мы похоронили Джона Филлимора в море, но бриллианты пропали.

– Он хранил их в каюте?

– В этом он и проявил свою глупость. По его словам, они стоили целое состояние. Мы советовали ему поместить их в наш сейф, но он и слышать об том не желал. Он сказал, что пока мы находимся в порту, кто-нибудь может взорвать сейф и похитить бриллианты. Он не доверял сейфам. Он был очень подозрительным и, кажется, сомневался в нескольких членах команды. Помню, как однажды вечером собралась небольшая компания, Каллум и Грегори тоже, по-моему, присутствовали, и он сказал, что охотники за драгоценностями, зная, что он везет ценный груз, могли присоединиться к команде, чтобы ограбить его. Он прекрасно сознавал, насколько ценно его имущество. В тот вечер он рассказал нам ужасную историю об ограблении его дома и конторы. Он заявил, что никогда не идет на риск, имея бриллианты в руках, никогда не хранит их в одном и том же месте больше нескольких дней. Кажется, он держал их в мешочке, привязанном к кожаному поясу, который носил прямо на теле. Однажды он сильно напился, и нам пришлось тащить его в каюту и укладывать в кровать. На следующий день он пришел в ужас от страха, что кто-нибудь мог увидеть мешочек с его бриллиантами. Мы все подшучивали над ним. Говорили, что никак не дождемся, когда дойдем до Сиднея, чтобы, наконец, избавиться от столь опасного груза. А он умер, и мы похоронили его в море. А бриллианты пропали.

В поисках бриллиантов мы перерыли всю его каюту. Ничего не нашли. Мы бы решили, что их никогда и не существовало, если бы кто-то из нас не видел их собственными глазами. Придя в порт, мы тут же доложили о происшедшем. Обыскали весь корабль, но бриллианты исчезли. Все были уверены, что они спрятаны где-то на корабле.

– И вы так и не нашли их?

– Так и не нашли, – повторил он. – Можете представить, какие ходили слухи. Джону Филлимору не было и сорока, он был совершенно здоров, а почему-то умер. Его смерть представляла собой загадку сама по себе, а тут еще пропавшие драгоценности. А существует лишь один человек, который обязан знать все, что происходит на корабле. Вы понимаете, о ком идет речь.

– О капитане? – спросила я.

– Совершенно верно. Я видел бриллианты. Я держал их в своих руках, и я, как некоторые вам доложат, жаждал их.

– А вы жаждали?

– Я никогда не восторгался бриллиантами настолько, чтобы их жаждать.

– Они стоят огромных денег.

– В том-то все и дело. Есть люди, которые считают, что за деньги можно совершить любое преступление.

– К несчастью, это правда.

– Слушайте дальше. Из Сиднея мы отправились на острова.

– На Коралл?

– Да, на Коралл. Мы находились там двое суток. Гавани там нет, и корабль стоял в заливе.

– И там была ваша жена.

– Да, она жила там со своей матерью в довольно старом полуразвалившемся доме. Вы его увидите, когда приедете. На острове был праздник. Во время того праздника жители острова исполняют свои народные танцы, жгут костры. Праздник начинается на закате, а до того целый день стучат барабаны, зазывая народ на празднество в их главный город. Это очень интересное зрелище, и всем на судне, естественно, хотелось побывать на празднике. После смерти Джона Филлимора все начали подозревать друг друга, на корабле создалась неприятная атмосфера. Корабль – это нечто сверхъестественное. Его считают живым существом, хотя скорей всего это обычное морское суеверие. Тем не менее, казалось, что «Загадочная женщина» изменилась. На ней царили тревога и подозрительность. Я чувствовал, что в воздухе пахнет мятежом. Такое невозможно определить словами, но подобное ощущает каждый моряк. Мне мерещилось, что я хозяин «Летучего Голландца». Вам известна эта легенда. Наверное, ее знает каждый матрос.

– По-моему, это был корабль-призрак, который появлялся в шторм у мыса Доброй Надежды.

– Да, ему предначертано вечно бороздить моря, так как на его борту было совершено убийство. На корабле было золото, и команду поразила чума, поэтому корабль не пускали ни в один порт. «Загадочную женщину» охватило чувство обреченности. Некоторые говорили, что на корабле было совершено убийство, да почти все верили в это, и хотя золото на судне отсутствовало, существовали бриллианты Филлимора. В легенде команду поразила чума, но и команду «Загадочной женщины» поразила своего рода чума. Она поразила их мозги. Казалось, что каждый человек на борту понимал, что вот-вот разразится скандал. В воздухе пахло неповиновением. То есть, все приказам подчинялись, но… как вам это объяснить? Я же капитан, и я все видел и проклинал ту минуту, когда встретился с Джоном Филлимором и его бриллиантами. Итак, мы прибыли на Коралл. Все хотели сойти на берег на праздник, но кто-то соответственно должен был остаться на корабле, поэтому было решено, что часть команды останется на вахте – не больше шести человек – а в полночь на корабль вернутся остальные. Я уже видел этот праздник, и он не интересовал меня. В ту ночь меня не покидала тревога, казалось, что кораблю грозит опасность. Из дома виден залив, и я все смотрел на корабль, меня охватило предчувствие, что с кораблем случится что-то страшное. Я стал так сильно беспокоиться, что решил сплавать проверить корабль. Я пошел на берег. Взял маленькую лодку, но, как только я оттолкнулся от берега, раздался громкий взрыв, и корабль развалился на куски, взлетевшие над морем. Люди бежали на берег. Луна скрылась, светили лишь тысячи звезд. Я поплыл к берегу, потому что услышал подозрительный треск и подумал, что раздастся еще один взрыв. Кто-то закричал: «Это капитан».

– А взрыв действительно был на «Загадочной женщине»?

Он кивнул.

– Ей пришел конец. Корабль превратился в кучу плавающих обломков. Еще до рассвета он затонул в бухте, и на воде печально плавали его останки. Я потерял свой корабль. Понимаете, что для моряка это значит. Он был доверен мне, а я допустил такое. Я был обесчещен, опозорен.

– Но вы же ни в чем не виноваты.

– Я не знаю, что произошло на корабле в ту ночь, но во всем этом есть какая-то тайна. Самым странным оказалось то, что та часть команды, которая должна была остаться дежурить на судне, находилась на берегу. Произошла непонятная ошибка с графиком дежурств. Неслыханная вещь. Но на дознании мы так и не выяснили, почему это произошло. Это оказалось самым загадочным.

– Похоже на то, – предположила я, – что существовал заговор, в который было вовлечено несколько человек. Создается впечатление, что кто-то специально устроил так, чтобы на корабле никого не было.

– Приказ капитана, как утверждали некоторые. За судно отвечал я, а оно было брошено на несколько часов пустым, стоящим на якоре в заливе в то время, как вся команда, включая меня, была на берегу.

– И вы даже не подозреваете, кто мог уничтожить корабль?

– Я молю Бога, чтобы узнать кто.

– Это случилось так давно.

– Но забыть это невозможно, – помолчав, он продолжал. – После того вечера в «Доме Королевы» все как-то изменилось. Раньше жизнь казалась мне забавой. После случившегося все стало не так.

«После несчастья? – гадала я. – После посещения «Дома Королевы»?»

– Прежде я был беззаботным мальчишкой. Рекс называл меня счастливчиком. Попадая в трудные ситуации, я верил в свою неизменную удачу, никогда не подводившую меня. Но она меня покинула. И я понял, что тот, кто живет беззаботно и легкомысленно, потом мучается раскаянием до конца своей жизни. Можно беспрестанно клясть себя за глупость, что я и делаю, уверяю вас. Но это бесплодное занятие.

– Если бы вы разгадали эту тайну, если бы вы дознались, кто погубил ваш корабль, вы бы перестали испытывать раскаяние.

– Это, – сказал он, – не все.

Он замолчал, и я поняла, что он думает о своем злополучном браке. Я опять, как когда-то, ищу в его словах тот смысл, которого в них нет.

– Вот я перед вами, – продолжал он. – Человек в оковах. Застопоренный своими же безрассудными поступками.

– Но как вы могли предотвратить несчастье?

Он не ответил. Инстинктивно я поняла, что на этот раз он думает не о «Загадочной женщине». Хотела бы я знать, как он женился на Моник. Может быть, я узнаю это позже, когда увижу этот «полуразрушенный старый дом», как он его назвал, когда увижу ее в родной ей обстановке. Он намекал на то, что поступил опрометчиво. И я могу в это поверить. Что заставило его: рыцарство или необходимость? Наверняка он понимал, что Моник не годится ему в жены?

«А я гожусь? – ехидно спросила я себя. И смело ответила: – Да, гожусь. Я была бы идеальной ему женой. Он веселый, я серьезная; он очаровательный, я нисколько. Я упорно пыталась подогнать себя к нему». Идиотка.

Лучше думать о корабле.

Я осведомилась:

– И вы больше не надеетесь разгадать тайну случившегося?

– Как ни странно, нет. Возможно из-за моего характера. Я всегда был оптимистом. Рекс постоянно мне об этом говорил. Но когда я задумываюсь о происшедшем, и задаю себе вопрос, а как я могу раскрыть эту тайну. Что осталось? Корабль потерян навсегда, а секрет, несомненно, таится на нем. Если бриллианты никто не похитил, то они на корабле, а, значит, их, вероятно, проглотили рыбы.

– А может кто-нибудь украл их?

– Кто? Каллум? Грегори? Кто-то из команды? Не так-то просто уйти с подобным буксиром. Мне известно, что за ними следили. Да и за мной тоже. Если бы кто-либо вдруг разбогател, это тут же стало бы известно. Нет, загадка остается загадкой, а подозреваемый номер один – капитан. Но я все рассказал вам. Теперь вы понимаете, почему я хотел это сделать.

– Да. Именно поэтому я хотела поговорить с вами о том, как умерла тетя Шарлотта, чтобы вы не подумали…

– Никогда не поверил бы этому.

– Я тоже.

– Видите, в тот вечер в «Доме Королевы» мы что-то узнали друг о друге.

– Пожалуй.

– А теперь мы здесь. Как говорят, судьба нас кинула друг к другу.

– Нет, я так не хочу, – пыталась я шутить. – Во всяком случае, не кинула. А то звучит так, словно мы обломки.

– Мы, конечно, не обломки.

И мы оба замолчали; я ждала, что он заговорит о своей жене. Я и хотела, и боялась этого разговора, потому что теперь я поняла, что нас связывают особые отношения. Я отчаянно мечтала, чтобы они продолжались, хотя и сознавала, что это неразумно. Он говорил, что ему свойственна беспечность – последнее качество, которое я смогла бы приписать себе. Но, вероятно, если я очень чего-то захочу, то сумею стать столь же безрассудной, как кто-либо другой.

Нет, я не должна забывать, что он женат. Никогда больше не допущу, чтобы повторился подобный разговор. Теплый ночной воздух, темное таинственное небо, побережье, затянутое дымкой, напоминали декорации романтической пьесы. И он был в романтическом настроении. О ком-то говорили – кажется, о Георге IV – что он слишком любил всех женщин, чтобы быть привязанным к одной. Я твердила себе, что то же самое можно сказать и о Реде Стреттоне. Разве я не заметила, как расцвела мисс Рандл от ласковой нотки, звучащей в его голосе?

Мне следует быть твердой, разумной. Какое имею я право осуждать Чантел за ее беспечность в отношениях с Рексом, если я веду себя точно так же?

Я вздрогнула, и он спросил:

– Вы замерзли?

– Нет. Разве можно замерзнуть в такую ночь? Но уже поздно. Мне пора.

Он проводил меня до каюты. Я пошла впереди по узкому проходу, у двери каюты мы остановились.

– Спокойной ночи, – попрощался он, в его глазах сверкало нетерпение. Он был совершенно таким же, как и в тот волшебный вечер в «Доме Королевы».

Он быстро поцеловал мне руку.

Дверь приоткрылась и тут же захлопнулась. Дверь мисс Рандл! Неужели она услышала наши голоса? Неужели она нас видела?

Беспечность? В любви всегда проявляешь беспечность, и я не исключение. Вот так-то! Я сама призналась себе в этом.


В Адене было жарко и ветрено. Проведя там день, мы покинули это довольно непривлекательное желтое вулканическое побережье и снова вышли в море.

Теперь я нередко встречала капитана, и он каждый раз останавливался, чтобы поговорить со мной. Люди стали обращать на нас внимание. Безусловно, мисс Рандл рассказала всем, что видела, как поздно ночью он провожал меня до каюты и целовал мне руку. Я чувствовала, что она проявляет ко мне особый интерес, ее холодные кроличьи глазки за золотым пенсне задумчиво следили за мной.

Мы с миссис Блэйки последовали совету Чантел и по очереди приглядывали за мальчиками. У нас появилось больше свободного времени. У нас с ней возникло ощущение, что мы давно знакомы друг с другом. Гленнинги пользовались всеобщим расположением, они всегда стремились показать свое дружелюбие. Самой большой их страстью оказались шахматы, каждый день они сидели, внимательно уставившись на шахматную доску, в тенистом уголке корабля. Рекс иногда играл с ними партию, а Гарет часто играл одновременно и с Рексом, и с собственной женой и, наверняка, всегда побеждал. Рекс относился к ним по-дружески, Чантел тоже. Они часто проводили время вчетвером.

Мисс Рандл совершенно не пользовалась успехом. Ее острый нос, даже в тропиках чуть розовый на конце, вынюхивал скандал, а ее блестящие глазки изо всех сил старались во всем усмотреть неприличие. Она следила за Рексом и Чантел с таким же нетерпением и надеждой, как и за мной с капитаном. Миссис Гринолл была совершенно другая, трудно было поверить, что они сестры. Она постоянно рассказывала о своих внуках, к которым она ехала, и всех утомила одними и теми же историями. Ее муж, тихий человек, во время ее рассказов постоянно кивал головой, словно подтверждая чудеса, произведенные их внуками, и внимательно изучал нас, будто хотел удостовериться, что мы в восторге от ума их внуков. Миссис Маллой завязала дружеские отношения со старшим помощником, чем была крайне довольна. Этим она доставляла удовольствие мисс Рандл, которая вопрошала каждого, оказавшегося под рукой, не неприлично ли, что миссис Маллой, по-видимому, забыла, что она направляется к своему мужу.

Единственным пассажиром, кто не навлек на себя критики мисс Рандл, была миссис Блэйки, которая была настолько безобидной, что стремилась услужить не только своей сестре, милостиво предоставляющей ей жилье в Австралии, но и всем на борту.

По вечерам иногда играли в вист, а мужчины – Гленнинги, Рекс и первый помощник – часто играли в покер.

Так безмятежно текли дни и ночи, наступил день маскарада.

Карнавал назывался «Арабские ночи». Редверс объяснил мне, что подобные маскарады были главным увеселением во время плавания.

– Мы хотим, чтобы пассажиры веселились от души, – пояснил он, – поэтому мы стараемся внести разнообразие в монотонное времяпрепровождение на море, когда кажется, что следующий порт будет очень не скоро. Они целыми днями придумывают себе костюмы, а после бала долго его обсуждают. Необходимо, чтобы на корабле царило счастье.

Для меня же главную радость доставляли те короткие моменты, когда я, случайно встретив его, останавливалась с ним поболтать. Я уверяла себя, что он старается продлить эти минуты так же, как и я, и что эти мгновения что-то значат для него.

Здоровье Моник, безусловно, улучшилось во время плавания. Чантел сказала, что на нее благотворно действуют погода и капитан, хотя первая теплее, чем последний.

– Знаешь, – сообщила она однажды, – иногда мне кажется, что он ненавидит ее.

– Не может быть, – ответила я, отворачиваясь.

– Это самый злополучный брак из всех браков. Она кое-что выбалтывает мне, когда впадает в сонливость от наркотиков. Мне приходится давать ей иногда наркотики. Доктор приказал. Прошлой ночью она сказала: «Но я его поймала. Поймала в сети. Он может изворачиваться, но пока я жива, он никогда не будет свободен».

Я вздрогнула.

– Бедная благонравная Анна. Какое неприличие. Но ведь и ты ведешь себя немножко неприлично. Во всяком случае так считает мисс Рандл. Она шепчется о тебе не меньше, чем обо мне.

– Эта женщина видит то, чего не существует.

– Не сомневаюсь, что она видит и то, что существует. Мне кажется, нам следует остерегаться мисс Рандл, нам обеим, Анна.

– Чантел, – спросила я, – а что… Рекс… думает об Австралии?

– О, он думает, что эта страна благоприятных возможностей. Местная ветвь цветет подобно вечнозеленому лавру и с его приездом, конечно же, расцветет еще больше.

– Я имею в виду… что он сойдет на берег.

Широко раскрыв свои холодные зеленые глаза, она ответила:

– Ты хочешь сказать, скажет «до свидания» «Безмятежной леди»?

– И хочу сказать, скажет «до свидания» тебе.

– Думаю, что это его чуточку опечалит, – улыбнулась она.

– А тебя?

– Возможно, и меня.

– Но… создается впечатление, что тебя это не волнует.

– Мы же все время знали, что в Сиднее он покинет корабль. Так почему мы вдруг поведем себя так, будто это сюрприз?

– Ты не выставляешь напоказ свои чувства.

– Какое нелепое клише, Анна, хотя едва ли можно винить тебя за то, что ты употребляешь его. Чувства напоказ, вот уж действительно! Как можно выставлять напоказ то, чего не видно?

– Медсестры всегда такие бесчувственные.

– Наши чувства, Анна, просто нормальные.

– Прекрати разговаривать со мной, как с больной, Чантел, у тебя все в порядке?

– Я уже тебе говорила. У меня всегда все в порядке.

Этим мне и пришлось удовольствоваться. Но когда мы покинем Сидней, когда его не будет, сможет ли она сохранять столь восхитительное равнодушие?

Наступил вечер маскарада. Я завернулась в шелк, который купила в Порт-Саиде, надела белые, расшитые золотом шлепанцы с заостренными концами и обернула лицо шарфом с блестками наподобие чадры.

– Какая вы… красивая, – выдохнул Эдвард, когда я зашла к нему в каюту.

– Лишь в твоих глазах, Эдвард.

– В глазах всех, – решительно возвестил он.

Он себя плохо чувствовал, за день до этого он переел жирного, и то, что он предпочел целый день лежать в постели, свидетельствовало о его плохом самочувствии. Джонни сидел с ним в каюте, чтобы ему не было скучно. Они рисовали.

Так как Эдвард почти ничего не ел, я предложила ему молока с печеньем перед сном. Он согласился, послали за молоком и печеньем. Но при виде их ему расхотелось есть, и он сказал, что съест все попозже, когда проголодается. Одевшись, я пошла к Чантел показать ей свой костюм и спросить, нравится ли он ей. В каюте ее не было, и я решила ее подождать, зная, что она должна вскоре вернуться, иначе у нее не хватит времени приготовиться к балу. На ее кровати лежали турецкие шаровары из зеленой кисеи и шлепанцы, точно такие, как у меня.

Мне не пришлось ее долго ждать.

– Господи, ты уже готова.

Я задумалась, была ли она с Рексом. Мне так хотелось, чтобы она мне все рассказала.

– Я приду, когда ты переоденешься, – предложила я.

– Нет, не уходи. Поможешь мне одеться. Эту одежду так трудно надевать.

– Следовательно, я стану горничной вашей милости?

– Как бедная Валери Стреттон!

Лучше бы она этого не говорила. Я подумала, что везде может оказаться кто-то, кто окутан тайной. Внезапно я вспомнила дневник Чантел, то место, где она описывала, как мать Реда вернулась откуда-то в грязных ботинках и больная. Жизнь подобна реке: чистая на поверхности, но если внимательно приглядишься, то увидишь в глубине мутное подводное течение.

– Почему ты вспомнила ее? – поинтересовалась я.

– Не знаю. Просто пришло на память. Правда, смешные штаны? Я купила их в Порт-Саиде.

– Специально для маскарада?

– Я надеюсь, что они поразят мисс Рандл, а это стоило того, чтобы их купить.

Она надела их. В сочетании со шлепанцами они выглядели великолепно. Сегодня ее глаза блестели сильнее, чем обычно. Но это было из-за костюма. Накинув на спину подходящую зеленую ткань, она ловко соорудила из нее лифчик. Она была очень красивой.

– Тебе надо надеть на голову диадему, – предложила я.

– Нет. Во всяком случае у меня нет диадемы. Я пойду с распущенными волосами. Так будет гораздо эффектнее.

Это было поразительное зрелище.

– Чантел, ты самая очаровательная женщина, какую я когда-либо встречала, – призналась я.

Она обняла меня и поцеловала. Мне показалось, что в глазах у нее блеснули слезы.

Потом она спокойно произнесла:

– Возможно, ты не знаешь, какая я на самом деле.

– Никто не знает тебя лучше меня, – настаивала я. – Никто. И никто не может быть таким красивым, если он не такой… хороший, как ты.

– Что за ерунда! Может, ты хочешь, чтобы я оделась святой. К несчастью, я не знаю ни одной арабской святой, а ты?

– Ты будешь гораздо эффектнее выглядеть рабыней или кем там ты хочешь быть.

– Надеюсь, что мисс Рандл будет оскорблена в своих лучших чувствах. К тому же на фоне всех бурнусов мы будем яркими пятнами. Я правильно употребила множественное число, моя эрудированная подруга?

– Не знаю, а бурнусы будут во множественном числе?

– Будь уверена. Я провела расследование. У Рекса один. У Гарета Гленнинга один, и мистер Гринолл смущенно поведал мне, что наденет бурнус. Миссис Г. сказала, что это очень забавно, будет что рассказать внукам. Интересно, станут ли они рассказывать о папашиных подвигах столько же, сколько они рассказывают об их? Айвор Грегори сообщил мне, что на корабле целый запас их – я имею в виду, бурнусов – и что некоторые члены команды тоже их наденут. Он даже признался, что сам наденет бурнус. В конце концов, что еще надеть мужчинам?

– Похоже, что мы попадем на восточный базар.

– А разве не в этом вся идея? Ну вот! Я готова. Как ты думаешь, может мне тоже надеть чадру? У нас получатся одинаковые костюмы, не считая шаровар.

– На самом деле, мы совершенно разные. Твой костюм более похож на костюм, к тому же ты гораздо красивее.

– Моя дорогая Анна, ты постоянно пытаешься выставить себя в невыгодном свете. Разве тебе не известно, что человека провожают по уму? Я вижу, мне следует преподать тебе несколько жизненных уроков.

– Я получаю их каждый день. А ты уверена, что из тебя получится хороший учитель?

– Мне следует обратить внимание на столь загадочную ремарку, – заметила она, – а между прочим время идет строевым шагом.

– Я только уложу Эдварда.

Она пошла со мной. Эдвард сидел на нижней койке, листая свой альбом для рисования.

При виде Чантел он издал тихий возглас восторга.

– Ты в штанах, – обвиняющим тоном проговорил он.

– Я же восточная дама.

– Мне бы хотелось нарисовать их, – попросил он.

– Нарисуешь меня утром, – пообещала она. Я заметила, что он совсем сонный.

– Эдвард, – обратилась я к нему, – давай-ка я уложу тебя.

– Он еще не выпил молоко и не съел печенье, – обратила внимание Чантел.

– Через минуту, – заныл Эдвард.

– Выпей сразу, – предложила Чантел, – тогда бедная Анна сможет уйти с чистой совестью.

– А сейчас она у нее не чистая?

– Конечно, чистая. У таких людей, как Анна, всегда чистая совесть.

– А у тебя?

– Это уже другой вопрос, – взяв стакан с молоком, она сделала глоток. – Как вкусно.

Он забрал у нее стакан и стал пить.

– Возьми печенье, – предложила я, но он не хотел есть. Когда он допил молоко, Чантел спросила его:

– Хочешь, чтобы тебя уложила спать и поцеловала на ночь турецкая рабыня?

– Да, – ответил он.

– Тогда ложись, а я буду твоей служанкой.

Он фыркнул. Чантел умела очаровывать его. Я уверена, что он любит ее так же, как и меня… по-разному, конечно. Я олицетворяла собой надежность, она веселила его, а кому не нравится, чтобы его веселили?

Уложив его, она его поцеловала.

– Ты сегодня такой сонный, – заметила она. Он снова зевнул.

Меня радовало то, что он хочет спать. Мы с Чантел вышли из каюты.

…Зал был украшен специально для маскарада. Некто (миссис Маллой шепнула мне по секрету, что первый помощник) приклеил к стенам арабские знаки; в зале царил полумрак. Создалось впечатление, что в бурнусы нарядились все мужчины, и зал превратился в улицу на Среднем Востоке. Один из офицеров играл на пианино, миссис Маллой танцевала с первым помощником, а Чантел с доктором. Женщин не хватало, и я подумала, что каждой найдется партнер, даже мисс Рандл.

Я поискала глазами Редверса, но он отсутствовал. Я смогла бы его узнать в любом костюме, но он не собирался одеваться в маскарадный костюм. Он сказал мне, что капитан не переодевается, потому что в любой момент должен быть готов приступить к своим обязанностям. Меня удивило, что первый помощник и доктор пришли в костюмах.

Но танцевать меня пригласил не капитан, а Дик Каллум.

Я извинилась перед ним, так как танцор из меня был никудышный.

– Вы чересчур стеснительны, – заявил он.

– Я вижу, вы в официальном костюме, – произнесла я, намекая на бурнус.

– Мы, мужчины, лишены воображения, – проговорил он. – Двое нищих, выпрашивающих бакшиш, два феллаха и несколько щеголей в фесках. Остальные просто надели эти одеяния.

– Я полагаю потому, что их легче всего достать. Свой бурнус вы купили в Порт-Саиде?

Он отрицательно покачал головой.

– Маскарад «Арабские ночи» проводится в каждом плавании. Так что на борту имеется целая куча бурнусов.

– Я вижу, подобное увеселение вам слегка поднадоело.

– Зато всегда приятно веселиться с теми, кому это не надоело. Здесь жарко. Может выйдем ненадолго?

Я согласилась, и мы выскользнули на палубу.

– Я хочу поговорить с вами, – начал он. – Я хочу кое-что вам сказать, но не знаю как.

– Обычно вы не страдаете недостатком слов.

– Вы правы. Но это… такой… деликатный вопрос.

– Вы будите во мне любопытство.

– Возможно, вы возненавидите меня.

– Не представляю, что способна на это при любых обстоятельствах.

– Вы меня утешаете. Не удивительно, что сын капитана так любит вас.

– Это преувеличение. Он уважает меня. Но не более того. Так что же вы хотите сказать?

– Обещайте, что простите меня до того, как я начну.

– О, Господи, вы пугаете меня.

– Нет, не бойтесь… пока. Итак, начинаю. Это о капитане.

– О…

– Я обидел вас.

– Как вы можете меня обидеть, если я даже не знаю, что именно вы собираетесь сказать.

– А вы не догадываетесь?

Я догадывалась, но ответила: «Нет».

– Понимаете, я часто плавал с ним. Вы слыхали, что о моряках говорят, что у них жены в каждом порту. Иногда в этих словах заключается правда.

– Вы хотите обвинить капитана в двоеженстве?

– Нет, жена у него одна.

– Тогда… что вы имеете в виду?

– Анна… можно, я буду называть вас Анной? Мы ведь уже достаточно знакомы?

Я кивнула.

– Так вот, Анна, у него репутация волокиты. Каждое плавание он выбирает пассажирку, которой оказывает особое внимание. На этот раз он избрал вас.

– Вам же известно, что мы с ним знакомы давно. Мы не в первый раз видимся с ним.

– Простите, если обидел вас. Меня-то это не касается.

– Я не юная девушка. Могу позаботиться о себе сама. Он, казалось, почувствовал облегчение.

– Я должен был знать, что вы сразу поймете, что он из себя представляет.

– Что… представляет?

– Он легкомысленный человек.

– Да ну?

– Он и не представлял, что его поймают таким способом. Но они насели на него – мать девушки и старая нянька. Они навлекли на него злые чары. Она была беременной, и они наложили заклятие на него и на каждый корабль под его командованием, пока он не женится на ней.

– Звучит как-то неправдоподобно.

– Часто жизнь не так проста, как кажется.

– Но жениться из-за заклятия!

– Он все равно был обязан жениться на ней.

– Возможно, именно поэтому он и женился. Дик рассмеялся.

– Но теперь вы понимаете, почему я волнуюсь за вас?

– Вы делаете слишком поспешные выводы. Вероятно, вам что-нибудь сказала мисс Рандл?

– Эта старая сплетница. Я не поверю ничему, что она скажет. Но это совсем другое. Это касается вас, а все, что касается вас, очень важно для меня.

Я была поражена, но мои мысли были слишком заняты Редверсом, чтобы обращать большое внимание на намеки Дика Каллума.

– Вы слишком добры, – произнесла я, – что так волнуетесь за меня.

– Это не доброта, а невозможность поступить иначе.

– Благодарю вас. Только ради Бога, не беспокойтесь за меня. Я действительно не понимаю, почему вы столь тревожитесь за меня, ведь я лишь изредка разговариваю с капитаном.

– Раз вы понимаете… боюсь, я только все испортил. Если вам потребуется помощь, вы обратитесь ко мне?

– Вы так говорите, словно я делаю вам одолжение, разрешая вам это, а ведь это я должна вас поблагодарить. Я охотно приму вашу помощь, если буду в ней нуждаться.

Положив свою руку на мою, он сжал ее.

– Спасибо, – сказал он. – Клянусь, что выполню свое обещание. Мне показалось, что он собирается продолжать, поэтому я быстро предложила:

– Пойдемте, потанцуем?

Когда мы танцевали, с нижней палубы раздались крики. Пианино резко замолчало. Кричал ребенок. Сначала я подумала, что это Эдвард, но тут же поняла, что это не Эдвард, а Джонни Маллой.

Мы побежали на нижнюю палубу. Остальные прибежали туда раньше нас. Джонни кричал пронзительным голосом:

– Галли-Галли! Я его видел! Я его видел!

Первое, что я подумала: ребенку приснился страшный сон. Но потом я кое-что увидела: на палубе лежал спящий Эдвард. Айвор Грегори поднял Эдварда. Джонни продолжал кричать:

– Я его видел, говорю я вам. Он нес Эдварда. Я побежал за ним и закричал: «Галли-Галли, подожди меня». А Галли-Галли положил Эдварда и убежал.

Все походило на бред. Я подошла к доктору. Спокойно взглянув на меня, он произнес:

– Я отнесу его в каюту.

Я кивнула и пошла за ним. К Джонни подбежала миссис Маллой, спрашивая его, что он делает на палубе и что случилось.

Доктор Грегори, положив Эдварда на кровать, склонился над ним и подняв ему веки, осмотрел его глаза.

Я спросила:

– Он не заболел?

Доктор отрицательно покачал головой, у него было удивленное лицо.

– Что же тогда случилось? – осведомилась я. Он не ответил на мой вопрос, а сказал:

– Я заберу мальчика в корабельный лазарет. Я подержу его там недолго.

– Значит, он болен?

– Нет… нет. Но я его заберу.

– Не понимаю, что произошло.

Положив ребенка на кровать, он сбросил свой бурнус. После его ухода, я обратила внимание, что тот лежит на полу.

Я подняла его. Он сильно благоухал мускусом, как духи, которые некоторые пассажиры купили на базаре. Запах был таким сильным и едким, что, казалось, им пропитано все, что находилось поблизости.

Подняв бурнус, я вышла на палубу. Мать Джонни и миссис Блэйки увели мальчика в каюту. Все обсуждали происшедшее. Что же все-таки случилось? Каким образом спящий ребенок попал сюда? И что за дикая история о Галли-Галли, который принес ребенка на палубу и положил его на пол, когда Джонни окликнул его?

– Детская шалость, – предположила Чантел. – Все веселились, они тоже решили поиграть.

– Но как мог ребенок выйти наружу? – задал вопрос Рекс, стоящий рядом с Чантел.

– Он вышел и притворился спящим. Все объясняется просто.

– Доктор считает, что он спит, – вмешалась я.

– Чепуха, – заявила Чантел. – Не ходит же он во сне? Хотя, может и ходит. Чего только не делали во сне мои пациенты.

На передний план выступила мисс Рандл.

– Вся эта болтовня о Галли-Галли – сплошная выдумка! Их надо выпороть, обоих.

В защиту мальчиков спокойно выступила Клэр Гленнинг:

– Я думаю, они хотели всего лишь поиграть. Зачем устраивать из этого шум.

– Они же напугали нас, – вставила Чантел. – Наверняка, они этого и добивались.

– Буря в стакане воды, – прокомментировал Гарет Гленнинг.

– Все равно, – заявила мисс Рандл, – детей следует учить дисциплине.

– И чего вы хотите? – возмутился Рекс. – Засадить их за решетку?

Рекс, как всегда, задал тон. Несмотря на его спокойный вид, никто никогда не забывал, что это Рекс Кредитон, предприниматель, финансист, миллионер, вернее, он им станет после смерти его матери. Его серьезность, чувство собственного достоинства и манера держаться в тени, свидетельствовали о том, что ему не приходится прикладывать усилия, чтобы обратить на себя внимание. Достаточно было того, что это Рекс, если еще не властитель, так будет им в свое время, великой империи Кредитонов.

– Все танцевать! – приказал он, глядя на Чантел.

Все вернулись в зал и стали танцевать, но забыть загадочную сцену на нижней палубе было невозможно, и хотя к этой теме больше не возвращались, я уверена, что все только о ней и думали.

Я рано ушла с бала. Придя к себе в каюту, я обнаружила на столе записку от доктора Грегори. Он оставил мальчика в лазарете на всю ночь.


Рано утром ко мне пришел стюард и сообщил, что доктор хочет видеть меня.

Встревожившись, я пошла к нему в апартаменты.

– Где Эдвард? – спросила я.

– Все еще в кровати. Он неважно себя чувствует… но беспокоиться не о чем. К середине дня он будет чувствовать себя прекрасно.

– Вы держите его здесь?

– Пока он не встанет. Сейчас… с ним все в порядке.

– Но что случилось?

– Мисс Бретт, дело крайне неприятное. Вчера вечером ребенку дали снотворное.

– Снотворное? Доктор кивнул.

– То, что рассказывал Джонни… он не придумал. Кто-то, должно быть, проник в каюту и вынес оттуда ребенка.

– Но зачем?

– Не понимаю. Я расспросил Джонни. Он сказал, что никак не мог заснуть, потому что все думал о маскараде и танцах. Он нарисовал портрет своей мамы и решил показать его Эдварду, поэтому он надел халат и шлепанцы и вышел наружу. Заблудившись и пытаясь найти дорогу, он увидел того, кого назвал Галли-Галли, быстро шедшего с Эдвардом на руках.

– Галли-Галли. Но он же сошел в Порт-Саиде.

– Он имеет в виду, что видел кого-то в бурнусе.

– Кого?

– Почти каждый мужчина прошлым вечером был в бурнусе, мисс Бретт.

– Но кто мог нести Эдварда?

– Это-то я и хочу знать. И кто до этого дал ребенку снотворное? Я побледнела. Доктор глядел на меня таким взглядом, словно виновата была я.

– Не могу в это поверить, – пробормотала я.

– Да, это кажется невероятным.

– Как ему могли дать снотворное?

– Очень просто. С водой… или с молоком.

– Молоком – повторила я.

– От двух обычных таблеток снотворного ребенок может впасть в глубокий транс. У вас есть снотворное, мисс Бретт?

– Нет. У его матери точно есть. Но она не…

– Это легко мог сделать любой, у кого есть снотворное. Загадка в том… с какой целью?

– Усыпить ребенка, чтобы он не смог поднять тревогу, когда его вынесут на палубу. Но зачем? Бросить за борт?

– Мисс Бретт!

– Но зачем же еще? – вопросила я.

– Вам пришла в голову нелепая идея, – возразил он.

Мы немного помолчали. А я подумала, что моя идея – действительно нелепая. Неужели я предполагаю, что кто-то пытался убить Эдварда?

Тоненьким и неестественным голосом я проговорила:

– Что вы собираетесь делать?

– Я полагаю, чем меньше мы будем об этом говорить, тем лучше. Это уж чересчур. Представляете, что станут говорить. А сейчас большинство из них считает, что дети просто играли.

– Но Джонни будет настаивать, что видел кого-то, кого он называет Галли-Галли.

– Они поверят, что он все придумал. Я покачала головой.

– Это ужасно, – сказала я.

Он согласился. А потом стал задавать мне вопросы. Я вспомнила, как принесли молоко и он не хотел его пить, как я пошла в каюту Чантел и как она пришла вместе со мной и даже попробовала молоко, уговаривая Эдварда его выпить.

– Я спрошу ее, не показалось ли ей молоко странным на вкус.

– Она бы сразу сказала.

– Вы ничего не можете вспомнить? Я ответила отрицательно.

С неприятным чувством я вернулась к себе.

Мне хотелось поговорить с Редверсом. Я знала, что доктор Грегори доложит ему обо всем, мне хотелось знать, как он среагирует на сообщение, что некто пытался убить его сына. Убийство – сильное слово. Но по какой иной причине ребенок был усыплен?

Доктор не хотел, чтобы кто-то знал об этом. Вероятно, он желал утаить это от большинства пассажиров, но я, как его гувернантка, обязана знать так же, как и Редверс, его отец; к тому же, как капитану, ему следует знать все, что происходит на корабле.

Я сейчас же должна пойти к нему в каюту и поговорить с ним. Должна.

В дверь раздался стук, и голос Чантел произнес: «Можно войти?»

– Как наш ночной искатель приключений чувствует себя сегодня? – поинтересовалась она.

– Он в лазарете.

– О, Господи!

– С ним все в порядке. Чантел, доктор не хочет, чтобы об этом знали, но вчера вечером мальчику дали снотворное.

– Снотворное! Каким образом?

– Зачем – гораздо более важный вопрос. Ах, Чантел, мне так страшно.

– Я уверена, что ни у кого и в мыслях не было причинять ребенку вред.

– Тогда зачем давать ему снотворное и выносить наружу? Представляешь, чтобы было, если бы не Джонни?

– Что? – выдохнула она.

– Мне думается, кто-то пытался убить Эдварда. Его могли бросить за борт. Никто бы и не услышал. Ребенок был без сознания. Может быть, лишь тапочек остался лежать близ поручней. И все бы решили, что он шел, куда глаза глядят, и свалился за борт. Понимаешь?

– Теперь, когда ты объяснила, понимаю. Самое легкое место для совершения убийства, должно быть, море. Но зачем? Какая тому причина?

– Сама не знаю.

– Теперь мисс Рандл будет работать сверхурочно.

– Доктор Грегори считает, что все надо держать в секрете. Эдвард сильно расстроится, если будет думать, что он в опасности. Ему ничего не известно. Он не должен знать.

– А Джонни?

– Решим, что с ним делать. В конце концов, он без позволения вышел гулять ночью и теперь впал в немилость. И слава Богу, что он решил погулять.

– Анна, а ты не драматизируешь? Это могла быть шутка, не попавшая в цель.

– Какая шутка?

– Не знаю. Ведь был праздник, все веселились в восточных костюмах. Возможно, какой-нибудь лжеараб перепил или придумал что-нибудь, а шутка не удалась.

– Но мальчику дали снотворное, Чантел. Я собираюсь к капитану.

– Как, сейчас?

– Да. В это время он, вероятно, у себя в каюте. Хочу поговорить с ним. Мне придется принять меры предосторожности до конца плавания.

– Анна, дорогая, ты слишком серьезна.

– Я отвечаю за него. Разве ты не чувствуешь ответственность за свою пациентку?

Она согласилась, и я оставила ее в нерешительности. Пока я поднималась на мостик в апартаменты капитана, мне не пришло в голову, что, по всей вероятности, я поступаю вразрез с устоями. Я думала лишь о том, что кто-то усыпил ребенка и вынес его из каюты и что могло бы произойти, если бы не Джонни Маллой.


Я поднялась по лестнице и постучала в дверь. К счастью, меня попросили войти.

Он сидел за столом, изучая какие-то бумаги.

Поднявшись, он воскликнул: «Анна!», и я вошла.

Его огромная каюта была залита солнцем. На стенах висели картинки кораблей, а на столике стояла модель корабля, отлитая из бронзы.

– Мне пришлось прийти, – объяснила я.

– Поговорить о ребенке? – спросил он, и я поняла, что он уже знает.

– Я ничего не понимаю, – пожаловалась я ему. – У меня неприятное чувство.

– Я уже разговаривал с доктором. Эдварду дали снотворное.

– Я ничего не могу понять. Надеюсь, вы не думаете…

– Моя дорогая Анна, конечно, нет. Я полностью доверяю вам. Но, может быть, вам что-нибудь известно? Что вы об этом думаете?

– Ничего. Чантел… медсестра Ломан полагает, что кто-то пошутил. В его взгляде выразилось облегчение.

– А это возможно?

– Это бессмысленно. Зачем усыплять ребенка? Вероятно, исключительно потому, что тот, кто сделал это, боялся, что он узнает его. Получается, что кто-то был готов на все ради шутки. У меня ужасное подозрение… а что, если кто-то пытался убить Эдварда?

– Убить ребенка? Зачем?

– Я подумала… может быть, вы знаете. Ведь должна же быть причина.

Он выглядел изумленным.

– Никакой причины для этого я не вижу. А Эдвард?

– Ему ничего не известно. Он и не должен знать. Я не уверена, как это подействует на него. Мне придется быть более бдительной. Я должна была сидеть с ним в каюте, а не танцевать. Я теперь буду следить за ним и днем, и ночью.

– Вы что, вините себя, Анна? Вы не должны этого делать ни в коем случае. Он спал. Кому могло прийти в голову, что кто-то захочет навредить ему?

– Однако кто-то же положил снотворное ему в молоко. Кто мог это сделать?

– Кто угодно. Кто-нибудь на камбузе… или когда молоко несли к нему. Безусловно, снотворное было подсыпано в молоко до того, как оно попало к вам.

– Но почему? Почему?

– Может все не так, как вы думаете. Он мог взять таблетки у матери, приняв их за конфеты.

– Он не был у матери. Он целый день плохо себя чувствовал и почти все время спал.

– Он мог взять их и раньше. Это самое вероятное. Он нашел таблетки в каюте матери, засунул их в карман, решив, что это конфеты, и съел ночью.

– А мужчина, которого видел Джонни?

– Эдвард, вероятно, вышел на палубу раньше, чем начали действовать таблетки. Возможно, какое-то время оба мальчика были на палубе, как вдруг Эдвард заснул. Когда Джонни увидел, что он спит, он не знал, что делать, и придумал Галли-Галли, чтобы выпутаться из неприятного положения.

– Похоже, что было все именно так. Вы успокоили меня. Я должна была поговорить с вами. Обязательно.

– Я знаю, – согласился он.

– Мне не следовало приходить сюда… и беспокоить вас. Это очень невежливо с моей стороны.

Он улыбнулся:

– Я хочу вам сказать, что буду рад вас видеть в любое время. Дверь раскрылась так тихо, что мы даже не заметили этого, пока позади не раздался резкий хохот.

– Вот я вас и поймала!

Это была Моник. С безумным видом, растрепанная, она драла на себе красное шелковое кимоно с золотыми драконом. В груди у нее клокотало, она задыхалась.

– Заходи и садись, Моник, – обратился к ней капитан.

– И присоединяйся к нашему tete-a-tete? Устраивайся поудобней? Нет, я не сяду. Вот, что я тебе скажу. Я не допущу этого! Не допущу! Как только она появилась в замке, она все время пытается отнять тебя у меня. Что теперь она сделает? Хотела бы я знать. Я слежу за ней. Я заставлю ее понять, что ты женат… женат на мне. Ей это может не нравиться… тебе это может не нравиться… но это так, и ничего не изменится.

– Моник, – спокойно произнес он, – Моник.

– Ты мой муж. Я твоя жена. И пока я жива, ничто не изменится. Ничто!

Я сказала:

– Я позову медсестру, Ломан.

Редверс кивнул и попытался отвести Моник в спальню, но она стала метаться и кричать все громче и громче. Чем сильней она кричала, тем больше задыхалась.

Я побежала к Чантел. Она как раз выходила из каюты.

– Ах, Чантел, там кошмар, что творится. Кажется, у миссис Стреттон начинается припадок.

– Где она? – спросила Чантел.

– В каюте капитана.

– Господи, спаси нас, – простонала она и, схватив аптечку, бросилась туда.

Мне хотелось пойти за ней, но я понимала, что этого делать нельзя. Ведь именно я и послужила причиной беды.

Вернувшись к себе, я села, чувствуя себя совершенно растерянной. Что меня еще ждет?

Моник сильно заболела, поэтому ночной эпизод с мальчиками был забыт. Чантел беспрерывно находилась в апартаментах капитана. Все считали, что жена капитана при смерти.


Эдвард выздоровел окончательно. Мы ничего не сказали ему о том, что случилось. Он поверил, что съел что-то не то, поэтому так заснул, что заболел. Он был счастлив, что побывал в лазарете, таким образом он получил преимущество над Джонни. Что же касается Джонни, его мать сделала ему строгий выговор – он относился к ней с огромным почтением – и велела обо всем забыть. Кто-то решил пошутить в связи с «Арабскими ночами», а так как он не имел никакого права находиться на празднике, решение не наказывать его может быть отменено. По этой причине он пришел к выводу, что лучше всего побыстрей обо всем забыть.

А Эдвард еще более заважничал: его мать сильно заболела.

Атмосфера на корабле изменилась. Люди стали относиться ко мне иначе.

Тот факт, что Моник расхворалась, застав меня в каюте капитана, скрыть не удалось, об этом знали все. Мисс Рандл набросилась на новую информацию, как сорока на блестящий камушек. Она приукрасила ее, сдобрила в присущей ей манере и подала ее, придав ей специфический рандловский аромат, как наиболее сочную лакомую закуску.

Появление женщины в его каюте вызвало приступ. Бедняжка, ей столько пришлось выдумывать. Она столько была наслышана о капитане! Мисс Рандл ужасалась тому, куда катится мир. Даже среди небольшой компании пассажиров нашлась медсестра Ломан, которая слишком часто проводит время с мистером Рексом Кредитоном. Интересно, неужели эта интриганка надеется поймать его. (Нашла на что надеяться! Мисс Рандл знала из достоверных источников, что он почти помолвлен с дочерью другого корабельного магната.) А миссис Маллой постоянно находится в компании с первым помощником, а у нее муж в Австралии, а у него жена и двое детей в Сауттемптоне. (Это истинная правда, потому что, когда мистер Гринолл показал ему фотографию своих внуков в Англии, которую везет показать внукам в Австралии, ему пришлось признаться, что он отец двоих детей.) Но все это бледнело перед скандалом с этой гувернанткой, которую застала у капитана его жена, отчего та так сильно расстроилась (бедненькая, и не удивительно!), что чуть не умерла. Нет, она не понимает, куда катится мир, и что можно ожидать с таким капитаном? Все это было крайне неприятно.

Чантел пыталась успокоить меня. Когда она приходила из апартаментов капитана, то звала меня к себе. Эдвард с Джонни оставались под присмотром миссис Блэйки, но в эти минуты я сильно волновалась. Мне казалось, что я обязана беспрестанно следить за ним, и, хотя миссис Блэйки была очень добросовестной, мне не хотелось терять его из виду. С другой стороны, я боялась показать свой страх и передать его ему.

– Не так уж она больна, как пытается показать, – сообщила мне Чантел. – Подобные приступы приводят в ужас зрителей, они ужасны и для больных. Можно задохнуться до смерти. Но примерно через день ей станет лучше.

– Надеюсь.

– Бедная моя Анна, – засмеялась она. – Признайся, представить тебя в роли femme fatale[2] просто смешно. Правда, капитан, как говорит Эдит, «чуточку без ума от тебя».

– Чантел!

– Правда-правда. Он так на тебя смотрит, когда разговаривает с тобой. Да и ты тоже, дорогая моя. Ну ты-то, конечно, придумала его давным-давно. Ты – романтик, Анна. Знаешь, а ведь Дик Каллум тоже влюблен в тебя.

– Он хорошо ко мне относится.

– Но ты, естественно, предпочитаешь романтического капитана. Он, правда, не свободен, но может стать свободным в один прекрасный день. Она может умереть во время приступа, плюс больные легкие.

– Чантел, замолчи.

– Не думала я, что ты, Анна, относишься к людям, боящимся правды.

– Я… так… расстроена.

Ее лицо внезапно приняло озорной вид.

– Ты жалеешь, что согласилась? Думаешь, что лучше бы ты пошла работать к торговцу антиквариатом за мизерную плату? Все равно ты никогда не нашла бы его… или ее. Это судьба. То, что я попала в «Дом Королевы», потом в замок, забрала тебя. Судьба… и небольшая помощь медсестры Ломан.

– Я не говорила, что жалею, согласившись на это.

– «Час, полный жизни, Стоит века вне…» чего-то там. Не помню, Вордсворт знает.

– Приписывается Скотту; безусловно, Вордсворт написал эти стихи, но ведь это не имеет значения, правда?

– Тебе лучше знать. Смысл один и тот же. Лучше я проживу короткий яркий час (ты тоже), чем жить тусклой, скучной жизнью без опасностей и без радостей.

– Как сказать.

– По крайней мере, я дала тебе пищу для размышлений, чтобы ты смогла забыть эту свинью мисс Рандл. Но не волнуйся. Через несколько дней жена капитана снова будет на ногах. При первой возможности я переведу ее сюда обратно, чтобы ухаживать за ней, и бедный капитан сможет отдохнуть. Не сомневаюсь, она доставляет ему кучу хлопот. Но в плавании одна драматическая ситуация тут же забывается при появлении другой. Видишь, все уже пришли в себя после случая с Эдвардом-Джонни. О них почти и не вспоминают.

Ей снова удалось успокоить меня. Я сказала в порыве:

– Что бы ни случилось, Чантел, я надеюсь, что мы всегда будем вместе.

– Я все устрою, – уверила она меня. – Может вмешаться судьба, но положись на меня.


Чантел оказалась права. Через несколько дней Моник чувствовала себя так же прекрасно, как когда только ступила на борт. Она вернулась к себе в каюту рядом с Чантел, и все перестали обсуждать ее неминуемую смерть.

Иногда она выходила посидеть на палубе. Чантел приводила ее туда и сидела вместе с ней. Временами с ними сидел и Эдвард, которого то ласкали, то забывали, смотря по настроению. Он относился к этому философски.

Меня она игнорировала, хотя порой я ловила на себе взгляд ее красивых темных глаз, которые, как мне казалось, смотрели на меня задумчиво. Я гадала, собирается ли она меня уволить, когда мы приедем на ее остров. Я поделилась своими сомнениями с Чантел, но она ответила, что не в этом дело. Это мы должны решать, возвращаться ли нам или оставаться. Разве не так сказала леди Кредитон? Эдвард слишком нуждается во мне, чтобы Моник захотела от меня избавиться, а Моник не держит долго зла. Она закатывает сцены, потому что ей нравится это, поэтому она особенно благодарна тем, кто дает ей эту возможность, а я, так как капитан испытывает ко мне склонность, попадаю в эту категорию.

Но дело оказалось именно в том. Однажды Моник попросила меня присесть рядом с ней и сказала:

– Надеюсь, вы не принимаете капитана всерьез. Видите ли, он очень любит женщин. Он внимателен ко всем женщинам.

Не зная, что ответить, я запинаясь произнесла, что произошло недоразумение.

– Подобный случай произошел, когда мы ехали в Англию. На корабле плыла девушка, совсем как вы. Такая спокойная… забыла слово… скромная. Ему такие нравятся. Он любит проявлять доброту к тем, кто особо ценит его внимание.

– Не сомневаюсь, – чуть резко ответила я, – что мы все очень благодарны ему, в большей степени потому, что не привыкли к подобному вниманию.

Она рассмеялась. Позже Чантел сообщила мне, что она сказала, что я ей понравилась. Ее насмешила моя необычная манера разговаривать. Она понимает, почему в этом плавании капитан избрал меня в качестве предмета своего внимания.

– Понимаешь, – добавила Чантел, – ты не показала, что сплетни тревожат тебя. Моник не похожа на приличных английских дам. Я подозреваю, что островные нравы крайне отличаются от манеры поведения в викторианских салонах. Она приходит в ярость, потому что страстно влюблена в капитана, и его безразличие доводит ее порой до исступления. Но ей нравится, когда другие восхищаются им.

– У меня это вызывает недоумение.

– Просто ты любишь воспринимать все слишком серьезно.

– К серьезным проблемам и следует относиться серьезно.

– В этом я не уверена.

– Чантел, осталось немного времени. Все так неожиданно изменилось. Появилась какая-то атмосфера… обреченности. По-моему, с того вечера, как усыпили Эдварда.

– Обреченности? – воскликнула она.

– Понимаешь, я никак не могу об этом забыть. Я не могу избавиться от мысли, что кто-то пытался убить его.

– Этому должно быть иное объяснение.

– Капитан считает, что он взял у матери снотворное, приняв его за конфеты.

– Похоже, что так. Он – любознательный молодой человек, вечно все исследует. «Что это? А это?» А мамочкина комната для него настоящая пещера Алладина.

– Предположим, они с Джонни вышли на палубу, может, чтобы взглянуть на танцы, а он заснул, и Джонни придумал Галли-Галли…

– Ну, конечно, это все прекрасно объясняет. Если поразмыслить, это единственное подходящее объяснение.

– Хотела бы я быть такой уверенной.

– А я совершенно уверена. То же мне обреченность. Удивляюсь я тебе, Анна. Такая практичная, такая разумная!

– Все равно буду следить за мальчиком каждую минуту, пока он на моем попечении. На ночь буду закрываться.

– А где он сейчас?

– С Джонни, за ним смотрит миссис Блэйки. Она тоже чувствует себя виноватой, ведь Джонни не разрешили выходить. Теперь по вечерам мы запираем каюты на ключ, когда они ложатся спать.

– Таким образом, ночные похождения прекратятся. Ничего, скоро мы попрощаемся и с Джонни, и с его матерью, и с его тетей.

Я быстро взглянула на нее. И с Рексом тоже. Интересует ли он ее по-настоящему? Иногда мне казалось, что она что-то скрывает от меня.

Как она может так равнодушно относиться к тому, что потеряет его, когда мы прибудем в Сидней? Возможно, его будут встречать Деррингамы, потом дела и общественная деятельность затянут его в водоворот. Бедная Чантел, ее положение было столь же безнадежным, как и мое. Если Рекс пойдет против своей матери, если он сделает Чантел предложение, они будут счастливыми. Он был свободен.

Но я чувствовала, что у него слабый характер. Он привлекателен, это правда, обладает беспечным очарованием, которое гораздо сильнее проявляется у Реда. Мне он казался бледной копией своего брата.

Однако Рекс пошел против своей матери, когда отказался делать предложение Хелене Деррингам. До какой степени может дойти подобное неповиновение? Мне хотелось, чтобы Чантел доверилась мне, но ведь и я не доверилась ей. Дело в том, что я сама боюсь признаться себе в своих чувствах. Да и как я могу признаться, что безнадежно влюблена в человека, женатого на другой женщине? Я предпочитаю этого не делать.

Нам следует таиться друг от друга.


В Бомбее стояла сильная жара. Моник стало трудно дышать, и Чантел пришлось отказаться от прогулки на берегу. У капитана были в Бомбее дела, его пригласили в гости какие-то агенты компании, он взял с собой Эдварда.

Миссис Маллой передала мне предложение первого помощника и интенданта погулять по городу вместе. Миссис Блэйки смотрела за Джонни и собралась идти с Гриноллами и мисс Рандл.

Я приняла приглашение, и мы сели в открытый экипаж. Мы с миссис Маллой надели широкие шляпы и взяли зонтики, чтобы укрыться от солнца.

Меня охватило странное чувство, я вспоминала те дни, когда я жила здесь со своими родителями. Когда я увидела женщин, стирающих в реке белье, рынки, где продавались слоновая кость и бронза, шелк и ковры, меня словно вернули в детство. Проезжая мимо кладбища на Малабарском холме, я искала взглядом стервятников.

Я поделилась своими воспоминаниями с Диком Каллумом, он выслушал меня с интересом. Миссис Маллой и первый помощник слушали меня вежливо, они более интересовались друг другом.

Остановившись у чайной у обочины, мы разошлись. Я осталась с Диком Каллумом, а миссис Маллой удалилась с первым помощником. Близ чайной продавцы разложили свои товары: красивые шелковые шали, изысканные кружевные салфетки и скатерти, слоников из слоновой кости с блестящими белыми бивнями.

Они зазывали нас ласковыми голосами, и мы остановились посмотреть. Я купила скатерть, решив послать ее Эллен, и слоника для миссис Бакл.

Я пришла в восторг от красивой шелковой шали, искусно расшитой голубым с серебром. Дик Каллум купил ее.

– Стыдно их разочаровывать, – оправдался он.

В чайной было попрохладнее, к столу подошел морщинистый старик, предлагая купить прелестный веер из павлиньих перьев. Дик купил веер мне в подарок.

Глотнув освежающего чая, Дик поинтересовался:

– А что будет, когда мы доберемся до Коралла?

– До этого еще не скоро.

– Примерно две недели пути от Сиднея.

– Но мы еще и до Сиднея не добрались.

– Вы останетесь на острове?

– Пока неясно. Леди Кредитон высказалась определенно. Если мои услуги больше не понадобятся или же я сама пожелаю вернуться, меня отправят в Англию за счет компании. То же самое касается и сестры Ломан.

– Вы с ней такие подруги.

– Не представляю, как я смогу существовать без нее, хотя еще несколько лет назад я не была с ней и знакома. Но мы очень сблизились, как сестры, и порой мне кажется, что я знаю ее всю жизнь.

– Она очень привлекательная девушка.

– Самая привлекательная, какую я только видела.

– А я видел, – серьезно произнес он.

– Не верю, – игриво заметила я.

– Вы хотели бы, чтобы я продолжал?

– Думаю, что не стоит, потому что я все равно вам не поверю.

– Но если я так считаю…

– У вас сложилось ложное впечатление обо мне.

– Не могу представить себе, как я буду существовать на «Безмятежной леди», когда вас там не будет. У моряков, понятно, есть друзья на берегу.

– Значит, будем друзьями.

– Приятно это слышать. Я хочу вас кое-что спросить. Выходите за меня замуж.

Я схватила павлиний веер. Мне вдруг стало жарко.

– Вы… вы шутите?

– Я говорю серьезно.

– Вы… но… вы едва со мной знакомы.

– Мы знакомы с момента отъезда из Англии.

– Не так уж давно.

– Но на корабле быстро узнаешь друг друга. Будто живешь в одном доме. Здесь не так, как на берегу. Да и в конце концов, разве это имеет значение?

– Огромное. Необходимо основательно узнать человека, на котором собираешься жениться.

– Неужели возможно основательно узнать человека? Во всяком случае, вас я знаю достаточно, чтобы решиться на это.

– Вы… слишком поспешны.

– Ничего подобного. Я подумал, Анна создана для меня. Она красивая, умная, добрая и хорошая. Она надежная. Для меня это качество наиболее ценное.

Я получила первое предложение в жизни, хотя мне уже было двадцать восемь лет. Я воображала, что это произойдет иначе, давным-давно, когда мечтала, что кто-то сделает мне предложение. Он просто перечислил мои достоинства, главным из которых оказалась надежность.

– Я слишком рано заговорил об этом, – признал он.

– Вероятно, вам вообще не стоило говорить.

– Значит, вы хотите сказать, что ваш ответ – «нет»?

– Нет, – подтвердила я.

– Пока. Я уверен. Потом вы измените свое решение.

– Вы очень нравитесь мне, – сказала я. – Вы так добры ко мне. Уверена, что вы так же… надежны, какой считаете меня, но я не думаю, что этого достаточно для крепкого брака.

– Есть и другие причины. Я люблю вас, конечно. Я не умею изъясняться, как некоторые. Я не похожу на нашего галантного капитана, который, несомненно, умеет произносить льстивые речи и соответственно себя вести… но при этом не подразумевать и половины того, что он говорит.

Я резко взглянула на него.

– Почему вы так не любите его? – спросила я.

– Может быть, потому что вы его любите. Анна, не думайте о нем. Не разрешайте ему обращаться с вами, как с остальными.

– Остальными? – хрипло проговорила я.

– Господи, не думаете же вы, что вы у него одна. Посмотрите на его жену. Как он обращается с нею.

– Он… он всегда внимателен к ней.

– Внимателен! Он родился внимательным. В этом часть его обаяния. Обаяние! Благодаря ему он в замке. В компании. Он обладает обаянием… как и его мать до него. Поэтому она стала любовницей сэра Эдварда. И наш капитан может жить беспечно. С ним может произойти скандал, который другому человеку разрушил бы жизнь, но его обаяние… его неизменное обаяние всегда выручает его.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Вы же слышали о «Загадочной женщине». А если не слышали, так слушайте. На том корабле было целое состояние. Сто тысяч фунтов, говорят… в бриллиантах. И что с ними случилось? Что случилось с торговцем? Он умер на борту корабля. Он похоронен в море. Я присутствовал, когда его тело опускали в воду. Капитан оказал ему эту услугу. Бедный Джон Филлимор умер так внезапно. А его бриллианты? Куда они делись? Никто не знает. А корабль был взорван в заливе Коралл.

Я встала.

– Я не желаю вас слушать.

– Сядьте, – приказал он, и я повиновалась. Перемена в нем оказала на меня гипнотическое воздействие. Он бешено ненавидел капитана, он действительно верил, что Редверс убил Джона Филлимора и украл бриллианты.

– Я обязан поговорить с вами, Анна, – продолжал он, – потому что люблю вас. Я должен вас спасти. Вы в опасности.

– В опасности?

– Все это мне уже знакомо. Я и раньше с ним плавал. Должен признать, что он умеет обращаться с женщинами, чего мне не дано. Он обманет вас, как и свою бедняжку жену, хотя ему не удалось улизнуть от нее. Он – пират, если таковые существовали. Двести лет назад он стал бы пиратом. Он бы плавал под «Веселым Роджером». Сейчас-то он не может грабить в открытом море, но близ него оказалось состояние в сто тысяч фунтов, и он не пожелал его упустить.

– Вы, что, не понимаете, что говорите о своем капитане?

– На борту я подчиняюсь его приказам, но в данный момент я не на борту. Я разговариваю с женщиной, на которой хочу жениться, и я желаю, чтобы она знала правду. Где бриллианты? Я-то знаю. Многие знают, но, понятно, доказать это невозможно. Они спрятаны в банковском сейфе в каком-нибудь иностранном порту. Его состояние спрятано в кубышку до той поры, когда он сможет безопасно его реализовать. Дело в том, что от бриллиантов трудно избавиться. Их легко узнать, поэтому ему придется быть осторожным. Но он все устроит. Его ждет состояние. Ведь оно же ему необходимо? Потому что состояние сэра Эдварда перейдет к Рексу, так как Рекс законный сын.

– Ваше предположение нелепо.

– У меня есть доказательства.

– Тогда предъявите их капитану.

– Милая, милая Анна, вы не знаете капитана. Он найдет, что ответить. У него всегда есть что ответить. Разве не удачно ли он избавился от корабля… места преступления? Капитан, потерявший свой корабль! Скольким капитанам простилось бы такое? Любой другой был бы уволен, разжалован и жил бы на далеком острове где-нибудь в Тихом океане, таком как Коралл. Но он, конечно, вскоре станет обладателем целого состояния в бриллиантах и таким образом разбогатеет.

– Вы дважды удивили меня сегодня, – вступила я. – Сначала, объявив о своей любви ко мне, а потом, заявив о своей ненависти к капитану. И я обратила внимание, что вы с большей страстью выражаете свою ненависть, чем любовь.

Он склонился ко мне, лицо у него покраснело от ярости, даже белки его глаз стали красными.

– Вы что не понимаете, – страстно проговорил он, – что двое – это одно? Я ненавижу его так сильно, потому что безумно влюблен в вас. Потому что он проявляет к вам жгучий интерес… а вы к нему.

– Вы неверно судите обо мне, – процедила я. – Меня это удивляет, ведь вы заявили, что прекрасно знаете меня.

– Я знаю, что вы никогда не… обесчестите себя.

– А, так я обладаю еще одним достоинством помимо надежности.

– Анна, простите. Я позволил своим чувствам взять над собой верх.

– Пора идти. Наше время истекло.

– Уйти вот так! И вам нечего сказать мне?

– Я не желаю слушать обвинения, которые вам нечем доказать.

– Я добуду доказательства, – пообещал он. – Клянусь, я докажу. Я встала.

– Вы измените свое мнение, – продолжал он. – Вы поймете, и, когда это произойдет, я снова поговорю с вами. По крайней мере, ответьте, что вы не станете противиться этому разговору.

– Я буду сильно противиться ссоре с вами, – ответила я.

– Какой же я дурак! Мне не следовало говорить сейчас. Все равно все остается, как и раньше. Знайте, я легко не сдаюсь.

– Я в этом не сомневаюсь.

– Если вам понадобится моя помощь, в любое время… я к вашим услугам.

– Приятно слышать.

– И вы не станете плохо относиться ко мне?

– Полагаю, что женщина не может плохо относиться к мужчине, объяснившемуся ей в любви.

– Анна, как бы мне хотелось высказать все, что я чувствую.

– Вы сказали мне достаточно, с чем я могу уйти, – напомнила я ему.

Медленно мы пошли обратно мимо продавцов, сидящих на корточках рядом со своими товарами. Другая пара уже ждала нас в экипаже.

– Мы решили, что потеряли вас, – сообщила миссис Маллой. Когда мы доехали до дока и поднялись по сходням, Дик всунул мне в руки белую шелковую шаль.

– Я купил ее для вас, – пробормотал он.

– А я думала, что вы купили ее для кого-нибудь еще.

– И для кого же?

– Ну, может быть, для вашей матери. Его лицо слегка помрачнело.

Он сказал:

– Моя мать умерла.

Я пожалела о своих словах, так как поняла, что воспоминание о ней причинило ему боль. И тут меня осенило, что я так мало знаю о нем. Он любит меня, ненавидит капитана. Какие еще страсти кипят в его груди?

Когда корабль медленно скользил по воде, отходя от дока, ко мне пришла Чантел.

– Кто бы мог подумать, что мне придется стать домоседкой, – скорчила она гримасу.

– Как больная?

– Чуточку лучше. На нее сильно подействовала жара. Как только выйдем в открытое море, она поправится.

– Чантел, – начала я, – до Австралии осталось немного.

– Я уже думаю о том, как выглядит остров. Представляешь! Или не можешь? Пальмы, коралловые рифы и Робинзон Крузо. Интересно, чем мы будем заниматься, когда корабль уйдет и мы останемся одни.

– Мы будем ждать и пытаться раскрыть тайну. Она внимательно посмотрела на меня.

– Что-то сегодня произошло.

– Что? – переспросила я.

– Я имею в виду тебя. Ты же отправилась гулять с Диком Каллумом, нет?

– Да, и с миссис Маллой и с первым помощником.

– И?

Я замялась.

– Он сделал мне предложение.

Она уставилась на меня. Потом быстро произнесла:

– И что ты ответила? «Сэр, это так неожиданно?»

– Что-то вроде этого.

Мне показалось, что она перевела дух.

– По-видимому, он не очень тебе по душе? – заметила я.

– Да ну, я совершенно равнодушна к нему. Но, Анна, мне представляется, что он недостаточно хорош для тебя.

– Неужто? Это для меня-то недостаточно хорош!

– Опять принижаешь себя. Итак, ты ему отказала, а он твой отказ принял, как джентльмен, и попросил разрешения возобновить свое предложение позже.

– Откуда тебе это известно?

– Установленный образец. Мистер Каллум следует правилам. В этом я уверена. Он не для тебя, Анна.

У меня возникло сильное желание выступить в его защиту.

– Почему?

– О, Господи, да неужто ты собираешься скромно принять его предложение?

– Непохоже, что кто-нибудь еще польстится на меня, а существует мнение, что лучше выйти замуж за того, кого не любишь, чем вообще не выходить замуж.

– Ты слишком быстро сдаешься. Предрекаю тебе, однажды ты выйдешь замуж по собственному выбору.

Она прищурила глаза и стала выглядеть умудренной жизнью, я поняла, о чем она думает. Я добавила:

– В общем, я отказала ему, и мы остались хорошими друзьями. Смотри, что он подарил мне.

Я развернула шаль.

Она взяла ее и накинула себе на плечи. Шаль была создана, словно для нее, но ей все шло.

– Значит, будучи не в состоянии принять его предложение, ты приняла от него шаль.

– Мне показалось нелюбезным отказать ему.

– Он возобновит свое предложение, – заключила она. – Но ты его не примешь, Анна. Соглашаться на вторичное предложение – не лучший выход, – тут она увидела веер, и глаза ее округлились от ужаса. – Веер… павлиний веер! Откуда он у тебя?

– Купила у Малабарского холма.

– Он приносит несчастье, – встревожилась она. – Разве ты не знала? Павлиньи веера несут в себе проклятье.

– Чантел, какая ерунда.

– Тем не менее, – сказала она. – Мне он не нравится. Это значит испытывать судьбу.

Схватив веер, она выскочила. Я побежала за ней. И поймала ее у поручней, но она успела выбросить его за борт.


После Индийского океана наступила жара. Нас обуяла такая лень, что мы были лишь в состоянии лежать, растянувшись в шезлонгах по левому борту. Создавалось впечатление, что силы остались только у мальчиков. Я часто встречала Редверса. Несколько дней после инцидента у него в каюте он явно избегал меня, но потом это прекратилось. Когда корабль плыл по спокойному тропическому морю, у него появилось больше свободного времени, а так как Эдвард обожал находиться с ним как можно чаще, то и я нередко составляла им компанию.

Эдвард говорил:

– Пойдем на мостик. Капитан разрешил.

– Я отведу тебя и уйду, – предлагала я.

– Дорога мне известна, – фыркал Эдвард, – но капитан разрешил мне привести и тебя.

На мостике было полно навигационных приборов, и в промежутках, когда Эдвард, поглощенный каким-нибудь прибором, переставал приставать с расспросами, мы обменивались парой слов.

– Извините за скандал, – сказал он мне в нашу первую встречу после инцидента. – Вы попали в неловкое положение.

– Вы тоже, – ответила я.

– Для меня это не ново, – и я впервые заметила нотку горечи в его интонации.

– Я боялась последствий.

– Когда-нибудь… – произнес он. Его глаза, которые, казалось, стали еще более синими за время нашего пребывания на море, были устремлены вдаль, где море встречалось с бледно-голубым безоблачным небом. Да, когда-нибудь этим все и кончится.

Он перевел взгляд на меня, вопросительное выражение синих глаз проникало мне в душу. У меня екнуло сердце. Еще одно предложение? Предложение человека, у которого есть живая жена? Что он хотел попросить меня? «Жди?»

Я вздрогнула. Меня возмущала мысль о том, что надо ждать чьей-то смерти. Когда мне говорили: «Вот умрет ваша тетя, и будете жить спокойно», мне становилось нехорошо. Отвратительно ждать смерти того, кто стоит у тебя на дороге. Я вспомнила стервятников на Малабарском холме.

Я испугалась, что малейший мой ответ вызовет поток слов, которые лучше оставить несказанными, но, как заметила Чантел, существуют мысли вне зависимости от того, высказаны ли они вслух.

Тут подошел Эдвард и отдал честь.

– Капитан, что это за штука с ручкой? Момент был упущен.

– Лучше покажи мне, боцман, – он окрестил Эдварда боцманом к огромному удовольствию последнего. Эдвард заставил и Джонни обращаться к нему подобным образом.

То, как они стояли рядом друг с другом, глубоко тронуло меня. Никогда не поверю, что он способен убить человека ради денег. Он невиновен. И все же… в «Доме Королевы» он не сообщил мне, что женат. И теперь, неужели он и в самом деле предлагал мне подождать?

Какое опасное возникает положение, когда на пути встает некто, кто мешает достижению твоей мечты. Довольно тривиальная ситуация, она называется «вечным треугольником». И подумать только, что одним из углов треугольника являюсь я.

Я отказалась от жизни без тревог и забот и ступила в зону опасности, я, скромная Анна (так называла меня Моник). Я могла остаться в Англии, стать помощником торговца антиквариатом, компаньонкой старой леди, гувернанткой. Выбор был.

Эдвард опять чем-то увлекся.

– Когда-нибудь он станет моряком, – объявил Редверс, повернувшись ко мне.

– Меня это не удивит, хотя дети меняются, и часто мечты детства теряют привлекательность, когда они становятся взрослыми.

– А о чем вы мечтали в детстве?

– Просто быть такой, как моя мама.

– Она, должно быть, прекрасно ладила с вами.

– Как и вы с Эдвардом.

Он нахмурился.

– Я не стал бы ценить себя столь высоко. Я так редко вижу его.

– Я не часто видела маму.

– Возможно, дети идеализируют родителей, когда они не часто видят их.

– Возможно. Для меня моя мать была совершенством изящества и красоты, потому что я никогда не видела ее грустной. Вероятно, порой она и тосковала, но не при мне. Она всегда смеялась. Мой отец обожал ее. Она была совершенно на него не похожа. Когда мы были в Бомбее, я все время вспоминала их.

– Вам понравилась ваша прогулка на берегу?

Я замялась, а потом сказала:

– Я гуляла с Диком Каллумом, миссис Маллой и первым помощником.

– Приятная компания.

– Я так понимаю, он ходил с вами в плавание несколько раз?

– Каллум? Да. Он – хороший, добросовестный парень.

Мне хотелось сказать: «Он ненавидит вас. Уверена, что, если бы он смог, то доставил бы вам массу неприятностей». Но я не могла заставить себя произнести это вслух.

– Не сомневаюсь, он считает, что это я виноват в истории с «Загадочной женщиной» и что я прячу бриллианты в банковском сейфе.

– Так вы знаете, что он так думает?

– Анна, дорогая, так считают все. Это само собой разумеется. Меня изумила и привела в восторг та интонация, с которой он произнес «Анна, дорогая», потому что я почувствовала, что действительно дорога ему.

– И вы миритесь с этим?

– Я не имею права обвинять их в том, что является само собой разумеющимся.

– И вы совсем не… огорчены?

– Конечно, это мучит меня. Я мечтаю раскрыть тайну, чтобы потом объявить: «Видите, как вы ошибались».

– И все?

– Ну, и доказать, естественно, что я – честный человек.

– А вы можете достичь этого, лишь найдя бриллианты.

– Они, безусловно, на дне моря. Я хочу обнаружить, кто уничтожил мой корабль.

– Они думают, что это сделали вы.

– Поэтому-то я и хочу доказать, что не я.

– Но как?

– Найдя того, кто сделал это.

– У вас есть надежда?

– Я всегда надеюсь. Каждый раз, когда я отправляюсь на Коралл, я верю, что найду разгадку.

– Но корабль с бриллиантами исчез. Как же вы найдете разгадку?

– Где-то на свете, и похоже, что на Коралле, существует некто, кто знает ответ на загадку. Однажды я узнаю его.

– Вы полагаете, что ответ надо искать на Коралле?

– Мне так кажется.

Я вдруг повернулась к нему.

– Я постараюсь найти ответ. Когда «Безмятежная леди» уйдет, и я останусь на острове, я сделаю все, чтобы доказать вашу невиновность.

Он улыбнулся.

– Значит, вы верите?

– Думаю, – медленно проговорила я, – вы можете заставить поверить кого угодно.

– Странное заключение… словно вы верите вопреки собственному желанию.

– Нет, нет. Мое желание заставляет меня верить, потому что я этого хочу.

– Анна…

– Да.

Его лицо было рядом с моим. Я любила его и знала, что и он любит меня. Знала? Может просто мне этого хотелось?

– Когда мы стояли в Бомбее, я все время думал о вас. Мне так хотелось находиться рядом с вами. А Каллум… Он неплохой, но…

Я протянула ему руку, он взял ее. Затем он облек в слова ту мысль, которая прежде была лишь у него на уме.

– Анна, не совершайте поспешных действий. Подождите.

– Чего? – вопросил Эдвард, неожиданно возникший рядом. – И почему вы держитесь за руки?

– Хорошо, что ты мне напомнил, – спохватилась я. – Нам пора идти мыть руки перед ланчем.

Мне пришлось сбежать. Я боялась выдать себя.


На палубе Гарет Гленнинг и Рекс Кредитон играли в шахматы. Чантел сидела в каюте, прислуживая Моник, которой ночью было плохо. Миссис Гринолл рассказывала миссис Маллой о своих внуках.

– Настоящий озорник. Но ведь мальчишки есть мальчишки, а ему только шесть лет. Я сказала ему, что когда мы вернемся в Англию, он уже станет маленьким настоящим мужчиной.

Миссис Маллой что-то сонно проворчала.

Эдвард с Джонни играли в настольный теннис на покрытом зеленым сукном столе на конце палубы, стол был обнесен сеткой, чтобы мячи не падали за борт, и я могла спокойно наблюдать за ними сквозь сетку.

На коленях у меня лежала книга, но я не читала. Я была в смятении. В голове у меня звучало одно-единственное слово «Подождите».

Он никогда не обсуждал со мной свой брак, никогда не говорил, как он мучается. Лишь благодаря Чантел мне было известно, насколько несчастен этот брак. Она часто выслушивала Моник, жила рядом с ними, некоторое время провела в апартаментах капитана, когда там находилась Моник.

– Удивляюсь, как он не убил ее, – поведала она мне. – Или она его. Она себя сама доводит до истерики. Однажды она схватила нож и бросилась на него. Все это было, конечно, несерьезно. Она дышит-то еле-еле, где ей суметь вонзить нож в твердую мужскую грудь.

Чантел могла острить по такому поводу, я так не умею.

– Понимаешь, – говорила Чантел, – его заставили жениться на ней. Он надеялся, что это всего лишь легкое любовное приключение, а оказалось серьезно. Ему пришлось жениться. Какая-то там старая нянька прокляла бы его, если бы он не женился. Так она мне объяснила. А проклятым капитаном быть невозможно.

Я не призналась ей, что уже слышала обо всем.

– Мастер Эдвард мог быть или еще не быть в пути. Дорогая, грешат вдвоем, а расплачиваются поодиночке. По крайней мере тебе, если все раскроется, придется расплачиваться. А бедняжка Моник все так же боготворит своего капитана. Она пишет ему письма. Я беспрерывно ношу их ему в каюту. Она доверяет одной мне. Страстная, страстная Моник. Хотя, возможно, для нее это и лучше. Недолго ей осталось.

Я сказала, что мне это представляется трагедией.

– Тебе не казалось бы это трагедией, если бы она была здоровой и сильной женщиной.

Мне тяжело было слушать Чантел. Иногда я думала, что лучше бы мы обе остались в Англии.

Вот я и сидела на палубе. Мячики стучали о стол, вскрикивали мальчики то радостно, то протестующе. Я смотрела на страницу, прочитывала абзац и, не понимая прочитанного, отрывала взгляд от книги и глядела на резвящихся дельфинов и летучих рыб, взлетавших из воды и падавших обратно.

Дул теплый мягкий ветер. Вероятно, он и донес до меня голоса, которые звучали так отчетливо.

Разговор шел за шахматным столом. Никогда раньше я не слышала, чтобы Рекс говорил с такой яростью.

– Ты… дьявол.

Он мог обращаться лишь к Гарету Гленнингу, но того меньше чем кого-либо можно было вообразить дьяволом.

«Наверное, тот обыграл его», – лениво думала я. Но какой злой у него голос, тут Гарет расхохотался. Очень неприятно.

По-видимому, я задремала, и мне что-то почудилось. Просто они играют в свои любимые шахматы, и Гарет выиграл.

Скоро мы прибудем в Сидней, и все изменится. Большинство пассажиров покинут корабль. Рекс, Гленнинги, миссис Маллой и остальные. Останемся лишь я, Эдвард, Чантел и Моник. А когда мы доплывем до Коралла, снова все изменится, но меня на корабле уже не будет, чтобы посмотреть, как он будет выглядеть без нас.

На горизонте появился корабль, он шел на полных парусах при сильном ветре. Мальчики побежали посмотреть на него.

– Клипер янки, – закричал Эдвард.

– Китайский клипер, – заключил Джонни.

Они начали спорить, забыв о настольном теннисе. Они следили за кораблем, и Эдвард хвастался своими знаниями, добытыми от капитана.

Мимо, прогуливаясь, шла мисс Рандл, поверх ее огромной шляпы был накинут шифоновый шарф, который она подвязала под подбородком, так она прятала от солнца свое лицо, которое, как однажды заметила Чантел, не стоит тех усилий, какие она прикладывает для ухода за ним.

– Здравствуйте, мисс Бретт, – мое имя в ее устах прозвучало как позорное. – Вы не возражаете, если я присяду рядом с вами?

Я возражала, но сказать об этом не могла.

– О, Боже, – ее взгляд остановился на миссис Маллой и на миссис Гринолл. – Ей-то не хочется прощаться со своим помощником.

– Обычное корабельное знакомство.

– Вы чересчур снисходительны, мисс Бретт.

О ней бы я такого сказать не могла.

– Но потом… – она хихикнула, слов было уже не надо. – А вы останетесь на корабле после того, как мы попрощаемся.

– Ненадолго, до Коралла.

– У вас будет и команда… и капитан. Но вам придется разделить их с остальными. Как поживает бедная миссис Стреттон?

– Она вынуждена оставаться в каюте. Мне сообщила об этом сестра Ломан.

– Бедняжка! Не представляю, как она может с ним мириться?

– Неужели? – насмешливо поинтересовалась я.

– О, Господи, с таким человеком. Он так улыбается мне, когда здоровается…

– Да ну?

– Он прирожденный волокита. Да, мне так ее жаль… да и любую, кого он стремится обворожить. Безусловно, людям не хватает здравого смысла и благопристойности. Не знаю, но люди поражают меня. Эта ваша подруга, медсестра Ломан… и… – она перевела взгляд на Рекса. – На что она надеется?

– Не думаю, что кто-то надеется извлечь что-либо из дружбы. В таком случае дружеских отношений вообще бы не существовало.

– Ах, вы так умно рассуждаете. По-видимому, гувернантка и должна быть такой. Эти мальчишки… Как они кричат! Разве не следует держать их в узде? Боже мой, когда я была маленькой…

– Старые порядки сменяются новыми, – высказалась я и подумала о Чантел, которая любит цитировать, часто ошибаясь при этом так же, как и я в данный момент.

– Хм, – буркнула она.

– Это клипер янки, – вопил Эдвард. – Пойду спрошу капитана. Он понесся по палубе, Джонни за ним.

– Эдвард, – позвала я его, – ты куда?

– К капитану. Я хочу посмотреть в ту вещь, она лежит у него наверху. Она потрясающая. В нее можно видеть далеко-далеко.

– Когда ты ее видел? – язвил Джонни.

– Я видел ее однажды… два раза. Я видел ее, правда, Анна? Когда мы были наверху. Помнишь, когда капитан держал тебя за руку и говорил, чтобы ты подождала. Тогда. Я еще увидел большой корабль и спросил о нем капитана. Он сказал, что это клипер янки.

Мисс Рандл не смогла сдержать возбуждения. Я воскликнула:

– Сейчас не ходи. А как же теннис? Вернитесь и доиграйте.

– Но…

– Потом опишешь корабль капитану. Он покажет тебе картинки, и ты найдешь его.

– У него много всяких картинок, правда, Анна?

Я ответила:

– Да, обещаю, что он покажет вам картинки обоим. Но вам необходимо помнить, что ему нужно смотреть за кораблем. Так что идите и играйте, повидаетесь с ним попозже.

Мы сидели на палубе. Корабль скрылся за горизонтом, веселые дельфины прыгали в воде. Рекс и Гарет продолжали сидеть за шахматной доской, миссис Маллой и миссис Гринолл дремали, мисс Рандл ушла. Наверняка, отправилась искать кого-нибудь, кому сможет шепотом сообщить последнюю новость.

Капитан держал меня за руку и просил подождать.


К счастью, мы должны были скоро дойти до Фримантла. Ажиотаж при подходе к любому порту, казалось, сглаживал все трения между пассажирами. Даже мисс Рандл переставали волновать скандалы.

Я не сомневаюсь, что она всем передала откровения Эдварда, но теперь они не представлялись столь важными, как три месяца назад. Миссис Маллой меньше стала обращать внимания на первого помощника, их дружба умерла естественной смертью. Она суетливо готовилась к прибытию в Мельбурн. Мистера и миссис Гринолл охватило лихорадочное возбуждение, они двадцать раз на дню спрашивали друг друга, приведут ли к причалу внуков их встречать.

– Самого младшего явно не приведут, – бесконечно повторяла она мне. – Естественно, он же такой маленький.

Чантел и Рекс проводили вместе каждую минуту, если им это удавалось, мне было страшно за них. Однажды я наткнулась на них, когда они стояли с серьезными лицами, склонившись над поручнями, и разговаривали. Я беспокоилась о Чантел. Ее безразличие было неестественным. Одни Эдвард с Джонни вели себя, как обычно. В Мельбурне им предстояло расстаться, но они считали, как они о том и сообщили, что это произойдет очень не скоро. День для них длился вечность.

И вот однажды утром, когда я проснулась, мы были на месте.

У причала стояла толпа, встречающая корабль, на людях были длинные белые перчатки и большие шляпы, украшенные цветами и лентами. Оркестр исполнял «Правь, Британия». Редверс объяснил мне, что в австралийских портах английские корабли встречали и провожали, так как Англия считалась «домом» даже тем, кто ни разу не видел ее. Когда приходит огромный пассажирский корабль, пассажиров, конечно, встречают, но мы представляли из себя особый груз. Тем не менее, нам тоже была оказана почетная встреча, и оркестр играл патриотические мелодии.

Дети были сильно взбудоражены, а так как я обычно давала им уроки истории тех стран, мимо которых мы плыли, их интерес еще более возрос. Они никак не могли дождаться момента, когда увидят кенгуру и коал, поэтому миссис Блэйки и я сошли с ними на берег на несколько часов, пока судно стояло в порту. Было очень жарко, но мальчики будто и не замечали жару. Они криками выражали свой восторг; и надо сказать, что меня тоже охватило восхищение при виде ярких красок красных цветущих эвкалиптов и желтых мимоз близ Лебединой реки. Но нам надо было вскоре возвращаться, поэтому я не отрывала глаз от часов. Вдали в открытом экипаже промелькнули Чантел и Рекс. Я нервно надеялась, что мисс Рандл не заметила их.

Чантел, бедная. Скоро ей придется проститься с Рексом. Сумеет ли она сохранить присущее ей легкомыслие, кажущееся равнодушие?

А ведь нам еще предстоит – и очень скоро – расставание с кораблем. Скоро мы достигнем Коралла, и мы с ней, с Эдвардом и Моник останемся на берегу. При этой мысли меня охватывали дурные предчувствия. Я пыталась изгнать их из моей головы, но это было совсем не просто.

Когда мы поднялись на борт, я встретила Дика Каллума. Он шел из своего кабинета, занятый, как всегда, когда корабль стоял в порту.

– Как жаль, что я не смог погулять с вами, – сокрушался он.

– Мы с миссис Блэйки гуляли с мальчиками.

– Мне помешала безотлагательная работа… вероятно, придуманная.

– Что вы имеете в виду?

– Некто в высших кругах не пожелал, чтобы я оказался свободным.

– Звучит загадочно, – парировала я и оставила его. Мне было приятно, что капитан, по-видимому, не хотел, чтобы Дик Каллум составил мне компанию.

Только собрались поднять трап, как к кораблю подбежали Чантел и Рекс.

Увидев, что я стою у поручней, она подошла ко мне. Рекс не стал присоединяться к нам, а прошел мимо.

– Корабль чуть не отошел, – упрекнула ее я. – Ты могла опоздать.

– Поверь мне, я не опоздаю никогда, – многозначительно ответила она.

Я взглянула на ее раскрасневшееся прелестное лицо. Надо признать, что она не походила на девушку, которую ожидало прощание со своим возлюбленным навсегда.

В Мельбурне за своей семьей явился мистер Маллой, высокий загорелый человек, работающий на своей ферме в нескольких милях от города.

В семействе обозначились перемены. Поскучневший Джонни был одет в матросский костюмчик, на голове у него была круглая соломенная матросская шляпа, на которой было написано «Корабль Ее Величества «Успех». Большая соломенная шляпа миссис Маллой была разукрашена цветами и лентами, что более годилось Лондону, чем малонаселенной местности в Австралии. Правда, в сером плаще и юбке, в перчатках цвета жемчуга и серых ботинках она выглядела очаровательно. Миссис Блэйки тоже вырядилась в самое лучшее.

Они вели себя словно незнакомые, не интересующиеся более своими партнерами по путешествию, больше не являющимися составной частью одной компании.

Мистер Маллой забрал их, и они пригласили Эдварда как-нибудь навестить их в неопределенно-сердечной манере, которая свидетельствовала о том, что им прекрасно известно, что их приглашение никогда не будет принято. Затем они навсегда исчезли из нашей жизни.

Таким образом перемены коснулись и меня. Эдвард остался без товарища, а я без помощи миссис Блэйки. Рядом оказалась мисс Рандл.

– А где же первый помощник, а? – прошептала она. – Чувствует себя лишним, что и следовало ожидать.

К нам присоединилась Чантел.

– И мы вскоре распрощаемся, – счастливым голосом произнесла она, многозначительно улыбаясь мисс Рандл.

– Некоторым из нас будет сильно недоставать друг друга.

– Увы! – вздохнула Чантел.

– Уверена, что вам с мистером Кредитоном будет неприятно расставаться.

– С вами тоже, – заверила Чантел.

– Мисс Рандл, – вмешалась я, – изучает человеческую природу.

– Будем надеяться, что она найдет себе компанию, которая отдаст ей должное, как и наша, которая так печально разваливается, – мисс Рандл удивилась, а Чантел продолжала: – Не следует забывать, что мы… «на гребнях волн, качаясь корабли…» Закончи за меня, Анна.

– Приветствуют маяк во тьме ночной, И вновь без слов прощаясь с ним вдали.

– Восхитительно, как вы считаете? – проговорила Чантел. – «На гребнях волн, качаясь корабли…» И плывут и плывут… никогда не встречаясь вновь. Чудесно.

Мисс Рандл сопела. Она не наслаждалась беседой, поэтому она сообщила, что ее ждет в каюте миссис Гринолл и удалилась, оставив нас вдвоем.

Я сказала Чантел:

– Следующим портом захода будет Сидней.

– Да, а потом Коралл.

– Чантел, как ты к этому относишься?

– Чтобы ответить на твой вопрос, мне надо стать прорицательницей.

– Я говорю о твоем предстоящим расставании с Рексом Кредитоном в Сиднее. Не стоит притворяться. У вас особые отношения.

– А кто притворяется?

– Ты же влюблена в него, а он в тебя, что мешает вам пожениться?

– Ты спрашиваешь так, словно знаешь ответ.

– Знаю, – подтвердила я. – Ничего. Кроме того, что он слабый и боится своей матери.

– Дорогая Анна, – произнесла она. – Я вижу, ты очень любишь свою недостойную подругу. Но не беспокойся за нее. С ней все будет в порядке. С ней все всегда было в порядке и всегда будет. Разве я не говорила тебе, что не опоздаю никогда?

Она говорила уверенно.

Они, наверняка, договорились о чем-то.

По-видимому, мы все становились безрассудными. Я редко видела Чантел. Вероятно, Моник предоставила ей возможность как можно чаще видеться с Рексом до отплытия. Может быть, она втайне сочувствовала их роману. Создавалось впечатление, что они близко сошлись с Гленнингами. А, возможно, им просто были нужны сотоварищи. Во всяком случае, они часто находились вместе вчетвером.

В ночь перед отплытием в Сидней я встретилась с Редверсом на пустынной палубе. Ночь стояла теплая, ветерок, постоянно дующий днем, по ночам нередко исчезал.

Я и желала, и боялась оставаться с ним наедине.

– Анна, – сказал он, подходя ко мне. Нагнувшись над поручнями, я глядела на темную воду. Обернувшись, я взглянула в его лицо. – Вот мы плывем на одном корабле, – продолжал он, – а я так редко вижу вас.

– Скоро я оставлю корабль.

– Хорошее было плавание?

– Ничего подобного я не переживала. Я никогда не забуду его.

– И я.

– Вы много плавали.

– С вами лишь раз.

– Куда вы двинетесь после Коралла?

– Около двух месяцев я буду перевозить грузы, а потом перед отплытием домой вернусь на остров.

– Значит… мы снова встретимся.

– Да, – ответил он. – Обычно мы проводим на острове двое суток. Я все думаю…

– Да.

– Гадаю, – продолжал он, – как вам покажется остров?

– Не знаю, чего и ждать. Подозреваю, что остров моего воображения крайне отличается от реального.

– Он наполовину цивилизован, наполовину остался диким. Поэтому он выглядит необычно. Цивилизация чувствует себя там… стесненно. Я много думал о вашем там пребывании.

– Моем пребывании?

– Моник должна остаться. Это необходимо из-за ее здоровья. И Эдвард, естественно, останется со своей матерью. Но я беспокоюсь за вас и за сестру Ломан, конечно. Думаю, что когда мы вернемся, вы попросите отвезти вас домой.

– А для нас будут каюты?

– Я сделаю все, чтобы были.

– Это утешает, – заметила я. – Очень.

– И мы снова поплывем вместе?

Я вздрогнула.

– Вам холодно?

– Разве может быть холодно в такую ночь?

– Значит, вы дрожите от дурных предчувствий. Анна, почему вы боитесь?

– Не знаю, могу ли я назвать свое чувство страхом.

– Я не должен с вами так разговаривать, да? Но неужели лучше притворяться, отрицать очевидное?

– Может быть и лучше.

– Вы считаете, что отрицать очевидное лучше?

– В некоторых случаях, да.

– Что ж, – заявил он. – Я не стану придерживаться этики. Анна, вы помните тот вечер, когда я был у вас в гостях в «Доме Королевы?»

– Прекрасно помню.

– Что-то произошло тогда. Этот дом… я не могу его забыть. Часы стучат, мебель вокруг, мы стоим у стола, на котором свечи горят в подсвечниках.

– Очень ценные подсвечники. Китай восемнадцатого века.

– Казалось, что существуем лишь мы одни, да еще эта девушка, которая носилась взад-вперед и прислуживала нам. Будто на свете остались мы одни, и ничто больше не имеет значения. А у вас было такое ощущение? Уверен, что было. Иначе бы я не ощущал этого так сильно.

– Да, – согласилась я, – для меня тот вечер тоже незабываем.

– И то, что было прежде, не имеет никакого значения.

– Вы имеете в виду свой брак?

– Ничто не имело значения. Лишь мы одни, часы отсчитывают время, словно делают что-то со временем. Я глупо говорю? Никогда я не был так счастлив. Такой приподнятый и все же довольный, возбужденный и все же безмятежный.

– Это было до несчастья с «Загадочной женщиной».

– Но я уже был женат, что было еще большим несчастьем. Я буду откровенен с вами. Мне нет прощения. Просто хочу, чтобы вы поняли. Остров привел меня в восторг, когда я впервые увидел его, я восхищался им так же сильно, как сейчас ненавижу. Когда вы увидите его, может вы сами поймете. А Моник, она была частью острова. Меня пригласила в гости ее мать. Странное место, Анна. Я буду с тревогой думать, что вы находитесь там.

– Со мной будет Чантел.

– Я рад. Я не смог бы позволить остаться вам там одной.

– Там так ужасно?

– Это место покажется вам необычным, возможно, трудным для понимания.

– А Эдварда вы можете оставить спокойно?

– С Эдвардом будет все в порядке. В конце концов, он один из них.

– Расскажите мне об этой семье.

– Сами увидите. Ее мать, старая нянька и слуги. Может быть, все это лишь мое воображение. Сначала я был поражен, и Моник показалась мне красавицей. Мне подобало бы уехать. Мне следовало знать, но я, естественно, и понятия не имел, пока не стало уже поздно. Мне пришлось жениться, и я оказался связанным по рукам и ногам.

– Вы оставили Моник на острове и уплыли?

– Тогда было такое же плавание, как и сейчас. А когда я приплыл туда снова, произошла история с «Загадочной женщиной». А следующий раз, когда я прибыл на остров, я отвез Моник в Англию. А теперь… я оставляю здесь вас.

Помолчав немного, он продолжал:

– Что случится на этот раз, хотел бы я знать.

– Надеюсь, ничего страшного. Но приятно знать, что, если мы захотим вернуться, вы нас заберете. Я скажу Чантел.

– Я думаю, она, несомненно, захочет вернуться. Вас, Анна, я могу еще представить в определенных условиях, но сестру Ломан нет.

– По крайней мере будет интересно посмотреть на остров.

– Он красивый. Сочная листва, о песчаный берег бьет прибой, пальмы слегка колышутся на легком ветерке, и чистое море, синее, как сапфиры, и зеленое, как изумруд, набегает на золотой песок.

– А что вы будете делать, когда вернетесь в Англию?

– Побуду там несколько дней, а потом снова уйду в плавание.

– Такое же, как это?

– Зависит от того, какой нас ждет груз. Но я обязательно зайду в «Дом Королевы» и скажу: «Я пришел от имени мисс Бретт, владелицы дома, она попросила меня зайти и узнать, как вы поживаете». И я постою в саду, как тогда в сырой осенний вечер. И стоя в холле, я стану вспоминать тот вечер, который изменил всю мою жизнь, изменил и меня самого.

– Действительно?

– Да. Действительно. После этого мне хотелось от жизни совсем другого.

– А чего вы хотели раньше?

– Приключений! Перемен! Опасности! Волнений! Но после того вечера я повзрослел. Я захотел находиться рядом лишь с одним человеком, хотя прежде я считал, что никогда не смогу оставаться с кем-либо надолго. Я искал бесконечных удовольствий, я считал, что лишь новизна может волновать меня. В тот вечер я повзрослел и понял, как надо жить. Я представлял, как живу в этом доме. Лужайка, стол под разноцветным навесом и женщина, сидящая за столом, разливает чай из китайского чайника в голубые китайские чашки. Может, лежит собака – золотистый ретривер – и дети играют и смеются. Я отчетливо понял, что хочу этого так, как никогда ничего не хотел. Мне не стоит говорить об этом? Но сегодня что-то такое в воздухе. Мы плывем близ побережья Австралии. Видите огни? Мы совсем близко от берега. Лето… ничего нет приятнее тропических ночей на море, когда кажется, что может случиться все, что угодно. Но, возможно, существуют и другие места, похожие на сад «Дома Королевы». И я уверяю себя, что, если в тот вечер я всего лишь мечтал, то наступит день, когда я увижу стол под навесом.

Я ответила:

– Это невозможно. Мы познакомились слишком поздно. Вы не должны говорить, а я не должна слушать.

– Но я говорю, а вы слушаете.

– Это плохо.

– Но мы же люди, – возразил он.

– В этом нет ничего хорошего. Какой смысл говорить о том, что могло бы быть, если это невозможно.

– Анна…

Я поняла, что он хочет сказать. Подождите. Так легко это может случиться. Но в подобных мечтаниях таится опасность. Мы разлучены, и пока Моник жива, его мечта… и моя… не может сбыться.

Мне хотелось объяснить ему, что об этом нельзя мечтать, потому что подобная мечта может вырасти в страсть, которая может привести к преступлению.

Мне нельзя оставаться с ним наедине. Он не привык долго ждать, это мне известно. Он не привык вести монашеский образ жизни, и я боялась за него… и за себя.

Слишком поздно. Я должна объяснить ему это.

Нам угрожало желание, чтобы ничто не мешало нам.

– Уже поздно, – пробормотала я. – Пора идти.

Он помолчал, а когда заговорил, его голос звучал спокойно, как и мой собственный.

– Завтра мы войдем в гавань. Приходите на мостик, чтобы лучше видеть. Гавань нужно видеть сразу всю целиком. Уверяю вас, она этого стоит. Если Моник будет хорошо себя чувствовать, она тоже будет, сестра Ломан тоже должна прийти. Эдвард тоже захочет.

– Спасибо, буду рада.

– Спокойной ночи, – попрощался он.

– Спокойной ночи.

Повернувшись к нему спиной, я услышала, что он произнес, как мне показалось, «любовь моя».


Утро было восхитительным. Солнце заливало палубу по мере того, как мы медленно входили в гавань – великолепную, впечатляющую и красивую, я и представить себе такого не могла. То, что я прочитала о ней «лучшая гавань в мире, в которой тысяча судов могут плавать одновременно безопасно друг для друга», оказалось правдой. При виде гавани захватывало дух – бухты, заливы, великолепные ворота, сквозь которые нам предстояло пройти, деревья, цветы, птицы и восхитительное голубое море.

Даже Эдвард молчал, может он думал о том же, что и я. А я воспользовалась возможностью преподать ему урок истории: как сто лет тому назад сюда прибыл Первый Флот. Тогда все было иначе. Не было домов, городов, лишь мили невозделанной земли простирались вокруг да красивые птицы с хохолками на головах порхали над ослепительным морем.

Чантел стояла рядом, подавленная великолепным зрелищем, а может, и предстоящей разлукой с Рексом? Редверса не было, но он, естественно, стоял на посту, мы были лишь втроем.

Когда двумя часами позже мы подошли к причалу, нас ждала обычная суматоха. Мы с Эдвардом пошли к себе в каюту, Чантел к себе. Я все думала о Чантел. Теперь я узнаю точно, что она ощущает, так как, если она любит его, она не сможет скрыть своих чувств.

Моник чувствовала себя лучше. Радость от прибытия в Сидней оказала на нее положительное воздействие. Она оделась, и Чантел сказала мне, что она у капитана. Моник думала, что на борт придут гости, их надо принять, а так как она – жена капитана и находится на борту, она должна оказать честь своим присутствием.

Вошел стюард и сообщил, что Эдварда ждут в каюте капитана.

Я повела его. Подойдя к двери, я постучалась, открыл Рекс.

Он улыбнулся и сказал:

– А вот и Эдвард. Спасибо, мисс Бретт.

Я заметила Редверса и пожилого мужчину с молодой женщиной, примерно лет двадцати пяти.

Я вернулась к себе. Там сидела Чантел и разглядывала себя в мое зеркальце.

– Гости? – поинтересовалась она.

– Пожилой мужчина с девушкой.

– Знаешь, кто это?

– Никогда их не видела.

– Это сэр Хенри и Хелена Деррингам.

– О!

– А чего ты ожидала? Вполне естественно, что они поднялись на борт, чтобы сказать «Добро пожаловать» «Безмятежной леди» в Сидней. Полагаю, Рекс тоже там?

– Да.

Она смотрела на меня в отражение в зеркале, но все равно ничем себя не выдала.


Мы провели в Круглом порту два дня. И мне удалось посмотреть Сидней. Гриноллы, мисс Рандл и Гленнинги сошли. Без них все изменилось, дни превратились в обычную рутину на море. Долго суетились с погрузкой и разгрузкой товаров. Мы с Чантел походили по магазинам, она делала покупки для себя и Моник, я для Эдварда и для себя. Мы не обсуждали ту тему, которую я хотела обсудить, так как с нами был Эдвард, но подозреваю, что даже если бы мы были вдвоем, она бы ушла от моих расспросов. Мне было ее жаль, и я находилась в таком же положении, но больше всего я разозлилась на Рекса: в его руках было их будущее, а из-за своего слабого характера он поехал в Сидней, чтобы сделать предложение Хелене Деррингам, которое не сделал в Лондоне.

Одно утешало. Такой слабый человек не стоил Чантел.

На второй день я сидела на палубе с книжкой. С утра была на ногах и поэтому очень устала. Эдвард находился с родителями. Где пребывала Чантел, мне было неизвестно.

Ко мне подошел Дик Каллум и сел рядом.

Он спросил:

– Не доставите ли вы мне удовольствие, пообедав со мной сегодня?

Я заколебалась.

– Пойдемте, не отказывайте мне. А то я обижусь.

Он так мило улыбался, и в конце концов что он такого сделал… оказал мне честь своим восхищением и затаил вражду к Редверсу, которую в подобных обстоятельствах некоторые сочли бы вполне естественной.

И я согласилась. У него не было возможности сидеть со мной. Он был на вахте, а в кабинете интенданта, как мне известно, всегда кипит работа, когда корабль стоит в порту.

Вечером он пригласил меня в «Розовый залив». Это был приятный ресторан, на каждом столе стояли голубые и золотые свечи, оркестр исполнял романтические мелодии, а скрипач подошел к нашему столику и играл специально для меня.

Дик старался изо всех сил доставить мне удовольствие, и я была бы невежей, если бы не оценила его стараний.

Он извинился за вспышку в прошлый раз.

– Должен признать, – заявил он, – что я ревную к капитану.

– В таком случае, – заметила я, – это первый шаг, чтобы преодолеть то чувство, которое…

– Знаю, знаю. Я страдаю от него больше, чем он.

– У меня очень наставнический тон?

– Очаровательный. К тому же вы говорите правду. Наверное, таким образом я выражаю свое восхищение им. Он – первоклассный капитан. И это важно. Капитан служит образцом для всей команды. Жаль… – он замялся, и я попросила его продолжать.

– Неприятно говорить о том, что было, но жалко «Загадочную женщину». И трудно мириться с подобным. Нет такого члена в команде, кто бы не знал об этом загадочном инциденте и не составил бы свое мнение по этому поводу. По крайней мере они боятся человека, которого не уважают.

– Следовательно, команда боится и не уважает капитана.

– Я не хотел бы говорить столь определенно, но когда происходит событие, подобное тому, что случилось с нами, он не может уйти от позора. Как я уже говорил, если бы такое произошло с человеком, не имеющим отношение к Кредитонам, он бы потерял свое капитанское удостоверение. Но мы не станем обсуждать этот вопрос, ладно? Мы уже говорили об этом. Как вам Сидней?

– Интересный, намного красивее, чем я ожидала.

Он кивнул.

– А чего вы ждете от острова?

– На этот вопрос я пока не могу ответить.

– Анна, мне не нравится, что вы остаетесь там одна.

– Вы очень добры. Но почему вы так волнуетесь?

– Возможно из-за того, что там произошло. Корабль… был взорван в заливе.

– Кажется, мы решили больше не обсуждать этот инцидент.

– Я не собираюсь ничего обсуждать, правда-правда. Я думаю об острове. Он какой-то жуткий. Предположим, капитан не виноват. А вдруг кто-нибудь проклял корабль?

– Неужели вы в это верите?

– В прекрасный яркий день в привидения не верят. Но лишь наступает темнота, люди тут же меняются. Сколько насмешников согласятся провести ночь в одиночестве в доме с привидениями? Понимаете, когда я сижу с вами в ресторане и рядом скрипки исполняют «Песню без слов» Мендельсона, я не верю в проклятия и чары. Но на острове все иначе, а мы все ближе и ближе к нему.

– Кому понадобилось накладывать чары на корабль?

– Может быть, все началось намного раньше. Может быть, виноват не островитянин. С этим кораблем связана история. Он должен был называться «Счастливая леди» или что-то вроде этого. Не знаю точно. Но леди Кредитон назвала его так… довольно неожиданно. Представляете, что она чувствовала, когда нарекала корабль. Она думала о той женщине, матери капитана. Она произнесла: «Нарекаю корабль «Загадочная женщина», да хранит Бог тех, кто будет плавать на нем». Предположим, она сказала не «хранит», а «прокляты». Вдруг это она наложила проклятие на корабль?

– Вы говорите словно предсказатель. Не похоже на интенданта «Безмятежной леди».

– Мы все порой боимся сверхъестественного, Анна. Вы тоже будете бояться, если уже не боитесь. Подождите, вот доберетесь до острова, тогда вы почувствуете. Мы вернемся туда через некоторое время.

– Через два месяца, – уточнила я.

– И тогда, Анна, я снова задам вам вопрос, тот, что уже задавал, так как кто знает, что может произойти за два месяца?

Потом мы говорили о другом; он рассказывал мне о своих мечтах. Он мечтал иметь в Англии дом, куда смог бы возвращаться между рейсами. Он видел «Дом Королевы». Тот был хорошо известен в Лангмауте, как я понимаю, после смерти тети Шарлотты.

По-моему, он представлял себе, что возвращается в «Дом Королевы». Он пытался обрисовать для меня картину. Жизнь вместе – безмятежная и, возможно, счастливая.

Я дала ему выговориться. У меня не хватило духу заявить, что никогда не выйду за него замуж.

В эту ночь, когда корабль все еще стоял в порту, мне приснилась тетя Шарлотта. Она вошла ко мне в комнату в «Доме Королевы». Я открыла глаза и увидела ее, стоящую у кровати, лицо ее расплылось и было добрым, как редко это было при жизни, она казалась смутной фигурой, но мебель, которой была заставлена комната, была видна отчетливо.

«Не будь, дурой, – посоветовала она. – Бери, что идет само в руки. Не стремись к невозможному. Да и как это возможно? Только, если произойдет несчастье. Только, если произойдет трагедия. А ты, девочка моя, уже сталкивалась с внезапной смертью».

И тут в моем сне раздался издевательский смех. Смех Моник.

Меня разбудил стук моего сердца. Я лежала, размышляя о будущем, «Доме Королевы», детях, моих детях, играющих на лужайке. Затем я снова заснула, и сон каким-то образом продолжался. Я подошла к воротам, там стояли двое мужчин. Я не помню, с кем из них я вошла в дом.

Фантастический сон. Символический?


В полдень мы отплывали. Вчера на корабль зашли Гленнинги. Они остановились на несколько недель в отеле на Бонди Бич и предложили мне привести к ним Эдварда немножко погулять. Услышав это, Эдвард объявил о своем согласии, поэтому я приняла приглашение. Они всегда были любезны со мной, хотя я мало с ними общалась.

Они повезли нас на прогулку по городу к тому месту, откуда были видны вдали Голубые горы в дымке. Я немного беспокоилась, потому что боялась опоздать на корабль и все гадала, что случится, если он уйдет без нас.

Гарет Гленнинг, заметив мою тревогу, успокоил меня.

– Не волнуйтесь, мисс Бретт, мы вернемся вовремя.

– А если опоздаем, – спросил Эдвард с круглыми от ужаса глазами, – капитан уплывет без нас?

– Корабль никого не может ждать, – сообщила я. – Но мы приедем вовремя.

– Мы будем очень скучать по всем вам, – сказала Клэр. – Очень сильно. Но мы будем встречаться с мистером Кредитоном в Сиднее.

– Жаль, что вы уезжаете, – добавил Гарет. – Но с вами будет сестра Ломан.

– С нами плывет капитан, – с гордостью заявил Эдвард.

– Он всегда должен быть на корабле, – прибавила я.

– Мы подъезжаем к докам. Я вижу мачты, – воскликнул Эдвард. – Смотрите.

– Сестра Ломан очень веселая собеседница, – добавила Клэр. – Нам будет очень не хватать ее.

– И дяде Рексу, – заключил Эдвард. – Все так говорят. Гленнинги смущенно улыбнулись. Я подумала, что им жалко Чантел: им чаще, чем мне, доводилось наблюдать за ней и Рексом.

Я переменила тему:

– Когда выйдем в море, станет попрохладнее. Но Клэр вернула разговор обратно к Чантел.

– Ее профессия, должно быть, связана с риском. Она ухаживала за леди Хенрок, кажется, до того, как попала к вашей тете.

– Да, так она говорила.

– Необыкновенная девушка.

Чантел, несомненно, произвела на них хорошее впечатление. Она может произвести впечатление на кого угодно, так как намного интереснее меня. Я всегда это сознавала. До меня дошло, что Гленнинги пригласили меня на прогулку, чтобы поговорить о ней. Интересно, наверное, им известно положение дел, и они надеются нанять ее после того… Но до каких пор меня будет преследовать мысль, что Моник осталось жить недолго?

– Мы будем думать, как вы там на острове, – проговорил Гарет. – Мы так много слышали о нем.

– От мистера Кредитона? Я не знала, что он там бывал.

– Думаю, что не бывал, – уверил меня Гарет. – Говорят о корабле. С ним был связан какой-то… переполох.

– Ах, Гарет. Тебе не следовало этого говорить, – с мягкой укоризной произнесла Клэр. – Мисс Бретт собирается там жить.

– Просто болтовня, – стал оправдываться Гарет.

– Я слышала сплетни. Во всяком случае, если нам там не понравится, мы можем уехать оттуда.

Мы приехали в доки. До отхода осталось полчаса, ни одной свободной минуты не оставалось нам, так как через десять минут должен был быть поднят трап. Попрощавшись с Гленнингами, мы с Эдвардом пошли в каюту. Он все болтал о кранах и грузах. Он хотел посмотреть, как корабль выходит из доков, поэтому мы пошли с ним на палубу и стали следить за последними приготовлениями к отплытию. Мы махали людям на причале, играл оркестр, а Эдвард скакал от восторга, пока не вспомнил, что покидает Австралию, и что Джонни остался где-то на безбрежном континенте, тут он немного призадумался.

Он тихо прошептал мне:

– Капитан командует. Он наверху и говорит всем, что надо делать. И это, по-видимому, успокоило его.

Мне захотелось повидать Чантел: я должна знать, как она восприняла свое расставание с Рексом, а сейчас как раз наступил момент, чтобы это выяснить.

В каюте ее не оказалось. Я растерянно пошла к себе.

Я попросила Эдварда:

– Пойдем походим по палубе.

Мы обошли все вокруг, но Чантел нигде не было.

«Я должна была догадаться, – укоряла я себя. – Она ушла. Они сбежали вдвоем, поэтому она и была такой спокойной. Она все запланировала заранее».

Эдвард понятия не имел, какая неразбериха творится у меня в голове. Он гадал, что будет на ланч.

Я старалась отвечать на его вопросы, словно ничего не произошло. Я поняла, что еду на остров одна. Я затосковала по дому, хотя и раньше скучала по нему. Как же я рассчитывала на нее, на ее веселый нрав, на ее безумный взгляд на жизнь, на отсутствие у нее сентиментальности.

Разумеется, он не отпустил ее.

Скоро мы окажемся в Тихом океане, и утешительное видение земли исчезнет.

А потом меня ждет остров, странный дикий остров с атмосферой рока и заклятий, остров, о котором все отзывались с сомнением, остров без Чантел.

Оставив Эдварда в каюте, я опять пошла к Чантел. Ее пустая каюта привела меня в отчаяние, более того, я перепугалась.

Я вовсе не такая смелая и сильная, как раньше думала. Я никогда бы не отправилась в это путешествие, если бы не Чантел. Я вернулась обратно к себе. Эдвард стал болтать о Джонни. Он все еще гадал, что его ждет на ланч.

Я не могла успокоиться. Прошло полчаса.

Скоро позовут на ланч, и отсутствие Чантел обнаружится.

Может она не рассчитала время? Я же все время боялась опоздать. Нет, Чантел не может опоздать. Она все всегда рассчитывает.

Тогда почему же она не сказала мне?

Я не могла просто так сидеть. Я снова пошла в ее каюту.

Когда я, распахнув дверь, вошла внутрь, кто-то схватил меня и закрыл руками мне глаза. В эту секунду меня охватил дикий ужас, что со мной сейчас произойдет что-то страшное. Поразительно, как много успеваешь передумать за столь короткое время. Я представила, как Эдварда выносят на палубу и как нападают на меня и кидают в море. Чантел говорила, что море – самое удобное место для совершения убийства. Избавиться от трупа будет не трудно.

Тут я услышала сдавленное хихиканье. Рывком убрав с моих глаз руку, я обернулась.

Чантел смеялась надо мной.

Я не могла скрыть радость и облегчение.

– Признайся, – потребовала она. – Ты решила, что я опоздала.

– Ах, Чантел, зачем ты это сделала?

– Просто решила подразнить тебя, – ответила она.

– Я так… испугалась.

– Не преувеличивай, – самодовольно заявила она.

– Так меня испугать.

– Анна, бедняга. Ты и вправду привязана ко мне.

Я села в кресло, глядя в ее очаровательное улыбающееся и насмешливое лицо.

– Ты меня удивляешь, Анна, – заметила она. – Ты уж слишком переживаешь за других людей.

Я успокаивалась.

– Одни переживают за других, другие нет.

– Можно переживать в разной степени.

Я поняла, что она имеет в виду. Она хотела сказать: «Не беспокойся за меня. Мне нравится Рекс, но я с самого начала знала, что он не женится на мне». Она была спокойной и беспристрастной. Мне бы научиться ее философскому отношению к жизни.

– На самом деле, – объяснила я, – я думала в первую очередь о себе. Все мои эмоции идут от эгоизма. Мысль, что мне придется в одиночестве находиться на острове, привела меня в ужас.

– Все говорят, что на этом острове есть нечто сверхъестественное. Не обращай внимания. Я буду с тобой, Анна. «Я пойду за тобой, куда бы ты ни пошел. И будут твои люди моими людьми». Тебе не приходило в голову, Анна, что на любой случай жизни можно найти подходящую цитату?

– Пожалуй. Чантел, ты… несчастна?

– Почему? Я, что, выгляжу печальной?

– Иногда мне кажется, что ты что-то скрываешь.

– Очевидно, я слишком много говорю ерунды, не думая о том, что говорю. По крайней мере, ты всегда так считала.

– Я имею в виду Рекса.

– Рекс в Австралии. Мы в открытом море. Не пора ли перестать думать о нем?

– Перестану, если ты перестанешь.

– Анна, родная моя, – она внезапно обняла меня.


…Мы плыли по Тихому океану. Солнце заливало корабль, и днем стояла такая жара, что мы были в состоянии лишь лежать в шезлонгах. Даже Эдвард впал в апатию.

Настроение переменилось. На корабле появилось четыре новых пассажира, плывущих в какой-то порт на Тихом океане, но мы редко видели их, «жизнь одной семьей», как говорила Чантел, прекратилась.

Даже команда стала вести себя иначе. Они шепотом говорили о Коралле, часто при этом оглядываясь через плечо. Таинственный остров, где капитан – их капитан – потерял свой корабль. Создавалось впечатление, что они ждут чего-то страшного.

Теперь мы чаще, чем раньше, проводили время вместе с Чантел. Она чувствовала себя виноватой передо мной за то, что так напугала меня.

– Эгоизм чистой воды, – пояснила она. – Мне хотелось узнать, действительно ли я так необходима тебе.

– По-моему, и так все ясно, – молвила я.

– Беспокоишься обо мне, – упрекнула она меня, – хотя следует беспокоиться больше о самой себе.

Я молчала, а она продолжала:

– Моник сильно изменилась. Она… как бы это сказать… стала грубить. Скоро она окажется дома. У нее будут союзники.

– Ты так говоришь, словно мы собираемся на войну.

– Может произойти нечто похожее. Она то ненавидит капитана, то любит. Типично для нее, естественно. Безрассудная, думает лишь в порыве чувств, а не мозгами, что означает не думать вовсе. Декорации высокой трагедии. Жаркое марево. Оно ведь будет? Тропические ночи. Звезды, сотни звезд. Южный Крест, что всегда звучит более волнующе, чем Большая Медведица, правда? Огромные качающиеся пальмы, бананы, апельсиновые рощи и сахарные плантации. Прекрасное место действия для… драмы.

– И кто же персонажи этой драмы?

– В главной роли Моник, в главной мужской роли – капитан.

– Его там не будет. Через трое суток он уплывет на два месяца.

– Утомительная жизнь у него. Что ж, там будет мамочка и старая нянька. Ты и я. Моя роль окажется маленькой.

– Замолчи, Чантел, ты все драматизируешь.

– Если бы он остался, драма бы состоялась, в этом я уверена. Надо придумать, как его задержать. Может взорвать его корабль в заливе или что-нибудь еще.

Я вздрогнула.

– Анна, бедная, ты все принимаешь всерьез, даже меня. Какой смысл взрывать его корабль? Ему необходимо вернуться в Сидней. Не сомневаюсь, что без отлагательства и ожидания инструкций. Нет, взрыв корабля ничего не даст.

– Даже, если предположить, что ты в силах это совершить.

– Анна, дорогая, разве ты еще не поняла, что я способна на все? Она весело болтала ерунду, тем самым помогая мне, как и после смерти тети Шарлотты. Но ведь это я собиралась утешать ее. В конце концов, она потеряла возлюбленного – а я уверена, что он таковым являлся – не потому, что между ними встало нечто непреодолимое, а лишь потому, что у него не хватило смелости жениться на ней.

Я не смогла сдержать радость от того, что она со мной, но я вела себя как эгоистка. Она была бы намного счастливее, если бы сбежала с Рексом и сейчас находилась бы с ним в Сиднее.

Меня изумляла и восхищала ее способность скрывать свое несчастье – ведь несчастна же она.

Она ни намеком не выдала себя. Она флиртовала с Айвором Грегори, прилежно ухаживала за Моник и в долгие вялые дни сидела со мной на палубе.

Таким образом мы и прибыли на остров.

КОРАЛЛ

Когда я ступила на берег Коралла, то пережила незабываемое чувство. Я навсегда запомнила то впечатление, какое произвели на меня шум, краски и жара. Сильный ливень обрушился на землю, но длился он всего несколько минут, через мгновение выглянуло солнце, и от земли стал подниматься пар. Жара стояла ужасающая, в блузке кремового цвета и юбке цвета морской волны я просто задыхалась.

Воздух был насыщен ароматом цветов. Деревья и кусты цвели алыми, пурпурно-розовыми и белыми цветами. Близ воды на сваях, примерно в футе над землей, стояли дома, вернее, хижины из ила и веток. Несколько островитян вышли на берег посмотреть на корабль. Девушки были одеты в цветастые хлопчатобумажные платья с разрезом до колен, из разрезов выглядывали голые загорелые ноги, в волосах у них торчали красные, белые и пурпурно-розовые цветы, на шеях висели ожерелья и венки. Мужчины носили светлые штаны, драные и в клочьях, и рубашки, такие же яркие, как платья у женщин. Дети были почти раздеты. Они следили за нами огромными удивленными карими глазами.

Из нескольких домов доносилась музыка, необычная навязчивая мелодия, исполнявшаяся на бренчащих инструментах.

Золотой песок, зеленые пальмы, покрытые влагой. На Востоке пальмы совсем другие – пыльные.

Стоя на знойной жаре, я вспомнила, что через несколько дней «Безмятежная леди» уйдет, и я останусь здесь… пленницей до ее возвращения. Впереди меня ждала неизвестность. Я даже представить себе не могла, что меня ждет, но мне показалось, что меня, как и тогда, когда я впервые увидела «Дом Королевы», кто-то пытается предостеречь. Берегись!

Взглянув на Чантел, стоящую рядом на золотом берегу, я в который раз возблагодарила судьбу за то, что Чантел всегда со мной. На минуту я попыталась представить, что бы делала, если бы она осталась в Сиднее, и сейчас я стояла здесь бы одна. И тут же повеселела. Мы все-таки вместе.

Моник сошла на берег вместе с нами. Наверное, она хотела, чтобы рядом с ней стоял ее муж, но капитан был занят, а Моник, естественно, жаждала встретиться со своей матерью. Меня удивило, что та не пришла встречать корабль. Нас ждал лишь старый извозчик в драных штанах и в грязной рубахе нараспашку. Широко улыбнувшись, он произнес:

– Вот вы и дома, мисси Моник.

– Жак! – воскликнула она. – Я вернулась. А вот мой малыш Эдвард, и хотя он и вырос с тех пор, как ты видел его, он все равно мой малыш.

Нахмурившись, Эдвард собрался возразить против того, что он малыш, но я стиснула ему плечо, и он, очевидно, от удивления промолчал.

Жак с любопытством разглядывал нас, и Моник объяснила:

– Это моя сиделка и гувернантка Эдварда.

Жак ничего не ответил, тут к нам подбежала девушка и набросила нам на шеи венки. Красные, сильно благоухающие цветы совершенно не сочетались с моими простенькими блузкой и юбкой. Но Чантел с пурпурно-розовым венком на шее выглядела очаровательно. Она скорчила мне гримасу, а я подумала, волнуется ли она так же, как и я.

– Нам следовало одеться во что-нибудь более подходящее, – прошептала она.

Мы сели в открытый экипаж. Он был как раз на четверых. Я заметила, что экипаж поцарапан, обивка пыльная, а две лошади тощие и неухоженные.

– Рады, что дома, мисси Моник? – сказал Жак.

– Я-то не очень рада, – заявила Чантел, – и могу с полной ответственностью поручиться, что мисс Моник тоже. К такой сильной жаре придется долго привыкать.

Жак стегнул кнутом по лошадям, и экипаж с грохотом двинулся в путь. Дети широкими серьезными глазами смотрели нам вслед, а мы поехали по невымощенной дороге, с обеих сторон которой свешивалась блестящая зеленая листва. Вокруг порхали огромные голубые бабочки, а на экипаж время от времени приземлялись стрекозы необычной окраски.

Эдвард с восторгом обратил на них наше внимание.

– Будь осторожней, – предупредила Моник с какой-то радостной злобой. – Москиты и разные ядовитые насекомые так и жаждут напиться твоей английской крови.

– Фи, фо, фам, – издал Эдвард вопль людоеда. – Чую запах англичанина.

– Я говорю правду, – настаивала Моник. – Понимаешь, твоя кровь более густая, приспособленная для холодного климата, а, следовательно, более вкусная.

Эдвард стал с вниманием изучать свою руку, а Чантел сказала:

– Для этого я и существую, чтобы позаботиться об укусах и ожогах. Не забывайте, я все же медсестра.

Мы снова свернули и ехали теперь вдоль моря. Перед нами открылся прекрасный вид – остров в свою натуральную величину, совершенно не походивший на береговую линию, которую портили маленькие хижины из ила и прутьев. Впереди виднелся изгиб залива, коралловый риф, пышные пальмы, прозрачное море голубого цвета с зелеными, словно перидот, вкраплениями.

– Там, где вода зеленая, купаться безопасно, – пояснила Моник. – Говорят, что акулы не заплывают в зеленую воду. Правда, Жак?

– Правда, мисси Моник, – подтвердил Жак.

– Акулы, – закричал Эдвард. – Они откусывают ноги и едят их. Почему им так нравятся ноги?

– Не сомневаюсь, что они находят руки не менее вкусными, – вставила Чантел.

Эдвард с восхищением глядел на голубую воду. Но я заметила, что он придвинулся ко мне поближе. Неужели он тоже ощущал то же раздражение, что постепенно охватывало меня? Меня тронуло, что именно ко мне он инстинктивно потянулся за защитой.

Моник наклонилась вперед, у нее блестели глаза.

– Вам будет здесь интересно.

В ее голосе звучала истеричная нотка. Чантел это заметила. Взяв ее за руку, она посадила ее прямо. Чантел вела себя, как опытная сиделка, помнившая о своих обязанностях даже тогда, когда ехала по неровной дороге: в ситуации, которая даже ей может показаться трудной.

Дорога свернула, и мы въехали через стальные ворота в заросли, сквозь которые вела тропинка, такая узкая, что ветки царапали экипаж. За следующим поворотом оказался дом. Длинный, трехэтажный, сделанный из какой-то штукатурки, весь заросший вьющимися растениями. На первом этаже была открытая терраса с крыльцом, у нескольких верхних окон были балконы, штукатурка обветшала и осыпалась.

Перед домом тянулась полоса травы, которую можно было бы назвать газоном, если бы она так не заросла. Два огромных дерева почти полностью закрывали дом. Но мое внимание привлекла женщина, стоящая на крыльце. Толстая, такими, вероятно, становятся к старости все жители острова. Высокая, в цветастом платье, по-видимому, национальном, на шее в несколько рядов ожерелье из раковин каури, из них же были сделаны и покачивающиеся серьги.

Она завопила:

– Жак! Ты привез ее. Ты привез мисс Моник.

– Я приехала, Сула, – возвестила Моник.

Мы с Чантел сошли и помогли спуститься Эдварду.

– А вот мой малыш, – сообщила Моник.

Большие черные глаза Сулы, слегка налитые кровью, остановились на Эдварде. Схватив его на руки, она заорала:

– Дитятко моего дитятки.

– Я не дитятко, – возмутился Эдвард. – Мы с капитаном Стреттоном бороздим океаны.

– Ну, ну, – отреагировала Сула.

Мы с Чантел, очевидно, не существовали, а когда я заметила озорной взгляд Моник, я поняла, что она этого и добивается. Здесь она хозяйка. Мы слуги. Я гадала, что думает Чантел, и вскоре узнала. Она сказала:

– Нам следует представиться. Мисс Анна Бретт и сестра Ломан.

– Гувернантка и сиделка, – пояснила Моник.

Сула кивнула и тут же перевела взгляд своих огромных черных глаз на нас. Их выражение говорило о том, что мы не очень-то стоим ее внимания.

– Ступай к маме! – велела Сула Моник. – Она ждет тебя.

– Нам можно войти? – язвительно поинтересовалась Чантел. – Или нам проследовать через черный ход.

– Входите, – ухмыльнувшись, разрешила Моник.

Как только мы ступили на крыльцо, я заметила, как между ступенями что-то юркнуло, похожее на ящерицу, и до меня дошло, что дома стоят примерно в футе над землей, чтобы в них не проникли насекомые.

Мы вошли в холл. Перепад в температуре был очевиден, она, должно быть, упала на двадцать градусов. В нашем нынешнем состоянии это должно нас только радовать. Там было очень темно. Потребовались секунды две, чтобы мои глаза привыкли к темноте. Единственное окно было закрыто зелеными ставнями, по-видимому, тоже от насекомых, но из-за этого в холле царил мрак. На полу, который требовал срочной полировки, лежали яркие ковры, вероятно, национальные. Пол был неровный, некоторые половицы были сломаны.

На противоположном конце холла вместо двери висела занавеска из бусин, на столе стояла бронзовая фигурка с невероятно уродливым лицом, в набедренной повязке, рядом с ней палка, то ли бронзовая, то ли медная. Я догадалась, что это обеденный гонг.

Нас провели вверх по лестнице, устланной красной дорожкой, по обеим сторонам которой виднелись ступеньки. Их давно не красили и не полировали, а дорожка была вся в пыли.

На лестничной площадке оказалась дверь, которую Сула распахнула.

– Мисси Моник приехала, – возвестила она и вошла в комнату. И вновь темнота, но мои глаза уже привыкли к ней, Эдвард схватил меня за руку, и я пожала ее в ответ.

Странная это была комната, вся заставлена тяжелой мебелью. В комнате были оловянные безделушки, оловянный столик, тяжелые стулья, картины на стенах. И здесь за зелеными ставнями прятались от жары и насекомых.

В кресле сидела мадам де Лодэ, мать Моник.

– Моник, дорогая! – воскликнула она.

Подбежав к ней, Моник опустилась на колени и уткнулась лицом ей в колени. Я поняла, что мать Моник – инвалид и, вероятно, поэтому не встречала свою дочь.

– Мама… я приехала. Наконец, я дома.

– Дай-ка мне взглянуть на тебя, моя маленькая. Как хорошо, что ты дома. А Эдвард?

Она протянула тонкую с синими венами руку, унизанную кольцами и увешанную браслетами.

Эдвард неуверенно шагнул вперед и, в свою очередь, смутился.

– Как долго, – сказала она. – Как долго. Она подняла глаза на меня и Чантел.

– Вы – гувернантка и сиделка. И кто же из вас кто?

– Я – сестра Ломан, – представилась Чантел. – А это мисс Анна Бретт.

– Я слышала, что вы хорошо заботились о моих дочери и внуке. Добро пожаловать в «Поместье Каррмант». Надеюсь, вы будете счастливы здесь. Вы немножко устали. Я прикажу, чтобы вам подали мятный чай. Он освежит вас, а после мы увидимся.

Она взяла медную фигурку девушки в длинном одеянии, которая оказалась колокольчиком. Слабым жестом покачала его, и тут же появилась девушка. По-моему, ей было не больше пятнадцати, но этот возраст считался зрелым на острове. Она была босиком, в длинном пестром платье, не очень чистом, похожем на платья, которые носили большинство женщин на острове.

– Перо, – распорядилась мадам, – проведи сестру Ломан и мисс Бретт в их комнаты и приготовь им мятный чай. Увидимся попозже, – сказала она нам и улыбнулась почти виновато. – Сначала я хочу поговорить с дочерью и внуком.

Когда мы двинулись вслед за Перо, Эдвард побежал за нами и схватил меня за юбку.

– Эдвард останется, – приказала мадам де Лодэ.

Эдвард собрался протестовать, но я быстро подтолкнула его к ним.

– Послушай, Эдвард, – обратилась к нему Моник. – Мы хотим, чтобы ты остался.

Он неохотно повиновался.

Мы прошли по скрипучему коридору и поднялись вверх по лестнице с красивыми резными перилами, но покрытыми пылью.

Наши с Чантел комнаты оказались в одном коридоре, чему мы обрадовались. Нам обеим не хотелось жить далеко друг от друга в этом доме. У меня была большая комната, пол которой выглядел так, словно его изъел древесный жучок или какой-нибудь другой паразит. Неизменно закрытые окна – на этот раз два. На кровати лежало покрывало в ярких тонах; сидение резного кресла было обито золотой камчатной тканью, оно определенно относилось к стилю Людовика XV. Очаровательный позолоченный пристенный столик относился к стилю рококо, с присущим этому стилю орнаментом. Его мраморная крышка покоилась на фризе, украшенном листьями плюща. Восхитительный столик был подлинным. Остальные стулья были грубыми, сделанными из неполированного дерева: похоже, что их сколотил какой-то неопытный столяр.

Я удивилась тому, что кто-то допустил, чтобы кресло и пристенный столик находились в одной комнате с остальной мебелью. Чантел, осмотрев свою комнату, явилась ко мне.

– Ну? – спросила она.

– Очень здесь странно.

– Согласна, Анна, и как тебе все это? Очень необычное место. И это ее дом! Не удивлюсь, если при первой же буре он обрушится нам на головы. Как тебе дом?

– Ему бы не помешала генеральная уборка.

– Его годами не убирали, наверное потому, что он тут же развалится. Как мы выдержим здесь два месяца?

– С тобой я выдержу, – я вздрогнула. – Стоит мне только представить, что ты могла остаться в Сиднее. Именно об этом я и думала, когда не могла тебя нигде найти.

– Я все время была на борту, так что твои страхи не имели основания. Но сейчас мы здесь, и нам предстоит пробыть в этом месте два месяца.

– Разумеется, мы делаем поспешные выводы, высказалась я.

– А насколько мне известно, тебе это несвойственно. Поспешные выводы делаю я.

Она подошла к окну и распахнула ставни. В оконной раме возник вид, настолько прекрасный, словно картина на стене: темно-синее море, пальмы, золотой песок и изящная кривая залива.

Чантел взглянула на свои руки, они были черными от грязи.

– Здесь что, нет слуг? – вопросила она.

– Жак, Перо.

– Еще и нянька, которая, вышла поприветствовать мисс Моник.

– У Жака на попечении карета и лошади. Вероятно, он ухаживает за садом.

Чантел фыркнула.

– Непохоже, что он переусердствует. Или же что он ни посадит, то за ночь вырастает на несколько футов.

– Возможно, это благодаря солнцу и влажному климату.

– Хорошо, предположим, он работает в саду. В доме остается Перо, и чем же она занимается целый день, когда нет мисс Моник, чтобы сюсюкать над ней?

– Климат не способствует тяжелому труду.

– Должна заметить, что с этим я согласна. Я такая вялая.

– Мятный чай должен нас возродить, если он вообще появится.

Он появился почти в ту же минуту. Девушка очень робко подала его на металлическом подносе, примитивно расписанном красными и цвета берлинской лазури цветами. Чай был налит в высокие стаканы с длинными ложками, ручки которых кончались копытами. Я сразу поняла, что они ценные. Тетя Шарлотта как-то раз покупала похожие, они называются Pied Biche.

И снова несоответствие поразило меня. Ценные образцы мебели стояли бок о бок с мебелью, которая не только ничего не стоила, но была еще безвкусной и грубой.

– Надеюсь, вам понравится чай, – сказала Перо.

Она была застенчивой и юной, и украдкой разглядывала нас, особенно Чантел, на которую всегда было приятнее смотреть.

Я подумала, что мы можем разузнать чего-нибудь от девушки и увидела, что Чантел придерживается того же мнения.

Чантел обратилась к ней:

– Вы ждали нас?

– Да, – ответила она, по-английски она говорила, запинаясь. – Мы знали, слышали, что идет корабль и везет двух леди… одну для мисси Моник, одну для мастера Эдварда.

– Против нашего приезда никто не возражал? – полюбопытствовала я. – Я хочу сказать, думали ли они, что существуют люди, которые занимаются тем, чем мы?

У девушки было грустное лицо.

– О, но леди за морем… она послала вас. Вы ее. Мадам так бедна. А леди за морем очень богатая, и мисси Моник тоже будет богатая, потому что она – жена капитана.

Она крепко сжала губы, явно испугавшись, что сказала лишнее.

Мы попробовали чай. Он был чуть теплым, но мята освежала.

В коридоре послышались шаги, и в дверях возник старый Жак. Он сурово взглянул на Перо, она тут же исчезла, тогда он предъявил нам чемоданы.

– Вот эти мои, – показала я. – Спасибо.

Он молча внес их внутрь, а затем понес чемоданы Чантел в ее комнату.

Чантел села на кровать, я на кресло Людовика XV – благоговейно, надо признать, – и мы переглянулись.

– В странную компанию мы попали, – заметила Чантел.

– А чего ты ожидала?

– Ну, не настолько странную. Они, кажется, возмущаются нами.

– Старая нянька, думаю, да. В конце концов, ты присматриваешь за ее дорогой мисси, а у меня Эдвард. Она считает, что они ее собственность.

– У нее такой вид, словно в любую минуту она может наложить на нас чары.

– Вероятно, сделает наши фигурки из воска и проткнет их булавками.

Мы расхохотались. Когда мы вместе, мы в состоянии шутить, но мы обе ощущали воздействие этого странного дома.

Чантел ушла разбирать чемоданы, и я занялась тем же. В чулане я обнаружила воду, сидячую ванну, таз и кувшин. Я умылась, переоделась в легкое льняное платье и почувствовала себя лучше.

Когда я причесывалась, в дверь раздался тихий стук. Я открыла ее, за дверью стояла Перо.

Она сообщила, что мадам де Лодэ желает меня видеть. Она хотела бы видеть и сестру Ломан, но не вместе. Если я готова, она отведет меня к ней, так как сестра Ломан еще не готова.

Быстро заколов волосы, я пошла за ней вниз. Я поняла, что она с большим почтением относится к своей хозяйке.

Мадам де Лодэ сказала:

– Прошу вас, садитесь, мисс Бретт. Извините, что слишком поспешно отпустила вас. Я так давно не виделась со своими дочерью и внуком. Они сейчас со своей нянькой, так что за Эдварда можете не волноваться. Я кивнула.

– По сравнению с Англией вам, вероятно, все кажется необычным. Я согласилась.

– Я никогда не была в Англии, хотя сама англичанка. Мой муж был французом. В этом доме я живу с тех пор, как вышла замуж. Прежде я жила на другом конце острова. Когда муж был жив, мы были богаты, очень богаты по меркам острова, но он уже двадцать лет как умер, а я заболела. Вы, наверное, удивлены, что я рассказываю вам все это, ведь вы приехали давать уроки Эдварду и можете посчитать, что вас это не касается, но мне кажется, что вам лучше знать, как обстоят дела.

– Вы очень любезны, что обрисовали положение вещей.

Она кивнула.

– Вас наняла не я. Вам это известно. Вас наняла леди Кредитон.

– Да, мне это известно.

– Я не в состоянии вас нанять. Времена изменились. Раньше все было иначе. Тогда нас, людей, приехавших на остров из Франции, Англии, принимали щедро. Мой муж был известным джентльменом, и сахарная плантация процветала. Но теперь ее нет, и мы обеднели. Нам приходится экономить. Мы не тратим деньги на содержание дома. Мы не в состоянии этого делать. Мы бедны, очень бедны.

Мне показалось, что разговаривать о подобных вещах довольно странно с человеком в моем положении, но поняла, что она хочет предупредить меня, чтобы я не рассчитывала на обслугу. Несомненно, мне придется обслуживать себя самой и убирать свою комнату. Так как я любила разговаривать откровенно, я спросила ее, не это ли она имеет в виду.

Она улыбнулась. Да. Меня это нисколько не раздражало. Я в любом случае собиралась сама убирать свою комнату, и теперь я могу делать это, не опасаясь кого-либо оскорбить.

– Дом большой. Тридцать комнат. Он квадратный, во всяком случае, был таким, когда мой муж его построил, теперь он надстроен. Поэтому он называется «Каррмант», то есть квадрат. На тридцать комнат всего лишь трое слуг. Этого мало. Жак, Сула и Перо. К тому же Перо молода и неопытна, да жители острова и не кипят энергией. Климат. Кто может винить их? Ах, этот климат! Для чего только он не вреден. Из-за него рушится дом. Из-за него плодятся насекомые. Повсюду кусты и сорняки. Климат, вечно климат. Я прожила здесь всю жизнь и привыкла, но другим тут приходится трудно.

– Я понимаю, мадам.

– Я рада. Теперь мне надо поговорить с сестрой Ломан. Ах да, питаться мы будем вместе. Меньше забот, да и намного дешевле готовить одно блюдо на всех. Жак с Сулой готовят, а Перо подает. Теперь вам известны наши домочадцы. Едим мы в восемь часов. Сегодня к нам присоединится капитан. Он хочет как можно чаще проводить время с женой и сыном.

Я испугалась, что она заметит, как я вспыхнула.

– А теперь, – добавила она, – если сестра Ломан готова, я побеседую с ней.

Я пошла к Чантел. В ее комнате было два образца прекрасной мебели, французской. Я сообщила:

– У меня была разъяснительная беседа с мадам. Теперь твоя очередь. Мы действительно попали в странный дом.

На острове быстро темнело. Сумерек не существовало. Только что светило солнце, а через минуту наступала ночь.

Без пятнадцати восемь ко мне пришла Чантел. Она переоделась в черное кружевное платье, которое идеально подчеркивало ее прекрасный цвет лица. При виде меня она прищелкнула языком. Я тоже была в черном.

– Это платье не идет тебе, Анна, – заявила она. – Я всегда терпеть не могла это платье. По правде говоря, оно тусклое!

– Я не собираюсь присутствовать на банкете.

В глазах у нее появилось мечтательное выражение.

– Анна, – произнесла она, – капитан сегодня обедает с нами. Может быть, завтра он еще раз пообедает, а потом уедет. Он запомнит тебя такой, какой ты будешь сегодня, так пусть ты останешься в его памяти не в этом старом, не идущим тебе тряпье.

– Чантел, прошу тебя…

Засмеявшись, она стала расстегивать мне платье.

– Кажется, ты забыла, что у него жена, – упрекнула я ее.

– Она не даст мне забыть. Капитан должен уехать с приятными воспоминаниями о тебе.

– Нет, будет лучше…

– Чтобы ты выглядела уродиной? До чего же ты неромантична!

– Как можно быть романтичной, когда дело касается чужого мужа?

– Романтичной нужно быть всегда, а любовь, которая неосуществима, всегда романтична.

– Чантел, умоляю тебя, прекрати шутить.

– А я и не шучу. Если бы ты только знала, как я хочу, чтобы ты была счастлива. И ты будешь счастливой пусть даже не с капитаном, а с капитаном ты счастлива не будешь, Анна.

У нее загорелись глаза, и она стала похожа на прорицательницу. Я ответила:

– Пожалуйста, прекратим этот разговор.

– А я хочу продолжать этот разговор, – настаивала она. – Он не для тебя. Я всегда говорила, что он недостаточно хорош для тебя, Анна. Все равно, тебе необходимо надеть что-нибудь красивое сегодня, – вытащив голубое шелковое платье, она приложила его к себе. – Вот. Твое лучшее. Пожалуйста, Анна.

Я сняла платье и надела голубое. Что бы я не говорила, сегодня я должна выглядеть превосходно.

Я посмотрелась в зеркало. В голубом платье и с румянцем на щеках я казалась привлекательной.

Чантел внимательно следила за мной, и я, переменив тему, сказала:

– Перо принесла эти свечи. Сказала, что зажечь их можно только тогда, когда станет совсем темно. Свечи на острове очень дорогие.

– Скорее всего не такие они и бедные. Подозреваю, что у нашей мадам мания экономии. Теперь ты хорошенькая, Анна.

– Это благодаря дорогостоящему освещению от свечей. Оно скрывает недостатки. Всем известно, что оно смягчает черты лица и делает яркими глаза.

– Удивляюсь, что нам, всего лишь сиделке и гувернантке, разрешено обедать вместе со всеми.

– Она сказала, что так дешевле.

– Мне тоже сказала.

Чантел начала хохотать.

– Ох, Анна, кажется, мы попали в сумасшедший дом.

– Поживем – увидим.

Подойдя к окну, она раскрыла ставни.

– Испачкаешься, – напомнила я.

– Иди сюда. Отсюда виден корабль.

Он стоял в бухте, и когда-то там стояла «Загадочная женщина».

– Его вид вселяет чувство безопасности, – проговорила я.

– Что ты будешь чувствовать, когда его не будет, Анна?

Я вздрогнула.

– Посмотрим, – ответила я.

– Все равно, всего два месяца.

– Ты уверена?

– Просто чувствую, – объяснила она. – Дольше я не останусь.

– Прорицаешь!

– Пусть так.

– Одна я здесь не останусь.

– «Я пойду за Тобой, куда бы Ты ни пошел». На этой библейской цитате отправимся обедать.

Чантел раскрыла дверь, чтобы масляная лампа в коридоре освещала нам путь. Я закрыла ставни и задула свечи. В темноте комната казалась жуткой.

Но сквозь ставни виднелся корабль в заливе, и я знала, что там Редверс. Я радовалась тому, что он будет в доме в первый день нашего пребывания здесь.

На столе стоял канделябр ослепительной красоты. Несмотря на необычность обстановки, я тут же заметила его: молодая богиня поддерживала торшер со свечами. Бесценный, думала я. И французский, как и большинство дорогих предметов в доме. Он мог бы стоять на столе в Версале. Неровный свет свечи освещал комнату. Сегодня нас было много. Интересно, как будет выглядеть столовая, когда мы останемся лишь вчетвером.

Во главе стола сидела мадам де Лодэ. Редверс сидел по правую руку от нее, на противоположном конце стола сидела Моник, дышала она на удивление легко, справа от нее был Айвор Грегори, а слева Дик Каллум, мы с Чантел сидели друг против друга.

Перо и Жак прислуживали. Сула, как я поняла, была на кухне.

Подали рыбу, которую я не могла опознать – возможно, ее поймали в заливе – и блюдо с бобами и овощами, на десерт вкусный свежий ананас. Пили мы французское вино, и хотя я не знаток вин, я поняла, что оно прекрасное.

Беседа протекала гладко. Мы рассказывали о плавании и пассажирах. Время от времени я ловила на себе взгляд Реда, а повернув голову, я встречалась с глазами Дика Каллума. Чантел флиртовала с Айвором Грегори. Моник бесконечно говорила. Мне показалось, что мать смотрит на нее с одобрением.

Мадам де Лодэ держалась с огромным достоинством, и я поверила, что в прошлом она часто устраивала приемы. Я представила, как собирались гости в этой комнате, а вокруг стола размещалась великолепная мебель, подобная канделябру, который зажигался специально для таких случаев.

– Как вы считаете, капитан, – обратилась она к нему, – сестре Ломан и мисс Бретт понравится у нас?

– Надеюсь, – неуверенно ответил он.

– Наш остров покажется им совершенно отличным от Англии. Действительно ли здесь все не так?

– Здесь немного теплее, – весело произнес Редверс.

– Я с нетерпением их ждала, когда узнала, что леди Кредитон наняла их. Я слышала, как они оказались кстати… во время плавания. Надеюсь, что они согласятся остаться.

– Они были очень кстати, – вставила Моник. – Сестра Ломан жестоко обращается со мной.

– Мадам де Лодэ понимает, что все что я делала, шло вам только на пользу, – отозвалась Чантел.

Моник надула губы.

– Она заставляла меня сидеть на диете и глотать отвратительное лекарство.

– Предписание врача, – проговорила Чантел. – Подтвержденное доктором Грегори, здесь присутствующим.

– Я считаю, мадам, – вмешался доктор Грегори, – что миссис Стреттон крайне повезло, что за ней ухаживает столь опытная сиделка.

– Сестра Ломан ухаживала за мной, а мисс Бретт за Эдвардом. Эдвард постоянно находился в компании своего отца, а следовательно, и мисс Бретт.

Я услышала свой равнодушный голос:

– Эдварду редко позволялось подниматься на мостик, но когда ему это удавалось, он, естественно, стремился узнать как можно больше.

Моник перевела взгляд с меня на Чантел. Она явно была в озорном настроении. Интересно, что она успела рассказать матери.

– Мне кажется, что по общему мнению долг капитана состоит в том, чтобы развлекать пассажиров, заметил Ред. – Увы, это не так. Не сомневаюсь, что это очень приятно. Но работа капитана – вести корабль. Разве не так, Каллум?

Дик Каллум подтвердил его слова. Корабль является наиглавнейшей заботой и первых помощников.

– Но вы можете проводить время в обществе? – поинтересовалась мадам.

– Бывают минуты, когда мы можем проводить время в компании пассажиров, но не так часто, как бы нам хотелось.

– Таким образом, жена капитана часто остается одна, – высказалась Моник. – Правда, грустно?

– Полагаю, да, – допустил Айвор Грегори.

– Перед отъездом вам следует дать совет нашему доктору. К несчастью, он очень старый… на пенсии. Но лучшего нет. Скоро у нас будет молодой, один из жителей острова. Сейчас он в Англии, получает квалификацию в лондонском госпитале.

– Я зайду к нему завтра, – пообещал Айвор, – и передам ему досье миссис Стреттон.

– Досье! – воскликнула Моник. – Будто я преступница.

Все вежливо засмеялись, а мадам сообщила, что кофе будет подан в салон. Не будем ли мы так любезны перейти туда?

Салон оказался длинной комнатой, двери которой выходили на террасу. Сквозь двери была видна неухоженная лужайка, на террасе стояли кресло-качалка, стол и два плетеных стула. Пол был покрыт великолепными национальными коврами, между ними проглядывал потертый паркет. Мое внимание тут же привлек стол, по-видимому, работы Жоржа Жакоба. Красивый, с крышкой эбенового дерева с зубчатым орнаментом по краям. Я не удержалась и провела пальцем по дереву. Стол был весь в пыли. Просто кощунство обращаться с такой вещью подобным образом. Стулья относились к более раннему периоду, у них были извилистые ножки, обиты они были парчой в пятнах, которые легко можно очистить; их красивая форма и орнамент из маргариток свидетельствовали, что они очень дорогие.

Перо подала кофе и поставила на стол Жакоба дешевый поднос, который совершенно не подходил к обстановке, хотя кофейник, сливочник, сахарница и щипцы относились определенно к георгианскому стилю.

Мадам де Лодэ, усевшись на парчовую обивку, спросила, нравится ли нам кофе. Глядя, как она мило разливает кофе, я думала, что при жизни ее мужа все в доме было иначе. Теперь ей приходится бороться с нищетой и экономить свечи в окружении мебели, которая в своей совокупности может стоить небольшого состояния.

Горели лампы. Их было две на разных концах комнаты, они совершенно не вписывались в интерьер. В комнате было темно. Я уже представляла, как бы я переставила мебель и куда бы поставила чудесный канделябр из столовой. Я бы создала комнату одного периода.

В этот вечер Моник была в игривом настроении. Она рассказывала о Рексе Кредитоне. Мадам де Лодэ слушала с большим интересом, так как желала знать все о Кредитонах. Неужели она надеялась, что, благодаря замужеству Моник, она перестанет терпеть нужду?

– Мне хотелось бы познакомиться с вашим братом, капитан, – сказала она.

– Он отправился в Сидней по делам, – объяснил Редверс. – Он крайне занятой человек.

– Он был крайне занят во время плавания, – засмеялась Моник, бросив взгляд на Чантел. – Теперь он занят тем, что ухаживает за мисс Деррингам.

– С девушкой, с которой он познакомился на корабле? – поинтересовалась мадам де Лодэ.

– О, нет. Она в то время была в Австралии. Думаю, что именно поэтому он туда отправился. Деррингамы очень богатые. Редверс, они такие же богатые, как Кредитоны?

– Я не состою в компании Деррингамов и не видел их бухгалтерских книг, – процедил Ред.

– У них огромное количество кораблей, как и у Кредитонов, и леди Кредитон считает, что им следует соединиться… браком.

– Я знаю, что леди Кредитон очень мудрая женщина, – отметила мадам де Лодэ. – А когда они поженятся, и произойдет это… как вы говорите?

– Слияние, – подсказал Дик.

– Они станут такими богатыми.

У нее заблестели глаза. При мысли о богатстве она подобрела. Она говорила о деньгах, словно о возлюбленном.

– Как романтично, – произнесла она. – Что может быть приятнее романтических историй.

– В данном случае этой истории более подходит называться золотой, – чуть улыбнувшись, возразил Дик.

– Он знал, как доставлять себе удовольствие во время плавания, – и глаза Моник невинно остановились на Чантел, которая сидела совершенно неподвижно. Бедная моя Чантел. Мне так ее было жалко.

– Он относится к типу, которые любят забавляться? – вопросила мадам де Лодэ.

– А какой мужчина этого не любит? – воскликнула Моник, со смехом глядя на Редверса.

– Что грешного в забавах, – высказался Редверс. – По правде говоря, веселиться намного умнее, чем скучать, увлекаться кем-либо умнее, чем быть равнодушным. Должен вам доложить, мадам, что мой брат – крайне умный человек. Он обладает разумом, необходимым в его положении.

– Вы, естественно, любите его, – прокомментировала мадам де Лодэ.

– Мадам, мы выросли вместе. Мы братья. Нас никогда не волновало, что мы братья лишь наполовину. Детские годы мы провели вместе. Теперь он занимается делами. Что касается «Леди Лайн», Рекс знает о ней все.

– Да, о «Леди Лайн» он знает много, – Моник нагло расхохоталась.

Чантел с тревогой следила за ней, она всегда настораживалась, когда Моник начинала без конца смеяться.

Чантел встала. Я испугалась на секунду, что она выдаст свои эмоции, которые явно переполняли ее. Я не верила, что она безразлична к Рексу.

Она взглянула на доктора Грегори.

– Можно, я дам миссис Стреттон десять капель белладонны?

– Можно, – разрешил Айвор.

– Сейчас принесу.

– Зачем? – возмутилась Моник.

– Вы начинаете задыхаться, – пояснила Чантел.

– Вы идете к себе? – спросила мадам де Лодэ. – Вам надо посветить.

Взяв со стола фигурку, она позвонила. Звон был на удивление громким.

Вбежала испуганная Перо.

– Проводи сестру Ломан в ее комнату и посвети ей. После ухода доктора и Чантел Моник пожаловалась:

– Со мной обращаются, как с ребенком.

– Моя дорогая, – сказала мадам, – они беспокоятся о тебе.

– Тебе прекрасно известно, что лучше предотвратить приступ, чем потом сражаться с ним, – заметил Редверс.

– Никакого приступа у меня не будет. Я не верю в это. Просто она хотела остановить меня, потому что я заговорила о нем. Она не верила, что он отправится в Сидней жениться на мисс Деррингам. Она считает себя неотразимой, – и она снова захохотала.

Редверс произнес суровым тоном:

– Замолчи. Не говори о том, о чем не имеешь представления.

Он говорил столь повелительным тоном, что мы все слегка оторопели. Создалось впечатление, что перед нами появился новый человек, прятавшийся за маской щеголя с изысканными манерами. Моник откинулась, вцепившись в ручки кресла.

Дик Каллум переменил тему:

– Как я понял, в этом году у вас рекордный урожай кокосов, так что мы повезем в Сидней большой груз копры.

Этой репликой он попытался восстановить нормальные отношения, разрядить атмосферу и сделать ее веселой.

– К сожалению, с сахаром дела обстоят не столь удачно, – мадам грустно покачала головой. – Но мы забыли о своем долге. Мы так давно не принимали гостей. Хотите бренди, ликер? Могу угостить вас прекрасным коньяком. После смерти моего мужа остался прекрасный запас вина, а мы не часто пьем вино. К счастью его содержимое не испортилось с годами.

Вернулись Чантел с доктором. Чантел принесла стакан и протянула его Моник, которая, надув губы, отвернулась.

– Выпейте, – велела Чантел тоном опытной сиделки, и Моник, словно обиженный ребенок, взяла стакан и выпила лекарство.

Она села на свое место, нахмурившись. Ее мать с беспокойством следила за ней. Я увидела, что Редверс смотрит на нее с ненавистью и с усталым раздражением. Я испугалась.

После этого беседа проходила неровно, все одновременно говорили о разном. Дик Каллум, сидевший рядом со мной, сказал, что мы должны встретиться (что означало наедине) перед отплытием «Безмятежной леди». Я ответила, что боюсь, мне не представится подобная возможность.

– Вы должны постараться, – попросил он. – Пожалуйста. Чантел обсуждала с доктором, как лечить Моник.

– Полагаю, что настойка белладонны прекрасно заменяет нитрит амила, – говорила она.

– Она эффективна, но если принимать ее внутрь, надо соблюдать осторожность. Следите за тем, чтобы она не принимала больше десяти капель. Во время приступа дозу можно повторить… думаю, через каждые два-три часа. У вас достаточно лекарства?

– Да, хватит на два месяца.

Они серьезно обсуждали состояние Моник – очень профессиональная сиделка и врач.

Примерно в полночь Дик и доктор отправились обратно на корабль. Редверс остался ночевать в доме.

Перо было приказано проводить Чантел и меня в наши комнаты. Она шла впереди, освещая путь масляной лампой. По-видимому, лампой пользовались потому, что она была дешевле, чем свечи.

Они обе вошли ко мне, и Перо зажгла свечи на туалетном столике. Я пожелала им «спокойной ночи», и дверь за мной захлопнулась. Спать не хотелось. Одну из свечей я отнесла к кровати и, когда легла, задула ее. Светила луна, поэтому я не оказалась в кромешной тьме. Когда мои глаза привыкли к темноте, я стала достаточно ясно различать предметы в комнате. Слабый свет проникал сквозь ставни. Их приходится держать закрытыми, чтобы не залетали различные насекомые. Я представила, что рядом в комнате бодрствует Чантел. Я успокаивалась, когда думала о ней.

Скрипнула половица, и я вспомнила «Дом Королевы», в котором среди ночи внезапно скрипели половицы.

Мне пришли на память события, которые привели меня сюда. Я вспомнила, что в моей жизни была минута, когда я могла сделать выбор. Я могла сказать: не поеду. Могла остаться в Англии. И все было бы по-другому. Я поняла, что все, что случилось со мной – жизнь в «Доме Королевы», отношения с тетей Шарлоттой – было неизбежным. А потом появилась возможность выбора, и я избрала этот путь. Мой выбор и радовал, и тревожил меня. Я могла сказать себе, что, что бы ни произошло, я сама выбрала свой путь.

Раздались голоса! Повышенные, сердитые голоса… Моник и Реда. Они ссорились где-то в доме. Я вылезла из кровати и прислушалась. Подойдя к двери, я немного постояла около нее, потом открыла. Голоса стали громче, хотя я не слышала, о чем идет речь. Повышенный, яростный, злобный голос Моник; тихий, успокаивающий Реда? Властный?

Я вспомнила его выражение лица за столом. «Угрожает?» – гадала я. Я вышла в коридор и открыла дверь в комнату Эдварда. Луна освещала его лицо, так как он откинул простыню. Он спал. Я закрыла дверь и подошла к своей комнате.

Ссора продолжалась. И тут мурашки побежали у меня по спине, в конце коридора что-то шевельнулось.

Я всматривалась в очертания фигуры, пытаясь что-то сказать, но лишь беспомощно открывала рот.

Фигура пошевелилась – огромная, нескладная фигура. Это была Сула.

– Вам что-нибудь нужно, мисс Бретт?

– Н-нет. Я никак не могу заснуть. И пошла посмотреть, все ли в порядке с Эдвардом.

– С Эдвардом все будет в порядке, – она говорила таким тоном, будто я имела наглость утверждать обратное.

– Спокойной ночи, – пробормотала я.

Она кивнула, вернулась к себе и закрыла дверь. Меня все еще колотило от мысли, что она следила за мной, когда я этого не видела.

Что она там делала? Может она кралась к двери в комнату Моник и Редверса? Может быть, она подслушивала, чтобы в любую минуту прийти на помощь к ее мисси Моник?

Я легла. И удивилась тому, что в такую влажную жару я сильно замерзла. Долго я лежала, трепеща от холода. Казалось, прошла вечность, прежде чем я заснула.

На следующее утро меня разбудила Перо, которая принесла завтрак. Завтрак состоял из мятного чая, тостов с маслом, очень сладкого варенья, непонятно из чего, ломтика дыни и двух сладких бананов.

– Устала? – улыбнулась Перо. – Плохо спала?

– Незнакомое место.

Она улыбнулась, она выглядела такой юной и невинной. Поразительно, как при дневном свете чувствуешь себя совсем по-другому. При свете солнца, пробивающегося сквозь ставни, убогая комната уже не казалась такой таинственной. Пока я завтракала, вошел Эдвард. Усевшись на кровать, он мрачно доложил:

– Я не хочу оставаться здесь, Анна. Я хочу плавать на «Безмятежной леди». Как ты думаешь, капитан возьмет меня с собой?

Я отрицательно покачала головой. Он вздохнул.

– Как жаль, – загрустил он. – Не думаю, что мне здесь понравится. А тебе?

– Поживем – увидим, – ответила я.

– Но капитан завтра уходит в плавание.

– Он вернется.

Это утешило его, как и меня.

Редверс отправился на корабль проследить за работой. Чантел уже сидела с Моник, которая не очень хорошо себя чувствовала. Сула торчала у нее в спальне, глядя на нее, как заметила после Чантел, словно василиск или Медуза.

– Понятия не имею, что она думала о том, что я делаю с ее драгоценной мисси. Я попросила ее уйти, – добавила Чантел. – Но мисси объявила, что желает, чтобы та осталась, а так как у нее начиналась истерика, мне пришлось смириться с присутствием Сулы.


Эдвард оказался не столь утомительной обузой. Раз он не мог быть с капитаном, он пожелал быть со мной.

Я сказала, что мы пойдем исследовать дом и спросила Перо, где мне можно с ним заниматься.

Она с радостью была готова услужить мне и показала пальцем наверх. Она объяснила, что там есть старая комната мисс Моник для занятий. Она решила проводить меня.

Взяв книги, мы поднялись наверх в большую комнату. Окна в ней не были закрыты ставнями, из них был прекрасно виден залив. Там стоял корабль, но я не стала обращать на него внимание Эдварда, чтобы он не расстроился.

В комнате стоял огромный стол, рядом с ним деревянная длинная скамья. Эдвард пришел от нее в восторг и, усевшись на нее верхом, стал погонять воображаемую лошадь с криками «Но!» и «Тпру!». Я тем временем стала разглядывать комнату. Я обнаружила книжный шкаф, в котором нашла учебники и две хрестоматии. Решив, что они могут пригодиться, я раскрыла стеклянные дверцы шкафа.

Пока я изучала книги, вошла Сула. Эдвард с подозрением посмотрел на нее. Я поняла, что она пытается его нянчить, а ему это не нравится.

– Вы уже здесь, – сказала она. – Вы не теряете времени, мисс Бретт.

– Мы еще не начали заниматься. Пока мы разведуем местность.

– Разведуем местность, – пропел Эдвард. – Но!

Сула нежно улыбнулась ему, но он этого не заметил. Когда она села вместе с ним на скамью, он вскочил и начал носиться по комнате.

– Я – «Безмятежная леди», – возвестил он и закричал, имитируя сирену. – Все на месте, и все в порядке, сэр.

Я засмеялась, глядя на него. Она улыбнулась, не мне, ему, но когда она перевела взгляд на меня, то глаза ее сверкнули, и я снова вздрогнула, как ночью, когда встретила ее в коридоре.

Рядом со шкафом стояло кресло-качалка, подобное тому, что я заметила на крыльце. Усевшись на него, она стала качаться взад-вперед. Скрипение кресла действовало мне на нервы – его следовало смазать – а ее присутствие меня смущало. Интересно, она что, собирается преследовать меня? Я решила, что не допущу ее присутствия на уроках, хотя в данный момент я не могла попросить ее удалиться. Так как она молчала, тишина стала невыносимой, и я произнесла:

– Вижу, что у нас будет настоящий класс.

– А вы не ожидали? Думали, что у нас на Коралле и класса быть не может?

– Да у меня и в мыслях не было подобного. Просто создается впечатление, что это помещение использовалось для занятий несколько поколений.

– Откуда? Здесь не было дома, пока его не построил мсье.

– И миссис Стреттон была единственной ученицей?

– Ее звали мисс Баркер.

– Кого?

– Гувернантку.

И она улыбнулась самой себе, что-то тихо бормоча. Нечто нелестное в адрес мисс Баркер.

– Она приехала из Англии? – спросила я.

Она кивнула.

– Здесь была семья, которая сюда приехала. Он приехал посмотреть, сможет ли остаться тут навсегда. У них были мальчик и девочка и их гувернантка. И мсье сказал, что мисси Моник пора учиться. Ну, и гувернантка приходила сюда и учила их в этой комнате. Мисси Моник, маленькую девочку и маленького мальчика.

– Ей весело было с ними.

– Они все время дрались. Девчонка ее ревновала.

– Какая жалость.

– Мальчик любил ее. Естественно.

Сомневаюсь. Представляю себе Моник – избалованный, капризный и неприятный ребенок.

– Значит, гувернантка учила их вместе, – заключила я. – Очень удобно.

– Недолго. Они уехали. Им не понравился остров. Мисс Баркер осталась.

– И что с ней случилось?

Сула улыбнулась.

– Она умерла, – сообщила она.

– Как печально. Она кивнула.

– Ну, не сразу. Она обучала мисси и любила ее. Она не была хорошей гувернанткой, не строгая. Она хотела, чтобы мисси ее любила.

– Снисходительная, – заметила я. Она все качалась взад-вперед.

– И она умерла. Ее похоронили на холме. У нас есть христианское кладбище.

И она осмотрела меня так, словно снимала мерку для гроба. Какая неприятная женщина!

Сегодня на берегу произошло необыкновенное событие. Я отдыхала у себя в комнате из-за жары. Все в доме, да и на острове, казалось, следовало этому обычаю. Во всяком случае, стояла такая жара, что заниматься чем-либо, кроме как лежать за закрытыми ставнями посреди бела дня, было невозможно.

Я слышала крики, но не стала обращать на них внимание, а потом пришла Чантел и все мне рассказала.

– Наш галантный капитан стал героем происшествия, – сообщила она.

– Какого происшествия?

– Пока ты тут дремала, в заливе решался вопрос жизни и смерти.

– Капитан…

– Как всегда на высоте.

– Чантел, перестань шутить.

– Он спас жизнь Дику Каллуму.

– Что… капитан!

– Ты поражена. Разве ты не ждешь от него героических деяний?

– Да что случилось? Он…

– Совершенно невозмутим. Выглядит так, словно спасает людей каждый день.

– Что все-таки произошло?

– Какая ты нетерпеливая! Короче. Дик Каллум решил поплавать. Его предупреждали, что в воде полно акул, но он махнул рукой на все предупреждения. Поплыл, акулы им заинтересовались. Его схватила судорога. Он заорал. Капитан оказался начеку и «как есть, кинулся в воду». Он спас его. Вырвал из пасти акулы-убийцы.

– Правда?

– Конечно, правда. Ты что, думала, что он поступит иначе?

– Где они?

– Дик на борту под опекой доктора Грегори. У него сильное потрясение, и ему придется день – два пролежать в кровати. В данный момент он спит. Грег дал ему таблетку опиума. Она явно требовалась ему.

Я улыбнулась, и она расхохоталась.

– У тебя такое блаженное лицо. И это хорошо, ведь завтра он отплывает.

Она задумчиво смотрела на меня.

– Чантел, – серьезно заговорила я, – нам не следовало приезжать сюда.

– Говори за себя, – поддразнила она меня. – И не обманывай себя. Ты не поменяла бы эту жизнь… ни за какое процветающее антикварное дело.


Этот вечер был не таким, как предыдущий. Дик остался на борту корабля в кровати, Моник у себя в комнате. Вчерашний припадок дал о себе знать, и Чантел давала ей белладонну согласно предписанию доктора, тщательно следя за нормой, потому что белладонну, как и все сильнодействующие наркотики, опасно принимать в большом количестве.

К обеду пришел доктор Грегори, кроме него были Редверс, Чантел, мадам и я. Без Моник обед проходил более культурно. Перо и Жак вежливо прислуживали нам. Казалось, мадам расслабилась и с чувством собственного достоинства исполняла роль гранд-дамы. Было подано превосходное вино из запасов ее мужа и простая еда. Главным блюдом была рыба с соусом из манго. Суп, по моему мнению, был сварен из остатков вчерашнего обеда, на десерт мы ели ананасы и бананы. Потом мы, как и вчера, пили кофе в салоне.

Обсуждали главным образом дневное происшествие. Мадам рассказала несколько страшных историй об акулах: как один человек брел по берегу близ воды, и акула откусила ему руку.

– Здесь купаться очень опасно. Какой вы смелый, капитан, вы так рисковали.

– Акулы были не очень близко. У меня было время вытащить Дика.

– Ему это послужит уроком, – вмешалась я.

– Он прекрасный пловец. С ним ничего бы не случилось, если бы не судорога.

– Какой ужас он пережил, – произнесла Чантел. – Плыл и вдруг оказался без сил.

– Бедный Дик Каллум! – воскликнул Ред. – Никогда не видел его таким потрясенным. Такое впечатление, будто ему стыдно… ведь это может случиться с кем угодно.

Потом мы говорили об острове. Мадам высказала сожаление, что корабля не будет во время праздника. Это главное событие в году для обитателей острова, гостям праздник тоже очень нравится.

Чантел спросила, что происходит во время праздника.

– Пиршество и ритуальные танцы. Вас поразят огненные танцоры, правда, капитан?

– Они очень искусные, – согласился Ред. – Да и как иначе, ведь им приходится исполнять очень опасный танец.

– Думаю, что это и производит эффект, – сказала Чантел. – Опасность.

– Подозреваю, что они мажут себя чем-то огнестойким, – высказал свое мнение доктор. – В ином случае они не смогли бы так жонглировать своими факелами.

– Их мастерство в скорости их движений, – объяснил Ред. Мадам повернулась к нам:

– На острове живет семья, которая из поколения в поколение исполняет танцы с факелами. Они уверяют, что находятся под защитой богини огня. Поэтому все так жаждут увидеть это зрелище. Секрет своего искусства они никому не раскрывают.

– Старик еще танцует? – спросил Ред.

– Нет, теперь танцуют двое его сыновей. Они, в свою очередь, обучают этому искусству своих сыновей. Существует легенда, которую они всем рассказывают. Их предки прибыли из Страны Огня, поэтому у них с огнем прекрасные отношения, он никогда не причинит им зла. Таков рассказ. Но, как вы уже сказали, и я в этом не сомневаюсь, они мажут тело и одежду какой-то мазью, ну и, конечно, превосходная ловкость.

– Они так и живут в доме дальше по побережью? – задал вопрос Ред.

– Они и не думают уезжать, – мадам снова повернулась к нам с Чантел. – Их дом очень трудно найти, если вы не станете его специально искать. Он прячется среди деревьев. Они говорят, что живут там с тех пор, как прибыли из Страны Огня. Они отказываются принимать новые веяния, которые появились на острове. Полагаю, им хотелось бы, чтобы остров оставался таким же, как и сто – двести лет назад.

– А где находится Страна Огня? – поинтересовалась Чантел.

– В их воображении? – предположила я.

– Именно так.

– Какая же она может быть? Что-то вроде солнца? – задумалась Чантел. – Наверное, она находится на небе.

– На все-то вам требуется ответ, – усмехнулся Ред. – Принимайте их такими, какие они есть. Они превосходные артисты. Возможно, лишь благодаря этому мифу они в состоянии исполнять столь воспламеняющий танец. Если это так, пусть так оно и будет. Зрелище поразительное.

– Так что, видите, – снова обратилась к нам с Чантел мадам, – на острове есть на что посмотреть.

В десять часов доктор пошел обратно на корабль, а мы с Чантел вернулись к себе.

Через несколько минут я услышала стук камней о ставни. Открыв их, я выглянула из окна.

Внизу стоял Редверс.

– Нам надо поговорить, – сообщил он. – Вы можете спуститься? Я ответила, что сейчас спущусь.

Задув свечи, я вышла в коридор. На столе стояла масляная лампа, фитиль из экономии был прикручен. Я неуверенно спустилась вниз и вышла на крыльцо. Оттуда я увидела Редверса, стоящего в тени дома.

– Нам надо поговорить, – повторил он. – Другой возможности нам не представится. Пойдемте погуляем.

Он взял меня за руку, и мы молча пошли по траве. Я ощущала, какая у него горячая рука. Ни дуновения ветерка, прекрасная ночь, и, несмотря на жару, было не душно. Ярко сияли звезды. Все небо заполонил Южный Крест, такой же далекий, как и наша Большая Медведица. Мимо летали светлячки, прожужжало какое-то насекомое. Из кустов доносилось бесконечное гудение.

– Бесполезно, Анна, – начал он. – Я хочу быть откровенным с вами. Завтра я уплываю. И сегодня я должен сказать вам все.

– Что именно?

– То, что еще не говорил, то, что вы должны знать. Я люблю вас, Анна.

– Пожалуйста… – слабо запротестовала я.

Но он продолжал:

– Я не могу жить, притворяясь. Вы должны знать, что теперь я стал совсем другим.

– Слишком поздно.

– Так не должно быть.

– Но это так. Вот ее дом. И она сейчас в нем. Она ваша жена.

– Господи, Анна, порой я ненавижу ее.

– Это не приведет ни к чему хорошему. Вы обязаны понимать это.

– Вы сомневаетесь во мне. Вы слышали скандал… сплетни. Даже сейчас, когда я говорю с вами искренно, вы считаете, что это плохо.

– Мне пора идти.

– Останьтесь на минуту. Я должен был сказать вам все, Анна. Когда я вернусь, вы будете здесь и…

– Ничего не изменится, – продолжила я.

Я вспомнила задыхающуюся Моник и слова Чантел «Она не доживет до старости». Невыносимо. Нельзя даже думать об этом.

– Временами она приводит меня в ярость, и я…

Я не желала, чтобы он произносил это вслух. Я закричала:

– Нет… Нет!

– Да, – настаивал он. – Сегодняшний вечер не такой, как всегда. Он похож на тот, другой. Вечер в «Доме Королевы». У меня такое чувство, словно мы одни на целом свете, как было и тогда. Я могу забыть обо всем. Тогда существовали лишь мы одни, так и теперь.

– Но появилась тетя Шарлотта и доказала нам, что все это иллюзии. Какой смысл в иллюзиях? Они всего лишь сны, нам приходится просыпаться и смотреть в лицо реальности.

– Когда-нибудь, Анна…

– Я не хочу, чтобы вы произносили это вслух. Мне не следовало приезжать сюда. Надо было остаться в Англии. Это было бы самым лучшим.

– Я уехал, но не смог забыть вас. Я все время вас вспоминал. Господи, ну почему именно со мной произошло такое?

– Когда-то вы любили ее.

– Никогда.

– Вы женились на ней.

– Я объясню вам, почему.

– Не надо. Ни к чему хорошему это не приведет.

– Но вы должны знать. Вы должны понять.

– Я понимаю, что вы больше не любите ее.

– Иногда мне кажется, что она сошла с ума. Иногда я думаю, что она была сумасшедшей всегда.

– Она любит вас по-своему. Он потер себе бровь.

– Я ненавижу ее, – объявил он. – Я ненавижу ее за то, что она есть, и за то, что она стоит между нами.

– Молчите, прошу вас.

– Лишь сегодня, Анна. Сегодня я обязан сказать вам правду. Я хочу, чтобы вы знали, как это произошло. Мы встретились, вы и я. Вы были тогда ребенком, и меня потянуло к вам, но тогда я этого не понимал. Я понял это позже, когда пришел в «Дом Королевы». И тогда я сказал себе: «Я должен уехать. Я не должен больше видеть ее, потому что то чувство, которое возникло между нами, раньше мне не было известно, и я не в состоянии противиться ему». Я не герой, родная моя. Я хочу вас, хочу больше всего на свете… хочу плавать с вами, каждую минуту находиться рядом и днем, и ночью, никогда не разлучаться. Мы должны быть частью друг друга. Вот что я знаю. Я знал это и в «Доме Королевы», но теперь я в этом уверен в тысячу раз больше. Анна, для меня существуете только вы, а я для вас. А вам известно это?

– Мне известно, что со мной происходит то же самое, – ответила я.

– Анна, дорогая, вы такая честная, такая правдолюбивая, не похожая ни на кого, кого я знал раньше. Когда я вернусь, я отвезу вас обратно. Это не конец. Мы будем вместе, мы должны быть вместе…

– А Моник?

– Она останется здесь. Она принадлежит этому злому острову.

– Вы считаете его злым?

– Таким я его вижу. Все несчастья произошли со мной здесь. Та ночь и огненный танец… словно кошмар. Мне часто снится тот праздник. Жаркая ночь, яркие звезды, луна. Праздник всегда проводится в ночь полной луны. Барабаны весь день созывают людей со всего острова. Поймете, когда сами увидите. Все это возбуждает. Я был взбудоражен. Тогда я не сознавал зло, пока не начались несчастья. Здесь я женился. Здесь я потерял корабль. Здесь я перенес самые страшные удары судьбы. Да, мне не следует об этом говорить, но сегодня такая ночь. Это ночь, когда мы говорим друг другу правду, отбрасываем принятые условности, чтобы сказать то, что действительно имеет значение: правду. Вы должны понять, мне будет тяжело, если вы не захотите выслушать меня. Я не оправдываю себя. Все случилось по моей вине. Только представьте. Эти барабаны, необычность обстановки, ощущение, что жизнь доходит до величайшего крещендо. Мы сидели огромным кругом и пили местный напиток. Он называется «гали» и подается в скорлупе кокосовых орехов. Он очень крепкий. Местные зовут его огненной водой. Его варят огненные люди. Они составляют суть праздника. Они не хотят, чтобы европейский образ жизни завоевал себе место на острове. Я думаю, что именно это является истинной причиной пиршества и танцев. Все-таки я пытаюсь оправдать себя. Возбуждение, опьянение… и Моник, одна из них и все же не из них. Она пришла танцевать. Тогда она была здоровой. В результате… я пошел провожать ее в «Каррмант».

– Вы не обязаны мне рассказывать все, – взмолилась я.

– Но я хочу, чтобы вы поняли. Я попал в ловушку. На следующий день мы отплыли и вернулись через два месяца…

– Понимаю. Вы обязаны были жениться. И старая нянька сделала все, чтобы это произошло.

– Мадам де Лодэ, старая нянька, сама Моник… они были полны решимости. А я все еще находился под обаянием острова. Я был большим глупцом. О, Боже, Анна, каким я был глупцом. Я до сих пор глупец, потому что своим рассказом преподношу себя в невыгодном свете. Человек чести не должен предавать огласке подобное… Анна, не разлюбите меня! Лишь в те моменты, когда я думаю о вашей любви, я ощущаю немного счастья. Иногда, когда она приходит в ярость…

– Молчите! – в ужасе закричала я. – Даже не думайте об этом. Я была сильно напугана. Он назвал остров злым. Я чувствовала, что над нами нависает зло. Я думала, что никогда не забуду этот сад с густыми зарослями, жарким душным воздухом, смутным гудением насекомых, как и не забуду другой сад на другой стороне света, влажный, мглистый, с едва различимым ароматом хризантем и маргариток в Михайлов день и запахом мокрой земли.

На меня нашло озарение. Я любила его, об этом я знала давно, но я любила сильного и побеждающего героя, теперь мне стали известны его слабости, и я стала любить его еще больше. Но меня пугало мое чувство, потому что он нес на себе огромный груз трагедии. Что может быть хуже такой судьбы, когда приходится жить с женщиной, которую ненавидишь, и когда попадаешь в подобную ситуацию по своей беспечности? Когда такой человек, как Редверс, человек глубоких сильных страстей, любит другую женщину, ситуация становится не просто трагичной, она становится опасной.

Я определенно ощущала его страсть, пока сдерживаемую, и я подумала о Моник, безрассудной, яростной, приходящей в исступление от ревности. Одновременно меня поразила мысль, что я, простая домашняя Анна, попала в водоворот страстей. Неужели и я способна на глупость, как и другие?

Он сжал мои руки, и меня переполнила нежность, потребность защитить его… защитить нас всех, и меня, и Моник.

Я поняла в эту минуту, что в состоянии рассуждать объективно, и произнесла холодным тоном:

– Давайте поговорим спокойно. Мы не первые мужчина и женщина, оказавшиеся в подобной ситуации. Часто я думаю, что, если бы тот вечер в «Доме Королевы» произошел до вашего плавания на остров, все было бы иначе. Время оказывает сильное влияние на наши жизни. Я всегда думала об этом, когда слушала стук часов в «Доме Королевы».

Даже в такую минуту я произносила слова только ради того, чтобы что-нибудь сказать. Я пыталась выиграть время. Мне хотелось успокоить его, дать ему понять, что нам нельзя встречаться наедине.

Он привлек меня к себе, и я сказала в отчаянии:

– Нет. Мы ведем себя безрассудно. Мы должны быть осторожными.

– Анна, так будет не всегда.

Где-то вдали закричала птица. Будто кто-то насмешливо смеялся.

Он обнял меня. Его губы оказались около моих. И снова раздался насмешливый хохот.

И в ту минуту я поняла, что мне самой придется решать свое будущее, что я должна сдержать Редверса. Вероятно, мне следовало быть благодарной тете Шарлотте, ее суровому воспитанию и ее презрению, которое она выказывала тем, кто нарушал законы морали. Она словно оказалась в этом саду – не презрительная и мрачная, как бывало, а безжизненная, такая, какой я видела ее в гробу – мертвая, когда надо мной нависло подозрение в убийстве.

Нынешняя ситуация намного опасней существовавшей в «Доме Королевы», а ведь тогда меня подозревали в преступлении. А что если одним прекрасным утром я проснусь и узнаю, что Моник умерла? Что если возникнет подозрение в убийстве? И налицо будут доказательства?

Я чувствовала, что кто-то где-то предупреждает меня.

– Мне пора, – сказала я и, высвободившись, быстро пошла прочь.

– Анна, – в его голосе звучало мучительное желание, но я осмелилась лишь на то, чтобы убежать.

Я подошла к дому, меня, естественно, поджидала Сула. Наверняка она следила с балкона.

– Вам нравится ночной воздух мисс Бретт? – спросила она.

– Приятно прогуляться после жаркого дня.

– Анна, Анна, дорогая моя…

Ред. Он шагнул на крыльцо, не заметив Сулы.

– Вы тоже находите приятным ночной воздух после жаркого дня, капитан? – поинтересовалась она.

Он ответил ей холодным тоном:

– Единственное время, когда можно спокойно погулять.

Все признаки страстного любовника исчезли. Торопливо пожелав «спокойной ночи», я отправилась к себе.

Сев в кресло, я прижала руку к сердцу, оно сильно билось.

Я ликовала и тряслась от страха. Меня любили… но опасной любовью. Я не принадлежу к искательницам приключений, которые обожают опасность. Я мечтаю о тихом счастье, но я полюбила не того человека. Как было бы хорошо, если б я смогла полюбить Дика Каллума.

Я вспомнила о Суле. Интересно, расскажет она Моник о том, что видела. Она меня ненавидит. Я ощущала ее ненависть, которая возрастет еще сильнее.

Смысла ложиться в постель не было. Я не засну. Мерцали свечи. Хотела бы я знать, объявят ли мне, что я жгу слишком много свечей. Несмотря на безумные страсти, свойственные обитателям этого дома, им приходится быть экономными.

Надо лечь, тогда смогу затушить свечи. О чем я только думаю в такую минуту. Моя жизнь тает, как свеча. Познав разочарование, я должна вернуться в Англию, только не на «Безмятежной леди». Возможно, я смогу наняться гувернанткой к людям, возвращающимся обратно. В конце концов, мисс Баркер – так, кажется ее звали – нашла себе место на острове.

Я умылась холодной водой из кувшина, заплела волосы и задула свечу. И в последний раз взглянула на корабль в заливе.

Завтра в это же время его уже не будет.

На следующее утро я, как обещала, поехала на корабль навестить Дика Каллума. Когда Эдвард узнал об этом, он захотел поехать со мной, но ему пришлось остаться со своей матерью. На корабль перевозились копра, арбузы и бананы, взад-вперед плавали лодки. Меня переправили на маленькой лодке к кораблю, и я взобралась по трапу, который был спущен прямо в воду.

Дик меня ждал. Он уже был не ногах, правда, несколько потрясенный, и это не удивительно.

Увидев меня, он сильно обрадовался.

– Я знал, что вы приедете, – воскликнул он, – но раздумывал, не отправиться ли мне на берег повидаться с вами.

– Поздравляю! – заявила я.

– Так вы уже все знаете?

– Я пришла в ужас. Нельзя же быть столь неосторожным.

– Будет мне урок. Больше не стану беспечно купаться там, где полно акул.

– Значит, урок не пропал даром.

– Если бы не капитан Стреттон, мне был бы конец. Я не могла удержаться, чтобы не засиять от гордости.

– Мы оба могли погибнуть, – продолжал он, – надо было видеть, с какой скоростью он бросился ко мне и вытащил из воды.

– А как вы себя сейчас чувствуете?

– У меня все еще небольшой шок… и мне стыдно.

– Такое могло случиться с каждым.

– Давайте сядем, – предложил он, – вообще-то я должен был стоять на вахте, но Грегори говорит, что я могу отдыхать до отплытия. Я хочу с вами поговорить, Анна. Так что нам представилась прекрасная возможность. Я буду скучать по вас. Надеюсь, что и вам будет меня не хватать.

– Я буду чувствовать себя одинокой, когда буду выглядывать из окна и не видеть корабль.

– А я буду думать, как вы живете в этом доме, странном доме. Я молчала, он внимательно разглядывал меня.

– Это действительно странный дом. Вы уже поняли это. Более сломанного, обветшалого, неуютного и представить себе невозможно.

– Едва ли можно было ожидать увидеть другой замок Кредитон.

– Вы ведь станете скучать по своему дому?

– Не знаю. Я не очень-то была счастлива дома. У меня умерла тетя.

– Да, я знаю, Анна. Я пытаюсь собраться с мужеством, чтобы кое-что рассказать вам. Мне хочется рассказать об этом кому-нибудь, а вы самый важный для меня человек. Я хочу, чтоб вы знали.

Я повернулась к нему.

– Тогда скажите.

– Вам известно, что я хочу жениться на вас, но не об этом я пытаюсь сказать. Хотя сначала я хочу, чтобы вы знали, что я буду ждать вас. Впереди два месяца. Может быть, вы измените свое решение.

– Относительно чего?

– Замужества.

– Не понимаю.

– Возможно, вы и не любите меня, но вы меня и не презираете.

– Ну, конечно.

– Может наступить время, когда вы скажете себе, что двое, стремящихся к счастью, смогут построить его вместе. Страсть не всегда является основой, на которой можно построить будущее. Страсть меняется, она подобна зыбучим пескам… но взаимное влечение, здравый смысл прочны, как скала.

– Я знаю.

– И возможно, однажды…

– Кто знает? Нельзя предугадать будущее.

– А теперь мы хорошие друзья?

– Самые лучшие.

– Поэтому я должен вам сказать.

– Говорите, прошу вас, лучше высказать то, что мучит вас.

– Я ненавидел капитана.

– Знаю.

– Значит, вы догадались?

– Вы себя выдали. Вы так о нем говорили, с такой злобой.

– А теперь он спас мне жизнь. И из-за того, что я так ненавидел его, я бы предпочел, чтобы меня спас кто-нибудь другой.

– Но это сделал капитан.

– Он смелый человек, Анна. Очень романтическая фигура, правда у него есть грехи, но, по вашему разумению, они романтического свойства. Он – авантюрист, пират. Я ненавидел его за то, что он имеет то, о чем я мечтаю. Зависть. Именно это я испытываю к нему. Зависть – один из семи смертных грехов; самый отвратительный, по-моему.

– Почему вы так завидовали ему?

– Потому что, – сказал он, – я мог иметь то, что имеет он.

– Вы хотите сказать, что могли бы стать капитаном?

– Я имею в виду, что мог тоже жить в замке, я мог разделить свое детство с Рексом. Со мной, как и с капитаном, могли обращаться, как с сыном.

– Вы говорите…

– Он мой брат. Я старше его на три года. Моя мать служила в замке белошвейкой леди Кредитон. Она была очень хорошенькая, сэру Эдварду она понравилась, как и все девушки до нее. Когда я родился, сэр Эдвард дал матери содержание, чтобы ей не приходилось приходить в замок. Я получил образование, и, в свою очередь, меня подготовили к работе в компании. Но я никогда не был признан сыном сэра Эдварда, как капитан.

– Капитан знает об этом?

– Нет. Я расскажу ему.

– Думаю, он поймет вас. Я просто уверена в этом.

– Теперь я не могу относиться к нему, как раньше. Невозможно ненавидеть человека, спасшего тебе жизнь.

– Я рада… за вас и за него. У вас обоих улучшатся отношения без этой бессмысленной ненависти.

– И не забудьте, что, чтобы не случилось за эти два месяца, я вернусь. Как бы я хотел, чтобы вы плыли с нами. Мне страшно подумать, что станет с вами в этом доме.

– Но я приехала исключительно ради Эдварда.

– Два месяца, – произнес он, – небольшой срок, но многое может произойти за это время.

– Многое может произойти и за день, как вы сами и обнаружили, – напомнила я. – Не так давно вы ненавидели капитана, а теперь ваше восхищение победило вашу неприязнь. Расскажите ему об этом. Уверена, он поймет.

– Вы такого высокого мнения о нем? – проговорил он с тоской. Я не ответила, боясь поведать о своих чувствах кому бы то ни было. Когда, оставив его, я собралась возвращаться на берег, на сходнях я встретила Редверса, поджидавшего меня.

– Другой возможности поговорить наедине не будет, Анна, – обратился он ко мне. – Я написал вам.

Он сунул мне в руку письмо.

Мы стояли рядом, глядя друг на друга, но говорить не могли, поэтому я попрощалась:

– До свидания, капитан. Желаю безопасного и счастливого плавания.

И пошла вниз по сходням.

Я никак не могла дождаться, когда можно будет прочитать его письмо. Оно было коротким, но каждая его строка дышала любовью.


Анна, дорогая.

Мне следовало бы извиниться за вчерашнее, но я не хочу. Все, что я говорил… правда. Без вас мне нет счастья. Я люблю вас, Анна. Анна… ждите… Я знаю, когда-нибудь все изменится. Вспоминайте обо мне, как и я буду все время вспоминать о вас. Я люблю вас.

Редверс.


Мне следовало уничтожить письмо. Мне следовало помнить, что человек, написавший мне его, не свободен, но вместо этого я сложила его и спрятала в корсаж. Ощущая прикосновение бумаги, я испытывала радость.

Меня любили.

Ко мне зашла Чантел. Увидев меня, она удивилась.

– Что-то случилось, – отметила она. – Ты стала красивой.

– Ерунда.

Взяв меня за плечи, она потащила меня к зеркалу. Она остановилась, обнимая меня за плечи, и, вдруг расхохотавшись, повернула меня лицом к себе. Письмо выскочило и торчало из выреза моей блузки. Она выхватила его с озорным смехом.

– Отдай, Чантел, – в ужасе закричала я. Даже Чантел не должна его видеть.

Улыбаясь она отдала мне письмо. Затем вдруг помрачнела.

– Ох, Анна, – молвила она. – Будь осторожна.


Днем корабль ушел.

Эдвард расплакался. Он смотрел, как уплывает корабль, из сада, так как я решила, что на берег идти неблагоразумно. Я сказала:

– Из сада будет все хорошо видно.

Поэтому мы стояли и смотрели. Слезы медленно катились по его щекам, он плакал молча, меня это больше трогает, чем когда он ревет во все горло.

Он взял меня за руку, я крепко сжала его руку.

Я прошептала:

– Два месяца пройдут быстро. Мы будем здесь стоять и смотреть, как он возвращается.

Это немного приободрило его.

– Отмечай дни по календарю, – посоветовала я.

Ему подарили календарь на Рождество, и он каждый месяц педантично отрывал от него листки.

– Ты даже удивишься, как быстро летит время.

В сад вышла Моник, у нее были опухшие красные глаза. Я подумала, что она по-настоящему любит его. Эта мысль погребальным звоном отозвалась у меня на сердце, ведь и в любви, и в ненависти она связана с ним навеки.

Увидев нас с Эдвардом, она трагически закричала:

– Дитя мое! Дитя мое! Одни мы остались!

Она простерла к нему руки, но Эдвард отвернулся и каменным взглядом уставился перед собой. Возникла Сула, она передвигалась свойственной ей крадущейся походкой.

– Пойдем, мисси, – сказала она. – Слезами горю не поможешь. Моник немедленно начала завывать. Она схватила Эдварда за руку, но он вырвался и зарылся лицом мне в юбку, что было на него совсем не похоже. Он не любил вести себя, как ребенок.

– Я не нужна ему, – с горечью воскликнула Моник. – Ему лучше с мисс Бретт. – Она истерически захохотала. – И не только ему.

Сула обняла ее.

– Идем в дом, мисси, любимая моя. Идем.

Бросив на меня презрительный взгляд, Сула повела Моник в дом. Взгляд ее был полон злобы.

Как же она меня ненавидит! Больше, чем Моник. По-видимому, я действительно нужна Моник, так как являюсь поводом для устраивания сцен.

Мне было крайне не по себе.

После ухода корабля Моник несколько дней болела, и Чантел постоянно находилась при ней.


Я сказала Эдварду, что мы должны безотлагательно начать заниматься и, таким образом, время пойдет быстрее. Ему нравились география и история. Я обратила его внимание, главным образом, на те места, которые мы проплывали и которые были для него не просто точками на карте. Он внимательно изучил голубое пространство Тихого океана и нашел наш остров – черное пятнышко среди других черных пятнышек на площади, окрашенной в голубой цвет. Он пришел в восторг от названий других островов и все продолжал произносить их, напевая: «Тонгатапу, Нукуалофа, Острова Дружбы, Као, Фонуа-фуу». Он решил, что, когда станет моряком, объездит их все. Мы подсчитали какого приблизительно числа вернется корабль, и он обвел дату красным карандашом. Ему нравилось выражение «красный день календаря». И он решил сделать таким этот день. Чтобы не забыть, он обвел его красным.

Дом ему не нравился, не нравилась и еда. Он предпочитал проводить время со мной или с Чантел. Его мать смущала его своими пылкими ласками. Когда она его игнорировала, он чувствовал облегчение. Сула, старавшаяся изо всех сил добиться его благоволения, ему не нравилась, но Перо смешила его, и он обожал ее дразнить, старый Жак ему тоже пришелся по сердцу, тот разрешал ему лазить по экипажу и помогать ухаживать за лошадьми. Бабушку он немного побаивался, но, по крайней мере, уважал.

На острове ему нравилось, но из-за акул я боялась разрешить ему купаться. Я была рада, что с Диком произошла история, которая хорошо для него кончилась, потому что вдобавок к тому, что Дик переменил свое отношение к Редверсу, я могла приводить происшествие с ним в пример Эдварду.

Вечером, когда спадала жара, мы гуляли. Обычно мы ходили в магазинчики, походившие на хижины, и смотрели, как девушки в разноцветных длинных юбках делают из раковин бусы, браслеты и серьги. Они сидели под навесом из пальмовых листьев – Эдвард назвал его «домом без стен» – и работали до темноты, рано утром они уже были на месте. В середине дня остров пустел.

Вдоль берега стояли сараи для копры и фруктов, которые отправляли за границу, островитяне существовали за счет торговли.

– Не очень похоже на Лангмаут, – заметил Эдвард. – Когда-нибудь мы поедем домой.


Были моменты, когда жизнь наша протекала нормально. А были, когда атмосфера в доме становилась невыносимой. Обычно это происходило по ночам, когда я лежала в кровати, просто не в состоянии заснуть, думая о «Безмятежной леди». Где она теперь и вспоминает ли меня Редверс, лежа у себя в каюте. Я доставала его письмо и перечитывала. Я никак не могла найти безопасное место для него. Ни к шкафам, ни к ящикам не было ключей. Поэтому я прятала его среди своей одежды и каждый раз, приходя к себе в комнату, проверяла, на месте ли оно.

По ночам пугающе скрипели половицы. После полуночи на масляной лампе в коридоре прикручивался фитиль. Я слышала, как по коридору шлепает Сула в плетеных туфлях, которые она обычно носила. Они представляли собой соломенную подошву с перепонкой, сделанной из раскрашенной соломы. Они были очень грязными и потрепанными. Я слышала, как она останавливалась, и мне казалось, что она стоит у моей двери и что если я выскочу из кровати и распахну дверь, я столкнусь с ней нос к носу.

Зачем? Бессмысленно. Но меня не покидало ощущение, что она постоянно следит за мной.

Я без конца глядела на дату, отмеченную Эдвардом красным карандашом, и считала, что жду этого дня больше, чем он, хотя каждый раз спрашивала себя, что, кроме радости увидеть Редверса, он может мне принести.

Было бы легче, если бы Чантел меньше была занята, но она сказала, что боится надолго покидать Моник. Эта глупышка делала все, чтобы заболеть, а ей это было нетрудно.

Ее навестил врач острова. Он был очень старый и только и ждал, когда приедет новый доктор, тогда он уйдет на пенсию. Он говорил с Чантел. Потом она сказала, что он совершенно отстал от времени. И неудивительно, он жил на острове вот уже тридцать лет.


Через три дня после отплытия корабля Моник прислала за мной Эдварда. Увидев ее, я поняла, что она в опасном настроении. Она проговорила хитрым голосом:

– Вы, наверное, чувствуете себя очень одинокой, мисс Бретт.

– Нет, – осторожно ответила я.

– Вы скучаете по кораблю?

Я промолчала.

– Как странно! – продолжала она. – Вы нравитесь двоим, так? Еще и Дику Каллуму. Вы не похожи на роковую женщину… Я бы сказала, сестра Ломан больше годится на эту роль, а ведь ей не удалось поймать мистера Кредитона, правда?

Я спросила:

– Вас не интересуют успехи Эдварда?

Она расхохоталась.

– Успехи Эдварда! Я и ему не нужна. Нет. Вы не довольствуетесь капитаном. Вам нужны все. Вы даже Эдварда не желаете оставить мне.

Эдвард заволновался, и я обратилась к нему:

– Эдвард, пойдем посмотрим карты.

Эдвард с готовностью поднялся, он так же, как и я, хотел уйти. Но она начала визжать. Выглядела она ужасно, внезапно переменившись: глаза стали безумными, лицо покраснело, волосы выбились из-под ленты. Она в ярости стала оскорблять меня… слава Богу, она кричала бессвязно, мне не хотелось, чтобы Эдвард понял суть ее обвинений.

Вошла Чантел. Она знаком попросила меня удалиться, и я выбежала.

«Мне нельзя больше здесь оставаться», – твердила я себе. Ситуация невыносима. Мне надо уехать до возвращения корабля. Но как?

Я представляла, как появляется корабль. Разве я смогу уплыть с Редверсом без Чантел? Она определенно и решительно сказала, что на острове она не останется. Как только корабль вернется, она уплывет. И я должна уплыть с ней.

Но смогу ли я? Да и куда? Обратно в Англию с Редверсом? Это безумие.

Я вымыла руки и переоделась. Пришел врач. За ним послала Чантел. У Моник был страшный приступ.

Распустив волосы, я стала причесываться, дверь медленно отворилась. В отражении зеркала я увидела Сулу. Она напугала меня своим видом, я решила, что она пришла сделать что-нибудь ужасное со мной.

Как же она меня ненавидела! Она произнесла:

– Мисси Моник очень больна.

Я кивнула. Мы смотрели друг на друга, она, вяло опустив руки, я с распущенными волосами и расческой в руках. Потом она спокойно проговорила:

– Если она умрет… это вы убили ее.

– Чушь, – резко возразила я.

Она пожала плечами и повернулась, чтобы уйти. Но я окликнула ее.

– Послушайте, – решила высказаться я. – Я не позволю вам говорить со мной подобным образом. Она сама довела себя до приступа. Я тут ни при чем. И если я услышу подобное вновь, то приму меры.

Мой твердый и уверенный тон почему-то, кажется, напугал ее, так как она отпрянула и опустила глаза. Я продолжала:

– Идите и не приходите ко мне в комнату впредь без приглашения.

Она закрыла за собой дверь, и я услышала шлепанье ее плетеных сандалий.

Я взглянула в зеркало. Лицо у меня горело, а глаза сверкали. Я выглядела готовой вступить в бой. Но она ушла, и по мере того, как я смотрела на свое отражение, выражение моего лица менялось.

В глазах появился страх. Меня уже раз обвиняли в убийстве. Почему это происходит со мной опять.

Я снова загадочным образом попадаю в ту же ситуацию.

Комната приобрела страшный облик, но дом казался еще страшнее.

Два месяца. Долгие дни и ночи.

Атмосфера вокруг меня сгущалась.

Мне стало страшно.

Мы обедали вдвоем с мадам. Чантел не захотела оставить Моник одну, и ей отнесли обед на подносе.

Мадам вела себя сдержанно. Она сказала:

– Едва ли имеет смысл готовить специально для нас двоих. Нам хватит легкой закуски.

Легкой закуской оказались остатки рыбы от вчерашнего обеда – вечная рыба. Ее ловили местные рыбаки, она была самым дешевым доступным продуктом вместе с фруктами, некоторые из которых росли прямо в саду.

Меня это мало волновало. У меня не было аппетита.

В избытке на столе было лишь вино. По-видимому, его запас был большим.

Главным украшением стола служил канделябр, который так мне нравился, но свечи в нем не горели. Мадам заметила, что достаточно освещения от масляной лампы.

Вероятно, свечи на острове безумно дорогие, я начала подсчитывать цену всему. В этом доме каждый начинает этим заниматься.

Я попыталась перестать об этом думать и переключиться на мадам де Лодэ. Как же она непохожа на свою дочь. С чувством собственного достоинства, уравновешенная, единственной эксцентричной чертой ее характера являлась экономия, доводимая порой до абсурда. Одним из призраков, преследующих этот дом, была Бедность.

Она улыбнулась.

– Вы очень спокойная, мисс Бретт, – произнесла она. – Мне это нравится.

– Я рада, что кажусь такой, – ответила я.

Если бы она умела читать чужие мысли, то изменила бы свое мнение обо мне.

– Боюсь, что моя дочь сильно больна. Она сама доводит себя до приступов.

– Боюсь, что вы правы.

– Поэтому она постоянно нуждается в сиделке.

– Лучше сиделки вам не найти, – отозвалась я.

– Сестра Ломан настолько опытна, насколько и привлекательна. Я искренне согласилась с ней.

– Вы так ее любите… а она вас. Приятно иметь друга.

– Она была по-настоящему добра ко мне.

– А вы к ней?

– Нет. Боюсь, что мне не представилась возможность ей помочь. А мне бы так хотелось что-нибудь сделать для нее.

Она улыбнулась.

– Я рада, что вы приехали. Вы нужны Эдварду, а сестра Ломан нужна моей дочери. Хотела бы я знать, останетесь ли вы…

Ее глаза смотрели на меня задумчиво.

– Трудно загадывать, – уклонилась я от ответа.

– Должно быть, вам все здесь кажется непривычным.

– Да.

– Вы считаете нас… примитивными?

– Я не ожидала здесь увидеть культурный центр.

– Вероятно, вы скучаете по дому?

Я вспомнила ущелье и дома на противоположной стороне, вспомнила замок Кредитон, и старые мощеные улицы Лангмаута, а также новую часть города, которая выросла благодаря любезности сэра Эдварда, который, помимо своих любовных историй, стал миллионером и дал процветание городу. Даже служанка леди жила в доме, как леди, а белошвейка получала собственный доход, и ее сын был принят в компанию.

Мне так захотелось перенестись туда, вдохнуть холодный чистый морской воздух, увидеть доки, паруса катеров и клиперов, плывущих бок о бок с новыми современными пароходами такими, как «Безмятежная леди».

– Наверное, любой человек скучает по дому, когда находится вдали от него.

Она стала расспрашивать меня о Лангмауте и скоро перевела разговор на замок Кредитон. Ее сильно интересовали подробности жизни в замке, и она не скрывала своего восхищения леди Кредитон.

Сидеть за столом не имело смысла. Мы обе мало ели. Я с тоской поглядела на остатки рыбы, с которой увижусь завтра.

Мы перешли в салон, Перо подала нам кофе. Очевидно, сегодняшний вечер предназначался для откровенного разговора.

– Меня крайне беспокоит моя дочь, – сообщила она. – Я надеялась, что в Англии она изменится, станет более уравновешенной.

– Мне кажется, что она никогда не изменится, где бы она ни жила.

– Но в замке… с леди Кредитон… среди такого изящества…

– Замок, – объяснила я, – действительно представляет собой замок, хотя он построен сэром Эдвардом. Создается впечатление, будто он относится к нормандскому стилю, а это означает, что он огромный. Люди, живущие там, могут не встречаться друг с другом неделями. Леди Кредитон живет в своих апартаментах. Понимаете, они не живут одной семьей.

– Но она же пригласила мою дочь. Она хотела, чтобы туда привезли Эдварда.

– Да, и я думаю, что она продолжает этого хотеть. Но миссис Стреттон заболела, и доктор решил, что английский климат усугубил ее болезнь. Поэтому было решено, что ей необходимо ненадолго вернуться домой, для того, чтобы посмотреть, как она будет себя чувствовать здесь.

– Я рада, что она дома. Тут ей удобнее, и климат более подходящий. Вот… Как видите, мы очень бедны.

Мне не хотелось говорить с ней на эту тему, потому что бедность была ее навязчивой идеей, а всякая навязчивая идея наводит тоску на посторонних. Более того, я не очень-то верила, что она настолько бедна, как хочет казаться. Я оглядела мебель в комнате. С момента моего приезда я постоянно находила в доме интересные образцы.

Я сказала ей:

– Но мадам де Лодэ, у вас же много ценных вещей.

– Ценных? – переспросила она.

– Стул, на котором вы сидите, французский, восемнадцатого века. На рынке его можно прекрасно продать.

– На рынке?

– На рынке антиквариата. Понимаете, я не гувернантка по профессии. Моя тетя занималась антиквариатом и обучила меня своему ремеслу. Я разбираюсь в мебели, предметах искусства, фарфоре и так далее. Тетя умерла, а я была не в состоянии продолжать дело. У меня была депрессия, и моя подруга сестра Ломан предложила мне поменять образ жизни, вот я и приняла это место.

– Как интересно. Расскажите мне о моей мебели.

– Некоторая очень ценна. Большая часть вашей мебели французская, а французская мебель известна во всем мире благодаря своему художественному исполнению. Ни в одной другой стране не производилась столь красивая мебель. Возьмем вон тот шифоньер. Это Ризенер. Я уже осмотрела его и нашла монограмму. Возможно, вы сочтете меня чересчур любопытной, но меня так интересуют такие вещи.

– Ни в коем разе, – заверила она. – Я рада, что вы интересуетесь мебелью. Умоляю, продолжайте.

– Его прямые линии превосходны. Видите? Затейливое маркетри и короткие ножки просто идеальны. Он является примером того, как эффектно могут сочетаться простота и пышность. Я редко встречала подобный экземпляр, только в музеях.

– Вы имеете в виду, что он… стоит денег.

– Порядочной суммы, я бы сказала.

– Но кто его купит здесь?

– Мадам, покупатели со всего мира съедутся сюда ради такой мебели.

– Я крайне удивлена. Я понятия не имела.

– Я так и думала. За мебелью необходимо ухаживать… следить, чтобы в ней не завелись вредные насекомые. Ее надо полировать, вытирать с нее пыль. Время от времени проверять, в каком она состоянии. Но я увлеклась.

– Нет, нет. Полировать! Это нелегко, к тому же дорого. «Как свечи», – разозлилась я.

– Мадам, – сказала я. – Вы, несомненно, обладаете небольшим состоянием в мебели и других редких предметах.

– Что же мне делать?

– Надо сообщить об этом. Например, шифоньер. Я помню, у нас был запрос от одного человека, который искал именно такой и, наверняка, его бы удовлетворил худший, чем Ризонер. Он бы заплатил 300 долларов. Нам не удалось выполнить его заказ. Но если бы он увидел этот…

Ее глаза засияли при упоминании о деньгах.

– Мой муж привез мебель из Франции давным-давно.

– Да, большая часть мебели французская, – быстро продолжала я, потому что мне пришла в голову мысль осмотреть всю мебель и сообщить мадам, что она не так бедна, как полагает. – Я могла бы составить опись мебели. А вы пошлете список в Англию торговцам антиквариатом. Я уверена, вы получите за мебель немало денег.

– Но я не знала. Я понятия не имела, – вдруг она погрустнела. – Составить опись, – задумалась она, – это работа профессионала. Вам придется заплатить.

Главное, что ее беспокоило, это то, что придется кому-нибудь платить!

Я быстро ответила:

– Я сделаю это ради удовольствия. Пусть это будет моим хобби во время моего пребывания в доме. Мадам, мне не надо платить. Я смогу одновременно рассказать Эдварду об антиквариате, так что пренебрегать занятиями с ним я не стану. О мебели можно рассказывать на уроках истории.

– Мисс Бретт, вы самая необычная гувернантка.

– Вы хотите сказать, ненастоящая.

– Не сомневаюсь, Эдварду от вас больше пользы, чем от настоящей.

Я взволнованно обсуждала ее мебель. Два месяца теперь протекут быстро, потому что у меня будет чем заняться.

– Хотите еще кофе, мисс Бретт?

Уступка. Обычно больше одной чашки не предлагалось, остатки уносились и подогревались на следующий день.

Я согласилась. Кофе был превосходным. Его, наверняка, выращивали на острове, правда, недостаточно, чтобы экспортировать, но жителям острова его хватало.

Она стала доверительно рассказывать мне, как попала к ней мебель.

– Мой муж был из хорошей семьи, младший сын знатного рода. Он попал на остров после дуэли, на которой убил младшего члена французской королевской семьи. Ему пришлось бежать из страны. Позже его родные прислали ему мебель. У него было немного денег и это имущество. Я познакомилась с ним, и мы поженились, потом он стал заниматься сахарной плантацией, которая процветала. Из Франции ему присылали вина, тогда в доме было все по-другому. Я прожила на острове всю жизнь и никогда не уезжала отсюда. Мать моя была местной, отец эмигрировал из Англии, потому что его семья хотела избавиться от него. Он был чудесным человеком и, думаю, был бы умным, если бы не лень. Больше всего он любил посидеть на солнышке. Я была его единственной дочерью. Мы были бедны. Он тратил все деньги на напиток, который делают на острове. Этот напиток очень крепкий, он называется «гали». Вы еще услышите о нем. А когда появился Арман, мы поженились, жили здесь, принимали гостей, и богаче нас на острове мало было людей.

– На острове существует социальная жизнь?

– Существовала… и сейчас до какой-то степени существует, но теперь я не в состоянии устраивать приемы, и я не принимаю приглашения, так как не могу ответить тем же. Здесь существует колония французов, англичан и немцев. В основном они занимаются промышленностью, кроме того здесь находятся филиалы корабельных линий. Прожив какое-то время, иностранцы покидают остров. Мало кто остается здесь надолго.

Благодаря ее рассказу жизнь на острове стала более мне понятной. Странное соединение коммерции и варварства. У берега кипит работа по утрам и вечерам, а в других частях острова в пальмовых хижинах идет примитивная жизнь.

– Мой муж был прекрасным бизнесменом, – продолжала она, – но он часто впадал в ярость. Моник унаследовала его характер. Внешностью она походит на мою мать. А иногда она выглядит так, словно в ней течет чистая местная кровь. К сожалению она унаследовала отцовскую импульсивность и, увы, его физическое состояние. У него был туберкулез, и врач ничем не мог помочь ему. Он болел все сильнее и сильнее, пока не умер. А было ему всего тридцать один год. Мне пришлось продать плантацию, и вскоре мы обеднели. Я не знаю, что мне делать. Приходится быть осторожной…

Влетело насекомое с яркими синими крыльями и заметалось вокруг лампы. Она следила за ним взглядом, а оно металось все быстрее и быстрее. Насекомое походило на великолепную стрекозу, слишком красивую, чтобы позволить ей бессмысленно погибнуть.

– Она скоро упадет. Они не выносят света. Как же она пробралась? Ставни закрыты.

– Может выпустить ее наружу? – спросила я.

– А как вы ее поймаете? Надо соблюдать осторожность. Некоторые из ночных насекомых опасны. Можно заболеть. Некоторые смертельно ядовиты.

Я с восторгом следила за насекомым, которое в последнем порыве налетело на лампу и упало на стол.

– Глупое существо, – прокомментировала мадам. – Спутало лампу с солнцем и погибло, пытаясь достичь его.

– В этом мораль, – с легкостью заключила я. Мне было жаль, что оно помешало нашему интересному разговору, и мы замолчали. Потом она попросила меня рассказать ей побольше о ее мебели, и мы беседовали до тех пор, пока я не покинула ее и не пошла к себе.


На следующий день Моник стало лучше. Чантел сказала мне, что белладонна производит желаемый эффект, но Моник предпочитает нитрит амила, который принимала в Англии, но его нельзя было провезти на борту.

– Нам следует помнить, что и она расположена к туберкулезу. Она очень больна, Анна. Я все думаю, а вдруг она… что-нибудь сделает с собой.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Примет большую дозу лекарств.

– Каким образом?

– Ну, здесь полно наркотиков. Опиум, лауданум… и белладонна.

– Боже мой…

– Не волнуйся. Я слежу за ней.

– Неужели она склонна к самоубийству?

– Она что-то говорила по этому поводу, но это всего лишь слова. Те, кто много об этом говорит, никогда не кончают жизнь самоубийством. Таким нравится пугать других… шантажировать, чтобы все было, как им хочется. Она не тот человек. Однако она все время повторяет, что не нужна ни капитану, ни Эдварду, да еще эта Сула ее подстрекает. Она стала еще истеричнее с тех пор, как приехала сюда.

– Чантел, – сказала я, – если она покончит с собой, то скажут… Чантел схватила меня за плечи и начала трясти.

– Не переживай. Я не позволю, чтобы это произошло. Она меня не успокоила. Я произнесла:

– Как странно. Иногда по ночам об этом я и думаю. Тетя Шарлотта… Не могу поверить, что она покончила с собой.

– Это подтверждает мою теорию. Кончают с собой те, от кого этого не ждешь. Они об этом не говорят. А наша Моник любит драматизировать. Она никогда не покончит с собой.

– Предположим, что покончит? Ходят сплетни…

– О тебе с капитаном? – Чантел кивнула в знак согласия.

– Скажут, что из-за этого. Могут даже сказать… Ах, Чантел, какой ужас. Вспомнят, как умерла тетя Шарлотта и что в ее смерти подозревали меня.

– Ты беспокоишься о том, чего не произойдет. Ты такая же, как и Моник.

– Это может произойти.

– Это не произойдет. Обещаю тебе. Я буду следить за ней. Я сделаю все, чтобы ей даже случай такой не представился.

– Ох, Чантел, какое счастье, что ты здесь.

Она успокоила меня, и я с удовольствием занялась составлением описи мебели. Мое предположение оказалось верным. В доме имелось небольшое состояние в виде мебели, хотя от ее вида я пришла в ужас.

Я призвала Перо и объяснила ей, что от нее требуется. Я настаивала, что пыль опасна. В ней заводятся насекомые. Есть термиты. Я видела, как они маленькими армиями маршируют по саду, но они могут превратиться в большие армии. Я представила, как они маршируют по ценной мебели. Мне было известно, что они могут съесть мебель, оставив от нее одну шелуху.

Перо возвестила:

– Полировать мебель слишком дорого. Мадам никогда мне этого не разрешит.

– Недальновидность и глупость, – заключила я.

Бедная Перо. Она нервничала. Я узнала, что даже несмотря на небольшую плату она хотела работать в «Каррманте», потому что здесь ей платили больше, чем если бы она работала на сахарной плантации или потрошила рыбу. Ей не хватало ловкости, чтобы делать ожерелья из раковин и серьги. Ей хотелось оставаться при доме, поэтому она экономила свечи, выполняла приказания мадам и мыла посуду. Она была прекрасной служанкой, всегда старающейся угодить.

После моем выговора Сула, казалось, стала меньше на меня злиться, но я часто ощущала, как она следит за мной, когда я, изучая мебель, заносила ее в список. Однажды, подняв голову, я увидела, что она смотрит на меня в окно; часто, когда я быстро подходила к двери, я слышала, как шлепают прочь ее плетеные сандалии. По-видимому, она стала иначе относиться ко мне. Вероятно, она решила, что я могу принести в дом удачу. Представляю, как они с Перо, а возможно и с Жаком судачат обо мне. Оказалось, что мебель имеет большее значение, чем они предполагали. Я ее продам для них, и дом снова станет богатым, как при жизни мсье де Лодэ. И зная, что все это сделаю я, они стали относиться ко мне с уважением.

Я заметила, с каким благоговением они глядят на грубый деревянный подсвечник и на старые плетеные стулья.

Перо стала понемногу полировать мебель, экономно расходуя политуру.

Однако жить в доме стало приятнее, я почувствовала себя более свободно. Шло время. Моник стала успокаиваться. Я попросила Эдварда иногда проводить с ней время и помнить, что она больна, и поэтому моментами ей необходимо убеждаться в его любви к ней, а порой она слишком устает, чтобы общаться с ним. Он отнесся к этому спокойно и продолжал отсчитывать дни в календаре, с удовольствием наблюдая, как постепенно приближается Красный день календаря.


Однажды, когда он сидел со своей матерью, я выскользнула из дома погулять вдоль моря. Я любила гулять одна. От пейзажа захватывало дух, я постоянно натыкалась на новые красивые места. Составление описи успокаивало меня. Меня поглощала работа, и я забывала о неведомом будущем и мрачном настоящем, разглядывая канапе или бюро, которые явно принадлежали руке какого-либо мастера, но у них отсутствовало клеймо.

Стоял полдень, сильная жара уже схлынула, но гулять на солнце было очень жарко. На мне была огромная плетеная из соломы шляпа, которую я купила на одном из прилавков под пальмовым навесом у берега, шляпа была с широкими полями, легкая, созданная как раз для жары.

В поисках тени от деревьев я забрела вглубь и, обойдя залив, вышла к месту, где раньше не бывала. Там было чудесно. Шумел прибой, временами раздавалось жужжание, и неожиданно на бреющем полете проносилось мимо какое-нибудь насекомое.

Мое внимание привлек камень в воде, недалеко от берега. Он стоял вертикально, напоминая человеческую фигуру, его окружала голубая прозрачная вода. Я стояла высоко на утесе, откуда мне был виден завиток следующей бухты, на острове было очень много бухт. Мне говорили, что остров занимает площадь тридцать миль на шесть, следовательно, он был одним из самых больших в группе островов, поэтому, как я предположила, он и был обитаем и до какой-то степени культивируем. Далеко в море виднелись другие островки, но, вероятно, это были всего лишь куски вулканической породы, попавшие в воду много веков назад.

Утес отлого спускался в поросшую лесом долину. Цветущие деревья были такими яркими, что мне захотелось получше их разглядеть, к тому же на утесе было очень жарко, и мне хотелось уйти в тень, чтобы отдохнуть и собрать букет экзотических цветов, которые мне так нравились. Я ставила букеты в горшки, которые нашла для меня Перо.

Укрывшись под деревьями, я сняла шляпу и стала ей обмахиваться. Мы с Чантел купили себе национальные платья, только мы их немного переделали, чтобы они выглядели более современными.

Среди деревьев стояла стена из глины. Стена начиналась за лесом и тянулась через весь лес, меня поразила ее неуместность, и я поняла, что она что-то значит; правда, мне все кажется необычным на острове.

В стене был пролом, и я прошла сквозь него. Лес сгущался. Я пошла к другой стене, на этот раз высокой. Здесь явно было что-то огорожено, и мое любопытство стало расти. Я зашагала вдоль стены, пока не набрела на калитку; отодвинув засов, я вошла внутрь. Тут деревья были прорежены, и трава была аккуратно подстрижена, место походило на только что скошенную лужайку. В центре поляны стояла каменная фигура. Подойдя к ней поближе, я увидела, что вокруг нее лежат разноцветные камни: пурпурно-розовые, похожие на аметисты, темно-синие, по-видимому, ляпис-лазурь, светло-зеленые агаты и большие раковины. Они образовывали вокруг фигуры круг.

И тут до меня дошло, что это племенной знак, и я ступила в запретное место.

Меня охватило смятение, и я побежала прочь из этого места. А вдруг весь лес – частное владение, и я нарушила границы. Стараясь найти дорогу, я убегала все дальше и дальше в лес. Когда я смотрела на него с утеса, он казался мне небольшим, но сейчас он превратился в лабиринт, в котором я не могла найти выход. Исхоженные тропинки разбегались в разные стороны. Выбрав одну из них, я пошла вперед, за поворотом появился дом. Типичный местный дом из ила и веток на сваях с крышей из веток и соломы. Дом был одноэтажным, но по местным стандартам очень длинным и большим.

Мне было очень жарко, главным образом, от страха. Я четко понимала, что нарушила границы необычным способом, и мое присутствие может оказаться нежеланным. Недаром там стояла грозная фигура в кольце из камней и раковин.

Я быстро пошла обратно. Я вздрагивала от каждого шороха. Но на сей раз я боялась не змей и не насекомых. Постепенно я стала впадать в панику.

Вернувшись на огороженное место, я попыталась вспомнить, какая тропа привела меня сюда, но тропинок было очень много, и все они вели в разные стороны. Я прошла по некоторым из них. Вообразив, что я попала в ловушку, я вдруг увидела, как вдали блеснуло море, я и ринулась по направлению к нему. Деревья редели. Свобода! Я почувствовала такое облегчение, что даже стала уверять себя, что ничего страшного не произошло. Я ругала себя за то, что впала в панику из-за фигуры в окружении камней и мысли о том, что сунула нос, куда не следует.

Я стала быстро обмахиваться шляпой. Мне было очень жарко, намного жарче, чем если бы я просто гуляла на солнце.

Становилось поздно. Я взглянула на часы, приколотые к платью. Мне всегда казалось, что они не подходят к этому платью, но так было удобно. Пять часов. Я находилась в огороженном месте двадцать пять минут. А мне казалось, что прошла вечность.

Я стала подниматься по склону. Добравшись до верху, я увидела знакомую фигуру, глядевшую на море.

Это была Сула. Я поняла, что она следила за мной.

– Сула, – я надеялась, что говорю суровым тоном.

Она перевела взгляд на меня.

– Я вас видела, мисс Бретт, – сообщила она.

– Вы давно здесь сидите? Она пожала плечами.

– У меня нет… – она ткнула пальцем в свое платье, имея в виду часы.

– Я решила, что заблудилась, – объяснила я.

– Вы пошли туда, куда вам нельзя.

– Боюсь, что виновата в том, что нарушила чужие владения, но я совсем нечаянно.

Она бросила на меня непонимающий взгляд. Нам с Чантел часто приходилось говорить проще.

– Вы ходили на землю Та'луи.

– Она так называется?

– Земля Огненных Людей.

– Да? Я слышала о них.

– Они очень умные.

Я села рядом с ней. Я сильно устала от страха, жары и восхождения.

– Они танцуют в огне. Огонь не делает им зло. Они могут то, чего не могут другие.

– Я видела фигуру… наверное, идола… с камнями вокруг.

У нее был такой непроницаемый вид, словно она не слышала меня.

– Они танцуют. Вы увидите, как они танцуют. Огонь ничего им не делает. Они прибыли из Страны Огня… давным-давно, когда на Коралле еще не было белых людей.

– А где находится Страна Огня? – поинтересовалась я. Она снова проигнорировала меня.

– Огонь не делает им зло, как другим.

Теперь мне стало понятно, что это местное суеверие.

– Буду с нетерпением ждать их огненного танца.

– Они умные. Они мудрые, – у меня возникло впечатление, что таким образом она пытается задобрить их. – Вот, что я вам скажу. Когда был пожар… сильный ужасный пожар… горели двадцать домов, пылала земля, и никто не смог остановить пожар, только Огненные Люди смогли.

– Интересно.

– Они борются с огнем с помощью огня. Они вывели людей из домов и взорвали дома. Они знают толк в пожаре и в пламени. И взлетели дома, и огню нечего было жечь. Он не мог добраться до пространства между домами после того, как сгорели дома между ними.

– Понятно, – сказала я.

– Та'луи сделали большой взрыв, и пожар кончился. Огонь делает то, чего от него хотят Огненные Люди. Они очень умные.

Сидя рядом с ней, я размышляла, насколько она примитивна и как часто можно найти логическое объяснение чудесам мудрых людей.

Я взглянула на скалу в море, Сула улыбнулась и произнесла: «Вам она нравится».

– Не могу на нее нагля