Book: Второй взгляд



Второй взгляд

Джоди Пиколт

ВТОРОЙ ВЗГЛЯД

Посвящается Сэмми — читателю и автору в одном лице.

Люблю тебя бесконечно.

Целую и обнимаю, мама


Jodi Picoult

SECOND GLANCE


Copyright © 2003 by Jodi Picoult

Originally published by Atria Books, a Division of Simon & Schuster Inc.

All rights reserved


© Е. Е. Большелапова, перевод, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2019

Издательство АЗБУКА®

* * *

Вдруг ты уснешь?

Уснешь — и сон увидишь,

И в сновидении окажешься в раю,

Цветок сорвешь там дивный и прекрасный,

А пробудившись ото сна, узришь

Цветок в руке своей?

О, что тогда?..

Сэмюэль Тейлор Кольридж

Часть первая

2001 год

Истинная любовь похожа на привидение: все о ней говорят, но мало кто ее видел[1].

Франсуа де Ларошфуко. Максима 76

Глава 1

В первый раз Росс Уэйкман едва не отправился на тот свет. Ему почти повезло. Вторая и третья попытка покончить с собой оказались не столь удачными.

Во второй раз он уснул за рулем, и машина, съехав с моста, свалилась в озеро. Спасатели обнаружили Росса на берегу. Когда «хонду» вытащили из воды, выяснилось, что все дверцы заперты и ни одно из стекол не выбито, хотя их покрывает паутина трещин. Каким образом Уэйкман выбрался из машины, оставалось за пределами понимания. Не говоря уже о том, как он умудрился не получить ни единой царапины.

В третий раз на него в Нью-Йорке напал грабитель. Он оглушил свою жертву ударом по голове, выхватил бумажник, а потом выстрелил Россу в спину и бросил умирать. Пуля вполне могла бы раздробить лопатку и пробить легкое, но этого не произошло. Невероятно, но она застряла в кости, и этот крохотный кусочек свинца с тех пор болтался у Росса на связке ключей вместо брелока.

Что же касается первого раза… Много лет назад гроза застигла Росса посреди поля. Молния, прекрасный голубой зигзаг, раскроила небеса и поразила его в сердце. Потом, когда Росс очнулся, врачи сообщили ему, что в течение семи минут он был фактически мертв. Они полагали, что молния прошла по касательной. Если бы в грудную клетку Росса ударил разряд с силой тока пятьдесят тысяч ампер, жидкость, содержащаяся в клетках организма, закипела бы и тело взорвалось бы в прямом смысле слова. Однако молния ударила рядом, и сила тока, поразившая Росса, была изрядно снижена, хотя этого оказалось довольно, чтобы нарушить ритм его сердца. Да, чертовски везучий парень! — повторяли врачи.

Они ошибались.

Теперь, расхаживая в темноте по скользкой влажной крыше дома супругов О’Доннелл, Росс даже не думал об осторожности. Прохладный августовский ветер, прилетевший с озера Онтарио, играл длинными волосами Росса, и они падали ему на глаза; струйки дождя проникали за ворот. Невзирая на эти помехи, Уэйкман, ловко подобравшись к стрельчатому окну, установил водонепроницаемую видеокамеру, позволявшую следить за тем, что происходит на чердаке.

Ботинок скользнул по старой крыше, посыпалась дранка. О’Доннелл, стоявший внизу под зонтом, бросал на Росса встревоженные взгляды.

— Осторожнее! — время от времени кричал он.

Росс знал, что ему хочется добавить: «Привидений у нас и так достаточно».

А еще он был уверен: с ним ничего не случится. Он не сорвется с крыши; он не полетит вниз и не разобьется. Именно поэтому Росс отваживался на самые рискованные трюки; именно поэтому он вновь и вновь подвергал себя опасности. Перепробовал все: скалолазание, прыжки с высоты «на резинке», курение крэка… Он помахал мистеру О’Доннеллу в знак того, что все слышит. У Росса Уэйкмана не было ни малейших сомнений: он не умрет, хотя отчаянно желает смерти. Это так же ясно, как и то, что через восемь часов взойдет солнце и для него, Росса, начнется новый день.


Спенсер Пайк, разбуженный плачем ребенка, сел в постели. В каждой комнате дома престарелых «Тенистые сосны» горели ночные лампы, пожиравшие столько электричества, что, по мнению Пайка, его хватило бы, чтобы осветить весь Берлингтон. Тем не менее Спенсер не различал ничего дальше спинки своей кровати. Из-за этой чертовой катаракты он вообще мало что видел. Но иногда, по пути в туалет, он замечал, как из зеркала на него глядит некто, чье лицо не бороздят морщины и не покрывают пигментные пятна. Потом этот молодой человек, которым был когда-то Спенсер, исчезал — и старику приходилось довольствоваться крохами, оставшимися от его жизни.

Однако слух у него все еще был острым. В отличие от большинства жалких старперов, населяющих этот дом, Спенсер не нуждался в слуховом аппарате. Он слышал даже то, что вовсе не хотел бы слышать.

Например, детский крик, который повторился снова.

Спенсер нашарил кнопку вызова медсестры. Несколько минут спустя она вошла в комнату:

— Что случилось, мистер Пайк?

— Какой-то ребенок плачет.

Сестра поправила подушки и заставила его лечь.

— Здесь нет никаких детей, мистер Пайк, и вы это прекрасно знаете. Это вам приснилось. — Она погладила его по костлявому плечу, некогда сильному и крепкому. — Все, что вам надо, — закрыть глазки и снова уснуть. Завтра у вас непростой день. Вы ведь помните о встрече?

«С какой стати она сюсюкает со мной, как с младенцем? — пронеслось в голове у Спенсера. — И почему сам я веду себя будто малое дитя?» Он позволил сестре укрыть его одеялом до подбородка. Воспоминания комом подступали к горлу — туманные воспоминания, от которых на глазах закипали слезы.

— Может, принести вам напроксен? — ласково спросила сестра.

Спенсер покачал головой. В конце концов, он был ученым и прекрасно знал, что лекарства, способного облегчить его боль, человечество не изобрело.


В жизни Кёртис Уорбертон был куда меньше ростом, чем казался на телеэкране, но в полной мере сохранял свое прославленное обаяние. Именно благодаря этому обаянию шоу «Богемские ночи» имело столь высокий рейтинг. В темных волосах Кёртиса, напоминавших мех скунса, посверкивала седая прядь, появившаяся девять лет назад, в ту памятную ночь, когда у его кровати возник призрак деда. С тех пор, кстати, и началось увлечение Кёртиса паранормальными явлениями. Его жена Мэйлин, женщина эльфийской наружности, чьи экстрасенсорные способности были хорошо известны полиции Лос-Анджелеса, сидела рядом и что-то чиркала в блокноте, слушая, как Кёртис расспрашивает хозяев дома.

— Поначалу это произошло в кухне, — сообщила Ив О’Доннелл, а ее муж кивнул.

Супруги-пенсионеры купили дом на берегу озера, чтобы отдыхать здесь летом. И что же? В течение трех месяцев не реже двух раз в неделю тут случалось нечто, выходящее за рамки обыденного!

— Около десяти часов утра я заперла все двери, включила сигнализацию и отправилась на почту. Когда я вернулась, сигнализация по-прежнему работала… но все кухонные шкафы были открыты, а на столе валялась коробка с овсяными хлопьями, из которой почти все высыпалось. Я подумала: наверное, Харлан пришел домой раньше меня и устроил беспорядок. Стала его звать, но он не откликался.

— Я все это время провел в клубе «Лоси», — вставил ее супруг. — В доме никого не было. Ровным счетом никого.

— А еще мы слышали, как на чердаке играют на каком-то клавишном инструменте. Это было ночью, часа в два. Когда мы поднялись на чердак, музыка стихла. Но на полу стояло детское игрушечное пианино без батареек.

— У нас никогда не было игрушечного пианино, — добавил Харлан. — И детей у нас тоже никогда не было.

— Мы вставили в пианино батарейки, и выяснилось: оно играет вовсе не ту мелодию, что мы слышали, — сообщила его жена и, немного помолчав, добавила: — Мистер Уорбертон, надеюсь, вы понимаете, что мы не из тех людей, которые… которые верят в подобные вещи. Но… или здесь творится какая-то чертовщина, или мы оба сошли с ума.

— Миссис О’Доннелл, уверяю вас, вы отнюдь не сошли с ума. — Кёртис коснулся ее руки, демонстрируя свое фирменное участие. — Не далее чем завтра утром мы выясним, что у вас происходит.

Он бросил взгляд через плечо, дабы удостовериться, что Росс записывает разговор на камеру. В зависимости от того, как повернутся события, супруги О’Доннелл могут стать звездами одного из ближайших выпусков «Богемских ночей». В этом случае пленка будет необходима. На электронную почту Уорбертонов каждый день приходили сотни писем от людей, убежденных, что в их домах завелись привидения. В восьмидесяти пяти случаях из ста паранормальные явления оказывались мистификацией или проделками мышей, поселившихся в стропилах. Что же касается оставшихся пятнадцати процентов… то, надо признаться, Росс работал в шоу достаточно долго, чтобы понять: иногда в этом мире происходит нечто необъяснимое.

— А какие-нибудь еще странные явления вы наблюдали? — уточнил Кёртис. — Или, возможно, замечали странные колебания температуры?

— Да-да! — поспешно закивал Харлан. — В спальне вдруг сделалось адски жарко, а минуту спустя мы дрожали от холода.

— В доме есть какие-то места, где вы чувствуете себя особенно неуютно?

— Чердак, несомненно. И ванная комната — та, что наверху.

Взгляд Кёртиса скользнул по восточному ковру ручной работы, по антикварной вазе, стоящей на камине.

— Должен вас предупредить: наши исследования потребуют затрат.

По заданию Уорбертона Росс уже побывал в библиотеке и газетном архиве, пытаясь выяснить, не связана ли с этим домом какая-нибудь жуткая история, например убийство или самоубийство. Его изыскания не дали результата, но Кёртиса это ничуть не разочаровало. Он знал: призраки могут облюбовать какой-то дом, а могут преследовать конкретного человека. А история если и была… то зачастую она неуловима, как легчайший аромат духов или туманные образы, мелькающие перед нашим внутренним взором.

— Деньги нас не волнуют, — заявила Ив О’Доннелл. — Мы заплатим, сколько потребуется.

— Отлично! — улыбнулся Кёртис и хлопнул себя по колену. — Что ж, не будем терять времени. Работы предстоит много.

Эта фраза всегда служила Россу сигналом к действию. В его обязанности входила установка различных электромагнитных устройств, видеокамер, инфракрасных термометров и тому подобного. Зарплата у него была чисто символическая, хотя и само шоу, и клиенты вроде нынешних приносили впечатляющий доход. Девять месяцев назад, на Хэллоуин, узнав о шоу Уорбертонов из «Лос-Анджелес таймс», Росс упросил Кёртиса принять его на работу. В отличие от Кёртиса и Мэйлин, сам он еще ни разу не видел призраков, но отчаянно этого хотел. Как надеялся Росс, особым чутьем на призраков можно заразиться, словно ветрянкой. И как следы от перенесенной ветрянки порой остаются на всю жизнь, так и способность видеть привидения сохранится у него навсегда.

— Думаю, мне стоит проверить чердак, — бросил Росс.

Он помедлил в дверях, ожидая, пока Ив О’Доннелл покажет ему путь.

— Я чувствую себя полной идиоткой, — призналась она, хотя Росс ни о чем ее не спрашивал. — В мои-то годы увидеть Каспера…[2]

— Привидение может слегка припугнуть — так, что вас оторопь возьмет, — но оно не причинит вам вреда, — улыбнулся Росс.

— О, я знаю, она не станет этого делать.

— Она?

Ив помолчала, явно пребывая в нерешительности.

— Мой муж считает, что мы не должны вам рассказывать слишком много, — наконец произнесла она. — Говорит, если вы хоть какую-нибудь мелочь выясните сами, мы поймем, на что вы способны. Но я чувствую, что должна вам сказать… — Она вздрогнула, бросив взгляд на узкую лестницу. — Моя младшая сестра умерла совсем маленькой, когда мне было семь лет. И иногда мне кажется… Как вы думаете, все это может иметь отношение к ней?

— Не знаю, — пожал плечами Росс, жалея, что не может дать ей более конкретный ответ, поделиться собственным опытом. — Сюда? — спросил он, заметив маленькую дверь наверху.

Ив кивнула и пропустила его вперед. Росс открыл дверь. Видеокамера, которую он вчера установил на окне снаружи, наблюдала за ними, как глаз циклопа. Ив обхватила себя за плечи:

— Когда поднимаюсь сюда, меня всегда пробирает дрожь.

Росс передвинул несколько ящиков, чтобы на пленке не осталось случайных теней.

— По словам Кёртиса, есть только один способ все выяснить. Надо делать то, что подсказывают ваши чувства. — Заметив, как на полу что-то поблескивает, Росс опустился на колени и подобрал несколько мелких монет. — Шесть центов, — усмехнулся он. — Проделки призрака, я так понимаю?

— Да, иногда она это делает, — пробормотала Ив, направляясь к двери. — Оставляет нам мелочь.

— Вы имеете в виду привидение? — повернулся к ней Росс, но Ив уже спускалась по лестнице.

Росс глубоко вдохнул, плотно закрыл дверь и выключил свет. Маленький чердак погрузился в темноту. Росс встал так, чтобы оказаться вне обзора видеокамеры, и включил ее, пользуясь дистанционным пультом. Потом сфокусировал внимание на обступившей его темноте, ощущая, как она давит на грудь и на колени. Именно так учил его Кёртис Уорбертон. Росс напрягал свои органы чувств все сильнее и сильнее. Наконец тонкий ледок недоверия растаял, и пространство вокруг ожило. «Должно быть, момент настал, — мелькнуло у него в голове. — Наверное, когда дух приближается, ты ощущаешь, как к горлу подкатывает ком».

Откуда-то слева донесся шорох шагов и затем звон монет, упавших на пол, — звук, который невозможно перепутать с каким-либо другим. Росс включил фонарь и осветил пол около собственных ботинок. Еще три мелкие монетки.

— Эйми? — прошептал он в пустоту. — Это ты?


Комтусук, городок в штате Вермонт, имел естественные границы: с одной стороны — озеро Шамплейн, с другой — скалы, окружавшие гранитную каменоломню, где работала половина жителей города. Далее тянулась гряда холмов, за которыми раскинулся Берлингтон. На стене церкви, возвышавшейся на центральной площади городка, красовался почетный знак, сообщавший, что в 1994 году Комтусук был признан самым красивым городом в штате. Вполне заслуженное звание. Бывали дни, когда, глядя на деревья, полыхавшие всеми красками осени, от золотистого янтаря до яркого рубина, Илай Рочерт ощущал, как у него захватывает дыхание от восторга.

Комтусук, который ежегодно посещали полчища туристов, был родным домом для Илая. Он здесь родился и надеялся провести в этом городе всю оставшуюся жизнь. Разумеется, будучи одним из двоих местных офицеров полиции, он знал: Комтусук, каким его видят туристы, — иллюзия. Илай давно уже понял: люди, как правило, не в состоянии разглядеть того, что скрыто за красивой упаковкой.

Совершая ночной патрульный объезд, он двигался по улице, ведущей к городскому кладбищу. В небе сияла луна, круглая и желтая, как глаз ястреба. Хотя стекла были опущены, в машину не проникало даже малейшего ветерка. Короткие черные волосы офицера взмокли от пота. Пес Илая, здоровенный бладхаунд по кличке Ватсон, тяжело дышал, развалившись на соседнем сиденье.

Надгробные памятники замерли, как солдаты в строю. В левом углу кладбища под березой находилась самая старая могила в Комтусуке. Надпись на памятнике гласила: «Уинни Спаркс. 1835–1901/1911». Согласно легенде, когда гроб с телом этой сварливой и раздражительной старухи везли на кладбище, лошади чего-то испугались и понесли. Гроб упал с похоронных дрог, крышка отскочила, и Уинни, ругаясь на чем свет стоит, вылезла оттуда. Десять лет спустя, когда она умерла «во второй раз», ее многострадальный муж своими руками вбил в крышку гроба сто пятьдесят гвоздей — так, на всякий случай.

Правда это или вымысел, Илая ничуть не волновало. Но местные подростки полагали, что нежелание Уинни быть преданной земле — веский повод для того, чтобы распивать на ее могиле пиво и нюхать всякую дурь. Поэтому Илай остановил машину и выбрался наружу. Его долговязая фигура склонилась к окну.

— Пойдешь со мной? — обратился он к Ватсону, но пес не соизволил даже приподняться.

Качая головой, Илай зашагал через кладбище к могиле Уинни. Четверо пацанов, слишком одурманенных, чтобы услышать его шаги, зачарованно глядели на синий огонек горелки «Стерно».

— Бу! — негромко произнес Илай.

— Копы! Черт!

Подростки бросились врассыпную. Полицейский мог бы с легкостью переловить их всех, но на этот раз разрешил им удрать. Он выхватил лучом фонарика из темноты последнего из убегающих, потом осветил могилу. Беглецы оставили после себя сладковатый дымок и две отличные нераспечатанные бутылки «Роллинг рок». Так что, сменившись с дежурства, Илай вполне мог позволить себе выпить пива.

Он нагнулся и сорвал одуванчик, росший у надгробия. И тут же, словно порожденное этим движением, в мозгу у него всплыло слово «чибайяк»… Призрак. Слово из лексикона его бабушки, которое жгло язык Илая, подобно острому перцу.

— Никаких призраков, — произнес он вслух и направился к машине, чтобы продолжить объезд и выяснить, какие сюрпризы приготовила для него нынешняя ночь.




Шелби Уэйкман спала весь день и проснулась совсем разбитой. Ей опять приснился тот же сон… Они с Итаном в аэропорту. Она отворачивается на мгновение, а повернувшись, видит, что мальчик исчез. Она в ужасе носится от терминала к терминалу, надеясь его отыскать, и наконец, распахнув дверь, ведущую на взлетное поле, видит, что ее девятилетний сын стоит на полосе, по которой мчится только что приземлившийся самолет.

Откуда взялся этот кошмар? Ведь ничего подобного в жизни с ней не случалось и не могло случиться. Шелби никогда не бывала с Итаном днем в аэропорту, а если бы они там оказались, наверняка не спустила бы с него глаз. Но образ сына, стоящего на взлетно-посадочной полосе с вытянутыми руками и поднятым к солнцу молочно-белым лицом, преследовал ее во сне.

— Земля вызывает маму… Эй, куда ты улетела?

— Прости, — улыбнулась Шелби. — Просто задумалась.

Итан ополоснул тарелку и поставил ее в посудомоечную машину.

— Думать не вредно, — изрек он. — По ночам это даже полезно. Особенно тем, кто не спит.

Прежде чем она успела ответить, Итан схватил свой скейтборд, с которым управлялся так ловко, словно это была часть его тела вроде руки или ноги, и сказал:

— Подожду тебя во дворе, хорошо?

Шелби кивнула, провожая его взглядом. Она множество раз просила его не шуметь, ведь в четыре часа утра большинство людей спит, а не катается на роликовых досках. Но Итан неизменно забывал о ее предостережениях, и у Шелби не хватало духа его одернуть.

Итан страдал ПК, пигментной ксеродермой, — болезнью, делающей его чрезвычайно чувствительным к ультрафиолетовым лучам. Во всем мире насчитывалось всего около тысячи человек, больных ПК. Это врожденный недуг, от которого невозможно излечиться.

Шелби заметила, что с ее ребенком что-то не так, когда Итану было всего шесть недель от рождения. Для того чтобы поставить диагноз, понадобился год обследований и бесконечных анализов. Врачи объяснили ей, что ультрафиолетовые лучи повреждают ДНК человеческих клеток. У большинства людей в организме вырабатываются ферменты, устраняющие эти повреждения… но у больных пигментной ксеродермой этого не происходит. В конце концов нарушается процесс деления клеток, что приводит к раку. Если Итан доживет до подросткового возраста, это можно считать везением, сказали ей.

Шелби решила: если солнечный свет убивает ее сына, значит они будут жить в темноте. Днем они не выходили из дому. Она при свечах читала Итану книжки, которые детям обычно читают на ночь. Окна были завешены тяжелыми шторами, однако ее муж, приходя по вечерам с работы, немедленно раздвигал их.

— На солнце не может быть никакой аллергии, — твердил он при этом. — Это все идиотские выдумки врачей!

К тому времени, как они развелись, Шелби выяснила, что опасность для ее сына представляет не только солнце: флуоресцентные лампы во врачебных кабинетах и некоторых магазинах тоже излучают ультрафиолет. Солнцезащитный крем был необходим Итану не только на улице, но и дома. У него было двадцать две шляпы с полями, и надевать одну из них стало для него таким же ежедневным правилом, как для других детей — надевать нижнее белье.

Сегодня он выбрал шляпу с надписью «Кругом дураки», поля которой были загнуты, как раковина улитки. Итан придумал такой фасон, засунув поля под регулирующую ленту, закрепленную сзади. Когда Шелби увидела это, на ум ей пришли лебеди, прячущие голову под крыло. А еще почему-то вспомнились китаянки с их крошечными забинтованными ножками.

Убрав в кухне, она вышла во двор и устроилась с книгой на скамье под фонарем. Длинные темные волосы Шелби были туго заплетены в толстую косу, но по открытой шее все равно бежали струйки пота. Неужели Итану хочется кататься на доске в такую душную ночь? Грохоча роликами по деревянному скату, устроенному во дворе специально для него, он совершил рискованный прыжок.

— Мама, видела? Я сделал, как Тони Хоук.

— Круто! — кивнула она.

— Слушай, а тебе не кажется, что было бы здорово…

— Мы не будем устраивать во дворе хафпайп, Итан.

— Но…

— Никогда и на за что.

Поняв, что разговор окончен, Итан умчался прочь, грохоча роликами.

Шелби едва заметно улыбнулась. Ей нравилось, когда Итан вел себя вот так — словно самый обычный мальчишка. Нравилось, когда он, думая, что она занята в кухне и ничего не слышит, включал «Позднюю ночь с Конаном О’Брайеном» и жадно слушал долетавшие из большого мира слухи. В такие моменты ей казалось, что ее сын — совершенно нормальный ребенок. Если бы только не луна, льющая с неба тусклый свет… Если бы не лицо Итана — такое бледное, что вены просвечивали под кожей, точно голубые реки… О, если бы не эти досадные мелочи, жизнь Шелби ничуть не отличалась бы от жизни других матерей-одиночек!

Итан резко повернулся и закружился на месте. Шелби вспомнила, как еще недавно совершенно не различала трюков, которые выделывают скейтбордисты. Вспомнила, с какой острой жалостью думала о себе и сыне… При этом Шелби с трудом удавалось воскресить в памяти события, происшедшие до болезни Итана; воспоминания ускользали, точно рыбы из слишком крупной сети. Такое впечатление, что до рождения сына она вообще не жила. Или это была не жизнь.

Итан резко остановился напротив:

— Умираю с голоду.

— Да ты только что поел! — (Итан заморгал, словно извиняясь.) — Ты, конечно, можешь идти домой перекусить. Но смотри, скоро взойдет солнце, — предупредила Шелби.

Итан взглянул на восток, туда, где на небе уже светилась розовая полоса.

— Мама, разреши мне посмотреть на восход, — взмолился он. — Ну пожалуйста! Всего один разок.

— Итан…

— Ну хорошо… — вздохнул он. — Тогда разреши сделать еще три хардфлипа.

— Один.

— Два.

Не дожидаясь ответа — они оба знали, что она непременно уступит, — Итан умчался прочь. Шелби вновь открыла книгу и попыталась читать, но слова мелькали у нее перед глазами, как вагоны грузового состава, безликие и невыразительные. Перевернув страницу, она осознала, что не слышит грохота роликовой доски.

Итан балансировал на скейтборде, поставив его почти вертикально. На изображении супергероя Росомахи, украшающем доску, что-то белело.

— Мама, это что — снег пошел?

Снег в Вермонте шел часто. Но не в августе. Белый вихрь закружился в воздухе, легчайшие хлопья осыпали страницы книги. Но это был не снег. Шелби осторожно подняла белый лепесток, поднесла его к носу. Розы!

Шелби знала, что природа способна на самые невероятные явления. Она слышала о дождях из лягушек и как-то раз сама была свидетельницей ливня из саранчи. Но снегопад из лепестков роз?

Белые лепестки по-прежнему падали с неба, покрывая волосы Шелби и Итана.

— Вот это да… — прошептал мальчик, потрясенный этим сюрпризом природы.


— Пенни. — Кёртис Уорбертон повертел в руках монетку, которую вручил ему Росс.

— И это все?

Росс кивнул. Было три часа ночи, за окнами бушевала гроза, но, несмотря на наличие столь мощного источника энергии, признаки паранормальной активности практически отсутствовали.

— В какой-то момент мне показалось, что я вижу на экране маленький шарик. Увы, как выяснилось, это датчик дыма на задней стене чердака.

— Да, я тоже ни черта не ощущаю, — вздохнул Кёртис. — Лучше бы мы взялись за тот случай в Буффало.

Росс положил использованную пленку в специальный контейнер и сунул его в карман.

— Да, кстати, Ив — ну, жена хозяина — упомянула о своей младшей сестренке. Та умерла, когда Ив было семь.

— Интересно.

Росс и Кёртис спустились в темную гостиную. Мэйлин сидела на диване.

— Есть что-нибудь? — спросил Кёртис, указывая на инфракрасный термометр.

— Ничего. Этот дом так же активен, как старый паралитик.

В дверях гостиной возникла Ив О’Доннелл, придерживающая рукой полы халата.

— Как дела? — спросила она.

— Думаю, мы можем с уверенностью сказать, что вы не единственные обитатели этого дома. — Кёртис протянул ей монетку, которую дал ему Росс. — Я только что обнаружил на чердаке вот это.

— Да… иногда мы находим монетки в самых неожиданных местах. Я говорила об этом Россу.

— Вот как?

Росс, нахмурившись, повернулся к своему боссу. Но прежде чем он успел спросить у него, какого черта он строит из себя дурака, Кёртис снова заговорил:

— Призраки частенько пускаются на подобные шалости. Особенно призраки детей.

Росс физически ощутил, как атмосфера в комнате изменилась. Ив мгновенно прониклась к Кёртису доверием.

— Должен вам сказать, что я чрезвычайно отчетливо ощущаю чье-то присутствие, — продолжал Кёртис. — Здесь есть некто, кого вы хорошо знаете и кто хорошо знает вас. — Он наморщил лоб и потер висок. — Чувствую, это девочка… и еще вижу цифру… семь. У вас, случайно, не было младшей сестры, которая умерла в детстве?

Росс оцепенел. Он смирился с тем, что восемьдесят пять процентов сверхъестественных явлений — розыгрыши, на которые люди пускаются по самым разным причинам. Некоторые просто развлекаются подобным образом, другие надеются попасть на телеэкран, третьи хотят доказать, что все паранормальные исследования — это полная фигня. Сколько было случаев на шоу, когда в стенах, исходящих стонами, обнаруживались микрофоны; еще чаще попадались трясущиеся люстры, к которым была привязана тонкая леска. Но до сей поры Росс был свято уверен, что сами Уорбертоны играют честно.

— Полагаю, было бы неплохо провести спиритический сеанс, — продолжил Кёртис. — За дополнительную плату, конечно.

У Росса застучало в висках.

— Кёртис, можно тебя на минутку? — пробурчал он.

Они набросили куртки, вышли на улицу. Дождь по-прежнему хлестал как из ведра, и они остановились под козырьком гаража.

— Дело принимает неплохой оборот, — заметил Кёртис. — Ты прервал меня как раз в тот момент, когда я подцепил ее на крючок.

— Но ты же не ощущаешь никакого потустороннего присутствия! И об ее умершей сестре ты только что узнал от меня!

Кёртис закурил. Огонек сигареты светился в темноте, словно горящий злобой глаз.

— И что с того?

— То, что ты не должен лгать женщине, чтобы раскрутить ее на деньги и сделать очередную сенсацию на пустом месте!

— Моя работа — исполнять желания клиентов, — усмехнулся Кёртис. — Поэтому я говорю О’Доннеллам то, что они хотят услышать. Эти люди уверены, что в их доме завелось привидение. И они хотят, чтобы мы это подтвердили. Кстати, отсутствие активности нынешней ночью вовсе не доказывает, что никакого призрака нет. Возможно, он просто затаился, увидев в доме чужих.

— Так или иначе, мы здесь не для того, чтобы обманывать хозяев, — дрожащим голосом возразил Росс.

— Вот уж не думал, что ты такой упертый моралист. Мне казалось, за эти месяцы ты понял правила нашей игры.

Росс никогда не считал себя упертым моралистом. Напротив, за свою жизнь он совершил немало такого, что лишало его претензий на это звание. Но смириться с тем, что творилось сейчас, он никак не мог.

— Мне тоже казалось, что я понял правила игры. И то, что мы пудрим людям мозги, — для меня полное открытие!

Кёртис в сердцах швырнул на землю окурок:

— Мы ничего никому не пудрим! Я собственными глазами видел призрак своего деда. Черт побери, я же показывал тебе фотографию, на которой призрак стоит в изножье моей кровати! Я не занимаюсь изготовлением фальшивок, Росс. Вспомни, ты же сам видел, как из озера поднималась голова призрака. По-твоему, это устроил я? Если ты не забыл, я тогда вообще был в другом штате. — Кёртис несколько раз глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. — Никто не собирается дурачить этих О’Доннеллов! Но я бизнесмен, Росс, и должен соответствовать запросам своих клиентов.

Росс не нашелся с ответом. Зато он точно знал, что подобный бизнес ему не по душе. Выходит, он впустую потратил девять месяцев своей жизни! Он вовсе не был простофилей, но, очевидно, поддался обаянию Кёртиса — так же как и О’Доннеллы. Похоже, Росс видел лишь то, во что хотел верить…

Пожалуй, Мэйлин вправду обладала телепатическими способностями, потому что она неожиданно выглянула из дверей:

— Кёртис, вы долго собираетесь здесь торчать?

— Видишь ли, Росс у нас стоит на распутье. Не может выбрать между дорогой I-81 и путем высоких моральных принципов.

Росс выскочил под дождевые струи и зашагал прочь. Пусть Уорбертоны думают что хотят. Он тоже имеет право думать все, что хочет. Видеокамера и рюкзак Росса остались в доме, но ему было на это наплевать. Взамен утраченных вещей можно приобрести новые. А вот если он полностью утратит самообладание, восстановить его будет куда сложнее. Оказавшись в своей машине, Росс включил обогреватель на полную мощность, пытаясь избавиться от дрожи, сотрясавшей его тело. Проехав не менее мили, он заметил, что забыл включить фары. Росс съехал на обочину и несколько раз вдохнул полной грудью, пытаясь заставить свое сердце биться спокойно и ровно.

Росс понимал, что значит научно фиксировать паранормальные явления. Знал, что документальные свидетельства можно интерпретировать по-разному. Он снимал на пленку блуждающие огни на кладбищах. Записывал голоса, звучавшие в пустых подвалах. Ощущал холод в теплых комнатах, где не было никаких сквозняков. В течение девяти месяцев Росс надеялся, что рано или поздно найдет вход в тот мир, где пребывает Эйми… и в результате нашел дверь, грубо намалеванную на стене.

Упершись лбом в эту чертову стену, он не представлял, куда двигаться дальше.


Проснувшись, Эз Томпсон обнаружил, что рот его полон камней, маленьких и гладких, как оливковые косточки. Выплюнув не менее пятнадцати камешков на свою морщинистую ладонь, он ощутил, что может дышать, не опасаясь подавиться. Эз сел на своей раскладушке, пытаясь прогнать неприятную мысль. Мысль о том, что камни, которые он только что выплюнул, могли оказаться в земле, быстро дать всходы и превратиться в густые зловещие заросли. Вроде тех, что в сказке белых людей оплели замок заколдованной девушки. Бедняжка погрузилась в сон, и разбудить ее мог только поцелуй…

Эз не имел ничего против ночевки в палатке; ему одинаково хорошо были известны два мира — мир природы и мир янки; он знал их с тех пор, как себя помнил. Старик откинул полог, вылез наружу и направился под навес, где все остальные уже собрались в ожидании завтрака. Плакаты и постеры, прикрепленные к деревянным щитам, кучей лежали в стороне. Подобно куклам чревовещателя, сейчас они, лишенные оживляющего их духа, казались ненужным и бесполезным хламом.

— Привет, — буркнул Эз и побрел к костру, зная, что для него непременно найдется там местечко.

Все остальные обращались с ним так, словно он — как минимум Эйб Линкольн, удостоивший их своим присутствием. Тот факт, что Эз еще жив, внушал людям уважение, переходящее в благоговейный трепет. Конечно, он не был ровесником Эйба Линкольна, но отставал от него совсем немного. Ему было не то сто два, не то сто три года — со счета он сбился много лет назад. Он знал умирающий язык своего народа, и по этой причине его почитали как гуру. К тому же возраст Эза сам по себе делал его племенным старейшиной, впрочем это не имело практически никакого значения, поскольку абенаки не относились к числу официально зарегистрированных племен.

Ощущая, как скрипят и хрустят все его позвонки и суставы, Эз опустился на складной стул. Взял бинокль и принялся разглядывать раскинувшуюся перед ним пустошь, обширное пространство к северо-западу от пересечения Монтгомери-роуд и Оттер-Крик-Пасс. Вдали на возвышении стоял большой белый дом, неуместный, как бельмо на глазу. Стоять ему осталось недолго, это Эз знал точно. Он знал об этом доме все, начиная от размеров участка и заканчивая регистрационным номером договора купли-продажи. Также старику было известно, в каких местах земля промерзает здесь особенно сильно и где никогда не будет хорошего урожая. Он помнил, какое окно в заброшенном доме разбили малолетние сорванцы, какая сторона крыльца обвалилась первой и какие ступени лестницы прогнили насквозь.

Еще он знал номера всех машин, стоявших на парковке. Все они принадлежали сотрудникам компании «Редхук». По городу ходили слухи, что Ньютон Редхук намерен построить в Комтусуке первый торговый центр. На месте, где находились захоронения индейцев.

— Есть такое диковинное явление, называется Эль-Ниньо, — сказал Толстый Чарли. — У нас, похоже, происходит что-то в этом роде.

— Настали последние времена, вот что я вам скажу, — затряс головой Уинкс. — Если с неба сыплются розы, это ничего хорошего не предвещает. Как если бы вода в реках превратилась в кровь, а стрелки на часах пошли бы вспять…

— Уинкс, старина, — расхохотался Толстый Чарли, — видно, ты насмотрелся фильмов ужасов, и теперь тебе всюду мерещатся зловещие знаки!

Эз бросил взгляд на землю, усыпанную лепестками роз. Обшарил языком пещеру своего рта и обнаружил еще несколько камешков.



— А ты как думаешь, Эз? — обратился к нему Уинкс.

Эз размышлял о том, что попытки понять, почему с неба падают лепестки роз, — занятие бессмысленное и бесполезное. То, что должно произойти, произойдет в любом случае. Еще он считал, что дождь из лепестков — наименьшая из проблем, с которыми придется столкнуться. Направив бинокль на дорогу, старый индеец увидел медленно приближающиеся бульдозеры.

— Я думаю, что нельзя копать землю и при этом ничего не выкопать, — произнес он.


Вот как Росс встретил Эйми: на углу Бродвея и Сто двенадцатой улицы, напротив Колумбийского университета, он буквально врезался в нее, так что она уронила в лужу скелет, который держала в руках. Эйми, студентка медицинского факультета, готовилась к экзамену по анатомии. Увидев, что плод ее кропотливой работы уничтожен, она едва не лишилась чувств. Однако сумела взять себя в руки и, опустившись на корточки, принялась собирать обломки. Только тут Росс понял, что в жизни не встречал такой красивой девушки.

— Позвольте вам помочь, — взмолился он, хотя был совершенно не способен отличить малоберцовую кость от фаланги. — Просто дайте мне второй шанс!

Вот как Росс сделал предложение Эйми: ровно год спустя он посадил ее в такси и повез ужинать в ресторан, расположенный неподалеку от перекрестка Бродвея и Сто двенадцатой улицы. Когда машина поравнялась с местом, где они познакомились, водитель, заранее проинструктированный, затормозил. Росс вышел и тут же, на грязном тротуаре, опустился на одно колено. Неотрывно глядя в искристые глаза Эйми, протянул ей открытую коробочку с кольцом.

— Выходи за меня замуж, — сказал он.

В следующее мгновение Росс потерял равновесие, покачнулся — и бриллиантовое кольцо провалилось в решетку люка.

У Эйми расширились глаза.

— Ну ты даешь! — только и смогла она сказать.

Росс бросил сокрушенный взгляд сначала в темень люка, потом на пустую коробочку. Швырнул ее вслед за кольцом. И вытащил из кармана еще одно кольцо, настоящее.

— Просто дай мне второй шанс, — торжественно произнес он.

Сейчас на пустой парковке Росс откупорил бутылку виски и хлебнул прямо из горлышка. Иногда ему отчаянно хотелось вывернуть себя наизнанку и полюбоваться на собственные внутренности. Хотелось спрыгнуть с моста и разбиться о бетон в лепешку. Или орать до тех пор, пока не хлынет горлом кровь. Помчаться куда глаза глядят — и бежать, пока не лопнет сердце. В такие дни, как сегодня, когда отчаяние накрывало с головой, собственная жизнь представлялась Россу бесконечной нитью, оборвать которую, по горькой иронии мироздания, он не мог.

Росс замышлял самоубийство так же тщательно, как другие люди составляют список покупок, — методично, не упуская ни малейшей детали. Бывали дни, когда он был бодр и весел. Бывали дни, когда он вел счет тем людям, которые выглядели счастливыми, и тем, что казались несчастными. Бывали дни, когда ему отчаянно хотелось залезть в холодильник и задохнуться там. Или же босиком отправиться гулять по снегу, рухнуть на холодную белую перину и уснуть вечным сном.

Росс прочел кучу статей о необычных самоубийствах. О женщинах, смастеривших петлю из собственных роскошных волос. О мужчинах, которые ввели себе в вену майонез. О подростках, проглотивших петарду для фейерверка. Но всякий раз, когда он прикидывал, выдержит ли его вес потолочная балка, или осматривал собственную руку, решая, в каком месте лучше вскрыть ее ножом «X-Acto», его останавливала одна мысль. Мысль о том, что он оставит после себя жуткий беспорядок.

Он не представлял, что будет с ним после смерти. Он знал лишь, что прекратит жить, и этого было вполне достаточно. С того дня, как он потерял Эйми, жизнь утратила для него всякий смысл. В тот злосчастный день он, все-таки оказавшийся последним идиотом, решил поиграть в супергероя. По пути к родителям Эйми они попали в автокатастрофу. Росс отнес свою невесту на безопасное расстояние от места столкновения и поспешил обратно. Он вытащил водителя из кабины за секунду до того, как машина вспыхнула и взорвалась. Когда Росс вернулся к Эйми, она была мертва. Она умерла в одиночестве, когда его не было рядом.

Он строил из себя супермена, спасая совершенно незнакомого человека.

Росс бросил пустую бутылку на пол своего джипа, включил зажигание и, словно зеленый юнец, сорвался с места на бешеной скорости. Никаких копов поблизости не было — их никогда не бывает в нужный момент. Мчась по однополосному шоссе, Росс прибавлял и прибавлял скорость, пока она не перевалила за восемьдесят миль в час…

Он затормозил у железнодорожного моста. Сигнальные огни сообщали о приближении поезда, ворота были закрыты. Росс, ощущая в голове звенящую пустоту и легкость, направил свой джип прямиком на ворота и взломал их. Джип въехал на пути и остановился там с обреченностью жертвенного животного.

Поезд приближался, рельсы гудели и вибрировали. Росс предвкушал вожделенную смерть.

— Наконец-то, — бормотал он сквозь зубы. — Наконец-то.

Грохот колес становился все громче, оглушительнее, кошмарнее. Гул накрыл Росса с головой, а затем вдруг стал слабеть и удаляться. Набравшись смелости, Росс открыл глаза. Непостижимым образом машина съехала с путей и развернулась передом в ту сторону, откуда он приехал. Из-под капота валил дым.

У Росса снова ничего не получилось. Ему оставалось лишь включить зажигание и поехать прочь. Глаза его застилали слезы.


Род ван Влит твердо решил, что не уйдет отсюда без подписанного контракта. Во-первых, Ньютон Редхук не любил, когда его поручения оставались невыполненными. Во-вторых, путь до этого дома престарелых, расположенного у черта на куличках, занял больше шести часов. У девелопера не было ни малейшего желания мотаться сюда еще раз.

— Мистер Пайк… — произнес он, улыбаясь старику.

Тот был таким уродливым, что Род слегка поежился: ночные кошмары обеспечены на неделю. Черт, если в девяносто пять лет Род будет выглядеть так же, пусть лучше его безболезненно усыпят и закопают поглубже в землю! Абсолютно лысая, покрытая пятнами голова Спенсера Пайка напоминала мускусную дыню; узловатые пальцы были скрючены, сгорбленное тело являло собой какую-то запятую из дряхлой плоти.

— Как видите, компания «Редхук» готова депонировать чек на пятьдесят тысяч долларов, выписанный на ваше имя, еще до того, как юридический аудит земельного участка будет завершен. Мы питаем к вам полное доверие и готовы это доказать…

— На кой черт мне сдались ваши деньги? — перебил его старик, прищурив мутные глаза.

— Деньги нужны всем, — пожал плечами Род. — Поедете куда-нибудь отдохнуть. В компании симпатичной медсестры. — Он улыбнулся женщине, которая со скрещенными на груди руками стояла за креслом старика.

— Не могу я путешествовать. Врачи запрещают. Моя печенка и так чуть жива.

Род растерянно молчал. «Пожалуй, алкоголик, который прожил без малого сто лет, вполне может махнуть на Фиджи и плюнуть на последствия», — подумал он и повторил:

— Деньги нужны всем.

— Вы это уже говорили. У вас что — склероз?

— Нет, сэр. — Девелопер прочистил горло. — Насколько я понимаю, эта земля принадлежала семье вашей супруги на протяжении многих десятилетий?

— Да.

— Мистер Пайк, компания «Редхук» стремится содействовать процветанию города и развитию городской экономики и намерена использовать землю таким образом, что…

— Вы настроите там магазинов.

— Именно так, сэр, именно так.

— А будет там магазин, где торгуют пончиками?

Род недоуменно заморгал.

— Полагаю, этого пока не знает даже мистер Редхук, — с запинкой ответил он.

— Постройте такой магазин непременно. Я обожаю пончики.

Девелопер вновь подвинул к старику чек, на этот раз вместе с контрактом:

— Мы ничего не сможем построить, мистер Пайк, пока вы не поставите свою подпись на этом документе.

Несколько мгновений старик буравил его взглядом, потом потянулся за ручкой. Род, который наблюдал за ним затаив дыхание, позволил себе перевести дух.

— Земля ведь оформлена на имя вашей жены? — уточнил он. — Сесилии Пайк.

— Да, участок принадлежал Сисси.

— А все эти… претензии, которые выдвигают абенаки? Они имеют под собой какие-то основания?

Пайк сжал кулаки так крепко, что побелели суставы.

— Все это пустые выдумки. Никакого индейского кладбища на этой земле никогда не было, — процедил он и метнул на Рода сердитый взгляд. — Вы мне не нравитесь.

— Я это чувствую, сэр.

— Но я не хочу, чтобы эта земля отошла государству. Уж лучше я ее продам. Это единственная причина, по которой я подписываю вашу бумагу.

Род протянул руку и схватил подписанный контракт.

— Деньги нужны всем, — повторил он, и Пайк насмешливо вскинул бровь. — Мы проведем необходимую юридическую экспертизу и постараемся завершить дело как можно скорее.

— Вы хотите сказать, что постараетесь успеть до моей смерти, — уточнил Пайк. — Не останетесь отобедать у нас? — добавил он с ухмылкой. — Говорят, сегодня на десерт апельсиновое желе. А вечером мы будем играть в шарады. Не желаете участвовать? — Он расхохотался, его каркающий смех резал Роду уши. — Да, кстати, мистер ван Влит… Как вы намерены поступить с домом?

Компании «Редхук» часто приходилось сталкиваться с этой щекотливой темой. Как правило, прежде чем возвести на приобретенных участках современные коммерческие здания, старые постройки сносили.

— Дом сейчас в нелучшем состоянии, — осторожно ответил Род. — Мы планируем… несколько видоизменить его облик. Пристроить дополнительные площади… для пиццерии, о которой вы говорили…

— Я говорил о пончиках, — перебил Пайк. — Иными словами, вы собираетесь снести дом.

— Боюсь, что да.

— Что ж, это к лучшему, — кивнул старик. — Там развелось слишком много призраков.


Единственная автозаправочная станция в Комтусуке находилась поблизости от универсального магазина. Род минут пять вертелся вокруг насоса времен пятидесятых, прежде чем понял, что здесь нет терминала для кредитной карты. Засунув наконечник насоса в бензобак своей машины, Род извлек из кармана мобильный телефон и выбрал один из номеров.

— Гранитный карьер «Ангел», — ответил женский голос.

Род нажал кнопку отбоя. Видно, он ошибся. На самом деле ему нужно связаться с офисом своей компании, сообщить Ньютону Редхуку, что первое препятствие удалось успешно преодолеть. Нахмурившись, Род снова принялся нажимать кнопки.

— Гранитный карьер «Ангел». Могу я вам помочь?

Род замотал головой:

— Я пытаюсь дозвониться по номеру шесть один семь пять шесть девять.

— Вы неправильно набрали номер.

В трубке раздались короткие гудки.

Озадаченный Род сунул телефон в карман и вытащил насос из топливного бака машины. На ходу вытаскивая бумажник, он направился к зданию станции.

Мужчина средних лет, с морковно-рыжими волосами, подметал крыльцо, усыпанное какими-то хлопьями, напоминающими лепестки роз. Бросив взгляд на вывеску «Бензин и бакалея Эйба», Род обратился к хозяину:

— Должно быть, вы Эйб?

— Вы чрезвычайно догадливы.

— Скажите, тут есть платный телефон?

Эйб указал на будку, стоявшую у перил крыльца. Около нее покачивался какой-то пьяный в доску старикан, который, вероятно, пытался сообразить, нужен ему телефон или нет. Род осторожно обошел дедка, набрал нужный номер, спиной ощущая, что хозяин станции не сводит с него глаз.

«Гранитный карьер „Ангел“», — услышал Род через несколько мгновений. Он бросил трубку на рычаг и растерянно уставился на нее.

Эйб сделал несколько взмахов веником, расчищая пространство между собой и Родом. Потом спросил:

— Что-то не так?

— Видимо, неполадки на линии, — ответил Род и вытащил из бумажника двадцатидолларовую купюру, чтобы расплатиться за бензин.

— Может быть. А может, эти чертовы индейцы говорят правду. Если им не вернут эту землю, на весь город падет проклятие.

Род недоуменно округлил глаза. Он уже почти дошел до своей машины, когда в памяти у него всплыли слова Спенсера Пайка о призраках. Род повернулся, рассчитывая расспросить Эйба, но того и след простыл. Веник стоял у перил; при каждом дуновении ветра сметенные в кучу лепестки роз оживали, словно забытые желания.

Тут на парковку въехала еще одна машина. Водитель, высокий тощий парень, вышел из кабины и потянулся так, что хрустнули суставы. У него были каштановые волосы до плеч и тревожные глаза, зеленые, как морская вода.

— Простите, вы не знаете, как проехать к дому Шелби Уэйкман? — обратился он к Роду.

— Я не местный, — покачал головой Род и сел в свою машину.

Он не мог объяснить, что заставило его взглянуть в зеркало заднего вида.

Парень стоял в полной растерянности, словно не представлял, что же ему теперь делать. Внезапно в кармане у Рода зазвонил телефон.

— Ван Влит, — ответил он.

— Гранитный карьер «Ангел», — сообщил женский голос, словно отвечая на звонок Рода. Голос звучал невозмутимо, будто все это не было полной бессмыслицей.


— Иду, иду, — бормотала Шелби.

Стук в дверь становился все громче. Было одиннадцать часов утра. Только бы этот придурок не разбудил Итана! Шелби на ходу стянула волосы в хвост, застегнула пижаму, открыла дверь и тут же прищурилась от хлынувшего в глаза яркого солнца. В первый момент, ослепленная, она не узнала его.

— Привет, Шел.

С тех пор как они с Россом виделись в последний раз, прошло два года. Они все так же были похожи друг на друга — оба высокие, поджарые. Но главное, что их роднило, — пристальный, светлый, завораживающий взгляд. Правда, Росс за это время сильно похудел и отрастил волосы до плеч. И откуда у него эти круги под глазами — еще более темные, чем у нее самой?

— Я разбудил тебя, — виновато пробормотал он. — Надо было…

— Заходи, — выдохнула Шелби и крепко обняла своего младшего братишку.


— Иди спать, — сказал Росс, после того как улеглось волнение, вызванное встречей. — Ты понадобишься Итану, когда он проснется.

— Прежде всего, Итану понадобишься ты, — поправила Шелби. — Как только он узнает, что ты приехал, покоя тебе не будет.

Она положила стопку полотенец на кровать в комнате для гостей и снова обняла Росса:

— Ты сам знаешь, что можешь оставаться здесь сколько хочешь. Об этом и говорить не стоит.

Он ткнулся лицом ей в плечо и закрыл глаза. От Шелби пахло в точности так же, как во времена его детства.

Внезапно она подалась назад и пробормотала:

— Ох, Росс…

Рука ее скользнула под рубашку брата и нащупала длинную цепочку, которую он носил не снимая. На цепочке висело кольцо с бриллиантом, похожее на падающую звезду. Шелби зажала кольцо в кулаке.

Росс дернулся так резко, что цепочка порвалась. Схватив Шелби за запястье, он тряс его до тех пор, пока она не выпустила кольцо.

— Не надо это трогать, — процедил он и стиснул пальцы, пряча кольцо.

— Но ведь прошло уже…

— Думаешь, я не помню, сколько лет прошло? Я помню даже, сколько прошло дней!

Росс отвернулся. Об этом не принято говорить, но иногда чужая доброта режет по сердцу острее ножа.

Шелби ласково коснулась его руки. Росс молчал, не глядя на сестру. Она решила, что сейчас лучше оставить брата в покое, погладила его по руке и вышла из комнаты.

Росс знал, что сестра права и надо поспать. Тем не менее заснуть ему не удастся — он был уверен в этом. Он привык к бессоннице; в течение многих лет она вместе с ним ныряла под одеяло, сжимала в объятиях и заставляла ворочаться, не смыкая глаз, в ожидании того момента, когда цифры на электронных часах подскажут: время вставать.

Росс растянулся на кровати и уставился в потолок. Стиснул кольцо так крепко, что ощущал кожей все его выпуклости. Нужно найти какую-нибудь леску или кожаный шнурок, чтобы снова носить свой драгоценный амулет на шее. Росс отыскал взглядом часы и принялся наблюдать, как цифры сменяют друг друга: 12:04, 12:05, 12:06. Потом стал считать розы на стеганом одеяле. Затем попытался припомнить слова «Вальсируя с Матильдой»[3].

…Когда он проснулся, часы показывали 5:58. Росс заморгал, не веря своим глазам. Он уже давно не чувствовал себя таким бодрым и отдохнувшим. Вскочив с кровати, он отправился узнать, не найдется ли у Шелби запасной зубной щетки.

Отсутствие цепочки на шее заставило его вспомнить о кольце. Росс разжал кулак — и его охватила паника. Он помнил, что уснул, сжимая кольцо в руке. Но теперь кольца не было — ни на простынях, ни на ковре, ни даже под кроватью, куда Росс заглянул в последней надежде. «Я потерял ее», — пронеслось в голове Росса. Он тупо уставился на то, что оказалось у него в кулаке вместо кольца: пенни 1932 года выпуска, стершееся, непроницаемое, как тайна.

Глава 2

Для своих восьми лет Люси Оливер знала чрезвычайно много. Она могла перечислить столицы всех штатов; могла объяснить, откуда берется гром; могла произнести по буквам, причем в обратном порядке, такое сложное слово, как «аритмия». Ей было известно и кое-что другое, более важное и не имеющее отношения к школьной программе. Например, Люси видела, как ее прабабушка месяц назад вернулась от доктора с упаковкой маленьких белых таблеток, которые она спрятала в носок одного из своих ортопедических ботинок, стоявших в шкафу без употребления. Люси понимала: если взрослые понижают голос, значит речь пойдет о чем-то интересном и надо навострить уши. Она знала: даже самого умного человека на свете страшит непонятное.

А еще Люси была уверена: когда-нибудь один из них заберет ее. В этом у нее не было ни малейших сомнений.

Каждую ночь они изменяли свое обличье. Иногда на шторах в спальне колыхались изменчивые тени. Порой на деревянных половицах появлялось холодное пятно, и Люси неожиданно наступала на него босыми ногами. Время от времени она ощущала странный запах, наводящий на мысль о гниющих листьях, а может быть, о трупах.

Нынешней ночью Люси решила притвориться черепахой. Ничто и никто не проникнет сквозь ее прочный панцирь. Даже нечто, притаившееся в шкафу, — Люси слышала чужое дыхание. Закрыв глаза, она ощущала, как это изменяет свои очертания… и вот из темноты на Люси взглянула женщина с лицом столь печальным, что у девочки защемило сердце.

— Я найду тебя, — произнесла женщина, точнее, слова ее прозвучали в голове у Люси.

Девочка подавила крик, потому что шум мог разбудить прабабушку, и натянула на голову одеяло. Ее узенькая грудь ходила ходуном, на лбу выступила испарина. Куда же спрятаться от этой женщины, которая обещала отыскать ее везде? Мама поймет, что ее дочь похищена, лишь увидев вмятину на матрасе, оставшуюся от Люси.

Люси высунула из-под одеяла руку, схватила телефон, лежавший на ночном столике, и нажала кнопку автоматического набора номера маминой лаборатории. Представила себе невидимую линию, соединившую ее телефон с другим — тем, что взяла сейчас мама. Созерцая эту незримую пуповину, девочка не могла выдавить ни слова.

— Ох, Люси, — вздохнула в трубке мама. — Что на этот раз?

— Воздух, — прошептала Люси. Собственный голос резанул ее по ушам. Такой тонкий и в то же время пронзительный. Точно мышь скребется под полом. — Воздух слишком тяжелый.

— Ты уже воспользовалась ингалятором?

Да, Люси воспользовалась ингалятором. Она была достаточно взрослой и знала, как поступать во время приступа астмы. Но от этой тяжести с помощью ингалятора не избавишься.

— Я боюсь, меня сейчас раздавит.

С каждой секундой становилось хуже. Люси лежала, придавленная ночной темнотой, и старалась дышать неглубоко, чтобы кислород в комнате не кончался как можно дольше.

— Успокойся, детка, — раздалось в трубке. Слушая мамин голос, Люси представляла бесконечные лабораторные столы, заставленные блестящими стеклянными колбами и пробирками. — Ты же знаешь, воздух не может изменять свой вес. Тем более в твоей комнате. У тебя просто разыгралось воображение.

— Но… — Люси бросила испуганный взгляд на шкаф. Она знала: та женщина, притаившись, наблюдает за ней. — Нет, мама, я ничего не придумала.

В трубке повисло молчание, пауза длилась несколько секунд. Ровно столько, сколько маме понадобилось, чтобы потерять терпение.

— Люси! Ты прекрасно знаешь, что никаких привидений не существует. Никаких гоблинов, демонов и витающих в воздухе монстров тоже нет. Накройся одеялом и спи.

В трубке раздались короткие гудки, затем металлический голос оператора сообщил Люси, что, прежде чем сделать еще один звонок, она должна нажать кнопку отбоя. Люси спрятала телефон под подушку. Мама была права: рассудком Люси понимала, что здесь, в своей комнате, ей нечего бояться. Ни под кроватью, ни в шкафу нет никаких монстров; плачущие женщины не возникают из воздуха. И если воздух стал густым, как гороховый суп, этому можно найти логическое объяснение. Это связано с какими-то физическими явлениями. Или, может быть, с химическими.

Тем не менее, когда несколько часов спустя Мередит Оливер вернулась домой, она обнаружила, что дочь ее спит в ванне, куда она перетащила подушку и одеяло. Повсюду горел яркий свет.


Росс наблюдал, как его племянник, в очередной раз преодолев земное притяжение, взлетает в воздух на своей роликовой доске.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сообщил Итан.

Щеки его разгорелись от напряжения, лоб взмок под козырьком бейсболки. Приподнявшись, Росс сделал вид, что хочет схватить Итана за лодыжку.

— Ты уверен, что твои ноги не прикручены к этой штуковине рыболовной леской?

Итан усмехнулся и вновь помчался к своему скату, затем резко развернулся и подлетел к Россу:

— Как все-таки круто, что ты приехал, дядя Росс!

— Это означает, что его радости нет границ, — усмехнулась Шелби.

Она сидела на одеяле, расстеленном на траве.

— Я это оценил.

Росс растянулся на одеяле рядом с сестрой, подложив руки под голову. Мелькнула падающая звезда, ее сверкающий след растаял в темном небе.

— Он отличный парень, Шел.

Она проследила за сыном глазами:

— Я знаю.

Скейтборд грохотал по деревянному настилу.

— Если я отличный парень, возьми меня на охоту за привидениями! — крикнул Итан, обернувшись через плечо.

— Кто тебе сказал, что я охочусь за привидениями?

— У меня свои источники информации.

Итан закружился на доске, одновременно подскакивая.

— Ты же видишь, я быстрый и ловкий! И я привык не спать по ночам… а еще я могу передвигаться так тихо, что меня никто не заметит…

— Не сомневаюсь в твоих способностях, — улыбнулся Росс.

— Ну почему ты смеешься, дядя Росс! Я же говорю с тобой серьезно. Пожалуйста, возьми меня с собой.

— Боюсь, не выйдет. Во-первых, если я это сделаю, твоя мама спустит с меня шкуру. А во-вторых, я больше этим не занимаюсь.

— Не занимаешься?.. — Во взгляде мальчика мелькнуло разочарование. — Ты хочешь сказать, тебе надоело охотиться за привидениями?

— В каком-то смысле.

Итан был потрясен:

— Жесть!

— Итан, — укоризненно покачала головой Шелби.

— Значит, теперь ты такой же, как все, — пробормотал мальчик и умчался прочь.

— Не вижу в этом ничего плохого, — сказал Росс.

Шелби устремила на него пристальный взгляд.

— Ты действительно стал таким же, как все? — спросила она. — Я имею в виду, у тебя все нормально?

— Более чем, — улыбнулся Росс. — У меня все замечательно.

— Ты не звонил целых полгода. Я жутко переживала.

— Зря. Мне просто было некогда. Пока я работал у Уорбертонов, приходилось постоянно переезжать с места на место.

— Я и не знала, что ты больше не занимаешься паранормальными исследованиями.

— Да и сам я не знал, пока не сказал об этом вслух. Чертовски утомительно все время что-то искать и никогда не находить того, что тебе нужно.

— Ты сейчас выразился, словно какой-то… палеонтолог, — усмехнулась Шелби. — Однако между палеонтологом и охотником за привидениями есть некоторая разница. Я хочу сказать: даже если тебе не повезло откопать кости динозавра, они все равно лежат где-нибудь под землей. А что касается призраков… если они действительно существуют, почему никому до сих пор не удалось этого доказать?

— Я сам наблюдал, как температура воздуха в комнате за считаные секунды падала градусов на двадцать! Записывал на пленку пение церковного хора, которое раздавалось на пустом запертом чердаке. Наблюдал, как водопроводные краны поворачивались сами собой. Но увидеть призрака собственными глазами мне не удалось, это верно. Так что я не знаю, каким образом происходят подобные чудеса. Может, это дело рук Бога, может, это шалят эльфы. И не исключено, что какой-нибудь технический гений устраивает небольшое представление с помощью пульта дистанционного управления!

— И это говорит тот самый мальчик, который до пятнадцати лет верил в Санта-Клауса! — рассмеялась Шелби.

— До десяти, — поправил Росс. — Именно в десять лет я устроил на крыше ловушку, чтобы получить неопровержимые доказательства существования Санта-Клауса.

— И в твою ловушку никто не попался?

— Нет, зато я обнаружил на кровельной дранке отпечаток копыта, — усмехнулся Росс и потянулся в карман за сигаретами, но, посмотрев на Итана, не стал их доставать. — Я должен был бросить это дело много лет назад.

— Ты имеешь в виду курение?

— Нет, охоту за призраками.

— Так почему же ты этого не сделал?

Росс подумал о Кёртисе Уорбертоне — тот всегда говорил клиентам именно то, что они хотели услышать. Вспомнил о кольце Эйми — пропажу так и не удалось найти, хотя Росс перевернул всю комнату вверх дном.

— Потому что я постоянно сталкивался с вещами и явлениями, которые находились за пределами моего понимания… Мне казалось: если хорошенько постараться, я сумею их постичь.

— Может, тебе следовало заняться физикой?

— Наука ничего не в состоянии объяснить, — пожал плечами Росс.

— Ты хочешь сказать: наука не может ответить, есть Бог или нет?

— Нет, я говорю не о столь глобальных вопросах. Но почему мы проходим мимо тридцати тысяч человек, не удостаивая их вторым взглядом, а потом встречаем тридцать тысяч первого и понимаем, что не можем отвести от него глаз?

— Любовь находится за пределами рационального, Росс. Но в ней нет ничего паранормального.

«Интересно, кто это сказал?» — подумал он и произнес:

— От этого она не перестает быть загадкой. Но поговорим о другом. Наверное, каждому приходилось ощущать… нечто необычное. И это нечто было невидимым. Почему же в одних случаях мы доверяем нашим органам чувств, а в других — нет? — Росс встал и отряхнул джинсы. — Ты знаешь, я побывал во многих домах, где, по утверждению хозяев, завелись привидения. Выслушал невероятное количество рассказов. И поверь, среди тех, кто видел призраков, есть не только психи. Встречаются и университетские профессора, и управляющие корпорациями из «Фортьюн-500». Знаешь, все, кто сталкивался с привидениями, образуют в своем роде клуб. Каждому хочется пообщаться с людьми, у которых есть похожий опыт и которые не назовут тебя безумцем или вруном.

Росс хотел верить в это. Он встречал экстрасенсов, утверждавших: мол, повернуться нельзя, чтобы не встретить какого-нибудь духа; призраки толпятся вокруг и постоянно пытаются привлечь человеческое внимание. Но теперь у него появились сомнения. Он начал думать, что со смертью все заканчивается…

— А разве профессора и управляющие не могут быть безумцами или врунами? — усмехнулась Шелби.

— Хорошо, а как насчет четырехлетних детей? Они еще не умеют врать! — вскинулся Росс. — Я сам разговаривал с мальчиком, который среди ночи прибежал к маме, чуть живой от испуга. Сказал, что в его комнате появился какой-то чужой дядя. И этот дядя твердил: уезжайте прочь из моей мастерской, вы мешаете мне делать столы. Родители мальчика отправились в архив, подняли документы и выяснили: их дом построен на месте столярной мастерской, которую снесли двести лет назад.

— Неужели это правда?

— Еще бы не правда! Призрак так упорно преследовал несчастного малыша, что тот колотил себя руками по голове, лишь бы не слышать его голоса. Ходил с зажмуренными глазами, лишь бы не видеть этого страшного человека. Ты скажешь: мальчик сошел с ума. С детьми такое тоже случается. Но откуда ему было знать про мастерскую? Ведь ее сровняли с землей за два столетия до его рождения! — Росс уже не понимал, кого он убеждает: сестру или самого себя.

Шелби похлопала брата по плечу:

— Знаешь, Росс, если в этом мире найдется человек, который сумеет найти веские доказательства существования призраков, то, не сомневаюсь, это будешь ты.

Росс бросил на нее пристальный взгляд и, поколебавшись несколько мгновений, вытащил из кармана бумажник и извлек из него фотографию.

— Хочешь сказать, что это похоже на рот и глаза?.. — бормотала Шелби, разглядывая снимок. — Тут, кажется, и рука есть…

— Я ничего тебе не говорил. Ты сказала все это сама.

— И что же это такое?

— Кёртис Уорбертон называет подобные вещи флюидами. Когда я делал снимок, на озере не было ровным счетом ничего… ни тумана, ни дымки. Но ты сама видишь, что отпечаталось на негативе. Фотопленка обладает высокой чувствительностью и может запечатлеть световое излучение, тепловые потоки и магнетическую энергию… то есть все виды энергии, которые призраки используют, чтобы материализоваться. — Росс спрятал фотографию в бумажник. — Но возможно, все это милые шутки сотрудников фотолаборатории. Такой вариант тоже нельзя исключать.

Когда Росс взглянул на снимок впервые, на него повеяло таким холодом, что волосы на руках и ногах у него встали дыбом. Но об этом он умолчал. Не сказал он и о том, что в течение нескольких часов после этого у него тряслись руки и он не мог сфокусировать взгляд.

— Говоришь, никакого тумана на озере не было? — уточнила Шелби.

— Ни малейшего.

— Если бы я увидела такое в газете, подумала бы: наверняка фальшивка. Но…

— Но я твой брат, и ты должна мне доверять.

Итан резко затормозил рядом с ними.

— В городе есть старая каменоломня, где давным-давно убили какого-то парня! — выпалил он. — Все говорят, что там водятся привидения. Мы можем пойти туда и…

— Нет! — хором воскликнули Росс и Шелби.

— Ну и зря, — пробормотал Итан и покатил прочь.

Росс бросил взгляд в сторону горизонта. Темно-синее ночное небо начало светлеть.

— Не пора ли возвращаться домой?

Шелби кивнула и принялась собирать остатки пикника.

— И чем ты теперь намерен заняться?

— Ловлей НЛО, — буркнул Росс. — Шутка.

— Пока ты не придумал ничего лучше, может, поработаешь у меня няней? — предложила Шелби. — Правда, проводить время в обществе Итана — это куда опаснее, чем охотиться за призраками.

— Призраки не опасны, — уверенно заявил Росс, с опозданием вспомнив, что тут можно лишь выдвигать предположения. — Они такие же люди, как и мы. Точнее, они были такими, как мы.

Шелби замерла с одеялом в руках:

— Откуда ты знаешь? Ты же никогда не видел ни одного призрака.

— Не видел.

— Хотя очень хотел увидеть.

Росс с усилием улыбнулся:

— Ну, мало ли что я хотел? Купюры в десять тысяч долларов я тоже никогда не видел, хотя очень не прочь бы на нее посмотреть.

Росс не пытался убедить Шелби в том, что призраки существуют. Он пытался убедить самого себя. Но правда состояла в том, что девять месяцев было угроблено на поиски с нулевым результатом. Он не увидел призраков, потому что они не появлялись.

И все же в кармане у него лежала фотография, и он ощущал, как она жжет кожу сквозь бумажник. Фотография, при взгляде на которую голова шла кругом. Дух, напитавшийся энергией света, тепла или, может быть, энергией батареек, на которых работала камера, — и материализовавшийся! С самим же Россом произошло нечто противоположное. Утратив Эйми, свой главный источник энергии, он ощущал, что превращается в призрака и скользит по жизни, постепенно становясь невидимым.


— Я не могу двинуть на человека бульдозеры! — кричал прораб, вытирая пот с багрового лица.

Он бросил на Илая сердитый взгляд из кабины грузовика. Илай вздохнул, скрестив руки на животе:

— Мистер Шампиньи…

— Уинкс. — Парень, растянувшийся на земле, вызывающе улыбнулся полицейскому. — Все зовут меня так.

Пес Илая, выскочив неведомо откуда, уперся передними лапами в грудь парня.

— Ко мне, Ватсон! — скомандовал Илай. — Мистер Шампиньи, прошу вас, поднимайтесь. Компания «Редхук» имеет официальное разрешение проводить строительные работы на этой земле.

— Этот коп несет какую-то чушь! — крикнул Уинкс, обращаясь к пикетчикам, толпившимся в отдалении.

— Вы не можете их всех арестовать? — спросил Род ван Влит.

— Пока они не совершили ничего противозаконного. Просто выражают свой протест, и все.

Фолленсби, шеф полиции, начальник Илая, недвусмысленно дал понять, что не стоит разжигать конфликт, который может перерасти в ожесточенное столкновение на расовой почве. Кроме того, Илай знал: когда дело касается индейцев абенаки, проблему невозможно решить силой. К тому же у него не было ни малейшего желания этим заниматься. Его ждали другие дела. Ему нужно было забрать местного пьяницу Эббота Тула с автозаправки, отвезти в участок и оставить там, пока тот не протрезвеет. Да и Ватсона пора покормить. Так что Илай вовсе не собирался тратить время попусту, разбираясь с бандой индейцев, у которых наглости и спеси больше, чем воды в озере Шамплейн.

Илай потер затылок. В такие дни, как сегодня, он жалел, что после смерти матери не перебрался во Флориду. В конце концов, ему уже тридцать шесть и эта работа ему осточертела. Сейчас он мог бы играть с отцом в гольф. Или нежиться в шезлонге под пальмой… Его мысли прервало поскуливание Ватсона, который скалился в собачьей улыбке, умильно глядя на хозяина.

— Прежде здесь было кладбище. В этой земле лежит прах, — сообщил Уинкс.

— Это правда? — обернулся Илай к Роду.

Тот слегка нахмурился:

— Никаких останков здесь не нашли. Все, что удалось обнаружить, — жестяной медальон, несколько глиняных черепков и монета тысяча девятьсот тридцать второго года выпуска.

— И наконечник стрелы! — крикнул Эз Томпсон.

«Как этот старикан ухитрился на таком расстоянии услышать, о чем они говорят?» — удивился про себя Илай.

— Не забудьте про наконечник стрелы! — настаивал Эз.

Девелопер округлил глаза:

— Да, припоминаю, был найден и наконечник стрелы. Но это ровным счетом ничего не доказывает. Наверняка мальчишки играли здесь в индейцев и ковбоев, только и всего.

Эз Томпсон подошел ближе:

— На наконечники от стрел нам плевать. Мы тревожимся за наших предков. Вы знаете, что такое полтергейст? Если вы нарушите покой мертвых, в домах, которые вы здесь построите, не будет мира.

«Интересно, имеет ли старик какое-то отношение к этой земле?» — подумал Илай. Насколько он помнил, Эз перебрался в Комтусук откуда-то с запада. В городе он жил почти так же долго, как и сам Илай, но с этим участком его ровным счетом ничего не связывало. Несомненно, он выступает против застройки из чисто принципиальных соображений.

— Вы слышали? Он угрожает! — обратился к Илаю Род.

Эз рассмеялся:

— Чем это я вам угрожаю?

— Проклятием… колдовством… в общем, всякой чертовщиной.

Старый индеец вытащил трубку, зажег ее и глубоко затянулся. Слова его поднимались в воздух вместе с дымом:

— Значит, вы верите во «всякую чертовщину», мистер ван Влит? Даже если это не так, скоро вам придется поверить.

— Послушайте, Эз, — подал голос Илай. — Я знаю, вы все недовольны застройкой. Но если вы хотите ее остановить, следует обратиться в суд.

— Когда государство в последний раз заявило, что действует во благо племени абенаки, нас едва не стерли с лица земли, — покачал головой Эз. — Нет, детектив Рочерт, мы не станем искать справедливости в ваших судах.

— В его судах? — Уинкс, вскочив на ноги, отряхивал джинсы. — Илай, кто тебе сказал, что синяя форма сделала твою кожу менее красной?

Не раздумывая, полицейский бросился на тщедушного Уинкса, схватил его за лацканы и с силой прижал к бульдозеру. Ватсон подскочил к ним, оскалив зубы. Затылок Уинкса с глухим стуком ударился о металл. Илай тут же опомнился, опустил руки и с трудом перевел дыхание, ощущая на себе взгляд Эза Томпсона.

Детектив отвернулся, кликнул пса. В памяти у него внезапно ожила картинка из давнего прошлого. Лето. Он на рыбалке с родственниками матери. Смуглые босоногие дети без устали играют в пятнашки, так что трава примята на милю вокруг… Лишь в десятилетнем возрасте Илай осознал, что озеро Питаубагв — «вода между берегами» — на карте носит название Шамплейн.

Он кивнул водителю бульдозера, давая понять, что можно приступать к работе. Отвернулся от индейцев и пошел прочь, пытаясь вернуть утраченное самообладание.


Неделю спустя после своего приезда в Комтусук Росс брел вдоль берега по мелководью, не обращая внимания на мелкую гальку, царапавшую босые ноги. Вода была холодной — слишком холодной для августа, — но это его ничуть не смущало. Любые ощущения, даже вызывающие дискомфорт, были ему приятны. Слишком долго он вообще ничего не чувствовал.

Озеро Шамплейн — такое длинное, что невозможно окинуть его взглядом из конца в конец. На противоположном берегу, подобно солдатам в карауле, высятся горы Адирондак. Именно на том берегу, в северной части штата Нью-Йорк, родилась Эйми. В тот день, когда небо рухнуло на землю, Росс с невестой ехали в гости к ее родителям.

Однажды в книжном магазине на Манхэттене, где работал Росс, один из авторов прочел лекцию о погребальных ритуалах. Из этой лекции Росс узнал, что тибетские монахи срезают с тела умершего плоть и оставляют ее на съедение хищным птицам. На Бали устраивают пышную церемонию кремации, но прежде тело усопшего помещают в расписной бамбуковый саркофаг, долго вертят и трясут его, чтобы у духа закружилась голова и он не смог отыскать дорогу назад.

В тот вечер Росс работал: он должен был расставить стулья в маленьком зале; сложить на столе книги, чтобы автор мог оставить на титуле автограф; принести бутылку минеральной воды. Публика собралась необычная: ученые-социологи в твидовых пиджаках сидели бок о бок с юнцами в черных готических одеяниях, с ирокезом на голове. Всю лекцию Росс стоял у стены и поражался, какое великое множество странных обрядов люди придумали, прощаясь с теми, кто оставил этот мир.

Эйми вошла в зал посреди лекции. Она была в бледно-зеленом медицинском костюме. «Наверное, ей холодно», — сразу подумал Росс. Этот костюм она иногда носила дома вместо пижамы. Но сегодня ей пришлось идти в нем по декабрьским улицам.

«Случилось что-то ужасное» — такова была следующая мысль Росса.

— Привет! — Он схватил ее за руку, когда она проходила мимо, глядя в пространство невидящими глазами.

Она ткнулась носом ему в грудь и разразилась рыданиями. Несколько человек обернулись в их сторону, на лице лектора мелькнуло недовольство.

Сжав руку Эйми, Росс повел ее в ту часть магазина, где стояли книги по садоводству, не вызывающие особого интереса у жителей Нью-Йорка. Там всегда было пусто. Он взял ее лицо в ладони. Сердце его колотилось, предвкушая печальную весть. У нее обнаружили рак. Она беременна. Она его больше не любит.

— Мартин умер, — выдохнула Эйми.

Росс крепко обнял ее, пытаясь сообразить, кто такой Мартин. Ах да, конечно, как он мог забыть! Мартин Биренбаум, пятидесяти трех лет, пострадал во время пожара на химическом предприятии. Ожоги третьей степени на восьмидесяти пяти процентах тела. Эйми, студентка-третьекурсница, проходившая практику в отделении реанимации, делала все, чтобы облегчить его страдания. Обрабатывала раны, смазывала их сильвадином. Когда Мартин спросил, умрет ли он, Эйми, посмотрев ему в глаза, ответила «да».

Это был первый пациент, умерший у нее на руках. Она знала, что не забудет его до конца своих дней.

— Я смотрела, как он умирает, и ничем не могла помочь, — всхлипывала Эйми. — Может, потом я привыкну к смерти. А может, и нет. Знаешь, Росс, иногда я думаю, что мне не стоит заниматься медициной. — Внезапно она подняла голову и пристально взглянула на него. — Когда я буду умирать, прошу тебя, будь рядом. Так же, как я была сегодня рядом с Мартином.

— Ты не умрешь…

— Росс, мы все когда-нибудь умрем. Обещай, что будешь рядом!

— Нет! — отрезал он. — Я не могу этого обещать, потому что умру первым.

Эйми замолчала, потом неуверенно рассмеялась:

— Ты что, уже купил билет на тот свет?

— Гуэй, или голодные призраки, — это души китайцев, которые умерли насильственной смертью, — долетел до них голос лектора. — Исполненные обиды, они часто возвращаются на землю и строят живым всякие пакости.

— Что за чертовщину он несет, Росс? — удивленно спросила Эйми.

— Именно что чертовщину, — пожал тот плечами.

Росс сопровождал Эйми на похороны Мартина Биренбаума. После этого они никогда не вспоминали о нем. За время ее практики умерло еще несколько пациентов. Но Эйми больше об этом не заговаривала. В конце концов, подобно большинству врачей, она примирилась с тем, что смерть — это естественное завершение жизни.

Росс швырнул в озеро плоский камешек, который, подскочив пару раз, пошел ко дну, прежде чем второй брошенный им камень коснулся поверхности воды. Эйми кремировали… Прах ее — там, на другом берегу озера, у ее родителей. Как они с ним поступили, Росс не знал: через три года после смерти Эйми он перестал отвечать на их звонки и письма — это причиняло ему слишком сильную боль.

Росс надел ботинки и вернулся к машине. Сев за руль, он вспомнил еще одну историю, рассказанную лектором в книжном магазине. Мексиканцы верят, что в году есть особенный день, когда поднимается завеса, отделяющая этот мир от потустороннего, и души умерших посещают тех, кого оставили здесь.

Когда я буду умирать, прошу тебя, будь рядом.

Его не было рядом. Тем не менее он до сих пор не может расстаться с ней.


Институт Дженерра находился в Вашингтоне, Ди-Си[4], и из окна кабинета Мередит Оливер открывался вид на мемориал Джефферсона. Она находила в этом некоторую иронию. Дело в том, что многие ученые, работающие в той же сфере, что и она, отвергали концепцию, согласно которой все люди созданы равными. По их мнению, на протяжении всей истории человечества выживали сильнейшие.

Мистер и миссис де ла Корриа сидели напротив Мередит, то и дело нервно поглаживая друг друга по руке.

— У меня для вас хорошие новости, — с улыбкой сообщила она.

Мередит занималась предымплантационной генетической диагностикой уже десять лет и успела понять: ожидание результатов исследования порой является для супружеской пары бо́льшим стрессом, чем сама процедура искусственного оплодотворения.

— У нас есть три жизнеспособных эмбриона.

Карлос де ла Корриа страдал гемофилией. Опасаясь передать недуг своему потомству, они с женой решили прибегнуть к ЭКО, что давало возможность тщательно проверить каждый эмбрион. В утробе матери окажутся лишь те из них, что свободны от гена гемофилии.

— Мальчики среди них есть? — спросил Карлос.

— Два.

Мередит взглянула ему в глаза. Ген гемофилии несут Х-хромосомы. Это означает, что ребенок мужского пола, произведенный четой де ла Корриа, не сможет передать болезнь своему потомству. Следовательно, если у супругов будут только мальчики, будущие поколения семьи избавятся от гемофилии.

Карлос подхватил свою жену на руки и закружил ее по маленькому кабинету Мередит. Интересно, что бы сказали все эти ханжи, считающие генную инженерию неэтичной, став свидетелями подобного счастливого момента? На столе Мередит стояли две фотографии. На одной — Люси, на другой — первая пациентка Мередит, сияющая молодая мать с новорожденным сыном на руках. Женщина страдала кистозным фиброзом. Благодаря Мередит ребенок родился совершенно здоровым.

Миссис де ла Корриа, еле переводя дух, опустилась в кресло.

— А девочка? — едва слышно спросила она.

— Третий эмбрион является носителем дефектного гена, — ответила Мередит. — Мне очень жаль.

Карлос сжал руку жены.

— Ничего страшного! — воскликнул он с воодушевлением. — У нас будут мальчишки-близнецы, и это здорово!

Для того чтобы «мальчишки-близнецы» появились на свет, нужно было преодолеть еще множество препятствий. Вероятность того, что эмбрионы не приживутся, была довольно велика. Но Мередит выполнила свою часть работы. Теперь настал черед других специалистов Института Дженерра — тех, кто занимается непосредственно оплодотворением. Мередит с улыбкой выслушала благодарности и протянула миссис де ла Корриа лист назначений.

Предстояло еще две консультации. После этого Мередит собиралась заняться лабораторной работой. Она достала из кармана очки для чтения — необъяснимое позерство мешало ей надевать их при посторонних. Вытащила шпильку, которой ее волосы были сколоты в подобие узла, и густые золотисто-медовые кудри рассыпались по плечам. Наверное, Бог хотел подшутить над ней, наградив буйной, непослушной гривой, ведь Мередит Оливер была просто помешана на порядке и аккуратности. Она потерла покрасневшие от утомления карие глаза.

— Сегодня вечером не буду работать, — произнесла она. — Поеду домой, приму горячую ванну и почитаю Люси что-нибудь более увлекательное, чем статья из журнала «Териогенология».

Ей казалось, что, озвучив свое намерение, она повышает шансы осуществить его.

— Доктор Оливер? — В дверях появилась секретарь Мередит с листком бумаги в руках. — Супруги де ла Корриа подписали документ.

Мередит прекрасно знала, о каком документе идет речь. Де ла Корриа давали согласие на уничтожение третьего, женского эмбриона.

— Надо подождать результатов оплодотворения. Возможно, ни один из эмбрионов не приживется, и тогда… — Мередит осеклась.

Эмбрион-девочка не понадобится в любом случае. Супруги де ла Корриа не хотят иметь ребенка, который является носителем дефектного гена. Несомненно, они предпочтут остаться бездетными. Кстати, женщины не болеют гемофилией, и девочка, скорее всего, появилась бы на свет совершенно здоровой. Возможно, она унаследовала бы от матери блестящие темные волосы, а от отца — огромные глаза орехового цвета.

Мередит поставила на документе свою подпись и положила его на стол.

— Пришли супруги Альбертсон, — сообщила секретарь.

— Пусть подождут пару минут.

Как только дверь закрылась, Мередит схватила телефон и позвонила домой. Наверняка Люси сидит за кухонным столом; две косички у нее за спиной напоминают модель человеческого генома. Она делает домашнее задание, решая, где надо вписать «U», а где «V». «Ula unrolled uneven umbrellas»[5]. В трубке раздался голос Люси:

— Алло!

— Привет, Вермишелька.

— Мама! Ты сейчас где?

— На Юпитере. А ты?

— А я в пустыне Каламари.

— Наверное, все-таки Калахари, — улыбнулась Мередит.

— Когда ты приедешь домой?

— Скоро.

В трубке на мгновение повисло молчание.

— До того, как стемнеет?

Мередит прикрыла глаза.

— Я вернусь к обеду, — пообещала она. — Скажи об этом бабушке Руби. И пока я не приеду, не ешь больше шоколадного печенья.

Люси удивленно вздохнула:

— Мама, но откуда ты знаешь, что я…

— Потому что я твоя мама. Люблю тебя.

Мередит положила трубку и снова скрутила волосы в узел. Сунула руку в ящик стола, надеясь найти резинку для волос, но обнаружила лишь несколько пластмассовых скрепок, которые иногда служили ей заколками. Взгляд ее упал на бумагу, лежавшую на столе. Подчинившись внезапному импульсу, Мередит спрятала документ в нижний ящик. Пусть это согласие пока полежит здесь.

Она нажала кнопку, подавая посетителям сигнал войти. Через мгновение в кабинете появились супруги Альбертсон. Вид у них был смущенный и растерянный, как и у большинства супружеских пар, приходящих сюда впервые. Мередит протянула руку:

— Я доктор Оливер. Буду заниматься вашим случаем. И постараюсь вам помочь.


Эз знал: если дойдет до дела, он не сможет выгнать из гранитного карьера «Ангел» и белку, не говоря уже о вооруженном злоумышленнике. Хозяева держали Эза в качестве охранника то ли из милосердия, то ли из жалости. А может, причина была в том, что он довольствовался ничтожной зарплатой, ибо совершенно не представлял, что делать с деньгами. К счастью, в карьер вела всего одна дорога, да и за той Эз следил не слишком усердно. Бо́льшую часть времени он проводил в конторе карьера, в тесном закутке, где на стенах висело несколько мониторов, позволяющих наблюдать за разными участками территории. Как правило, Эз уделял особое внимание четвертому экрану — там транслировались игры «Ред сокс».

— Эх ты, рохля, — пробормотал Эз, с укором глядя на нападающего. — И за что только тебе платят одиннадцать миллионов баксов в год?!

«Ангел» был одним из многочисленных гранитных карьеров Вермонта. Прожилки гранита тянулись по скалам, извилистые, как морщины на лице Эза. Прежде в скалах вручную просверливали отверстия, закладывали взрывчатку, дробили камень и отправляли его на экспорт. Теперь техникой управляли компьютеры. Работая по ночам, Эз не встречал здесь ни одной живой души… Насколько он знал, днем в карьере тоже было безлюдно. Иногда старику казалось, что он единственный человек, который здесь трудится.

Он охранял карьер уже тридцать лет, и за это время ему пришлось подать только два отчета о происшествиях. Однажды во время грозы взорвались заряды, предназначенные для использования на следующий день. Второй случай был связан с самоубийцей — тот перелез через ограждение и спрыгнул со скалы на острые камни. Придурок сломал обе ноги, однако пошел-таки на поправку и занялся интернет-бизнесом.

Эзу нравилось работать по ночам, он любил одиночество. Иногда, обходя карьер, старый индеец старался ступать как можно тише и тогда слышал, как распускаются на деревьях почки. Он ощущал запахи разных времен года. Иногда он лежал на спине, подложив руки под голову, и смотрел на звезды, образующие созвездия его жизни: злобный Телец разочарования, шаткие Весы справедливости, Близнецы, напоминающие о двух женщинах, которых он любил и давным-давно потерял.

«Хотелось бы знать, что сейчас происходит на Оттер-Крик-Пасс», — думал Эз. На этой неделе протесты племени абенаки против застройки бывшего кладбища усилились до такой степени, что привлекли внимание общественности. К тому же в городе произошел весьма странный случай: проснувшись однажды утром, местный пьяница Эббот Тул обнаружил, что его волосы, всю жизнь прямые, теперь вьются барашком! Бедолага немедленно бросился в церковь, где провел целый день, взывая к милосердию Иисуса и упрекая призраков за то, что они над ним насмехаются. По Комтусуку поползли слухи, их нашествие было сродни метели из белых лепестков, что припорошили крыши машин и забили стоки в душах открытого бассейна.

Если бы Род ван Влит был чуть поумнее, то завез бы все строительное оборудование на площадку глубокой ночью, когда индейцы мирно храпят в своих палатках. Им повезло, что представитель компании «Редхук» такой непроходимый болван. Учитывая неорганизованность протестующих, это ставило обе стороны в равное положение.

Эзу показалось, что справа от него пролетел светлячок. В следующее мгновение старик осознал: то был вовсе не светляк, а блуждающий огонек на темном экране, показывающем северную часть карьера, где велись наиболее активные разработки. Эд ощутил, как его окатило жаром, — это было привычное, хорошо знакомое возбуждение. Нахлобучив шапку, он направился к месту, где вспыхнул огонек. С каждым шагом с него слетали годы, и вскоре он вновь стал сильным, прямым и могучим, как дуб, пробивающий своей верхушкой небо.


Росс не знал, кого больше упрекать — Итана, заронившего в его душу опасные семена, или самого себя за то, что серьезно отнесся к словам племянника. Итан сказал: всем в городе известно, что в карьере «Ангел» водятся призраки… Росс медленно пробирался по узкой тропе, пока не почувствовал: волосы у него на затылке встали дыбом. Фонарь решил пока не включать. Работая у Уорбертонов, он убедился, что свет порой может испортить все дело. Власти обычно оставляют охотников за привидениями в покое, но нарушение границы чужих владений в любом случае остается правонарушением. Если ты исследуешь кладбище, то должен быть готов в любую минуту вскочить в машину и скрыться задним ходом, с выключенными фарами. И уж конечно, если глубокой ночью ты пробрался на чужой участок, надо постараться стать как можно незаметнее.

Хотя Росс заявил сестре, что больше не занимается паранормальными исследованиями, мысль об Эйми заставила его совершить еще одну, последнюю попытку. Он съездил в Берлингтон, в магазин, торговавший уцененной электроникой, и купил видеокамеру, реагирующую на инфракрасное излучение. За обедом Росс сказал Шелби, что сегодня вечером у него свидание.

— Правда? — Шелби так просияла, что у Росса сжалось сердце. — И с кем же?

— Ты ее не знаешь.

— Я ужасно за тебя рада, Росс! — улыбнулась Шелби.

Скверно, конечно, что пришлось врать сестре. Тяжело было вспоминать, как перед самым отъездом она подошла к его машине, наклонившись к окну, поправила воротник его рубашки и сказала, что он может возвращаться когда угодно, — дверь дома будет открыта.

И теперь, пока его сестра утешалась мыслью о том, что он проводит время с женщиной, Росс укрепил свой фонарь на выступе скал и установил видеокамеру на штатив.

— Ни черта я здесь не увижу, — бормотал он при этом.

Заглянул в видоискатель и чертыхнулся еще раз.

Ведь он же решил завязать с этой фигней. Он больше не верит в призраков.

Но вдруг именно нынешней ночью что-то произойдет? Он не может уйти отсюда, ничего не выяснив. Если Итан говорил правду и в карьере действительно произошло убийство, вполне вероятно, в этих местах по-прежнему обретается не знающий покоя дух. Призрак, который не попал на небеса, потому что не завершил свои земные дела. Подобная участь нередко постигает души людей, погибших насильственной смертью, а также покончивших жизнь самоубийством, не оставив предсмертной записки. А иногда призраки остаются на земле, потому что не хотят расстаться с теми, кого любили.

Росс знал: если повезет, он заснимет на камеру блуждающие огни, один или два светящихся шара. Возможно, ему удастся зафиксировать так называемый феномен электронного голоса. И если окажется, что в этом карьере действительно происходят паранормальные явления, возрастет шанс на то, что дух Эйми еще не покинул эту землю.

Росс понятия не имел, где именно произошло убийство, поэтому установил камеру там, где подсказала ему интуиция. Зарядив камеру пленкой, проверил батарейки и замер в ожидании.

Внезапно его ослепил свет сильного фонаря.

— Сейчас объясню, что я здесь делаю… — начал Росс.

Но слова замерли у него на губах, когда он увидел древнего старика в поношенной форме охранника; в глазах старца, казалось, отражался весь мир. Росс не сомневался, что перед ним призрак.


— Кто вы? — хриплым шепотом спросил нарушитель, и глаза у него полезли на лоб, словно он ни разу в жизни не видел индейца.

Откровенно говоря, это взбесило Эза.

— Вы вторглись в частные владения, — процедил он.

— Прежде это была ваша земля, да?

Господи боже, а еще говорят, что все индейцы наркоманы или чокнутые! Конечно, Эз чертовски стар, да и форма эта служит ему уже четверть века, но все же… Вообще-то, парень выглядел вполне нормальным… судя по длинным темным волосам, не исключено даже, что в жилах его текло несколько капель крови абенаки. Эз ощутил легкий укол жалости.

— Слушай меня внимательно. Чем бы ты тут ни занимался, бери свои вещички и убирайся прочь. А я никому не скажу, что тебя видел.

Парень кивнул — и вдруг, резко протянув руку вперед, попытался коснуться Эза. Испуганный индеец отшатнулся и выхватил резиновую дубинку.

— Прошу вас… разрешите задать вам несколько вопросов, — пробормотал парень.

«Господи боже, того и гляди из-за этого придурка пропустишь седьмой иннинг», — подумал Эз.

— Вы здесь живете? — спросил странный тип.

— Нет, я живу не здесь, и у меня нет вигвама, если это твой следующий вопрос, — проворчал Эз. — А теперь выключай эту штуковину и убирайся…

— Вы можете меня коснуться?

— Я могу выбить из тебя дурь, если будешь продолжать в том же духе. Из-за тебя я пропущу классную игру. Сегодня «Ред сокс» играет против «Янкиз».

Нарушитель на глазах начал гаснуть. Именно гаснуть, иначе не скажешь. Подобное угасание Эз наблюдал, сидя у постели умирающего друга. Свет, исходивший от человека, неумолимо блекнул, пока не исчезал совсем.

— «Ред сокс»… — пробормотал парень. — Значит, вы не призрак.

— Я, конечно, очень стар, но, черт побери, пока еще не умер!

— Простите, мне показалось. Вы… — Нарушитель затряс головой, потом протянул руку. — Меня зовут Росс Уэйкман.

— И ты сумасшедший, да?

— В какой-то степени. — Росс запустил пятерню в волосы. — Я занимаюсь исследованием паранормальных явлений. Точнее, занимался прежде.

— Ну и как, нашел что-нибудь? — пожал плечами Эз.

— А здесь есть что искать? — спросил Росс после короткой паузы.

— Лично я ничего такого не видел. По крайней мере, здесь.

— А в других местах?

Эз пропустил вопрос мимо ушей:

— Тебе нельзя здесь оставаться. Это частные владения.

Росс принялся неспешно собирать вещи.

— Я слышал, много лет назад здесь произошло убийство, — проронил он, искоса взглянув на Эза.

— Да, так говорят.

— А вам об этом что-нибудь известно?

Эз окинул карьер взглядом:

— Это случилось до того, как я стал здесь охранником.

— Понятно, — кивнул Росс и закинул на плечо сумку с камерой. — Еще раз прошу прощения… за свою идиотскую ошибку.

— Ерунда, — буркнул Эз.

Росс двинулся к своей машине, Эз остановился у железных ворот. Прежде чем Росс открыл дверцу, старый индеец окликнул его:

— Эй, парень! Чей призрак ты ищешь? Может быть, ты на верном пути.

Затем индеец вернулся в свою будку, оставив Росса размышлять, что же означали эти слова — обещание или угрозу?


В течение следующих недель жителям городка Комтусук пришлось столкнуться с множеством странных явлений.

Матери, просыпаясь, ощущали, как подступают слезы; ком в горле мешал позвать детей. Бизнесмены, замечая свое отражение в зеркальных панелях, не узнавали собственного лица. Парочки в припаркованных на мысу машинах, сплетаясь в объятии, наблюдали, как клятвы в вечной любви, которые они нашептывали друг другу, превращаются в радужные пузыри и тут же лопаются.

Шелби Уэйкман обнаружила, что все северные окна ее дома густо облепили божьи коровки. Род ван Влит смог проехать в автомобиле, предоставленном ему компанией, не более мили, ибо из кондиционера исходил запах ягод, столь сильный, что воздух в салоне «тауруса» стал густым и приторным, как джем. Спенсер Пайк однажды вечером обнаружил у себя под подушкой три ярко-голубых яйца малиновки.

Итан украдкой бросал взгляды на солнце, хотя прекрасно знал, к каким печальным последствиям это может привести.

Кошки покидали свои дома и стаями устремлялись к реке — купаться. Уровень воды в озере Шамплейн поднимался и опускался по нескольку раз в день. Буйно разрастались розы, которым вдруг стало тесно в плену садовых шпалер и подпорок. Вкус всех знакомых блюд стал совершенно иным.

Несмотря на теплый август, земля на спорном участке у Оттер-Крик-Пасс промерзла, поэтому начать строительство на индейском кладбище было невозможно. Так метафизическая проблема обрела физическое воплощение.


— Ну и что ты об этом думаешь? — спросил Уинкс Улыбающийся Лис, с кряхтеньем отодвинув барабан на несколько футов влево.

Они сидели на земле, ощущая исходящий от нее холод. Тем не менее вокруг в изобилии росли одуванчики.

История знала случаи, когда здесь, в Новой Англии, земля промерзала летом. Имелись документальные подтверждения этого природного феномена. В 1794 году альманах «Старый фермер» предсказал мороз в июле; выяснилось, что это была типографская ошибка, однако предсказание сбылось после извержения вулкана Везувий. Облака пепла, взлетевшие в воздух, создали подобие ядерной зимы. Каждые несколько лет в Вермонт приходил так называемый черничный мороз: температура опускалась ниже нуля и ягоды на кустах засыхали. Но во всех этих случаях природная аномалия охватывала значительные территории, а не крошечный клочок земли.

— Помнишь истории про Эзебана? — спросил Уинкс. — Когда мы были детьми, старики часто о нем рассказывали. И теперь эти рассказы все время приходят мне на ум.

— Эзебан? — переспросил Толстый Чарли. — Хитрец и обманщик?

— Угу, — кивнул Уинкс. — Насколько я помню, он все время строил другим козни, которые оборачивались против него самого. Например, как-то раз он решил затоптать спящего огненного лиса, а в результате загорелся его собственный хвост.

— Сейчас здесь не помешал бы небольшой пожар…

— Нет, Чарли, — вступил в разговор Эз. — Уинкс говорил не об этом. Если ты замышляешь против других плохое, оно непременно вернется к тебе.

Друзья взяли в руки барабанные палочки. Они коротали время, сплетая свои голоса, будто ткали длинный и прочный узорчатый пояс. Если бы не песни, которые они пели на своем почти забытом родном языке, трудно было бы догадаться, что эта небольшая группа людей принадлежит к племени абенаки. Они хорошо усвоили уроки прошлого века, их предки вступали в браки с белыми, принимали их фамилии и производили на свет отпрысков с европейскими чертами лица. Уинкс был светловолосым, а Толстый Чарли белокожим, как ирландец.

— Как вы считаете, этим не закончится? — спросил Уинкс. — Я имею в виду: всякие странные вещи будут происходить и дальше?

То, что он хотел сказать, было понятно без всяких уточнений. Помимо промерзшей земли, возникло еще одно неожиданное затруднение. Владелец компании, предоставляющей в аренду технику, сообщил, что все вакуумные пылесосы, с помощью которых они чистили экскаваторы, вышли из строя. Они забиты цикадами.

— В городе говорят: если индейцы не отвоюют свою землю у компании «Редхук», это сделают духи, — изрек Толстый Чарли.

— Духов можно понять, — усмехнулся Уинкс. — Если бы мою могилу собирались раскопать бульдозером, мне бы это пришлось не по нраву. И уж конечно, я устроил бы наглецам потеху: восстал бы из гроба, потрясая цепями. Вы видели археолога, который сюда приезжал? Когда ему казалось, что его никто не слышит, он нашептывал «Отче наш». Пытался отпугнуть духов и при этом делал вид, что их не существует.

— Глупо делать вид, что духов не существует, — заявил Толстый Чарли. — В прошлом году я собственными глазами видел призрак своего двоюродного прадедушки. Ты ведь тоже видел призраков, Эз?

— Не все призраки одинаковы. Одни время от времени возвращаются в этот мир, другие не могут его покинуть, — изрек Эз, достал нож и принялся обстругивать ветку. — Когда-то в племени абенаки жила одна девушка. Родители запретили ей выйти замуж за парня, которого она любила, и она повесилась на березе, росшей на вершине холма. После похорон ее возлюбленный пошел к этой березе и тоже повесился. А если индеец повесится, его дух не может попасть на небо. Он заперт в теле, как в ловушке. — Эз тронул пальцем заостренный конец ветки. — Так вот, после смерти этой пары над холмом по ночам стали появляться два голубых огня.

Уинкс подался вперед, упершись локтями в колени:

— Кто-нибудь пытался подойти к этим огням?

Эз вновь принялся орудовать ножом. Он чувствовал, что где-то позади стоит Род ван Влит, изо всех сил притворяясь, что не слушает.

— Нет, к ним никто не приближался, — проронил Эз. — Таких дураков не нашлось.


— Итан?

Итан вздрогнул, услышав голос матери. Прежде чем она открыла дверь в его спальню, он успел отскочить от зашторенного окна и сунуть солнцезащитные очки в щель между стеной и кроватью.

— Привет, — улыбнулся он вошедшей в комнату Шелби.

Она окинула ястребиным взором смятую постель, шляпу на голове Итана, задернутые шторы. Прищурившись, подошла к сыну и опустила пониже рукав его рубашки, прикрыв запястье.

— Я еду на работу, — сообщила она. — А тебе пора спать.

— Но я не устал, — возразил Итан. «А вот мама наверняка валится с ног, — подумал он. — Ведь по ночам она не спит вместе со мной, а днем работает в городской библиотеке». — Мама, а ты устала?

— Еще как, — улыбнулась она и поцеловала его на прощание.

Он подождал, когда за ней закроется дверь. Вот каблуки застучали по плиткам кухонного пола. Долетел мамин голос — она обменялась с дядей Россом парой фраз о том, до какого часа можно разрешать Итану не ложиться и что делать в экстренных случаях. Когда все стихло, Итан сунул руку под кровать и нашарил темные очки в серебристой оправе. Надвинул шляпу до самых бровей. Подошел к окну, приподнял штору и, как котенок, свернулся на подоконнике. Через несколько минут его молочно-белая кожа покрылась красными пятнами, но Итана это ничуть не заботило. Он был готов на все, лишь бы доказать самому себе, что он тоже является частью этого мира.


Ученые из Научно-технической лаборатории армии США по изучению холодных районов прибыли в Комтусук из Гановера, Нью-Гэмпшир, и целый день потратили на то, чтобы извлечь образцы почв для исследования. Для этого были использованы специальные буры, способные глубоко вгрызаться в твердую как камень, промерзшую землю. С Родом ван Влитом эти серьезные ребята почти не разговаривали. Они приехали сюда из научного интереса и рассуждали исключительно о том, как состав почв влияет на глубину промерзания. Но сотрудники лаборатории не могли объяснить, какова причина этого явления и почему оно произошло именно здесь.

Парень из Института полярных исследований имени Скотта заявил, что это похоже на вечную мерзлоту, феномен, возникающий, когда температура на поверхности земли остается ниже точки замерзания в течение двух или более лет. В случае с участком у Оттер-Крик-Пасс ничего подобного, разумеется, не наблюдалось. Полярный исследователь долго рассуждал об особенностях порового, сегрегационного льда, о пинго — буграх с ледяным ядром — и напомнил Роду, что, согласно одной из теорий, рельеф в окрестностях Берлингтона имеет ледниковое происхождение.

Датские ученые осведомились по телефону, не повлияло ли внезапное промерзание почвы на процессы, происходящие в атмосфере. Они желали также знать, не собирается ли компания «Редхук» отказаться от застройки этого участка, всецело предоставив его для научных исследований.

Несмотря на огромный багаж знаний, никто из ученых не смог объяснить природу чудес, происходящих в городе. Они даже не смогли понять, почему у всех приезжающих в Комтусук возникает неодолимое желание отведать банановых чипсов, засахаренных фиалок и домашнего пудинга. Подобное явление характерно для регионов с холодным климатом, утверждали теоретики, но это звучало не слишком убедительно.

Вернувшись в свои институты и академические городки, ученые мужи смахнули прилипшие цветочные лепестки с пробирок и образцов и быстро позабыли про все эти причуды природы. Им было хорошо известно то, в чем недавно убедились жители Комтусука: граница между сверхъестественным и обыденным в этом мире тонка и проницаема, а в среде, неблагоприятной для человека, могут процветать непознаваемые сущности.


В городской библиотеке Комтусука посетителей, к счастью, было немного — она попросту не вместила бы большого наплыва любителей чтения. Крошечные комнатки, буквально нанизанные одна на другую, как бусинки в ожерелье, подходили скорее для скромного ресторанчика, нежели для книгохранилища. Больше всего народу здесь бывало по четвергам с утра, когда сюда приводили десятка три дошкольников. Они предвкушали очередную сказку, растянувшись на животе прямо на полу в обеих комнатушках детского отдела. Библиотекарь читала им вслух, и ей приходилось расхаживать туда-сюда, чтобы ее могли видеть и слышать все малыши.

Книжные полки громоздились повсюду — на стенах, в углах, посреди комнат. Некоторые стеллажи можно было поворачивать в случае необходимости. Сотрудники библиотеки пускались на всяческие ухищрения, пытаясь разместить огромное количество книг в столь неподходящем пространстве. Дежурный библиотекарь (утром в субботу и воскресенье дежурила Шелби) был обязан знать систему десятичной классификации Дьюи, владеть различными программами компьютерного поиска и, разумеется, ориентироваться среди стеллажей, находя книги, вычисленные путем столь сложных изысканий. Но к счастью, бо́льшую часть рабочего времени Шелби могла заниматься, чем душе угодно. Больше всего ей нравилось смаковать слова.

Да, Шелби смаковала слова, как гурман смакует лакомое блюдо. Каждый слог она сначала долго катала на языке, а потом проглатывала, наслаждаясь его вкусом. Иногда она, сидя со словарем на коленях, читала его с такой напряженной сосредоточенностью, словно перед ней был захватывающий детектив. Griseous — крапчатый. Kloof — овраг. Nidicolous — выведенный в гнезде.

Шелби воображала, как в один прекрасный день Мередит Виейра пригласит ее в шоу «Кто хочет стать миллионером?». Или, может, позвонит какой-нибудь радиодиджей, готовый подарить целое состояние тому, кто знает значение редкого слова. «Pilose? — повторит она несколько растерянно, словно ее поставили в тупик, а потом промямлит, изображая неуверенность: — Покрытый мягкими волосами».

Шелби четыре года проучилась в колледже и еще два в магистратуре и была достаточно умна, чтобы понимать: слова служат ей для той же цели, для какой жители прибрежной полосы используют мешки с песком. С помощью слов она создавала буферную зону между собой и окружающим миром. Она знала также, что способна выучить все до единого слова в словаре, но это не поможет ей понять, почему ее жизнь сложилась так, а не иначе.

Она тревожилась за Итана. Она тревожилась за Росса. Она была так погружена в ежедневные заботы, что это не позволяло ей слишком переживать по поводу одного печального обстоятельства: в этом мире нет человека, который заботился бы о ней.

Библиотека пустовала. В эти дни даже постоянные посетители были слишком увлечены чудесами, происходящими в городе, и позабыли о книгах. Что до Шелби, ее беспокоила лишь необходимость постоянно сметать лепестки роз с библиотечного крыльца. Она не ломала себе голову над тем, не является ли все это предзнаменованием каких-либо грозных событий. Армагеддон, глобальное потепление, нашествие призраков — версии, с жаром обсуждаемые в городе, ничуть ее не волновали. Для женщины, вся жизнь которой являлась сплошным отступлением от нормы, дополнительная порция аномалии прошла практически незаметно.

Дверь заскрипела, и Шелби вскинула голову. В комнату вошел посетитель, которого она никогда прежде не видела. Мужчина в дорогом костюме — такой не найдешь ни в одном магазине в радиусе пятидесяти миль. Однако с этим господином было что-то не так. Галстук сбился на сторону, лицо почти такое же бледное, как у Итана. Незнакомец окинул взглядом стеллажи, заставленные справочниками и энциклопедиями:

— Это библиотека?

— Она самая. Могу я вам помочь?

Взгляд его заметался по комнате, как птица, но в конце концов остановился на Шелби.

— А вы что, действительно можете здесь что-нибудь найти?

«Одним движением волшебной палочки», — усмехнулась про себя Шелби.

— Постараюсь, — сказала она. — Какую именно книгу вы ищете?

— Меня интересуют индейские кладбища. Хочу узнать, бывали ли в прошлом случаи, когда участки, где находились захоронения, застраивались. И если бывали, к чему это приводило. Так сказать, законные прецеденты.

— О, наверное, вы представитель строительной компании, — заметила Шелби.

Она повела посетителя вглубь библиотеки, где между полками с книгами по кулинарии примостился аппарат для просмотра микрофильмированных документов.

— Примерно год назад подобный конфликт возник в Свантоне. Думаю, для начала вам стоит поискать связанные с ним материалы.

— А вы, случайно, не помните, как этот конфликт разрешился?

— Спорный участок приобрело государство.

— О, замечательно! Великолепно! — Он шумно выдохнул и опустился на стул. — На земле в Свантоне тоже лежало проклятие?

— Простите?

Несколько мгновений он молчал, явно разочарованный ее неосведомленностью.

— Эти индейцы, они ведь как в таких случаях действуют… вызывают духов умерших предков и с их помощью изгоняют из города тех, кто им неугоден.

Шелби молча прикусила кончик пальца.

— Все, что мы хотим, — построить на этом месте торговый центр. Господи помилуй, у меня есть документ с подписью владельца земельного участка! Все чисто и абсолютно законно. Компания уже затратила на этот проект больше пятидесяти тысяч долларов. Повторяю, мы не допустили ни малейших отступлений от закона. И в результате чертова земля промерзает по непонятным причинам. Ночью я слышу какие-то голоса, которые стонут и завывают. Все мои рабочие уволились. Господи, сегодня утром меня кто-то сильно толкнул в спину! Я обернулся, а сзади никого нет! — Мужчина в упор взглянул на Шелби. — Как по-вашему, я схожу с ума?

— Разумеется, нет, — пробормотала Шелби.

Посетитель провел рукой по лицу:

— Сам не знаю, зачем я сюда пришел. Вы вряд ли сумеете мне помочь.

— Не смогу, — покачала головой Шелби. — Но кажется, я знаю человека, который вам нужен.


Росс устроился в гостиной перед телевизором. Звук был приглушен, чтобы не разбудить Итана; к экрану подключена видеокамера. Росс просматривал кадры, которые успел заснять в карьере. То и дело он перематывал пленку обратно, останавливал и внимательно вглядывался в изображение. Но нет, мерцание в углу экрана оказалось всего лишь игрой света. Ничего паранормального.

Росс выключил телевизор, откинулся на спинку дивана и утомленно закрыл глаза:

— Пустая трата времени…

— Ну как все прошло? — Шелби, войдя в гостиную, бросила сумку на диван.

— Итан жив-здоров.

— Я о твоем свидании. Может, расскажешь наконец, кто она, твоя избранница? Или это государственная тайна?

— Ты ее не знаешь.

— Откуда такая уверенность? — Шелби опустилась на диван рядом с братом. — А камера тебе зачем понадобилась?

Росс неуклюже попытался сменить предмет разговора:

— А у тебя как дела на работе?

— Кажется, сегодня я нашла работенку для тебя.

— Спасибо, но не думаю, что из меня получится хороший библиотекарь. Я не большой знаток по части каталогов и всякого такого…

— Да кто тебе доверит библиотеку? Об этом даже подумать страшно…

— И куда же ты хочешь меня устроить?

Шелби уселась поудобнее, подогнув под себя ногу, и начала:

— Сегодня в библиотеку пришел человек по имени Род ван Влит. Он работает в строительной компании, которая приобрела тот самый участок рядом с Оттер-Крик-Пасс…

— Где-где?

— Это не имеет особого значения. Важно то, что он уверен: на этой земле хозяйничают призраки. — Шелби торжествующе улыбнулась. — Теперь ты догадался, где тебе предстоит работать?

Росс стиснул зубы, потом процедил:

— Слушай, если дело в деньгах, я говорил, что готов платить тебе за жилье и…

— Росс, прекрати пороть чушь! Я обещала, что познакомлю вас, потому что подумала: это дело тебя заинтересует. Я же вижу, как ты хандришь и киснешь. По целым неделям не выходишь из дому.

Росс встал, отключил видеокамеру от телевизора и упаковал ее в обшарпанную сумку.

— Прости, если разочаровал тебя, — пожал он плечами. — Я приехал сюда, чтобы пожить спокойно. Не думал, что это тебя раздражает.

— Пожить спокойно? Ты уверен, что приехал сюда именно пожить? — Шелби тоже поднялась и приблизилась к брату вплотную. — Мне иногда кажется, ты ищешь место, где можно спокойно умереть!

Несколько секунд Росс смотрел ей прямо в глаза:

— Шел… Однажды я уже пытался умереть, ты помнишь. После того, как умерла она.

Шелби крепко сжала запястья брата. Пальцы ее скользнули под рукава его свитера, нащупав старые шрамы.

— Еще бы не помнить… Я тогда отправилась к тебе — спросить, не хочешь ли ты супа. И нашла тебя, истекающего кровью в ванне…

— Зря ты мне помешала, — проронил Росс, мягко высвобождая свои руки.

— Пошел к черту! — На глазах Шелби заблестели слезы. — Мне надоело за тебя переживать. Когда ты уходишь в ванную, я боюсь, что ты наглотаешься там таблеток. Если ты едешь куда-то на машине, я сразу думаю, что ты врежешься в дерево. Тебе не приходило в голову, что ты не единственный на этой земле, кто потерял любимого человека? Эйми больше нет. Но ты-то жив — и надо с этим считаться.

Взгляд Росса точно остекленел.

— Через несколько лет, когда Итана уже не будет, ты сможешь продолжать жить? Уверена?

Легкий шум заставил их резко обернуться. Но мальчик, который слышал каждое слово, успел убежать.


На нем была футболка с длинным рукавом, брюки и, разумеется, бейсболка. Но лицо и ладони оставались открытыми. Пока Итан добирался до карьера — это была самая высокая точка города, расположенная среди скал, которые едва не протыкали небо, — пальцы у него стали как сосиски, распухли, покраснели и налились болью.

Может, по пути его собьет грузовик. Может, он поджарится до хрустящей корочки и будет похож на того парня, что попал в Книгу рекордов Гиннесса. Если он умрет сейчас, это ничего не изменит. Все равно жить ему осталось всего несколько лет.

Свой родной город Итан изучал исключительно по картам и по Интернету. Конечно, по ночам он выходил из дому, но при дневном свете все выглядит иначе. Мальчик с удивлением смотрел на сплошной поток машин, на прохожих, спешащих по тротуару. Обычно Комтусук был гораздо многолюднее, но Итан этого не знал. Солнечный мир казался ему столь суматошным, что у него перехватывало дыхание.

Итан знал, что проживет недолго. Доктора, психологи и социальные работники помогли ему смириться с прогнозами относительно продолжительности жизни больных пигментной ксеродермой. Если повезет, он мог дожить до пятидесяти. Но вероятность, что он не дотянет и до пятнадцати, была достаточно велика. Все зависело от того, насколько сильно были поражены клетки его кожи, прежде чем ему поставили диагноз.

По убеждению Итана, смерть была одним из немногих обстоятельств, сближающих его с другими, нормальными людьми. В конце концов, сыграть в ящик предстоит каждому. Однако существовало одно важное различие. Для того чтобы оттянуть момент своей смерти, Итан должен был отказаться от жизни. По крайней мере, от той жизни, которую вели все остальные люди.

Карьер был уже совсем близко, осталось пройти пару кварталов. Отвесные скалы впереди становились все выше и выше. Но что Итан станет делать, когда доберется туда? Может быть, скинет рубашку, подставит тело лучам и будет жариться до тех пор, пока боль от ожогов не убьет его. Или растянется на спине и будет смотреть на солнце, пока оно не выжжет ему глаза.

У входа в карьер Итан резко остановился при виде знакомой обшарпанной машины. Рядом, опираясь на бампер и скрестив руки на груди, стоял дядя Росс собственной персоной.

— Как ты меня нашел? — растерянно пробормотал Итан.

— Долго ломать голову не пришлось. Я уже давно жду тебя здесь.

Росс бросил взгляд на распухшие пальцы и обожженное лицо племянника, но ничего не сказал. Молча протянул Итану одну из своих рубашек. Мальчик послушно надел ее, длинные рукава закрыли ладони. Росс, прищурившись, смотрел в небо.

— Я сразу сообразил: парень, которому надоело прятаться от солнца, отправится туда, где солнце светит особенно ярко, то есть на самое высокое место в городе. — Росс перевел взгляд на племянника. — Твоя мать сходит с ума.

— Где она?

— Дома. На тот случай, если ты решишь вернуться. — Росс распахнул дверцу перед пассажирским сиденьем. — Давай продолжим разговор в машине.

Поколебавшись секунду, Итан кивнул. Юркнул в машину, сдернул бейсболку, почесал голову.

— А ты и правда пытался покончить с собой?

— Правда, — кивнул Росс.

Итан почувствовал, как у него сжалось горло. Дядя Росс был одним из немногих мужчин, с которыми мальчику доводилось общаться, и, уж конечно, занимал в сердце племянника первое место. Еще бы, дяде Россу по плечу были самые рискованные трюки, вроде ледолазания и затяжных прыжков с парашютом. К тому же он охотился за призраками, и это тоже было круто. Мальчик отчаянно хотел быть похожим на дядю Росса, если только ему, Итану, посчастливится стать взрослым. У него в голове не укладывалось, как у человека, которым он так восхищался, могло возникнуть желание добровольно отказаться от жизни!

— Почему? — выдавил Итан.

Росс, не глядя на племянника, нажал кнопку и опустил стекло. Итан ощутил горький запах: вдоль дороги поблескивали полчища дурмана.

— Хотел оказаться по ту сторону бытия, — проронил Росс.


— Боже мой! — Шелби подбежала к машине и буквально выхватила из нее своего сына.

Росс наблюдал, как тревогу, плескавшуюся в ее глазах, смыла светлая волна радости. Угроза катастрофы миновала. Они побрели к дому. Шелби крепко прижимала к себе мальчика, и казалось, будто она и сын все еще составляют единое целое…

Росс вышел из машины. Слава богу, интуиция в очередной раз не подвела его и направила по верному пути! О том, что случилось бы, вернись он домой без племянника, страшно было даже подумать. Как и о том, что произошло бы с Итаном, оставайся он на солнце слишком долго.

Подойдя к дому, Росс увидел, что рядом с сестрой у дверей стоит незнакомый мужчина.

— Познакомься, это Род ван Влит, — представила незнакомца Шелби, и по ее тону Росс понял, что она полна решимости настоять на своем. — Он приехал поговорить с тобой.

Росс метнул на сестру мрачный взгляд, выразив в нем все недовольство, на которое был способен в нынешних обстоятельствах.

Род ван Влит был ниже Росса, начинал лысеть, и его голова удручающе напоминала земляной орех. На госте был элегантный костюм, рубашка в тонкую полоску и безупречный галстук.

— Мистер Уэйкман, — начал он с неуверенной улыбкой, — я слышал, вы крупный специалист по части призраков.

Глава 3

На них все пялились, но в данной ситуации Итан ничего не имел против.

Он нес видеокамеру, и, хотя она была довольно тяжелой, он и не думал жаловаться. Росс тащил все остальное: спальные мешки, съестные припасы и так далее. Засада дело долгое, пояснил он племяннику, и у живых людей есть свои потребности, даже если они охотятся за мертвецами. Выйдя из машины, Росс с Итаном прошествовали мимо пикетчиков с барабанами, бульдозеристов и строителей. Итан с удовольствием наблюдал, как, увидев их с дядей, все застывали с открытым ртом. Один старый индеец так таращил на Итана глаза, что мальчик подумал: он просверлит у него в голове дырку. Но старик смотрел на Итана вовсе не потому, что тот показался ему каким-то чудиком. Просто ему было любопытно, почему мужчина и мальчик шагают по этой земле с таким хозяйским видом.

Итан остановился на минуту, заметив своего ровесника, копавшегося в песке. На мальчишке были только шорты, его плечи и спина потемнели от загара. Итан с тоской взглянул на свои брюки и рубашку с длинным рукавом. В довершение ко всему мама заставила его нацепить бумажную маску, поскольку, когда они выходили из дому, солнце еще не село.

— Пошевеливайся, парень! — прикрикнул Росс через плечо, и Итан ускорил шаг.

Представитель компании мистер ван Влит вышел к ним навстречу. В своих шикарных ботинках на тонкой подошве он то и дело поскальзывался на ледяной корке. Земля была покрыта ею, точно праздничный кекс глазурью.

— Добрый день, мистер Уэйкман, — поздоровался он. — Вы помните о моей просьбе по возможности не привлекать внимания… к вашим исследованиям?

— А вы помните, что я согласился взяться за эти исследования лишь при условии полной свободы действий? — парировал Росс.

Подойдя к старому дому, он встал на первую ступеньку крыльца. Она треснула, едва он коснулся ее ногой.

— Осторожнее! — обернулся Росс к Итану.

Заброшенный старый дом выглядел таким печальным, что казалось, он плачет. Черные разбитые ставни болтались на расшатавшихся петлях, напоминая бахрому влажных ресниц на заплаканных глазах. Итан отступил на несколько шагов и закинул голову, разглядывая дом сверху донизу. Стены когда-то были выкрашены в белый цвет. Стекла в большинстве окон давным-давно выбили местные сорванцы. Дверные проемы обвивал плющ, его длинные плети свисали отовсюду.

— Итан!

Услышав голос дяди, мальчик поднялся на крыльцо, вошел в холл и замер на пороге. Пол покрывал густой слой пыли, штукатурка с потолка обвалилась во многих местах. На выцветших обоях пестрели грязные пятна и многочисленные граффити. Под лестницей виднелись остатки костра и валялось не меньше тридцати бутылок из-под пива.

Итан заглянул в проем, за которым темнела соседняя комната, потом поднял взгляд к потолку. Жутковато здесь, подумал он. Но это ерунда. Мальчик храбро пожал худенькими плечами. Если повезет, его пригласят в «Фактор страха» или какое-нибудь другое телешоу. А если даже не пригласят, все равно здорово, что дядя Росс согласился взять его с собой. В конце концов Итан может выходить из дому только по ночам. Как и призраки. А охотиться за ними куда интереснее, чем кататься на роликовой доске во дворе.

И уж конечно, по части смелости он даст сто очков вперед любому другому мальчишке… хотя, честно говоря, знакомых мальчишек у него почти нет.

Что-то в этом роде говорил себе Итан, когда кто-то внезапно коснулся его затылка, заставив подскочить от страха на целый фут.


Керриган Клиг, репортер «Нью-Йорк таймс», в канун Хэллоуина непременно сочинял очерк из жизни вампиров; на Валентинов день он писал статью о химической природе явления, которое принято называть любовью; когда численность жителей города в очередной раз подходила к какой-нибудь круглой цифре, именно Керриган брал интервью у родителей «исторического» младенца. Расследовать проблемы, связанные с полицейской коррупцией и политическими играми, у него не было ни малейшего желания. Тем не менее его публикации всегда вызывали у читателей живой интерес. Впрочем, надо признать, что интересы самого Керригана отнюдь не ограничивались тематикой его газетных статей. Что действительно увлекало репортера, так это всякого рода диковинные явления. Так, он побывал у могилы Мерси Браун на Род-Айленде, надеясь увидеть вампира собственными глазами. Посетил он и Университет Джонса Хопкинса, дабы поближе познакомиться с исследованиями относительно воздействия уровня мелатонина в крови на сексуальные желания. Керриган постоянно напоминал себе, что за пределами острова Манхэттен есть мир, где люди ходят по улицам и смотрят друг другу прямо в глаза, а не притворяются, что их здесь нет или они вовсе не те, за кого их принимают.

В данном случае сложилась весьма любопытная комбинация: столетний индеец, группа испуганных горожан, растерянный представитель компании и разгневанный призрак. И это все, так сказать, верхушка айсберга. А если отойти от старого дома подальше и углубиться в лесные заросли, там наверняка встретишь еще что-нибудь интересное.

Прежде всего Керриган подошел к Эзу Томпсону, старикану, который звонил редактору. Прогуливаясь рядом со старым индейцем туда-сюда, он принялся выспрашивать, как тому удалось прожить так долго. Ест ли он каждый день йогурты фирмы «Данон»? Занимается ли медитацией и гимнастикой йогов? Принимает ли витамин В12?

— Белые люди всегда отбирали землю у нас, индейцев, — изрек Томпсон. — Но печально, что нас лишают последнего приюта даже после смерти.

Керриган переступил через собаку, жевавшую старый ботинок, и сказал:

— Насколько мне известно, Спенсер Пайк, владелец этого участка, давно уже не живет здесь.

— Он не появлялся тут уже лет двадцать.

— Как вы думаете, ему было известно, что его дом стоит на месте захоронения?

Старый индеец резко остановился:

— Думаю, Спенсер Пайк знает намного больше, чем говорит.

Неожиданный поворот. Керриган открыл рот, чтобы задать очередной вопрос, но тут внимание его привлек мужчина с увесистым рюкзаком. Следом шел мальчик.

— А это кто такие?

— Говорят, того парня нанял ван Влит, — откликнулся Томпсон. — Надеется, что тот сумеет доказать, будто никаких призраков здесь нет. — Индеец вперил неподвижный взгляд в лицо репортера. — А вы как думаете, есть они или нет?

Керриган привык задавать вопросы, а не отвечать на них.

— Думаю, все это очень загадочная история, — уклончиво проронил он.

— Мистер Клиг, а вы когда-нибудь просыпались, понимая, что видели чужой сон? Случалось вам в августе сунуть ноги в ботинки и выяснить, что они полны снега? Вы когда-нибудь видели, чтобы из сливного отверстия раковины за ночь выросла тыква?

— Нет, не видел, — покачал головой Керриган.

Томпсон удовлетворенно кивнул:

— Поживите здесь — еще и не такое увидите.


Когда Росс подошел к племяннику сзади и коснулся рукой его затылка, мальчишка едва из кожи не выпрыгнул.

— Ну, как тебе здесь нравится, Итан?

Итана сотрясала крупная дрожь.

— Все нормально. Правда, ужасно холодно.

— Если хочешь, я отвезу тебя домой, — предложил Росс, пристально взглянув на племянника. — А ты скажешь маме, что я запретил тебе здесь оставаться.

Вместо ответа Итан схватился за потрескавшиеся перила и начал подниматься по лестнице.

Тяжело вздохнув, Росс последовал за ним. Возможно, Итан действительно хочет здесь остаться. Но он, Росс, предпочел бы убраться отсюда подальше. Когда ван Влит предложил ему заняться исследованием паранормальных явлений на этом чертовом участке, Росс собирался ответить решительным отказом. Но, встретив выжидающий взгляд сестры, передумал.

Однако он выдвинул четыре условия. Во-первых, он, Росс, оставляет за собой полную свободу действий. Он сам себе босс, и никто, включая главу компании «Редхук», не вправе отдавать ему приказы. Во-вторых, во время исследований доступ на участок должен быть закрыт для всех, кроме самого Росса и его помощника Итана. Мальчуган, конечно, был на седьмом небе от счастья, узнав, что дядя назначил его своим помощником. В-третьих, Росс не желал, чтобы ему сообщали какие-либо сведения относительно истории этого участка. Если понадобится информация, он сам об этом скажет. В противном случае чистота впечатления может быть нарушена. И наконец, в-четвертых, он не возьмет за свои услуги никаких денег. Меньше всего на свете Россу хотелось походить на своего бывшего шефа, с его готовностью предоставить призраков любому клиенту, способному за это заплатить.

В свою очередь, Росс обещал проводить расследование «без лишнего шума». Руководство компании «Редхук» делало вид, что ни на йоту не верит в реальность паранормальных явлений. И не желало отступать от своей позиции.

И вот он здесь, готовится к ночным наблюдениям. Что ж, за минувшие месяцы это занятие стало для него привычным, как разношенный ботинок.

Итан, возбужденный, будто щенок, которого впервые взяли на охоту, ждал наверху лестницы.

— Отложи пока камеру, — распорядился Росс. — Прежде всего, давай оценим обстановку. Попытаемся понять, нет ли здесь чего-нибудь необычного.

— Чего-нибудь необычного? Это ты о чем?

Росс ответил не сразу. Как объяснить мальчугану, что порой его сознание словно дает трещину и все звуки, запахи и зрительные образы проникают глубоко внутрь? Как передать ощущение внезапно загустевшего воздуха, который накрывает тебя с головой, подобно тяжелому одеялу?

— Закрой глаза и скажи мне, что ты видишь, — скомандовал Росс.

— Но…

— Делай, как я сказал.

Итан погрузился в молчание.

— Вижу свет… — пробормотал он через несколько мгновений. — Он сочится из углов.

— Хорошо.

Росс взял мальчика за плечи и завертел на месте, словно водящего при игре в жмурки:

— А теперь скажи… только, чур, не открывать глаза… в какой стороне лестница?

— У меня за спиной. — Голос Итана чуть дрогнул, однако в нем слышалась уверенность в собственном шестом чувстве.

— Откуда ты знаешь?

— Ну, лестница… она все равно что дыра в воздухе.

Росс обнял Итана за плечи и легонько шлепнул по затылку, заставив открыть глаза:

— Молодец, чудо-ребенок! Ты отлично выполнил задание номер один.

— Теперь ты дашь мне задание номер два?

— Разумеется. Задание номер два: не требовать никаких заданий.

Росс медленно обошел холл. В доме давно уже не осталось никакой мебели. Судить о том, где она стояла прежде, можно было лишь по царапинам на полу да по контрасту между выцветшей и более яркой краской на стенах. Наверху находились три маленькие спальни и ванная. На самой верхней площадке — крохотная каморка, очевидно для прислуги.

— Дядя Росс! А когда они появятся?

— Если ты имеешь в виду призраков, они уже здесь. — Росс заглянул в ванную комнату: там стояла треснувшая ванна на ножках в виде когтистых лап и старый унитаз с высоким сливным бачком. — Не исключено, что сейчас они проверяют нас с тобой. Если мы им понравимся, они очень скоро попытаются привлечь наше внимание.

Итан повернул ручку крана, из которого вытекло несколько капель густой коричневой жидкости.

— Значит, им не все равно, здесь мы или нет?

— Скорее всего, не все равно. — Росс подошел к окну, окинул взглядом рамы. — Некоторым призракам отчаянно хочется обратить на себя внимание людей. А другие даже не сознают, что уже умерли. Они смотрят на нас и удивляются, зачем мы явились в их дом. Но это, конечно, в том случае… — Росс вызывающе повысил голос, — если они здесь есть.

«Приди и забери меня», — мысленно взмолился он.

Спустившись, Росс осмотрел кухню, кладовую, погреб и гостиную. В маленьком кабинете все еще стояло кресло с подголовником — громоздкое кожаное чудище, в сиденье которого устроило гнездо семейство мышей. На полу валялись старые пожелтевшие газеты, стены пахли колесной мазью.

— Дядя Росс! А Эйми теперь стала призраком?

Росс ощутил, как зашевелились волосы у него на затылке. Но к паранормальным явлениям это не имело ни малейшего отношения. Обычный человеческий шок.

— Не знаю, Итан… — выдавил он и попытался отогнать прочь образ Эйми, который вынырнул из глубин его сознания, как русалка из морской пучины. — По-моему, смерть напоминает поездку в автобусе, — сказал он. — Одним эта поездка доставляет удовольствие, и они с интересом ждут, что же будет дальше. А другие… выскакивают из автобуса, не доехав до конечной остановки.

— Может быть, Эйми выскочила из автобуса, потому что хотела повидаться с тобой?

— Возможно, — кивнул Росс и поспешно отвернулся, не желая, чтобы племянник видел слезы, выступившие у него на глазах.

— Значит, ты думаешь, что призраки, которые поселились здесь, тоже выпрыгнули из автобуса?

— Не знаю.

— А что, если…

— Итан! — не дослушав, перебил Росс. — Тише.

Он завертелся на месте, стараясь поймать за хвост мысль, шустрой рыбкой мелькнувшую в его сознании. Потом замер, опираясь на перила, и уставился на осиное гнездо в углу.

В холле буйствовала органическая жизнь: сверху свисала паутина, повсюду виднелись наросты плесени и мха — печальные последствия сырости и долгого запустения. Росс заглянул в спальню, выходившую окнами на задний двор. Деревянный почерневший пол был сплошь усыпан осколками посуды и бумажными обертками от леденцов. Но потолок оказался таким чистым, словно его вымыли нынешним утром. Ни паутины, ни плесени, ни насекомых. По какой-то причине живые организмы, завладевшие домом, избегали этой комнаты.

Росс повернулся к племяннику:

— Вот здесь мы с тобой и устроимся.


— Не понимаю, что произошло, — пожала плечами воспитательница детского лагеря, такая юная, что ее можно было принять за школьницу.

Они с Мередит торопливо шагали по дорожке, которая вела к складу, где сорок пять минут назад заперлась Люси.

— Она вместе с другими детьми играла в вышибалы — и вдруг завизжала как сумасшедшая и бросилась прочь.

Мередит зацепилась каблуком о камень и едва не упала. Хорошо, что у нее есть с собой лекарства, необходимые Люси, подумала она. Если девочка испугана, испугана так сильно, что ее не выманить из темноты, у нее может начаться приступ астмы.

— Мы сразу позвонили вам домой, — сообщила воспитательница. — Но ваша мама сказала, что не может приехать, потому что не водит машину.

— Моя бабушка, — машинально поправила Мередит.

Руби, хотя ей и было за восемьдесят, не обнаруживала ни малейших признаков слабоумия, однако садиться за руль уже не решалась. Она позвонила Мередит в лабораторию и сказала, что нужно срочно приехать в лагерь.

Они подошли к небольшой деревянной постройке на опушке леса.

— Люси! — Мередит дернула за ручку двери. — Люси, открой немедленно!

Она дважды ударила в дверь кулаком, но, прежде чем успела постучать в третий раз, дверь распахнулась, и Мередит осторожно вошла в темноту.

Внутри было жарко и душно. Сетка с мячами, напоминающая огромную модель молекулы, преградила Мередит путь. Люси скорчилась за пирамидой из оранжевых конусов безопасности и ракеток для бадминтона. Девочка прижимала к груди шлейф из красного шелка, оставшийся от костюма, который был сшит для прошлогоднего мюзикла. Она плакала, бурно всхлипывая.

— Прими немедленно, — велела Мередит, протягивая дочери таблетку альбутерола.

Люси послушно отправила ее в рот и проглотила. Мередит давно поняла на горьком опыте: мучительно видеть, как твой ребенок задыхается, но дышать за него ты не можешь. Первым ее порывом было схватить Люси в охапку и вытащить из этого пыльного закутка на свежий воздух. Но мгновение спустя интуиция подсказала ей: страх, загнавший девочку сюда, не менее опасен для Люси, чем астма. Мередит пробралась к дочери и обняла ее за плечи.

— Что за игра такая — вышибалы? — спросила она так, словно они болтали дома в кухне. — По-моему, название ужасное. Мне казалось, вышибалы бывают только в ночных клубах.

— Надо попасть мячом в человека из другой команды, — пояснила Люси, уткнувшись носом в материнское плечо. — Если мяч задел игрока, значит его вышибли.

— Понятно, — кивнула Мередит. — Когда я была маленькой, мы, кажется, играли в такую игру.

Грудь Люси по-прежнему тяжело вздымалась.

— Игра тут ни при чем, — пробормотала она. — Я… я кое-что увидела.

— Что именно?

— Я увидела, как что-то висит. На веревке. На дереве.

— Что-то вроде веревочных качелей?

— Нет, — покачала головой Люси. — Что-то вроде женщины.

Сделав над собой отчаянное усилие, Мередит спокойно произнесла:

— Ты мне покажешь?

Они выбрались из склада, прошли мимо озадаченной воспитательницы, мимо павильона, где занимались ремеслами и рукоделием, по узенькому мостику перешли ручей и оказались на спортивной площадке. Очередная группа детей постарше Люси играла в вышибалы.

— Где? — спросила Мередит.

Люси молча указала на рощицу слева от площадки. Крепко сжав руку дочери, Мередит приблизилась к деревьям.

— Никакой веревки нет, — тихо произнесла она. — Вообще ничего нет.

— Но она здесь висела! — Голос Люси дрожал от разочарования. — Я же видела!

— Люси, я верю, ты действительно что-то видела. Знаешь, что произошло? Возможно, солнце ударило тебе в глаза, и между сетчаткой и мозгом возникла небольшая путаница. Другого объяснения нет. Никаких висящих женщин здесь не было и не могло быть.

— Не было и не могло быть, — эхом повторила Люси.

Чувствовалось, что доводы матери ничуть ее не убедили.

— Возможно, ветер качнул ветку, и это привело к обману зрения.

Люси пожала плечами.

Неожиданно Мередит скинула туфли на каблуке и вручила Люси свой лабораторный халат.

— Подержи-ка, — сказала она и принялась карабкаться на дерево.

Залезть высоко она не могла. Юбка и чулки — не слишком подходящий наряд для подобных упражнений. Тем не менее она добралась до толстой ветки и уселась на ней, как огромная белка. Дети, собравшиеся на площадке, с любопытством наблюдали за Мередит, позабыв про мяч. На губах Люси мелькнула слабая улыбка.

— Здесь ничего нет. Ровным счетом ничего! — громко провозгласила Мередит.

Она хотела лишь одного: изобразить дурочку. Пусть за обедом, в бассейне и в автобусе по пути домой дети со смехом вспоминают чокнутую тетку, взгромоздившуюся на дуб. Может, это заставит их позабыть про маленькую девочку, с плачем убежавшую со спортивной площадки.

— Люси, небо ясное, видимость прекрасная! О, я, кажется, падаю!

С комичной неуклюжестью, которой могли бы гордиться братья Ринглинг[6], Мередит свалилась с дерева, приземлилась на корточки, упала на бок и прокатилась несколько ярдов.

Когда она уселась на земле, грязная, поцарапанная, растрепанная, Люси подбежала к ней и сжала ее лицо руками.

— Наверняка мне в глаза ударило солнце, — шепнула она матери на ухо.

Мередит заключила дочь в объятия.

— Ты моя храбрая девочка, — прошептала она в ответ, прекрасно сознавая, что обе они не верят ни единому сказанному слову.


Илай Рочерт не хотел просыпаться. Он ощущал это так же отчетливо, как аромат, окутавший его во сне, — удивительную смесь запаха свежих яблок и дождевой воды; он слышал женский голос, звеневший в воздухе, как нота, которой нет ни в одной гамме. Рочерт лег всего два часа назад, отработав перед этим две смены подряд и предотвратив открытое столкновение между индейцами и строителями. Но телефон продолжал назойливо звонить, и в конце концов Илай был вынужден высунуть руку из-под одеяла и взять трубку.

— Слушаю, — пробурчал он.

— Мне нужна миссис Рочерт. Могу я поговорить с ней?

— Нет.

— Вы не могли бы сказать, когда она вернется?

Никогда, подумал Илай и ощутил под ребрами боль, острота которой удивила его самого. Ведь прошло столько времени… Не ответив, он повесил трубку, перевернулся на живот и обнаружил, что на подушке устроился Ватсон.

— Поразительная наглость, — пробормотал Илай, отодвигая морду пса.

Ватсон недовольно заморгал, но все же убрал голову с подушки.

— Зря я вообще разрешил тебе дрыхнуть на моей кровати, — вздохнул Илай, прижавшись спиной к мягкому меховому боку собаки.

Ватсон, пропустив слова хозяина мимо ушей, засопел. А Илай, понимая, что прерванный сон уже не вернешь, откинул одеяло, встал и босиком побрел в кухню. Открыл холодильник и принялся изучать его содержимое.

Доктор посоветовал Илаю отказаться от красного мяса. Чаще всего люди легко мирятся с подобным ограничением, но для Илая оно стало настоящим бедствием. Дело в том, что мясо являлось одним из двух столпов его рациона (вторым был картофель). Ныне содержимое холодильника было столь же унылым, как и вегетарианские рецепты, почерпнутые в Интернете: две банки горчицы, молоко с подозрительным запахом (блок из шести бутылок — аллилуйя!), отбивная недельной, а может, трехнедельной давности, вероятно из индейки, и тофу — продукт, который вызывал особое недоверие, потому что проскальзывал в глотку, как сплетня.

Переступая с ноги на ногу на холодном полу, Илай закрыл холодильник. Тут снова раздался звонок. Илай взял телефон, валявшийся на кухонном столе:

— Алло?

— Могу я поговорить с миссис Рочерт?

Прежде чем ответить, Илай сосчитал до десяти:

— Миссис Рочерт здесь нет. Она уехала отсюда примерно семь с половиной лет назад в компании парня, который трахал ее ко взаимному удовольствию. Она захватила с собой нашу кошку, мой любимый свитер, а также все деньги с нашего общего счета. Прежде чем уйти, она заявила, что ей осточертела такая жизнь. Ей надоело, что меня вечно нет дома и ей не с кем словом перемолвиться. В свою защиту я мог бы сказать, что вкалывал как проклятый, зарабатывая деньги, а она их присвоила, но она и слушать бы не стала. Не так давно до меня дошли слухи, что бывшая миссис Рочерт живет в Нью-Мексико, однако за достоверность этой информации не ручаюсь. Так что вы напрасно звоните по этому номеру. Поговорить с миссис Рочерт вам не удастся.

Закончив свою тираду, Илай громко выдохнул. В трубке висело молчание. Видимо, на том конце провода были потрясены.

— О… — наконец долетел до него легчайший вздох.

— Думаю, вам стоит вычеркнуть этот номер из своей записной книжки, — процедил Илай и швырнул телефон так, что тот ударился о стену.

Через несколько минут Ватсон, явившийся в кухню, обнаружил, что хозяин сидит на полу, запустив руки в волосы. Пес нашел батарейку от телефона, положил ее Илаю на колени и ткнулся мордой ему в лицо.

— Если ты надеешься перекусить, Ватсон, то твои надежды напрасны, — проворчал Илай, почесывая пса за ухом. — Ведь есть такую дрянь, как соевый сыр, ты не будешь, верно?

Обняв Ватсона за шею, он уставился в грустные коричневые собачьи глаза. Этот печальный взгляд заставил когда-то Илая выбрать в приюте для бездомных животных именно этого пса. Он понял: Ватсон не из тех, кто стремится во что бы то ни стало быть счастливым. А значит, на него можно положиться.


Работая в шоу Уорбертонов, Росс выяснил, что призраки любят появляться между десятью часами вечера и тремя часами ночи. Почти все паранормальные явления, которые наблюдал — или делал вид, что наблюдает, — Кёртис, происходили именно в это время. В десять тридцать последние приготовления были завершены. Впрочем, Итан придерживался иного мнения.

— А где все эти навороченные прибамбасы, которые используют в «Реальных страшных историях»? — спросил он, окинув разочарованным взглядом выбранную Россом спальню.

— Кёртис считает: в первый раз никакого особого оборудования не нужно, — пояснил Росс. — Надо полагаться не на технику, а на собственные органы чувств. К тому же призраки способны изменять магнитное поле и могут запросто вывести из строя любой прибор.

— А без приборов мы так же беспомощны, как Шэгги и Скуби, — не унимался Итан.

Росс рассмеялся.

— Зря переживаешь! — заявил он, глядя в расстроенное лицо племянника. — Если мы почувствуем, что здесь происходит нечто необычное, в следующий раз притащим кучу всякого оборудования и проверим собственные ощущения. Кёртис всегда так делал. И мы последуем его примеру. Правда, сначала придется купить все эти крутые прибамбасы.

Камеру установили на стене; свертки из фастфуда лежали под рукой; расстегнутые спальные мешки казались небольшим ярким островком на грязном полу. Единственным источником света в комнате был маленький фонарик. Устроившись в лужице света, Росс принялся тасовать колоду карт. Итан сосредоточенно жевал резинку.

— Странно, что ты так часто ставишь в пример Уорбертона, — заявил он, выдув огромный пузырь. — Ведь всякому ясно: ты считаешь его говнюком.

— Вымой рот с мылом, детка! — усмехнулся Росс. — Нет, Уорбертон не говнюк, он просто обманщик. И хотя добрая половина чудес, которые он наблюдал, — дело его рук, он все-таки кое-что смыслит во всей этой хрени.

— Вымой рот с мылом! — торжествующе выпалил Итан. — Дядя Росс! — окликнул он мгновение спустя. — Как ты думаешь, в этом доме поселился призрак человека, который умер ужасной смертью?

— Пока я не уверен, что здесь поселился призрак, — пожал плечами Росс.

Итан выхватил у него колоду и принялся раздавать карты.

— А вдруг он взбесится, увидев нас? — предположил он. — Вдруг примет нас за тех, кто отрубил ему голову топором?

— Каким топором? — переспросил Росс, разглядывая свои карты в луче фонаря. — Говоришь, иметь в распоряжении кого-нибудь из королевской семьи — большая удача?

— Не верю, что ты ни разу в жизни не играл в покер! — возмутился Итан. — Разумеется, ты должен собрать как можно больше дам и королей. Но самое главное — собрать комбинацию одной масти. Да, и надо поставить что-нибудь на кон. У тебя есть наличка?

— Только леденцы.

— Ладно, сойдет. Значит так. Стрит-флеш бьет каре, а каре бьет фул-хаус. Для особо талантливых поясняю: пять карт одной масти бьют четыре карты одного достоинства, а четыре карты одного достоинства бьют три карты одного достоинства и две другого. Ну что, начнем?

— Ставлю два леденца, — провозгласил Росс.

— Знаешь, я не испугаюсь, даже если он придет именно за мной, — проронил Итан, глядя в потолок.

Если бы Росса прижали к стенке — от ван Влита ему как-то удалось отделаться, — он вынужден был бы сказать, что не верит в призрака, якобы поселившегося в старом доме. Во-первых, несколько месяцев охоты за привидениями принесли Россу одни разочарования. Во-вторых, трудно было представить, что призрак, дух человека, некогда жившего на этой земле, обладает такой невероятной силой. Подобные теории были просто безумны. Слишком уж много чудес ему приписывали — от промерзшей насквозь земли до выпадения лепестков из облака. Хотя и с большой натяжкой, всем этим диковинным явлениям можно было найти научное объяснение — латентный слой льда, скрытый под почвой, последствия испарения и так далее.

Хотя, конечно, Росс мог ошибаться.

К тому же эта ночь стала настоящим праздником для Итана.

— У меня стрит, — сообщил Итан.

— У меня три карты одного достоинства. Валеты.

— Тебе только со слабоумными играть, — ухмыльнулся Итан. — Мне кажется, я тоже вернусь… — добавил он после секундного молчания.

— В смысле? Вернешься сюда? В этот дом?

— Ну, не конкретно сюда… а вообще вернусь. После того, как умру. — Итан обвел глазами комнату и с вызовом взглянул на дядю. — Я хочу сказать, что тоже выскочу из автобуса.

Работая на Уорбертонов, Росс не раз встречался с людьми, потерявшими детей. Матери и отцы не желали смириться с утратой и отчаянно верили, что ухищрения Кёртиса помогут им вернуть ребенка. Обратиться к охотнику за привидениями их вынуждали вовсе не странные звуки и явления в доме, а их полное отсутствие.

Мысль о сестре пронзила Росса.

— Есть хочу, — заявил Итан, принялся шарить в темноте и что-то уронил.

— Мы же договорились не поднимать шума! — проворчал Росс и направил луч фонарика на то место, где лежали свертки с едой. Там никого не было.

За спиной Росса раздался дрожащий голос Итана:

— Я здесь. Это не я шумел. — Он прижался к дяде.

— Ну давай посмотрим, что здесь такое, — буркнул Росс.

Все было тихо. На полу ничего не валялось, и невозможно было понять, что упало с таким грохотом.

— Наверное, крыса, — предположил Росс и обнял племянника за плечи. — А может, из наружной стены выпал кирпич. Мало ли что могло упасть?

— Понятно.

— Почему бы нам не сразиться в карты еще разок? Должен же я взять реванш!

Итан успокоился до такой степени, что смог отлепиться от дяди.

— Попробуй, — хмыкнул он, устраиваясь на полу.

Росс раздал карты. Взгляд его был устремлен в темноту. Ничего необычного. Ничего привлекающего внимание. За исключением висящей на черной ленточке крышки объектива. Она почему-то раскачивалась туда-сюда.

В комнате не ощущалось ни малейшего ветерка.

Снаружи долетел глухой звук — то ли дерево упало, то ли человек рухнул откуда-то с высоты.

— Слышал? — прерывающимся от волнения голосом прошептал Итан.

— Слышал, — кивнул Росс, подошел к окну и всмотрелся в лесные заросли, начинавшиеся сразу за домом.

В темноте мелькнуло что-то белое — хвост оленя, падающая звезда, глаза совы?

Зашуршали листья. Кто-то шагнул раз, потом другой… Мгновение спустя раздался приглушенный тоненький звук, — казалось, где-то плачет ребенок.

— Пожалуй, нам стоит немного прогуляться, — предложил Росс.

Итан отчаянно замотал головой:

— Иди. Я останусь здесь.

— Скорее всего, это енот или какой-нибудь другой зверек.

— А если нет?

— Тогда нам повезло, — улыбнулся Росс.


Шелби никогда не позволяла сыну подвергать себя опасности; жизнь сама по себе была для Итана весьма рискованной авантюрой. Но его, как всякого девятилетнего мальчишку, манили путешествия и приключения. Естественно, он был счастлив, когда Росс назначил его своим помощником. Что ж, быть может, подобное сотрудничество пойдет на пользу им обоим, решила Шелби.

Она вошла в комнату сына, положила на место «гейм бой», валявшийся на полу, и несколько кассет, обнаруженных под кроватью. На полках стояли учебники, по которым Шелби занималась с сыном дома, на стене висело расписание игр «Ред сокс» и листок с хокку, которое Итан написал в прошлом году на уроке японского языка:

В полной темноте

Я просыпаюсь, чтобы превратить ночь в день.

Каково это — ощущать прикосновение солнечных

лучей?

Шелби опустилась на кровать. Хотелось верить, что Росс вернет ей Итана целым и невредимым. А еще она надеялась, что сын по ней скучает — пусть совсем немного.

Она нерешительно взглянула на компьютер. В последний раз, когда она решила проверить, чем занимается Итан, и вошла в его почту, выяснилось, что у него шесть друзей по переписке — это были его ровесники, живущие в разных частях света. Поначалу Шелби обрадовалась. То, что Итан сумел самостоятельно наладить контакты с другими детьми, свидетельствовало о здоровой психике. Но когда Шелби принялась читать письма, выяснилось, что Итан отчаянно врет всем своим корреспондентам. Соне из Дании он сообщил, что учится в шестом классе продвинутой математической школы. Тони из Индианаполиса представился отбивающим запасного состава низшей лиги. Марко из Колорадо хвастался, что занимается скалолазанием и каждый уик-энд вместе с отцом отправляется покорять очередную вершину.

Ни в одном из писем ни малейшего намека на пигментную ксеродерму. Перед своими заочными друзьями Итан хотел предстать обычным мальчишкой из счастливой полной семьи — здоровым, спортивным, совершенно нормальным.

Иными словами, он не хотел быть тем, кем был в реальности.

С тяжелым вздохом Шелби вышла из комнаты сына и спустилась по лестнице. Проходя мимо дверей Росса, она на мгновение замешкалась. Шелби была на восемь лет старше брата и привыкла о нем заботиться: сначала меняла ему подгузники, потом выхаживала после неудавшегося самоубийства. У нее всегда были сильно развиты материнские чувства. Родители рано умерли, и она заменила Россу обоих. И теперь, когда он стал взрослым, она все так же тревожилась за него.

Шелби верила, что глубокая сердечная привязанность обладает защитной силой, что любовь, подобно стальной броне, уберегает от ударов судьбы. Она не сомневалась: если накал ее чувств ослабнет, в броне возникнет брешь и судьба сумеет нанести предательский удар.

Эта мысль заставила ее взглянуть на часы: скоро ли вернутся Росс и Итан?

Она направилась в комнату брата и принялась наводить порядок. Перестелила простыни. Подняла с пола расческу и положила на комод. Убрала шампунь, маникюрные ножницы и зубную пасту в ящик для туалетных принадлежностей.

Смятая одежда брата валялась на стуле бесформенной кучей. Вздохнув, Шелби аккуратно сложила рубашку и оставила ее на кровати вместе со стопкой нижнего белья. Разобрала носки по парам. В самом низу кучи обнаружились джинсы. Шелби встряхнула их, и тут из кармана что-то выпало. Три монетки по пенни, все 1932 года выпуска. Шелби положила их на комод, чтобы Росс, вернувшись, непременно их увидел.


Обернувшись, Росс помахал Итану, замершему у окна, и углубился в лес, направляясь к тому месту, где мелькнуло что-то белое. Фонарь он оставил племяннику, и двигаться ему приходилось в полной темноте, ежесекундно рискуя запнуться о корень и упасть. Видел он не более чем на расстоянии вытянутой руки, но доносившийся до него легкий шорох подсказывал: рядом есть кто-то. Или что-то.

Росса била дрожь; он не ожидал, что будет так холодно. Зря он не надел свитер. Неожиданно нахлынул аромат диких роз, словно поблизости их было целое поле. Кёртис говорил, что иногда призраки сообщают о своем присутствии именно таким способом. «Покажись», — мысленно упрашивал Росс.

Но все надежды на первую в жизни встречу с призраком рухнули, когда он почти наткнулся на молодую женщину, которая, присев на корточки, пыталась разрыть замерзшую землю.

На незнакомке было платье в цветочек, светлые волосы рассыпались по плечам и закрывали лицо. Белый кружевной воротник, мелькнувший в темноте, очевидно, и привлек внимание Росса. Женщина была полностью поглощена своим занятием. И она была не более призрачна, чем земля под ее ногами.

Несомненно, она не слышала, как он подошел, и не заметила, что ее застигли за… ну, в общем, за тем, чем она занималась. Росс почувствовал, как у него язык присох к нёбу. Женщина не походила на призрака — она была молода и красива. Это он заметил с первого взгляда.

— Что вы здесь делаете? — спросил он, обретя наконец дар речи.

Она медленно повернулась и растерянно замигала, как будто, увидев вокруг лес, была до крайности удивлена этим обстоятельством.

— Я… я не знаю, — пробормотала она и нахмурилась, взглянув на свои перепачканные землей руки.

— Вас послал ван Влит?

— Я не знаю, кто такой ван Флит.

— Влит, — машинально поправил Росс.

Конечно, странно, что в первую же ночь охоты за призраками на участок забрела какая-то девица, страдающая бессонницей, подумал Росс. Но вполне вероятно, это простое совпадение. Вокруг полно домов, и в них живут самые разные люди. Наверное, напрасно он начал разговор так резко. Тем более эта чудачка очень привлекательна… Россу захотелось получше рассмотреть ее лицо.

— Что вы ищете? — спросил он, указывая на небольшую ямку, которую ей удалось вырыть.

Незнакомка вспыхнула, словно свет озарил ее изнутри, и покачала головой. Росс снова ощутил аромат диких роз и понял, что это запах ее духов.

— Понятия не имею. В последний раз, когда я ходила во сне, очнулась в соседском амбаре на сеновале.

— Одна или рядом с соседом? — уточнил Росс, но, встретив растерянный взгляд молодой женщины, тут же пожалел о своей идиотской шутке. — Меня зовут Росс Уэйкман, — представился он, пытаясь загладить неловкость.

Она смущенно посмотрела на него:

— Мне нужно идти.

— Там, откуда я приехал, в подобных случаях обычно отвечали: «Привет, меня зовут Сьюзен», или «Рада познакомиться, а я Ханна», или «Позвольте представиться, я Мадонна».

— Мадонна?

— Или что-нибудь в этом роде, — усмехнулся Росс.

В уголках ее губ мелькнуло подобие улыбки.

— Меня зовут Лия, — сказала она.

— Просто Лия?

— Бомонт, — проронила она после секундного замешательства. — Лия Бомонт.

Всем своим видом она показывала, что ей отчаянно хочется уйти. Впрочем, лунатик, очнувшийся посреди леса в обществе незнакомца, естественно, чувствует себя не в своей тарелке. Росса встреча с ней озадачила, а сама она, судя по всему, совершенно растерялась. Неловко кивнув, Лия отступила и двинулась было прочь. Росс, охваченный неодолимым желанием удержать ее, пытался придумать, как это сделать. Но все слова, которые он намеревался сказать, застревали у него в горле.

Вдруг она пристально взглянула на него:

— А вы тоже пришли сюда во сне?

— Нет. Честно говоря, я на работе. — Росс ухватился за возможность поддержать разговор, как утопающий за соломинку.

— На работе? Здесь? Ночью?

— Да. Дело в том, что я занимаюсь исследованием паранормальных явлений. — Взглянув на свою собеседницу, Росс понял, что его объяснение для нее пустой звук. — Ну, то есть, попросту говоря, я гоняюсь за призраками. Я пришел сюда, в лес, потому что ваш белый воротник… впрочем, это ерунда… В общем, я никак не ожидал увидеть вас здесь.

— Простите.

— Вам не за что просить прощения.

Лия склонила голову набок, и в глазах ее вспыхнуло любопытство.

— Вы и правда верите, что после смерти люди могут возвращаться в этот мир? Как Гарри Гудини? Верите, что это может сделать каждый? — Печаль накрыла ее, как капюшон висельника, бросила тень на ее тонкие черты.

— Как знать? — пожал он плечами. — Возможно, сейчас мы с вами находимся в компании призраков и…

Не успел он договорить, как Лия начала испуганно озираться по сторонам:

— Если меня найдут…

«Кто?» — хотел спросить Росс. Он догадался: она сказала так вовсе не потому, что столкнулась с ним. Она боится, что ее обнаружит кто-то другой. Но прежде чем он успел открыть рот, из дома долетел пронзительный крик.

— Дядя Росс! — верещал Итан. — Дядя Росс, возвращайся быстрее!

Бросив взгляд на окно, Росс не увидел ни малейшего проблеска света. Фонарь, похоже, погас, огонек видеокамеры тоже. Кровь застыла у Росса в жилах, когда он представил, что мог увидеть Итан.

— Мне нужно идти! — И, не теряя времени на объяснения, Уэйкман помчался к дому.

ГОРОД ВО ВЛАСТИ НОЧНЫХ СТРАХОВ

Комтусук, Вермонт. Жители маленького городка Комтусук, расположенного в северо-западной части штата Вермонт, обожают рассказывать удивительные истории. Чего только здесь не наслушаешься! И клены в этом городе исходят соком в засушливые летние месяцы, и лепестки роз падают с неба, как снег, и земля насквозь промерзает в августе, и машины начинают двигаться только задним ходом… У всех этих рассказов есть одна странная особенность: они соответствуют истине. Невероятные события, упомянутые в этой статье, — всего лишь надводная часть айсберга. Ученые из Вермонтского университета, представители разных областей знаний, не смогли найти объяснения ни одному из этих загадочных явлений. Что касается жителей города, у них есть свое мнение о происходящих чудесах. Все это происки духа, призрака, не желающего, чтобы его тревожили.

Всего несколько недель назад жизнь в Комтусуке текла тихо и безмятежно. Все изменилось, когда строительная компания «Редхук» приобрела у престарелого владельца небольшой участок земли. Индейцы племени абенаки немедленно выразили протест против его застройки, заявив, что здесь расположено старое индейское кладбище. Археологические раскопки не выявили никаких человеческих останков. Однако Эз Томпсон, предводитель местных индейцев, утверждает, что раскопки проводились недостаточно добросовестно. «Конечно, я не рассчитываю, что представители строительной компании располагают информацией относительно наших кладбищ, — заявил он. — Но кто позволил им упрекать меня во лжи, когда я указываю, где похоронены мои предки?» «Кто дал им право переписывать историю моего народа? — добавляет Уинкс Улыбающийся Лис, один из протестующих. — Компания „Редхук“ хочет хозяйничать на этой земле. Но событий, которые произошли в городе в последнее время, вполне достаточно, чтобы понять: кому-то это не по душе».

Перечень удивительных событий растет с каждым днем, свидетелями их становятся даже люди, живущие за много миль от спорного земельного участка. У Эйба Хаппинворта, владельца небольшого магазина, уже вошло в привычку каждое утро сметать лепестки роз со своего крыльца. «Они падают всю ночь, словно снег, — сообщает он. — Утром, когда я выхожу, все вокруг сплошь усыпано лепестками. При этом на три мили вокруг нет ни одного розового куста». Аве Морган пришлось отвезти своего двухлетнего сына в Берлингтон, на консультацию в больницу Флетчера Аллена. Дело в том, что, проснувшись однажды утром, мальчик заговорил по-португальски, хотя никто из членов семьи не знает ни единого слова на этом языке. Малыша подвергли всестороннему обследованию и не выявили ровным счетом никаких патологий. Спустя несколько дней все вернулось на круги своя: малыш внезапно утратил способность говорить по-португальски. В настоящее время он изъясняется на родном языке, на котором пока знает всего два слова: «мама» и «молоко».

Далеко не все жители города готовы смириться с происходящим. Более шестисот подписей было собрано под петицией, переданной Роду ван Влиту, представителю компании «Редхук». Мистер ван Влит отказался прокомментировать ситуацию. Он неоднократно опровергал все слухи о паранормальной активности в городе как несостоятельные.

Однако нам известно из достоверных источников, что на самом деле он далек от подобной уверенности. Согласно информации, которой мы располагаем, компания «Редхук» обратилась к услугам специалиста, исследующего сверхъестественные явления.

Разумеется, горожан мало волнуют как намерения компании «Редхук», так и протесты индейцев абенаки. «Все, что я могу сказать, — мне это надоело, — заявил мистер Хаппинворт, на минутку отставив в сторону метлу, которой он смахивал с крыльца лепестки. — И я не сомневаюсь: вскоре произойдет нечто ужасное».

Керриган Клиг, репортер «Нью-Йорк таймс»

Мередит никогда не встретит достойного мужчину, гласил закон Вселенной, неизменный и не подлежащий обжалованию. Коллеги, которых она подавляла мощью своего интеллекта, явно ее побаивались. Свидания вслепую тоже не приносили результата. В последний раз подобное свидание ей назначил актер, с которым ее бабушка познакомилась в парке. В ресторан этот чудак явился в костюме Гамлета. «Уйти или не уйти — вот в чем вопрос», — подумала Мередит и решила спастись бегством. После этой сокрушительной неудачи бабушка неоднократно вручала внучке записки с телефонными номерами других претендентов на ее внимание: владельца похоронного бюро, ветеринара, остеопата. Все эти телефоны Мередит теряла, так ни разу и не позвонив. «Прежде чем умереть, я хочу понянчить правнуков». Эту фразу Руби повторяла, как по расписанию, не менее двух раз каждую неделю.

— Но у тебя же есть правнучка, — напоминала Мередит.

— Я хочу, чтобы у моих правнуков был отец, — уточняла Руби.

Когда бабушка в очередной раз нашла подходящего кавалера — тот в свободное время работал волонтером, помогая одиноким старикам, — Мередит поняла, что сопротивление бесполезно. В результате она сидела за столиком напротив Майкла Дежардена и пыталась убедить себя, что все не так плохо, как кажется.

У него обильно текли слюни. Но это было далеко не самое ужасное, особенно если учесть, что сегодня он побывал у дантиста. Хуже было другое: он не проявлял особого интереса к ее персоне.

— Так, значит, вы работаете в лаборатории… — мямлил он без всякого энтузиазма. — И чем же вы там занимаетесь? Режете мышей и прочих бедных зверюшек?

— Я занимаюсь предымплантационной генетической диагностикой, — отчеканила Мередит.

— А я работаю в сфере общественного питания, — сообщил он.

Мередит, вперив в него взгляд, наблюдала, как он, намазав хлеб маслом, отправил в рот целый кусок и принялся осторожно жевать. В уголках рта у Майкла собиралась слюна.

— Так вы повар? — уточнила Мередит.

— Да, можно и так сказать.

Ну что ж, вполне приемлемо. Она частенько мечтала о том, как мужчина приведет ее в свой уютный дом и приготовит изысканное угощение по ее вкусу.

— Наверное, здесь, в ресторане, вам кажется, что вы на работе, — предположила она.

— Ну, этот ресторан даст сто очков вперед той забегаловке, где я работаю. Вы бывали в «Вендис» на Шестнадцатой улице?

Появление официанта с подносом спасло Мередит от необходимости отвечать. Майкл принялся старательно разрезать стейк на маленькие кусочки. Она тут же подумала о том, что так подают еду в психиатрических лечебницах. Мередит взглянула на свои свиные сардельки, поданные в гнездышке из поленты. «Во всем этом есть один несомненный плюс, — внушала она себе. — Я хотя бы хорошо пообедаю».

Майкл указал ножом на ее тарелку и расхохотался.

— Похоже, датский дог справил здесь свои дела! — заявил он. Струйка слюны потекла у него по подбородку.

«Сейчас встану, извинюсь и скажу, что мне нужно в туалет, — решила Мередит. — А потом просто не вернусь».

Конечно, бабушка Руби будет очень недовольна. Снова станет твердить, что такая привередливая особа, как Мередит, вряд ли сумеет устроить свою личную жизнь. Лучше бы Майкл ушел по собственной воле. «Но как этого добиться?» — ломала себе голову Мередит. Может, попросить у официанта цветные карандаши и покрыть салфетку затейливыми узорами? Или вылепить куличики из поленты? А может, вылизать свою тарелку, а потом потребовать у Майкла его тарелку, чтобы сделать то же самое? Не исключено, она сумеет добиться нужного эффекта, объясняясь только мимикой. Или лучше пустить в ход «поросячью латынь»?

— Можно задать вам личный вопрос? — прервал Майкл поток ее размышлений. — У вас все в порядке с овуляцией?

— Простите?

— В последнее время, глядя в зеркало, я вижу здесь слово «папа», — сообщил Майкл и указал на собственный лоб, словно там и в самом деле красовалась надпись.

Мередит одолевали противоречивые желания. Ей хотелось научиться долготерпению. Или отрубить бабушке голову и насадить ее на кол. Или стать лесбиянкой и больше никогда не ходить на свидания с мужчинами.

«Он ведь волонтер и помогает одиноким старикам, — вспомнила она. — Попробуем сыграть на этом».

— Вы собираетесь это съесть? — спросила Мередит, уставившись в тарелку Майкла.

— Стейк?

— Нет, кость. Если вы не станете есть, отнесу ее домой своей бабушке, — сообщила Мередит, доверительно подавшись вперед. — Ей уже за восемьдесят, практически стоит одной ногой в могиле, и тратить деньги на ее питание не имеет смысла.

Майкл схватил стакан и судорожно глотнул воды. Оправившись от шока, он махнул рукой, подзывая официанта.

— Принесите нам счет. Вы ведь уже закончили, верно? — обратился он к Мередит.

— О да, — кивнула она, складывая на столе салфетку.


Теперь Итан знал, что это значит — страх. Это когда твою голову внезапно сжимает железный обруч, волосы на затылке становятся дыбом, а ватные ноги трясутся и отказываются тебя держать.

— Ничего я не испугался, — повторил он, наверное, в сотый раз. — Я позвал тебя, потому что все это было как-то… странно. Вдруг ни с того ни с сего наступила полная темнота!

Они с Россом сидели в гостиной перед телевизором, к которому была подключена видеокамера. Экран был темным, в углах что-то потрескивало. Ровным счетом ничего любопытного не происходило. В течение трех часов просматривать кадры, запечатлевшие стену комнаты, — не слишком увлекательное занятие, даже если это чрезвычайно важная часть Великой охоты за призраками. Итан отчаянно пытался скрыть скуку и все же несколько раз зевнул во весь рот.

Он вспомнил, как дядя Росс говорил ему: «Если призраки где-то рядом, они способны совершенно тебя вымотать».

Спору нет, его дядя — крутой парень. Итан в очередной раз убедился в этом, когда… ну, в общем, чего там греха таить, когда сам он испугался до чертиков. Как тут сохранить самообладание, если фонарь внезапно погас и видеокамера выключилась сама собой! Потом выяснилось, что у фонаря просто-напросто сели батарейки, а в видеокамере закончилась пленка.

Мама вошла в комнату, бросила взгляд на экран и нахмурилась:

— Я что, пропустила все самое интересное?

— Пока нет, — покачал головой Росс и повернулся к Итану. — Знаешь, что я думаю? Судя по всему, призрак был в комнате рядом с тобой.

Итан невольно содрогнулся. А что, если дух может войти в человека? Вот так попадешь в какой-нибудь заброшенный дом и подцепишь духа, как простуду. Мальчик ощутил, как мамины руки обнимают его за плечи, и прижался к ней, словно прося защиты.

— Я… а я думал, ты выскочил на улицу, потому что призрак был там… в лесу…

— Нет, в лесу я обнаружил вовсе не призрака, — сказал Росс и вдруг резко остановил изображение. — Видели?

— Ты про светлячков? — уточнила Шелби.

— Когда в последний раз вы видели такой дождь из светлячков? — Росс перемотал пленку назад и включил звук; теперь можно было услышать голоса — его собственный и Итана. — Это я ухожу, — пояснил Росс. Пленка запечатлела звук его шагов: они становились все тише. — Видите? Огоньки появились, как только я ушел.

Изображение исчезло. Камера выключилась.

Росс расправил плечи и потянулся так, что хрустнули суставы.

— Когда Итан остался один, в комнату вошло нечто. Искры, зафиксированные камерой, — одна из форм энергии, исходящей от неведомой сущности. Это, кстати, объясняет, почему погас фонарь. Для того чтобы материализоваться, призраку необходима подпитка. Наш дух воспользовался энергией батареек и преобразил ее в искры. — Росс взглянул на Итана, подавившего очередной зевок. — К тому же он, похоже, выкачал изрядное количество энергии из Итана.

Однако мальчик, якобы оставшийся с призраком наедине, ровным счетом ничего не заметил. Или все-таки он что-то видел?

Ванна. Нога, высунувшаяся из пузырьков пены.

Картина, вынырнувшая из глубин его сознания, тут же исчезла, унесенная подводным течением. Итан ощутил, какими тяжелыми стали его веки. Голос мамы доносился до него словно издалека:

— Ну и что ты скажешь представителю компании?

Ответа дяди Итан уже не слышал. Он спал и видел во сне пляж, море и золотистый песок, такой горячий, что на него больно ступать босыми ногами.


Шелби знала, что многим библиотекарям человеческий мозг представляется подобием микрофильмированной картотеки, где каждая карточка — кадр, запечатлевший образ или слово. Просматривать такую картотеку удобно и приятно. Всякий раз, когда Шелби работала с картотекой, ей приходило в голову, что человеческое сердце тоже можно каталогизировать подобным образом. Воображение рисовало ей процесс аутопсии, во время которой сердце, извлеченное из тела, рассекается на тонкие пластинки. На одной сохраняется все, что человек любил в детстве; другая содержит чувства, которые он питал к родителям, братьям и сестрам. Еще одна, ярко-алая пластинка вместит в себя всю информацию о моментах страсти, об упоительных объятиях, уносящих на седьмое небо. А у некоторых счастливцев будет еще одна, тончайшая пластинка воспоминаний о глубокой любви, изменяющей мир до неузнаваемости. И как залог родства душ точно такая же пластинка будет храниться в сердце человека, пробудившего эту любовь.

Desiderate — сильно желать.

— Вам не требуется помощь?

Шелби водрузила на нос очки и повернулась к прыщавому клерку из суда по наследственным делам:

— Нет, спасибо. Я хорошо знакома с подобной техникой.

Для того чтобы доказать это, она пролистнула несколько кадров пленки и открыла следующую страницу завещания.

Архивными изысканиями Шелби занялась по просьбе Росса. Он так редко просил о помощи, что она не смогла отказать. Росс надеялся, она сумеет узнать, с каких пор земельный участок, породивший столько проблем, принадлежит семье Пайк. Его также интересовало, существуют ли какие-нибудь документальные свидетельства, подтверждающие, что там располагалось индейское кладбище. Шелби приехала сюда, в административное здание, где находились полиция, окружной суд, а также департамент по наследственным делам и различные муниципальные службы. Все, что ей удалось выяснить: земля принадлежала Спенсеру Пайку с 1930-х годов.

Никаких документов, подтверждающих, что там было кладбище коренных жителей Америки, не нашлось.

Помимо этого, Шелби узнала, каким образом участок стал собственностью Спенсера Пайка, — к ее удивлению, он получил землю не в результате сделки, а по наследству, после смерти своей жены.

Что касается самой Шелби, у нее завещания не было. Бесспорно, ее состояние значительно уступало размерами состоянию Иванки Трамп, однако в случае, если бы на улице Шелби внезапно сбила машина, Итан не остался бы нищим. Единственной помехой для составления надлежащего юридического документа была проблема с наследником. Все родители в мире оставляют свое имущество детям. Но как быть матери, которая знает почти наверняка, что ей придется пережить сына?

Я, миссис Спенсер Т. Пайк, проживающая в г. Комтусук, составила ныне это завещание, отменяющее все мои предыдущие завещания и распоряжения.

Прищурившись, Шелби рассмотрела дату: 1931 год. Подпись, сделанная небрежным почерком, похожа на паука. Миссис Спенсер Т. Пайк. Она подписала свое завещание именно так, словно до замужества не существовала вовсе. Шелби с трудом продиралась сквозь частокол юридических терминов, однако смысл был вполне понятен: миссис Спенсер Т. Пайк завещала все свое имущество супругу. С одной лишь оговоркой.

Завещаю все принадлежащее мне движимое имущество, включая обстановку дома, мебель, драгоценности и автомобили, моему супругу Спенсеру Пайку. Завещаю все принадлежащее мне недвижимое имущество, а именно земельный участок площадью 19 акров, расположенный у пересечения Монтгомери-роуд и Оттер-Крик-Пасс, в городе Комтусук, округ Читтенден, штат Вермонт, моим детям, рожденным в браке со Спенсером Пайком. В случае, если смерть моя произойдет ранее, чем мои дети достигнут возраста 21 года, распоряжаться собственностью будет назначенный мною душеприказчик, который передаст ее наследникам по достижении ими совершеннолетия. Земельный участок будет принадлежать моим детям на правах совместного владения. В случае, если в браке со Спенсером Пайком у меня не будет детей, все упомянутое недвижимое имущество переходит к моему супругу Спенсеру Пайку.

В завещании ничего не говорилось о том, каким образом стала владелицей участка эта женщина, судя по всему, воспринимавшая себя исключительно как жену собственного мужа. Из этих сухих строк нельзя было узнать и о переживаниях супруга по поводу ее безвременной кончины. Возможно, он был безутешен. Возможно, он был бы счастлив отказаться от наследства, лишь бы вернуть ее. Однако не исключено, что горе его быстро улеглось.

Шелби любила слова, но она знала, как часто они подводят человека. Зачастую именно те слова, которые нигде не написаны, нужны нам сильнее всего.

Она извлекла пленку из проектора, положила в контейнер и передала клерку. Когда Шелби вышла из здания, у дверей резко затормозила полицейская машина и остановилась так близко от Шелби, что та невольно вскинула руку, словно защищаясь. Из кабины вылетел полицейский, пробормотал какие-то извинения, даже не взглянув на Шелби, и поспешно скрылся в дверях.

Когда она шла к своей машине, у нее дрожали колени. Мысленно она пообещала себе, что в ближайшие дни составит и оформит завещание.


Илай опаздывал. Он ворвался в помещение полицейского участка и сунул голову в окошко дежурного.

— Тебя тут искали, — сообщил ему сержант.

— Сам знаю. Где они?

— В конференц-зале. Вместе с шефом.

Издав сдавленный стон, Илай бросился в конференц-зал, где нашел шефа в обществе двух юнцов.

— Вот и вы наконец, детектив Рочерт, — кивнул Фолленсби. — Мистер Мэдиган и мистер Куинн заждались вас. Они сказали, что вы просили их прибыть для дачи показаний к десяти тридцати. А сейчас уже больше одиннадцати.

— Простите, шеф, — понурился Илай. — Я… э-э-э… попал в пробку.

На самом деле он проспал. Промучившись без сна бо́льшую часть ночи, он на рассвете наконец задремал. Ему снилась женщина, от которой исходил аромат яблок, та самая, что снилась ему прежде, до того как его разбудил телефонный звонок. Неудивительно, что на верещание будильника Илай не отреагировал.

Когда он проезжал мимо участка Пайка, его остановили две девчонки на велосипедах. По Монтгомери-роуд бродит какая-то женщина, сказали они, и вид у нее странный. В прошлом году престарелая дама, страдающая болезнью Альцгеймера, села в свою машину и уехала в неизвестном направлении. Два дня спустя машину обнаружили на стоянке перед супермаркетом, хозяйка, умершая от теплового удара, находилась внутри. Вспомнив об этом, Илай свернул на Монтгомери-роуд. Однако, если там и прогуливалась какая-то неадекватная особа, она исчезла бесследно, и Илай даром потерял двадцать минут.

Он опустился на стул напротив Джимми Мэдигана и Нотта Куинна. Подростки были одеты одинаково: футболки с металлическими заклепками, рваные джинсы, черные ботинки. Оба были исключены из школы за хроническую неуспеваемость, оба были неоднократно замечены в различных правонарушениях. Разумеется, здесь, в полицейском участке, они чувствовали себя, мягко говоря, не в своей тарелке.

— Насколько я понимаю, парни, вы видели на участке Пайка что-то необычное?

— Угу, — кивнул Джимми. — Позавчера. Дело было ночью. Люди говорят, там водятся привидения, вот мы и решили на них поглазеть. И увидели… это…

— Что именно?

Джимми взглянул на приятеля в поисках поддержки:

— Мы оба его видели. Высоченное, выше нас двоих, вместе взятых. И еще у него были… клыки…

— Ага, здоровенные такие зубищи, — подхватил Нотт. — Зазубренные, как лезвие охотничьего ножа.

— И что же, этот монстр вам что-нибудь сказал?

Мальчишки переглянулись.

— Вот это и есть самое странное. Вид у него был такой жуткий, что мы подумали: нам крышка. Но когда оно открыло пасть, оттуда вырвалось… что-то вроде детского плача.

— Значит, это чудище заплакало? И что, у него слезы потекли?

— Нет, оно просто хныкало, — покачал головой Нотт. — Ва-ва-ва.

— А потом оно растаяло в воздухе, — добавил Джимми, — как дым.

— Как дым, — эхом повторил Илай. — Кто бы мог подумать!

— Черт! Я знаю, вы думаете: мы прикалываемся. Но честное слово, это правда. Мы с Ноттом оба видели монстра. Не могло же нам обоим померещиться!

— О, в том, что вы видели зубастого монстра, я не сомневаюсь, — кивнул Илай. — Кстати, а вот такую штуку вы когда-нибудь видели? — Он извлек из нагрудного кармана целлофановый пакет, наполненный сушеными грибами.

Нотт побледнел:

— Это что, трюфели?

— Они самые. Ты их дома выращиваешь, Нотт? Я взял это у одного из твоих клиентов. У тебя, Джимми, как я понимаю, тоже есть маленькая грибная ферма?

— Не понимаю, о чем вы, — с деланым равнодушием пожал плечами Джимми. — Я эту хрень в первый раз вижу.

— Отлично! — Илай положил на стол два чистых листа бумаги. — Значит, вы не будете возражать, если мы обыщем ваши комнаты. Если мы ничего не найдем, я не смогу предъявить вам никаких обвинений. — Илай подался вперед, скрестив руки на груди. — Может, на участке Пайка действительно водятся привидения, а может, нет. Дело это темное. Но после того как призрак устроил для вас такое офигенное шоу, шансы на то, что он существует, здорово повысились.


Вечером Росс получил заказанное по Интернету оборудование: цифровую камеру, сканирующий тепловизор. Пришлось воспользоваться кредитной картой Шелби, но об этом он еще не успел ей сообщить. Итан был бы счастлив повозиться со всеми этими гаджетами, однако сегодня ему пришлось остаться дома. Шелби исчерпала свой запас авантюризма. Она больше не хотела рисковать здоровьем сына и сходить с ума от тревоги.

Было около одиннадцати. В прошлый раз призрак появился рядом с Итаном примерно в половине двенадцатого. Росс ждал, сидя на корточках. Пусть ему повезет так, как повезло его племяннику, молил он про себя.

Все необходимое оборудование он установил на полянке за домом, так что с помощью камеры слежения мог обозревать задний двор. Полдома компания успела снести, а это означало, что призрак мог оставить свое убежище и скрыться в ближайшем лесу. Россу предстояло исследовать девятнадцать акров земли, и начал он именно с той полянки, где прошлой ночью встретил Лию Бомонт. Что, разумеется, абсолютно ничего не значило. По крайней мере, именно так говорил себе Росс.

Все, что доносилось до слуха Росса, — сонаты сверчков и любовные серенады лягушек. Звезды светили так ярко, что казалось, они жалят шею, а свет луны давит на затылок. Росс понятия не имел, сколько времени он провел в ожидании, когда поблизости от дома раздались шаги. С бешено бьющимся сердцем он взглянул на тепловизор, но никаких колебаний температуры, сопутствующих приближению духа, не наблюдалось. Через несколько мгновений в поле зрения Росса возникла темная фигура.

Сегодня охранник с карьера был не в форме, но Росс узнал его сразу же. Не так часто приходится встречать столетних стариков, и к тому же индейцев. В руках Эз держал цветок, похожий на белую розу. Увидев Росса, он нахмурился:

— Опять ты?

— Я свободный человек, — пожал плечами Росс. — Хожу, куда душе угодно.

— И твоей душе угодно, чтобы ты работал на этих ублюдков?

— Я работаю исключительно ради собственного удовольствия, — поправил его Росс. — Они не заплатят мне ни цента.

Старику это явно понравилось, однако он продолжал хмуриться:

— Ты снова охотишься за призраками?

— Да.

— А что ты будешь делать, когда наконец его увидишь?

— Призрака, вы имеете в виду? Не знаю. До сих пор не встречал ни одного.

— А как ты думаешь, люди, которые хотят застроить этот участок, знают, как поступить с призраком?

Росс представил себе ван Влита.

— Я так полагаю, они захотят, чтобы я помог от него избавиться.

Эз поджал губы:

— Ага, устроить на призраков облаву и засунуть их всех в резервацию. После этого можно будет о них забыть. Ведь права скваттеров ничего не значат, так?

Росс промолчал. Судя по всему, старый индеец и не ожидал от него ответа. В любом случае, что бы ни сказал Росс, ответ будет неверным.

— Вы живете поблизости отсюда? — нарушил молчание Росс, решив сменить тему разговора.

Эз указал на палаточный лагерь, едва различимый за дорогой.

— Иногда по ночам я прихожу сюда. Старики мало спят, — проронил он. — Зачем тратить время на сон, если вскоре я усну навеки? — Эз повернулся, чтобы уйти, но у края полянки остановился и взглянул на Росса. — Если ты встретишь призрака, знай, что избавиться от него невозможно. Как бы сильно ван Влиту не хотелось этого.

— Будем решать проблемы по мере их поступления, — усмехнулся Росс. — Пока я вовсе не уверен, что дело дойдет до встречи.

— Ошибаешься. Мы окружены духами всю жизнь. Ты их просто не замечаешь, — изрек Эз. — Ну ладно, мистер Уэйкман, адье.

Старик завернул за угол дома и растворился в темноте. Росс невольно поежился. Он несколько раз сглотнул, стараясь избавиться от привкуса разочарования. «Да и как не разочароваться, когда вместо долгожданного призрака видишь старого индейца», — подумал Росс, вздыхая про себя. В том, что он надеялся увидеть Лию, Росс себе не признавался.


— Это уж слишком! — завопила сиделка, уронив поднос с таблетками. — Я не привыкла, чтобы пациенты так со мной обращались!

Спенсер Пайк, восседавший в кресле-каталке, наблюдал за ней, скрестив руки на груди. При случае он прекрасно умел изображать маразматика. Когда в комнату вошла старшая медсестра, Пайк с величайшим интересом смотрел по телевизору какой-то сериал.

Старшую медсестру, здоровенную бабу с волосами, выкрашенными в ярко-рыжий цвет, Пайк называл про себя Трещоткой.

— Что произошло, Миллисент? — обратилась она к сиделке.

— Мистер Пайк опять оскорбил меня! — выпалила та.

— Что же он сказал на этот раз? — осведомилась Трещотка.

У Миллисент задрожали губы.

— Он сказал… он назвал меня идиоткой…

— Если мне будет позволено прервать вашу беседу, замечу, что я выразился не совсем так, — подал голос Пайк. — Я сказал, что эта особа, судя по всему, происходит из семьи слабоумных. Слова «идиотка» я не произносил. Между слабоумными и идиотами есть разница, хотя не столь уж существенная.

— Вы слышите? — всхлипнула Миллисент.

— Насколько помню, я позволил себе осведомиться, не принадлежит ли эта молодая особа к семейству Картрайт из Свантона. Всем известно, что значительная часть членов этой семьи окончила свои дни в государственных приютах для слабоумных.

Пайк умолчал о том, что Миллисент Картрайт бесчисленное множество раз путала его с другими обитателями дома престарелых. Об этом факте, неоспоримо свидетельствующем, что она идет по стопам своих предков, он из вежливости не сообщал даже самой Миллисент.

Сиделка сорвала с себя форменный хлопчатобумажный халат.

— С меня хватит! — заявила она и удалилась, оставляя в кильватере разноцветную дорожку из таблеток, раздавленных каблуками белых сабо.

— Мистер Пайк, с вашей стороны очень нехорошо говорить так, — с укором произнесла Трещотка.

Пайк пожал плечами. Люди терпеть не могут, когда им указывают на их недостатки. Ему пора бы это усвоить.


В кабинете доктора Кэллоуэй Мередит ощущала себя великаншей. И стулья, и стол здесь были такими маленькими, что скорее годились для игрового домика на детской площадке. Придавленная сознанием собственной громоздкости, Мередит смущенно вертела в пальцах цветной карандаш. Люси, напротив, чувствовала себя прекрасно. Устроившись на огромной мягкой лягушке в дальнем углу комнаты, она наряжала одного из друзей куклы Барби, явно страдающего анорексией. Скучный разговор взрослых девочка расслышать не могла.

— Визуальные галлюцинации в качестве единственного симптома встречаются довольно редко, — сообщила психиатр. — У детей, страдающих психическими расстройствами, обычно наблюдаются слуховые галлюцинации, а также приступы возбуждения. — Доктор Кэллоуэй бросила взгляд на тихонько игравшую Люси. — Вы замечали, что у девочки бывают резкие смены настроения?

— Нет.

— А приступы ярости? Чрезмерная импульсивность? — (Мередит молча покачала головой.) — А как у нее со сном и аппетитом? Есть какие-нибудь проблемы?

Честно говоря, аппетит у худышки Люси был скверный. Сама Мередит, впрочем, тоже не отличалась пышностью. Она часто шутила, что дочь ее существует благодаря фотосинтезу. Что касается сна, девочка уже несколько лет крайне неохотно отправлялась в постель и плохо засыпала.

— Да, у нас есть проблемы со сном, — кивнула Мередит. — У Люси слишком бурное воображение. По ночам она не выключает свет в своей комнате и без конца проверяет, не прячется ли кто-нибудь в шкафу или под кроватью. Обычно она засыпает лишь тогда, когда доводит себя до полного изнеможения.

— Ночные страхи — весьма распространенное явление среди детей этого возраста, — заметила доктор. — Но не исключено, что Люси действительно что-то видит в шкафу или под кроватью.

Мередит судорожно сглотнула. Ее ребенок не может страдать психическим расстройством. Не может. Люси — нормальная, здоровая, веселая девочка. Она ходит всегда вприпрыжку, читает своим игрушечным пушистым зверюшкам сказки вслух и выучила наизусть «Мисс Мэри Мак». Она совершенно не похожа на психопатку.

Внезапно догадка, яркая и жгучая как пламя, осенила Мередит: «Ты сама во всем виновата. Ты ее не хотела, вот и получай наказание».

— И что же мне делать? — растерянно спросила она.

— Помнить о том, что восемь лет — возраст, когда ребенок верит в Санта-Клауса, придумывает себе воображаемых друзей и живет в мире фантазий. В этом возрасте дети только начинают отличать вымысел от реальности. Скорее всего, видения, которые были у Люси, — следствие этого процесса.

— Но что, если это будет продолжаться?

— Тогда я посоветовала бы давать Люси небольшие дозы риспердала. Посмотрим, какой будет эффект. Но все, что вам нужно сейчас, — ждать и наблюдать за девочкой.


Росс не был голоден. Непонятно, зачем он зашел в ресторан — единственный в городе? Это заведение существовало чуть ли не со времен основания Комтусука и сменило множество владельцев. Как ни странно, все хозяева ресторана походили друг на друга. Все они отличались грузной комплекцией, все свято верили, что на свете нет более изысканной приправы, чем топленое сало. Жители города, как видно, разделяли это убеждение. По крайней мере, окинув взглядом зал, Росс убедился, что все до единого столики заняты. Он уселся на стул у зеркальной стены и вытащил сигареты.

— Простите, у нас не курят, — предупредила пробегавшая мимо официантка, прежде чем он успел щелкнуть зажигалкой.

Конечно, забавно, что в ресторане, меню которого как будто нарочно составлено для самоубийц, желающих угробить себя посредством сердечного приступа, так враждебно относятся к курению, усмехнулся про себя Росс. Но спорить не стал и послушно убрал сигареты в карман.

— Я выйду покурить на улицу, — сказал он официантке. — Можете зарезервировать для меня столик?

— Если вы угостите меня сигаретой, то да, — улыбнулась она.

Через пять минут после этого разговора Росс стоял неподалеку от входа в ресторан, у мусорных контейнеров, и глубоко затягивался, ощущая, как дым, изогнувшись в виде знака вопроса, проникает ему в горло. Прикрыв глаза, Росс смотрел на светящийся кончик сигареты.

Надо было надеть куртку, думал Росс. За те несколько минут, что он провел в ресторане, на улице похолодало градусов на десять. Подобные температурные колебания стали уже привычными для жителей города, и они начали к этому приспосабливаться: вместо того чтобы переживать по поводу климатических аномалий, достали из шкафов теплые ботинки и перчатки. Да, сейчас лето, но теперь не знаешь, что потребуется завтра — вязаная шерстяная шапка или солнцезащитный лосьон, рассуждали они. Одна из самых привлекательных особенностей жителей Новой Англии состоит в том, что они не любят жаловаться, рассуждал про себя Росс. Свою судьбу они принимают так же безропотно, как больные принимают лекарство — может, не слишком приятное на вкус, но не настолько отвратительное, чтобы делать из этого трагедию. Росс прижался спиной к металлическому контейнеру, еще хранившему тепло солнечных лучей. Сделал последнюю затяжку и бросил окурок на землю.

— Зачем же вы сорите? — раздался голос за его спиной.

Росс резко повернулся:

— Лия!

Он догадался бы о том, что это она, даже не слыша ее голоса. О ее приближении сообщил аромат цветочных духов. Она всплеснула руками и пошевелила брошенный им окурок носом мокасина. Сегодня на ней было прежнее платье в цветочек, а поверх — расшитый бисером кардиган, словно она хотела как-то освежить свой наряд для встречи с Россом.

— Я вас искала, — сообщила Лия.

Выражение ее лица противоречило этим словам. Она выглядела так, будто хотела пуститься наутек. Ее беспомощность, ее застенчивость — все это казалось Россу до боли знакомым.

— Я тоже искал вас.

Лишь произнеся эти слова, он осознал, до какой степени они соответствуют истине. Он высматривал Лию в очереди, стоящей в аптеке; искал ее отражение в зеркалах универмага; выглядывал ее в машинах, пролетавших мимо.

— Вам удалось поймать вашего призрака?

— Это не мой призрак, а просто призрак, — с улыбкой уточнил Росс. — А почему вы меня искали?

— Потому что… я не сказала вам об этом тогда, ночью… но я тоже охочусь за призраками! — выпалила Лия.

— Вы?!

Такого поворота Росс никак не ожидал. В большинстве своем люди, даже если они верят в паранормальные явления, сообщают об этом весьма осторожно и неохотно.

— Разумеется, по сравнению с вами я дилетант, — вздохнула Лия.

— И как, вам уже удалось увидеть привидение? — поинтересовался Росс.

Лия покачала головой.

— Хотя бы одному человеку на свете это удалось? — спросила она.

— Конечно. Ведь существует множество фотографий и видеозаписей. Научными исследованиями паранормальных явлений занимаются и Принстон, и Эдинбургский университет. Даже ЦРУ проводит серьезные изыскания в области экстрасенсорного восприятия и телепатии.

— ЦРУ?

— Именно ЦРУ, — кивнул Росс. — То, что люди могут получать информацию не только посредством пяти органов чувств, признается даже на государственном уровне.

— Но это не доказывает, что существует жизнь после смерти.

— Нет. Но это позволяет предположить, что человеческое сознание — категория не только физическая. Вероятно, способность видеть призраков — это совсем не то что ясновидение. Возможно, призраки вовсе не мертвы, потому что они живут где-то в прошлом. И значит… — Росс вдруг осекся. — Простите, я сел на своего любимого конька и слишком увлекся. Некоторые люди считают меня чокнутым.

— Не надо извиняться, — покачала головой Лия, и ее губы тронула едва заметная улыбка. — Меня тоже многие считают чокнутой. И я никогда не встречала ученого, который говорил бы о своей работе без увлечения.

«Ученого»? Никогда прежде Росса не называли ученым. Слово, произнесенное Лией, вызвало в его душе целый фейерверк чувств: гордость, удивление, благодарность. Пытаясь скрыть смущение, он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил Лие закурить. Она протянула было руку, но тут же спрятала ее за спину. Тем не менее Росс успел заметить на ее пальце золотое обручальное кольцо.

— Ваш муж не узнает, что вы курили, — произнес Росс, глядя ей прямо в глаза.

Лия ответила ему столь же пристальным взглядом. Снова робко протянула руку и взяла сигарету. Росс поднес ей зажигалку. Лия держала сигарету бережно, будто сокровище, и курила так, словно проглатывала тайну. Глаза молодой женщины затуманились от удовольствия. Она приподняла подбородок, позволив Россу любоваться своей длинной тонкой шеей.

В этот момент ему было наплевать на то, что у нее есть муж, что она боязливо оглядывается по сторонам. Он не думал о том, что те несколько минут, которые он провел с ней, на самом деле украдены. Росс сознавал: все это может быть началом большой ошибки, — и все же не мог позволить этой женщине уйти.

— Разрешите угостить вас чашечкой кофе, — предложил он.

— Нет-нет, — затрясла головой Лия. — Я не могу.

— Никто об этом не узнает.

— В этом ресторане обедает весь город. Если он узнает, что я пила с вами кофе…

— И что в этом такого ужасного? Скажете ему правду: мол, мы с вами друзья и коллеги. Попивали кофе, болтая о призраках.

Он явно сморозил глупость. Лия побелела как мел, и Росса вновь поразили ее хрупкость и беззащитность.

— У меня нет друзей, — едва слышно произнесла она.

«Нет друзей». Ей запрещено пить кофе в обществе других людей, ей приходится ускользать из дому по ночам, украдкой. Неужели ее муж такой тиран? Как ему удалось столь безоговорочно подчинить себе ее волю? Разве в современном мире такие мужья еще существуют? И находятся женщины, готовые смириться с подобным семейным деспотизмом? Все эти вопросы, которые задавал себе Росс, остались без ответа.

— А что, если надеть вам на голову бумажный пакет и сказать всем, что у вас проказа? — предложил он.

Губы ее снова тронула несмелая улыбка.

— Я не смогу пить кофе с бумажным пакетом на голове.

— Попросим соломинку для коктейлей, — брякнул Росс и почувствовал, что сопротивление Лии слабеет. — Одну лишь чашечку кофе, — взмолился он.

— Поговорить мы можем и здесь, — уступила она. — Но только недолго.

Она глубоко затянулась сигаретой, судорожно сглотнула и вперила в Росса пристальный взгляд:

— Мы с вами встречались прежде?

— Разумеется. Позавчера ночью.

— Я имею в виду — до этого.

— Не думаю, — ответил Росс, хотя ему казалось, что они знакомы всю жизнь. А может, он просто выдавал желаемое за действительное. Впрочем, какая разница, вздохнул он про себя.

У него на языке вертелся вопрос, почему она так боится своего мужа. Хотелось узнать, каким образом она оказалась у ресторана именно в тот момент, когда Росс вышел покурить. Но он боялся проявлять чрезмерное любопытство. Чего доброго, Лия просто растворится в воздухе, как струйка дыма.

— Вы и правда думаете, что там водятся призраки? — спросила она.

— На участке Пайка? Вполне вероятно. Если там действительно прежде находилось индейское кладбище.

— Индейское кладбище? — Лия, похоже, была поражена. — Я об этом никогда не слышала.

— А вы хорошо знакомы с историей этих мест?

— Я живу здесь всю жизнь.

— И никогда не слышали о том, что прежде эти земли относились к индейскому поселению?

— Думаю, тот, кто вам это рассказал, — большой выдумщик.

Росс вполне допускал подобную возможность.

— Но если вы увидите призрак мертвого индейца, это ничего не изменит, — проронила Лия.

— В каком смысле? — пожал плечами Росс. — Если я впервые в жизни увижу чей бы то ни было призрак, это будет для меня чертовски важно.

— Я хочу сказать: вы занялись всем этим не ради индейских призраков. — Лия склонила голову, длинные пряди упали ей на лицо. Ее тело будто надломилось, она запустила дрожащие пальцы в волосы. — Моя мать умерла в тот день, когда я появилась на свет. Вот ее-то я и пытаюсь найти… — расслышал Росс.

Он понял: Лия так откровенна с ним вовсе не из простодушия. Отчаяние — вот главная причина ее искренней веры в запредельный мир. Отчаяние и неизбывная боль, столь хорошо знакомые ему самому.

Лия коснулась рукой лба, рукав кардигана съехал к локтю, обнажив тонкую руку, испещренную сетью шрамов.

— Иногда мне приходилось ранить себя, чтобы убедиться: в моих жилах тоже течет кровь, — пояснила она, поймав взгляд Росса.

Его никто никогда не понимал. И вот наконец он встретил человека, способного разделить его чувства.

— У меня есть свой призрак, — услышал Росс собственный голос, дрожащий и незнакомый. — Ее зовут Эйми.

Слова признания сорвались с его губ, и он уже не мог остановиться. Описал, какой очаровательной была Эйми, причем особенно пленяли в ней самые обычные черты вроде лучезарной улыбки, слегка шершавых локтей и легкой картавости — например, она не могла правильно произнести слово «чертежник». Рассказал об автокатастрофе, не вдаваясь в мучительные подробности, которые могли вывести его из душевного равновесия. Говорил, что его гнетет сознание непоправимой ошибки… Наконец Росс ощутил, что у него пересохло в горле. А еще почувствовал, что его горе положено к ногам Лии, подобно жертвоприношению. Тогда он смолк.

По лицу Лии текли слезы.

— Значит, вы верите, что можно любить кого-то очень-очень сильно, даже если он находится в ином мире? — вырвался у нее вопрос, который Росс задавал сам себе бесконечное множество раз.

— Как же я могу в это не верить?! — воскликнул он.

— Мне пора идти.

Росс инстинктивно протянул руку, пытаясь задержать ее, Лия так же инстинктивно метнулась в сторону.

— Лия, скажите мне, как с вами обращается ваш муж?

— Он меня обожает, — прошептала она одними губами. — Обожает женщину, которую придумал сам. А я… я недостойна такой любви…

Росс, ожидавший услышать рассказ о грубости и насилии, от неожиданности лишился дара речи. Можно ли любить другого человека так сильно, что эта любовь станет причинять ему боль? Ответа на этот вопрос у него тоже не было.

Лия опустила рукава кардигана до запястий и смахнула слезы кончиками пальцев.

— Когда найдете Эйми, скажите, что ей повезло, — тихо сказала она.

Когда Росс поднял взгляд, Лия была уже далеко. Вопросы вихрем вертелись у него в голове. И ни одного ответа не находилось. Почему эта красавица чувствует себя недостойной любви собственного мужа? Что она такого натворила? И если Лия любит его, отчего она кажется женщиной с разбитым сердцем?

Россу не хотелось создавать ей лишних проблем. Просто пусть знает, что она не одинока.

— Лия! — позвал он и бросился за ней вслед.

Но она лишь оглянулась через плечо и ускорила шаг. Окурок, который она бросила, дымился на тротуаре.

Из дверей ресторана выглянула официантка.

— Эй! — окликнула она Росса. — Вам еще нужен столик?

Вслед за ней Росс вошел в зал. Девушка указала ему на неубранный стол. Росс опустился на стул и, выполняя свое обещание, протянул официантке сигарету.

Она рассмеялась, спрятала сигарету в рукав, поставила грязную посуду на поднос и вытерла столешницу:

— Вы будете обедать в одиночестве?

— Судя по всему, да, — усмехнулся он.

Официантка собрала чаевые, оставленные ей предыдущим посетителем, сунула в карман счет и бумажную купюру и презрительно взглянула на несколько мелких монет.

— Некоторые люди, кажется, принимают меня за свинью-копилку, — фыркнула она. — Считают, что ресторан — место, где можно избавиться от ненужной мелочи.

— Сотня таких монет — и можно выпить чашку кофе, — заметил Росс.

— Ага, — усмехнулась официантка, опуская мелочь в карман фартука. — А еще можно заработать грыжу из-за таскания тяжестей. — Она положила одну монетку перед Россом. — Вот вам на счастье.

Когда девушка ушла, чтобы принести кофе и столовые приборы, Росс взял монетку со стола. Подбросил в воздух, поймал и опять подбросил. Монетка упала на стол, и только тут Росс увидел, что она выпущена в 1932 году.


Во второй половине дня Росс мысленно составлял список всего, что ему известно о Лие.

Всякий раз, сталкиваясь с ним, она выглядит ужасно смущенной и растерянной. Ее манит сверхъестественное, но при этом она боится собственной тени. Ночь — это время, когда она чувствует себя наиболее свободной. Она замужем за человеком, который ее обожает, но его любовь превратилась для нее в клетку.

Есть еще одно важное обстоятельство: ее сердце разбито. Она пыталась это скрыть, но Росс слишком хорошо знал по собственному опыту: сколько ни склеивай осколки, человек с разбитым сердцем уже никогда не станет прежним.

Росс перемотал пленку, которую записал прошлой ночью, вновь прослушал собственный разговор с Эзом Томпсоном. Проблема состояла в том, что загадка Лии Бомонт интересовала его куда больше, чем призраки, поселившиеся на спорном земельном участке. Все-таки Росс не терял надежды, что когда-нибудь Лия согласится выпить с ним чашку кофе…

Перемотав пленку до конца, он задумчиво потер небритый подбородок. Ничего, достойного внимания. Ровным счетом ничего. Спрашивается, что он скажет Роду ван Влиту?

Телефонный звонок вывел Росса из задумчивости. Опасаясь, что резкий звук разбудит Итана и Шелби, он поспешно схватил трубку:

— Алло?

Ответа не последовало, однако на другом конце провода кто-то был. До Росса доносилось едва слышное дыхание.

— Лия? — спросил он, плотнее прижимая трубку к уху.

Это была она. Росс готов был поклясться — это была она! Она не могла с ним встретиться, но ей было известно, где его искать. И она хотела, чтобы он это знал.

Росс не стал давать отбой. С трубкой, прижатой к уху, он крепко заснул впервые за много дней. «Как сильно я, оказывается, устал», — подумал он, перед тем как провалиться в глубокий сон.


Тысячелетия назад предки нынешних индейцев абенаки проживали на землях, которые тянулись от северо-запада до юго-востока нынешнего штата Вермонт, а также занимали часть территорий Западного Массачусетса, Нью-Гэмпшира и даже Квебека. Они именовали свои владения Ндакина — «наша земля». Что касается названия племени абенаки, оно означает «люди утренней зари». Иногда они называли себя алнобак — просто «люди». Численность племени в далекие времена составляла около сорока тысяч человек.

Они занимались земледелием, и их поселения располагались в поймах рек. Охотились, ловили рыбу. Бóльшую часть года абенаки жили семьями или небольшими общинами, но летом непременно собирались вместе. У них не было централизованной власти, так что в случае войны абенаки бросали свои поселения, разделялись на группы и переселялись куда-нибудь в спокойное место. Как правило, таким местом был Квебек, и вследствие этого колонисты в Новой Англии считали их канадскими индейцами. По этой причине колонисты сочли себя вправе захватить земли племени абенаки в штате Мэн, Нью-Гэмпшире и Вермонте, не предоставив индейцам никакой компенсации.

По данным 2001 года, на территории штата Вермонт проживало примерно 2500 представителей племени абенаки.

Но находились ли когда-нибудь индейские поселения на территории земельного владения Пайка, Росс так и не сумел выяснить, хотя просмотрел шесть сайтов и прочел все книги по истории края, найденные в городской библиотеке.

В полном разочаровании, Росс опустил голову на руки. Шелби подошла к нему и погладила по плечу:

— Нашел, что искал?

— Неужели ты занимаешься подобной фигней каждый день? — тяжело вздохнул Росс.

— Насколько я понимаю, это означает, что ты ничего не нашел.

Шелби села на стул рядом с братом, прежде бросив взгляд на справочный стол. Итан, устроившись там, был полностью погружен в свой «гейм бой».

— В Вермонте не слишком трепетно относятся к архивам, — заметила Шелби. — Значительная часть старых документов валяется заплесневелой кучей в городском управлении. Да и те в большинстве своем относятся к истории англичан, заселяющих эти земли. Сам понимаешь, столетия назад индейцы вряд ли сознавали необходимость документировать свои сделки с недвижимостью.

— Да, и добром это для них не кончилось.

— Ты намерен бросить свои изыскания?

— Нет. — Росс взглянул на тихо жужжащий экран компьютера. — Придется просмотреть все эти документы, оставленные английскими колонистами. Может, хотя бы в одном из них упоминаются индейские поселения.

— Ну что ж, удачи. Я пойду. Нужно отвезти Итана домой.

Шелби отошла и принялась что-то объяснять своей сменщице. Росс наблюдал, как сестра одной рукой теребит ремешок висящей на плече сумочки, а другой беспрестанно поглаживает по голове Итана, словно его макушка притягивает ее магнитом.

— Шел! — окликнул Росс, когда сестра направилась к дверям. — Ты когда-нибудь слышала о людях по фамилии Бомонт?

— Это что, английские переселенцы?

— Нет. — Руки Росса забегали по клавиатуре компьютера, словно обладали собственным разумом.

Поисковая система, в которую он вошел, не содержала никаких исторических документов. Несомненно, в истории города Комтусук было много белых страниц.

Библиотекарь, только что приступившая к своим обязанностям, взглянула на Росса поверх очков.

— В кампусе Вермонтского университета есть биологическая библиотека, названная в честь какого-то Гарри Бомонта, — сообщила она. — Иногда мы заказываем у них книги.

— Ох, прости, Росс, я совсем об этом забыла, — покачала головой Шелби.

Взяв за руку Итана, она потащила его к дверям, а Росс набрал в строке поиска фамилию Бомонт.

Бомонт Эйбел. Каслтон-роуд, 33

Бомонт С. Зона доставки почты 22, ящик 358

Бомонт В. Вест-Орен-стрит, 369

Разумеется, он не ожидал обнаружить в этом списке Лию; ее муж явно не из тех, кто поставит имя жены рядом со своим собственным. Того Бомонта, что указал только почтовый ящик, искать не имело смысла, но двое других, по крайней мере, были местными. Росс тяжело вздохнул, выключил компьютер и принялся собирать свои вещи.

— Ну что, нашли, что искали? — с улыбкой спросила молодая библиотекарша.

— Можно и так сказать, — кивнул Росс и неожиданно для себя присвистнул.


Эза бесконечно огорчало, что для рыбалки в ничейных водах требовалось теперь какое-то дерьмовое разрешение. С какой такой радости ему нужна бумажка с печатью, для того чтобы устроиться на берегу озера и наловить форели себе на обед?

Тем не менее необходимой бумаженцией он заручился, и теперь она лежала в кармане его рубашки на тот случай, если в шесть часов утра на берег озера забредет какой-нибудь инспектор. Эз насадил блесну на крючок и забросил его в воду, в самое темное и глубокое с виду место.

Нейлоновая нить лески, подобно экватору, разделила озеро на две части. Эз закрыл глаза и зажал удочку между колен. Старость постоянно преподносила ему сюрпризы. Удивительные штуки вытворяет память! Он не может сказать, что ел вчера за обедом, зато прекрасно помнит, как сверкала и переливалась чешуя на спинке самой первой форели, которую ему довелось поймать. Иногда он забывает имена друзей, с которыми общается по сей день, но лица тех, кто давным-давно оставил этот мир, отпечатались в его сознании навечно. В последние годы спина его согнулась, и иногда Эз думал с усмешкой, что, прежде чем оставить этот мир, он самым буквальным образом совершит полный круг. Но рассудок его оставался ясным и острым, как всегда; иногда, перед тем как провалиться в сон, Эз как будто бы ощущал его зазубренные края.

Леска не шевелилась, к великому неудовольствию старого индейца. Терпение, сказал он себе. Терпению учил его отец, а еще он учил сына выбирать лучшие отмели для ловли наживки и забрасывать крючок так бесшумно, чтобы рыба не ощущала ни малейшего всплеска. Но в последнее время Эзу явно не хватало терпения. Терпеливым легко быть тому, у кого в запасе много времени, а его время подходит к концу.

Солнце, похожее на налитый кровью глаз, поднималось все выше. Внезапно в светлеющем небе вспыхнул сноп светящихся искр, словно кто-то запалил римскую свечу.

Эз ощущал, как сотрясается земля. Это на карьере «Ангел» устраивали взрывы, чтобы добыть гранит, столь необходимый производителям надгробных памятников и разделочных столов. Леска дернулась и натянулась, — видно, форель проглотила наживку. После того как леска дернулась три раза, Эз твердой рукой принялся сматывать катушку спиннинга.

Через несколько секунд форель уже трепыхалась в корзинке, чешуя переливалась всеми цветами радуги. До Эза долетел раскат очередного взрыва; грохот был так силен, что вода в озере пошла кругами и ошалевшие окуни начали выпрыгивать в воздух.

Эз насадил на крючок новую блесну. Иногда этот мир просто необходимо хорошенько встряхнуть.


Мередит склонилась над микроскопом, разглядывая одну-единственную клетку эмбриона, недавно созданного в пробирке. Несомненно, на сей раз эмбрион не унаследовал кистозный фиброз. Произошло настоящее маленькое чудо, учитывая, что четыре предыдущие попытки этой пары зачать здорового ребенка закончились неудачей. Мередит выпрямилась и улыбнулась. Получилось! Этот эмбрион будет жить.

Люси тоже относилась к числу детей, чей шанс появиться на свет был ничтожен. Генетическая патология здесь была совершенно ни при чем, но все обстоятельства складывались против. Восемь лет назад Мередит разорвала исчерпавшие себя отношения. Он был ее куратором, профессором, работавшим в сфере генной инженерии. Исключительная занятость помешала ему сопровождать Мередит на похороны ее матери в Мэриленд. Той было всего шестьдесят с небольшим, она неожиданно умерла от инфаркта. Мередит сильно горевала, а Руби совсем сдала — и ее двадцатишестилетней внучке пришлось взять на себя все похоронные хлопоты. Она до сих пор с удручающей отчетливостью помнила свой визит в похоронное бюро, где ей предложили выбрать цвет гроба и просмотреть каталог могильных памятников. В памяти во всех подробностях запечатлелась погребальная служба. Руби повисла на руке внучки, и Мередит пронзило сознание того, что она осталась для старухи единственной опорой.

Мередит решила, что вернется в Бостон, защитит диссертацию, а потом поселится в Мэриленде вместе с бабушкой Руби. Но сказались четыре бессонные ночи: по пути на север Мередит задремала за рулем своей «хонды».

Она очнулась в больнице, с загипсованной левой ногой. Все тело покрывали синяки. Медсестра, подошедшая к ее постели, первым делом сообщила, что с ребенком все в порядке. Мередит никак не могла взять в толк, о каком ребенке идет речь. Когда она спросила об этом, ответ ее просто оглушил. Ультразвуковое исследование, которое провели, чтобы проверить, нет ли внутренних повреждений, показало, что она на восьмой неделе беременности. Внутри ее трепетало, как бабочка, крошечное сердечко.

Мередит вовсе не хотелось становиться матерью-одиночкой. Честно говоря, тогда ей вообще не хотелось становиться матерью. Она желала совсем другого: вернуть свою собственную маму. Выйдя из больницы, Мередит первым делом записалась на аборт.

Но делать его не стала.

Она прекрасно знала, как происходит зачатие. Она знала, что родители могут передать или не передать детям свои заболевания. Но порой она невольно задавалась вопросом: нет ли в этом процессе чего-то совершенно непостижимого, скрытого для науки? Если бы она, Мередит, обрадовалась, узнав о своей беременности, а не пожелала избавиться от будущего ребенка, повлияло бы это на характер, здоровье и судьбу Люси? Она любила дочь всем сердцем и не представляла жизни без нее. Но при этом никогда не забывала, что восемь лет назад была близка к тому, чтобы сделать иной выбор.

Жизнь — это постоянный выбор. Совершив ошибку, уже невозможно ничего исправить, и в этом состоит главная проблема.

Ох, Люси, вздохнула про себя Мередит. Если бы можно было вернуться в прошлое… Она бы меньше работала и по выходным занималась бы с дочерью скалолазанием. Ездила бы с ней на пикники. Откровенно говорила бы, что не знает ответов на все вопросы. И более того, порой даже не имеет представления, где эти ответы искать.

Еще раз вздохнув, Мередит вновь склонилась над микроскопом. Через два дня этот эмбрион будет внедрен в материнскую матку. Вот ведь ирония судьбы, подумала Мередит: она, когда-то отчаянно не хотевшая ребенка, ныне является последней надеждой для людей, мечтающих о ребенке сильнее всего на свете. Дитя, которое вырастет из этого эмбриона, не будет страдать кистозным фиброзом, но это не значит, что оно не подхватит, к примеру, менингит. Нам не дано знать, что нас ожидает. Ты плотно закроешь дверь, а из окна потянет сквозняком.


Выяснилось, что и Каслтон-роуд, и Вест-Орен-стрит расположены достаточно далеко от участка Пайка. Тем не менее Росс все-таки решил проверить оба адреса. Он приобрел на автозаправочной станции карту и отыскал на ней нужные ему дома. Первый оказался необитаемым с виду викторианским особняком за облезлым штакетником, второй — бревенчатым домом, охраняемым немецкой овчаркой по кличке Армагеддон. Разумеется, Лия Бомонт не жила ни в том, ни в другом. По всей видимости, ее адрес не значился в справочнике. При следующей встрече надо будет непременно спросить ее, где она живет, подумал Росс.

Если только эта следующая встреча состоится.

Теперь Росс обедал исключительно в ресторане, у дверей которого столкнулся с Лией. Две последние ночи он провел на участке Пайка, однако Лия Бомонт не появлялась. Ему удалось увидеть лишь Эза Томпсона, бродящего вокруг дома, да двух совокупляющихся енотов. Правда, несколько раз видеокамера зафиксировала появление неких странных шаров размером с баскетбольный мяч. Переливчато-белые, мерцающие, они мелькнули на экране и тут же исчезли.

Россу очень хотелось показать их Лие.

Ему о многом надо было ее расспросить. Как она думает, ждет ли ее мать встречи с ней, несмотря на то что прошло столько лет? Любит ли она своего мужа столь же сильно, как он любил Эйми? Существуют ли между нею и мужем преграды столь же непреодолимые, как смерть?

Его тревожило, что муж Лии, узнав о ее встрече с Россом у ресторана, мог наказать ее. Какого рода наказание он мог применить? Росс боялся даже думать об этом. Физическое воздействие? Психологическое давление? Возможно, существовала еще одна причина исчезновения Лии. Не исключено, что эта загадочная женщина, которой, по ее признанию, приходилось ранить себя, чтобы убедиться в собственной реальности, нашла самый верный способ встретиться с матерью. Она решила сама превратиться в призрака.

Росс начал читать некрологи в газете и всякий раз вздыхал с облегчением: имени Лии там не было. Он постоянно заключал сам с собой бессмысленные пари: «Если я смогу задержать дыхание на три минуты, то встречу ее сегодня вечером. Если эта птица не улетит, когда я приближусь к ней, Лия мне позвонит».

Почти каждую ночь Росс дежурил на участке Пайка. Иногда ему удавалось зафиксировать необычные явления: резкие перепады температуры, голубые вспышки между деревьями, запах болиголова, такой сильный, что от него все кружилось перед глазами. Дважды Росс слышал приглушенный плач младенца.

Однажды ночью, когда темнота окутала землю плотно, словно смирительная рубашка, Росс сидел на поляне неподалеку от дома. Внезапно с неба упал камень, размером примерно с тарелку и такой же плоский. Упав с высоты, он весьма чувствительно ударил Росса по ноге.

— Черт! — завопил Росс, потирая ушибленное место.

Колено стало распухать на глазах. Осветив фонарем ближайшее дерево, Росс не увидел ничего подозрительного. Поврежденная нога не позволяла ему вскарабкаться на верхушку, и тогда он поднял ударивший его камень и с размаху запустил его в ствол, так что дерево содрогнулось.

— Эй! — крикнул Росс. — Кто там?

Он ожидал, что в ветвях притаилось какое-то животное вроде медвежонка или белки-мутанта. Но там никто не подавал признаков жизни. Отломав длинную ветку, Росс принялся шевелить ею остальные. Он терзал злополучное дерево довольно долго, хотя уже не рассчитывал никого обнаружить. Но его обуревало чувство мести, которому надо было дать выход. Лишь когда до него донесся какой-то странный шум, Росс оставил дерево в покое.

То был легчайший звук, который мог бы произвести сурок, роющий в саду нору. Росс заковылял в дальний конец поляны, откуда долетал звук, становившийся все громче. Луч фонаря выхватил из темноты примерно тридцать небольших, беспорядочно разбросанных холмиков. Рядом с каждым темнела ямка.

Хотя на участке проводились археологические раскопки и выемка грунта, Росс точно знал: нынешним вечером, когда он обосновался на этой поляне, земля там оставалась нетронутой. Кто и когда вырыл эти ямы? Росс взял палку и попытался углубить одну из них, однако выяснилось, что промерзшая земля по-прежнему тверда и разрыть ее невозможно.

Росс никогда не видел древнего индейского кладбища, и все же, по его представлениям, оно должно было выглядеть иначе.

Он достал из кармана цифровую камеру и сделал несколько фотографий с разных ракурсов. Но когда он стал просматривать на крошечном экране эти снимки, на всех без исключения отсутствовали ямы и холмики. Земля на фото была гладкой, покрытой ровной коркой льда. В полном недоумении Росс вновь осветил край поляны фонарем. Холмики, которые он видел несколько минут назад, бесследно исчезли!

— Но я же видел это собственными глазами! — растерянно повторял Росс, топая по насквозь промерзшей земле и пытаясь найти только что закопанную ямку.

Но почва под его ногами была тверда как камень.

Неужели ему померещилось? Росс наклонился и закатал штанину — нет, след от удара на месте, здоровенный, темно-багровый. Камень действительно упал ему на ногу. И Росс на самом деле слышал, как кто-то роет землю. И видел холмики.

Еще один повод пожалеть, что рядом нет Лии. Если бы она тоже увидела все это, Россу не пришлось бы опасаться, что он сходит с ума.


На следующей неделе река Уинуски замедлила свое течение, отчего стаи рыб ходили кругами или беспорядочно мельтешили у берега. Владельцы спутниковых антенн с удивлением обнаружили, что их телевизоры принимают только норвежские каналы, причем артикуляция актеров не соответствует произносимым словам, как в старых фильмах про Годзиллу. В супермаркете «IGA» четыре электронных кассовых аппарата, заказанные по последнему каталогу и недавно установленные, дали сбой: сорок пять долларов стоила кисть винограда, всего один цент — фунт мускусной дыни, а мышеловки и рыбные палочки отпускались бесплатно. Люди, которые осмеливались обсуждать эти диковинные события, теряли ход мысли и умолкали, ощущая на языке сладость сахара или же горьковатый вкус цикория — в зависимости от того, что именно они собирались сказать.


Итан ненавидел визиты к дерматологу.

Они не только напоминали Итану о том, что он ненормален. Приходилось сбиваться с привычного режима, ведь доктор принимал днем, когда Итану полагалось спать. Наблюдать за мамой во время этих визитов тоже было удовольствием ниже среднего. Она отчаянно делала вид, что ее сын совершенно обычный мальчик, но получалось у нее из рук вон плохо.

Сегодня пришлось удалить с лица три предраковых нароста. Доктор опустил ватный тампон в емкость с жидким азотом и прижал его к носу и лбу Итана. От противного едкого запаха у него выступили слезы, и теперь, когда все было позади, обработанные азотом участки кожи щипало и саднило.

Они с мамой подъехали к дому. Машины дяди Росса не было, значит он куда-то смылся. Итан вполне мог сам расстегнуть ремень безопасности, но предпочел дождаться, когда мама выйдет из машины и сделает это за него.

— Как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросила она.

Итан молча пожал плечами. Поднимаясь на крыльцо, он сунул руку в мамину ладонь. Этого он не делал уже несколько месяцев, ведь так поступают только маленькие дети, а тому, у кого в запасе совсем немного времени, надо расти быстрее…

Оказавшись в своей комнате, Итан поспешно разделся, натянул пижаму, подошел к зеркалу и принялся изучать собственное отражение. Волдырей пока нет — они появятся завтра. На тех местах, где были эти чертовы наросты, — воспаленные красные пятна.

Сам не понимая, что делает, Итан треснул по зеркалу кулаком. По пальцам потекла кровь, но мысль о том, что ему больше не придется смотреть на свое уродское отражение, была чрезвычайно приятна.

— Итан! — раздался за дверью мамин голос. — Итан!

Она ворвалась в комнату и принялась перевязывать его кровоточащую руку простыней, которую сдернула с кровати.

— Что ты наделал?

— Прости… — бормотал Итан, покачиваясь взад-вперед. — Прости, пожалуйста.

— Теперь, конечно, ты хочешь меня умилостивить!

— «Умило» — что?

— Я имею в виду: ты всегда просишь прощения, после того как натворишь бед!

Итан вырвал руку.

— Почему ты не говоришь по-человечески! — заорал он. — Почему ты вечно используешь какие-то дурацкие, никому не понятные слова! Почему никто не скажет мне правду? Смелости не хватает, да?

Мать смотрела на него в изумлении:

— Что ты хочешь услышать, Итан?

Итан всхлипывал, из носа у него текло.

— Что я урод! — Он провел ногтями по лицу, раздирая кожу до крови. — Посмотри на меня, мама! Посмотри!

Шелби с усилием растянула губы в улыбке:

— Итан, милый, ты просто устал. Все, что тебе сейчас нужно, — хорошенько выспаться.

Голос ее струился, словно теплый мед. Она обняла Итана за плечи, он вырвался, но она чувствовала: он готов сдаться. Взяв сына за руку, она повела его в ванную — промыть ссадины.

— Хорошо еще, что можно обойтись без швов, — ворковала Шелби, бинтуя сыну руку.

Покончив с этим, она отвела его в спальню. Итан, растянувшись на кровати, уставился на разбитое зеркало.

— Когда ты проснешься, все предстанет в ином свете, — сказала Шелби, и Итан не знал, кого она пытается в этом убедить — его или себя. — Сегодня ночью мы займемся чем-нибудь действительно интересным. Например, достанем телескоп и попытаемся найти на небе Венеру… или посмотрим несколько серий «Звездных Войн»… Ты ведь давно хотел их посмотреть, правда?

Говоря это, Шелби ползала по полу, собирая осколки зеркала. По лицу ее текли слезы, но Итан был уверен, что она этого не замечает.

Несмотря на усталость, он никак не мог уснуть. Рука болела, ссадины на лице щипало. Выждав, когда внизу стихнут мамины шаги, он встал и подошел к столу, на котором мама забыла осколок зеркала.

Итан поднес его к лицу. Виден был лишь небольшой кусочек носа, покрытый веснушками, глаз и бровь. И совсем нетрудно было поверить, что, собрав все фрагменты воедино, увидишь в зеркале отражение совершенно обычного мальчика. Он все же нашел способ хотя бы на время перестать быть собой.


Илай Рочерт проснулся, как от толчка, и сел в постели, хватая ртом воздух. Комнату наполнял аромат яблок, такой сильный, что Илай невольно огляделся вокруг в поисках пресса для сидра. Потом потряс головой, потер глаза, но образ, витавший в воздухе, никуда не исчез. Снова та женщина!

Она никогда с ним не разговаривала, однако он прекрасно знал ее голос. А еще ему было известно, что под мочкой левого уха у нее небольшой шрам, а от ее дыхания веет ванилью и несчастьем.

Мать Илая верила в вещие сны. Когда он был совсем маленьким, она часто рассказывала, как его дедушка, святой человек, видел во сне собственную кончину. Ему приснилась гора, покрытая снегом, а на самой вершине — ястреб. Паря над заснеженной расщелиной, ястреб схватил змею и принялся тащить ее из снега. Когда он наконец ее вытащил, оказалось, что на хвосте змеи болтается пустой панцирь черепахи. Панцирь громко дребезжал, и это был голос смерти. Три месяца спустя, совершая традиционный обряд, дед Илая и еще трое мужчин поднялись на священную гору, где их застигла внезапная снежная буря. Несколько дней спустя были найдены их окоченевшие тела. Обнаружить их помог ястреб, который, паря над поисковым отрядом, указал ему путь.

— Когда мы бодрствуем, мы видим лишь то, что хотим видеть, — часто повторяла мать. — Когда мы спим, мы видим то, что происходит в реальности.

Илай часто спрашивал себя: видела ли мать во сне собственную свадьбу с белым мужчиной? Было ли ей открыто, что она заболеет диабетом, который медленно сведет ее в могилу? Знала ли она, что ее единственный сын готов дать руку на отсечение, лишь бы не признавать, что сны — это нечто большее, чем вспышка сумасшедших нейронов? В вещие сны верят только темные индейцы.

У женщины, которая приходила к нему в темноте, были глаза цвета морского стекла. Однажды, гуляя по пляжу на Род-Айленде, Илай нашел кусочек такого стекла, привез его домой и с тех пор держал на подоконнике в ванной.

Илай опустил голову на подушку и натянул одеяло до подбородка. У него давно не было женщины, вот в чем проблема. Красотки обычно снятся тем, кто не имеет с ними дела наяву.

Хотя, подумал он, засыпая, будь все дело в его неудовлетворенности, она привиделась бы ему голой или, по крайней мере, в кружевных трусиках. Но она предстала перед ним полностью одетой, да еще и ползала по полу, собирая кусочки чего-то — должно быть, непостижимой головоломки.


Крик становился все громче — пронзительный, отчаянный. Мередит ворвалась в спальню дочери. Нет-нет, твердила она про себя. Люси всегда была совершенно нормальным ребенком.

Бабушка Руби была уже здесь. Она гладила Люси по голове, убирая с ее лба влажные волосы, и бормотала что-то, пытаясь успокоить девочку.

— Она не перестает кричать, — сказала бабушка, подняв на Мередит глаза, наполненные ужасом. — Похоже, она меня не слышит.

Мередит, склонившись над дочерью, взяла ее лицо в ладони:

— Люси, детка, послушай меня. Все хорошо. Тебе нечего бояться. Мы с бабушкой рядом с тобой. Ты понимаешь меня?

Взгляд Люси, только что затуманенный, внезапно прояснился, она затихла. Придя в себя, девочка свернулась клубочком и закуталась в одеяло.

— Разве вы ее не видите? — спросила она шепотом. — Вон же она, стоит между вами. — Люси указала рукой в пустоту и спрятала голову под одеяло. — Она хочет, чтобы я помогла ей искать… — донесся до Мередит приглушенный голос.

— Что искать?

Но Люси не ответила. Она или уснула, или полностью ушла в себя. Мередит чувствовала, как страшная тяжесть легла ей на сердце.

— Бабушка, ты побудешь с ней? — спросила она и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

Оказавшись в собственной спальне, Мередит открыла ящик ночного столика и отыскала лежавшую там визитку. Завтра утром надо будет позвонить доктору Кэллоуэй. Придется давать дочери таблетки. Другого выхода нет.


В одиннадцать часов вечера, прибыв на участок Пайка, Росс обнаружил там Лию.

— Давно ждете? — спросил он как ни в чем не бывало, словно их встреча была назначена заранее.

Устанавливая свое оборудование, он краешком глаза наблюдал за Лией. В ней что-то изменилось — то была легкая, почти неуловимая перемена, но Росс не решался ни о чем расспрашивать. Он показал ей место, где позапрошлой ночью видел маленькие холмики. Продемонстрировал новый прибор для измерения электромагнитного поля, который получил по почте сегодня днем. Росс надеялся, что Лия захочет составить ему компанию в охоте за призраками. По крайней мере, это даст ему возможность провести несколько часов в ее обществе.

Лия слегка коснулась видеокамеры кончиками пальцев и указала куда-то вдаль.

— У моего отца тоже была камера, — сообщила она. — Только намного больше этой. Куда более громоздкая.

— Это цифровая, — пояснил Росс и окинул взглядом поляну. Он чувствовал: они здесь не одни. — Если мы с вами наберемся терпения, то, возможно, сегодня нам повезет.

— Я… могу остаться?

— Насколько я понимаю, именно за этим вы и пришли?

Вместо ответа Лия опустилась рядом с Россом на промерзшую землю. Ее страх стоял между ними, подобно строгой дуэнье. В чем причина этого страха, спрашивал себя Росс, чего она больше опасается — встречи с призраком или появления собственного разгневанного мужа?

— Вам удобно сидеть? — поинтересовался он.

Она молча кивнула. Их окружала темнота, лишь тонкий луч фонаря рассекал ее. Лия сидела, обхватив колени руками, длинная юбка полностью закрывала ее ноги. Она взглянула не неподвижную стрелку измерителя электромагнитного поля.

— Этот компас указывает, где скрывается призрак? — спросила она.

— Точнее сказать, стрелка приходит в движение, если происходит материализация призрака. Переход из одного состояния в другое изменяет электромагнитное поле.

Лия слегка нахмурилась:

— Ничего не понимаю.

— Если дух, прежде невидимый, внезапно воплотится или, напротив, материализовавший призрак вдруг растворится в воздухе, мы услышим потрескивание.

Лия кивнула. Они погрузились в молчание, полное невысказанных вопросов. Вместо того чтобы высматривать признаки паранормальной активности, Росс прислушивался к дыханию Лии, вторившему его собственному дыханию. Она сидела так близко, что стоило чуть пошевелиться — и плечи их соприкоснутся. Можно и не делать никаких движений, а просто глубоко вдохнуть.

Прошло почти десять лет с тех пор, как Росс в последний раз ощущал нечто подобное — близость другого человека, поглощавшую все его внимание. В глубине души он желал, чтобы в эту минуту разразилось землетрясение, началось цунами: пусть катастрофа уничтожит разделяющее их расстояние и бросит в объятия друг друга. Он так долго гонялся за призраком умершей возлюбленной, что теперь, ощущая влечение к женщине, сидящей рядом, сам себя не узнавал. Но Лия замужем, напомнил себе Росс. Эйми была и остается его единственной избранницей.

Но что, если это влечение вызвано отнюдь не желанием помочь Лие? Вдруг интуиция подсказывает ему: в этой женщине его собственное спасение? И он приехал в Комтусук отнюдь не для того, чтобы обнаружить здесь призрак… а сама судьба уготовила ему встречу с ней?

Эйми умерла… А Лия жива…

Эта простая мысль вытеснила из сознания Росса все остальное. Она вывела его из душевного равновесия до такой степени, что он невольно отодвинулся от Лии во тьму, за пределы желтого светового круга.

— Что-то случилось? — прошептала она одними губами.

Слава богу, ничего не случилось, подумал Росс, поднялся на ноги и принялся расхаживать по поляне взад-вперед.

— Вы что-то почувствовали? — спросила Лия.

Да, мысленно откликнулся Росс.

— Нет, — ответил он.

Лия тоже встала и сделала несколько шагов.

— Я чувствую, что-то меняется, — пробормотала она. — Воздух словно становится тяжелее… острее.

Она прошла мимо Росса, и он ощутил легкое дуновение. Ее юбка коснулась его руки, и, не в силах удержаться, он на миг сжал тонкую ткань в ладони, и она скользнула по его пальцам.

Сердце его стало таким огромным, что уже не помещалось в груди, к тому же оно трепетало, как пойманная птица. Росс, потерявший возлюбленную, но не утративший любви к ней, неожиданно для самого себя пришел в экстаз от такой заурядной вещи, как ямочка на женской щеке…

Нет-нет, центром его мира всегда останется Эйми, твердил он себе. Из всех людей, живущих на этой земле, лишь она одна сумела его понять. Но правда состояла в том, что сейчас Эйми вряд ли узнала бы Росса, даже если бы их встреча могла произойти… Горе сильно изменило ее возлюбленного. Его характер, голос, походка — все стало иным.

Эйми понимала, что́ делает Росса счастливым.

А Лия, похоже, понимала, в чем причина его несчастья.

Тишину прорезал крик ребенка, отчетливый и резкий.

— Вы слышали? — прошептала Лия, метнулась к Россу и прижалась к нему.

Разумеется, он слышал. Но Лия, казалось, уже забыла про этот загадочный звук. Схватив фонарь, она осветила шрамы на руках Росса.

— О… — выдохнула Лия, опустила фонарь, и луч скользнул к земле, оставив их обоих в темноте.

Росс не видел Лию, но ему казалось, что она нащупывает под рукавом платья свои собственные шрамы.

— Почему вы мне ничего не сказали? — долетело из темноты.

— Вы не спрашивали.

Росс вытащил из кармана пачку сигарет и закурил. Огонек сигареты выхватил из темноты лицо Лии.

— Когда вы это сделали?

— Давно. Тогда я решил, что в этом мире мне больше нечего делать. — Взгляды их встретились, и Росс прижал горящую сигарету к собственному запястью, упиваясь состраданием Лии. — Я и по сей день так думаю.

К удивлению Росса, Лия не стала протестовать. Он сам швырнул на землю окурок, оставивший на коже багровый ожог.

— Сегодня я пришла сюда вовсе не для того, чтобы увидеть призрака, — призналась Лия. — Я пришла, чтобы увидеть вас. Быть рядом с вами куда лучше, чем сидеть дома и решать, чем лучше воспользоваться: снотворным, ножом или крысиным ядом. — Внезапно она прижалась губами к его уху, и по коже Росса побежали мурашки. — Росс, — прошептала она, — скажите мне, что там, на другой стороне?

Каждой клеточкой тела он ощущал, как взрывается и агонизирует. Когда-то Росс уже испытывал нечто подобное. А после того как он пришел в себя, врачи сказали, что его поразила молния… Он коснулся рукой подбородка Лии.

«Если она видит меня так ясно, значит я действительно существую», — пронеслось у него в голове.

В нескольких футах от них прибор издал потрескивание. Через пару секунд треск стал таким громким, что проник сквозь плотную пелену, окутавшую сознание Росса. Никогда прежде Росс не сталкивался со столь бурной реакцией прибора. Несомненно, сейчас должно было произойти нечто из ряда вон выходящее. Судя по всему, призрак использовал для материализации энергетическое поле, возникшее между Россом и Лией.

Росс подбежал к прибору и прищурился, пытаясь разглядеть показания.

— Посветите мне! — обернулся он к Лие.

Мгновение спустя он нащупал носом ботинка фонарь, валявшийся на земле. Меж тем потрескивание становилось все тише. До сих пор Россу не удавалось получить столь мощное доказательство существования духов. Но даже если бы призрак явился из темноты, приблизился к Россу и заговорил с ним, это не стало бы для него потрясением. В настоящий момент больше всего на свете его волновала Лия. Увидеть выражение ее лица Россу хотелось куда сильнее, чем встретить привидение.

Подняв фонарь, Росс принялся лучом обшаривать поляну. Лия исчезла…

Он не единожды сталкивался с людьми, которые спасались бегством во время охоты за призраками. Но паника, охватившая Лию, не имела никакого отношения к материализации духа — она возникла по той же причине, что и страх, объявший Росса. Сотрясаясь от нервной дрожи, он осознал, что второй раз в жизни его влечет к той, кто не может ему принадлежать.

Глава 4

Жители Комтусука постепенно привыкали жить в мире, который то и дело преподносил им новые сюрпризы. Они постоянно таскали с собой зонты, дабы защититься от внезапных ливней, во время которых с неба низвергались потоки красной, как кровь, воды. Высыхая, она превращалась в красную пыль, покрывавшую землю тонким слоем. С наступлением полудня трескались фарфоровые тарелки, спокойно стоявшие на полках. А в полночь расцветали розы, и это было так красиво, что матери будили детей и вели их в сад полюбоваться распустившимися бутонами.

Чудесам не было конца. Швы на одежде распускались сами собой, слова перемещались на страницах книг, как им заблагорассудится. Вода в чайниках и кастрюлях не желала закипать часами. Некоторые люди, проснувшись, сознавали, что утратили историю своей жизни. Отправляясь за утренней газетой, они спотыкались о собственные воспоминания, лежавшие на тротуаре, подобно булыжникам. Женщины, открывая сушилки, обнаруживали, что их белье превратилось в перья. В исправно работающих холодильниках портилось мясо. Синий цвет перестал быть синим.

Одни полагали, что причина всех этих странных явлений — глобальное потепление. Другие считали: все дело в личном невезении. Но когда Эйб Хаппинворт вошел в свой магазин и увидел, что товары подпрыгивают на полках, то моментально смекнул: это проделки индейского духа, поселившегося у Оттер-Крик-Пасс. Трое покупателей, которые в ту пору находились в магазине, рассказали об этом своим соседям. Когда спустились сумерки, во всех домах Комтусука обсуждался один и тот же вопрос: не лучше ли оставить в покое этот несчастный клочок земли, породивший столько проблем?


Род ван Влит ощущал нечто вроде раздвоения. Одна часть его существа отчаянно не хотела слушать то, что говорил Росс Уэйкман. Если все эти смехотворные предположения оправдались и на участке действительно завелся призрак, что, спрашивается, с ним делать? Дом разрушен, строители сейчас занимаются вывозом мусора. Сколько бы сотен подписей ни собрали все эти дурацкие петиции, компания «Редхук» не собирается отказываться от своих планов. Может, по окончании строительства стоит позвать священника, чтобы тот освятил торговый центр и изгнал нечистую силу? Впрочем, без этого можно обойтись. В отличие от руководства компании, призрак, вероятно, готов пойти на уступки.

Однако другая часть существа Рода изнывала от любопытства. Неужели они действительно нарушили покой какого-то древнего индейского духа? И по этой причине вся еда имеет теперь для Рода вкус опилок, а зубная щетка каждый вечер куда-то исчезает, так что приходится покупать новую.

— Вот, посмотрите сами… — Росс указал на экран, где темнели смутные очертания ночного леса, пересекаемые голубыми линиями, и плавали светящиеся точки.

— Вы хотите сказать: это и есть привидение? — пожал плечами Род, едва сдерживая вздох облегчения.

Он сам не знал, что ожидал увидеть. Но уж точно не подобную фигню. Все эти линии и искры выглядели совершенно безобидно. Никакой угрозы будущему строительству они не представляли.

Росс Уэйкман — шарлатан, это ясно как божий день. Он использовал шанс привлечь внимание к собственной персоне, а Род был настолько глуп, что ему в этом помог.

— Разумеется, это не сам призрак, — уточнил Росс Уэйкман. — Это тот эффект, который он произвел на оборудование. Я собственными глазами видел мигающие огни, и это подтверждают показания приборов. Они зафиксировали колебания магнитного поля.

— Колебания магнитного поля и привидения — это далеко не одно и то же, — покачал головой Род. — Насколько я понял, ничего конкретного у вас нет.

— Если явление не поддается измерению, это не означает, что его не существует, — усмехнулся Уэйкман. — Взять хотя бы разницу между продажной ценой и реальной стоимостью земли.

— Но реальная стоимость земли прекрасно поддается измерению, — возразил Род. — Она зависит исключительно от того, насколько сильно люди хотят приобрести в собственность тот или иной участок.

— Тогда можно сказать, что призраки тоже поддаются измерению. Их размер зависит от того, насколько сильно люди хотят в них поверить.

Внезапно дверь трейлера, где они сидели, распахнулась настежь. Повернувшись, ван Влит увидел направлявшихся к нему троих разъяренных рабочих. Их экскаваторы стояли неподвижно, похожие на спящих динозавров.

Один из машинистов, явный зачинщик, приблизился к ван Влиту вплотную:

— Мы требуем расчета!

— Это невозможно. Вы не закончили работу.

— К чертям собачьим такую работу! — Экскаваторщик сорвал с головы каску и бросил ее на пол. — От этих паскуд можно с ума сойти!

— Что вы имеете в виду?

— Мух, конечно, — выступил вперед второй рабочий, чей сильный акцент выдавал в нем уроженца французской части Канады. — Эти сволочи забиваются в уши и жужжат там. — Он помахал руками вокруг головы. — Просверливают мозги насквозь своим жужжанием!

— А когда пытаешься их вытащить, выясняется, что в ухе ничего нет! — добавил первый.

Третий экскаваторщик, до сих пор не сказавший ни слова, молча перекрестился.

Росс кашлянул, и ван Влит бросил на него сердитый взгляд.

— Все это ерунда, — попытался он успокоить рабочих. — Уверен, никаких мух нет и никогда было, а в ушах у вас просто-напросто жужжит ветер. А может, это воспаление, вызванное каким-нибудь вирусом.

— Да, и этот вирус чертовски заразен, потому что у индейцев, которые стоят там в пикете, тоже жужжит в ушах. И не просто жужжит. Мы все слышим одно и то же. Старик-индеец сказал, что это такое. Слово «чиджис». На индейском языке это означает «младенец».

— Этот старик-индеец — большой выдумщик! Он еще и не такого наплетет! — взорвался ван Влит. — У него одно желание: чтобы все мы отсюда убрались. Он хотел, чтобы вы обделались со страху и бросили работу. И он своего добился.

Экскаваторщики переглянулись:

— Никто из нас не обделался. Но если вы не избавитесь от этого чертова призрака, ищите себе других рабочих!

Кивнув на прощание, они вышли из трейлера и зашагали прочь со строительной площадки.

— Ну и как вы теперь намерены действовать? — осведомился Росс.

Ван Влит схватил телефон.

— Найму других рабочих, — процедил он. — У меня нет времени гоняться за привидениями.

Росс пожал плечами.

— Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти, — сказал он, прежде чем уйти.

Род, набиравший какой-то номер, молча кивнул. Взгляд его был устремлен на экран телевизора, на котором вспыхивали искры. Уэйкман забыл свою пленку. А может, оставил намеренно, подумал Род.


Кровь залила ей лицо.

Едва Мередит вышла из института на улицу, ей плеснули в лицо ярко-красной жидкостью, которая потекла по ее плечам и шее.

— Сколько младенцев вы убили сегодня? — завопил пикетчик.

Мередит вытерла глаза. Конечно, это не кровь. Судя по сладкому запаху, какой-то лимонад. Пикеты около ее института устраивали не так часто, как около клиники, где делали аборты, но повод был сходным. По роду своей деятельности Мередит была вынуждена решать судьбу человеческих эмбрионов: у одних был шанс на рождение, другие подлежали уничтожению. Время от времени находились люди, считавшие, что она не имеет подобного права.

— Подождите, вы еще ко мне придете, когда выяснится, что вы бесплодны, — бормотала Мередит, пробираясь к своей машине сквозь группу протестующих.

Оказавшись в машине, она откинулась на спинку сиденья и включила кондиционер на полную мощность. Теперь, в безопасности, можно было додумать мысль, вертевшуюся у нее в голове. Эти люди не знают о ней всей правды. Девять лет назад ей тоже пришлось пройти через подобный пикет. Выражение лиц протестующих было точно таким же, как сегодня, словно сознание своей правоты — это нечто вроде застывшей маски. В день, на который был назначен аборт, Мередит отменила все консультации. Она решила: даже если позволит самочувствие, она вряд ли сможет разговаривать с людьми об их будущих детях после убийства собственного ребенка.

В клинике пахло сталью и дезинфицирующим средством. В комнате ожидания сидели девушки, такие юные, что их выпяченные животики выглядели диковато. Уже облачившись в операционную рубашку, Мередит поняла, что не сможет этого сделать…

Что, если она ошибалась, считая свою беременность крупной неприятностью? Ей кажется, что сейчас неподходящее время рожать, но, возможно, более подходящий момент никогда не наступит. Конечно, у ее ребенка не будет отца. Но Мередит сама выросла без отца. Родители развелись, когда ей было четыре года, и с тех пор она виделась с отцом всего несколько раз. Так что она — живое доказательство того, что женщина может вырастить ребенка самостоятельно. Разумеется, если она хорошая мать. Мередит не в силах вернуть маму, но у нее появилась возможность доказать, что она многому у нее научилась. Она подарит своей дочери счастливое детство, наполненное любовью.

Она оделась, в кассе ей вернули деньги за несостоявшийся аборт. Когда Мередит вышла из клиники, в лицо ей полетел пакет с фальшивой кровью. То была последняя капля, переполнившая чашу терпения. Мередит заорала, что никакого аборта не сделала, и схватила за шиворот ближайшего пикетчика. Потом она разрыдалась, а тот заключил ее в объятия и стал гладить по волосам.

Пикетчики угостили ее печеньем и горячим шоколадом из термоса. Тот человек, что бросил в нее пакет, предложил ей свою чистую рубашку. В общем, Мередит стала героиней дня.

Теперь, почти десять лет спустя, Мередит с горечью думала о том, что могла бы оправдаться перед этими людьми. Если бы у нее хватило смелости вернуться к ним и спросить, случалось ли им делать выбор, изменивший всю их жизнь. Если бы она могла привести их в свою лабораторию, показать пробирки, в которых здоровые эмбрионы ждут своего часа. Если бы она могла объяснить им, что не всякая завязь жизни способна распуститься. И порой, обрекая подобную завязь на уничтожение, поступаешь гуманно, а не жестоко.

Вместо этого Мередит выехала с парковки и направилась в сторону своего дома — туда, где ее дочь лежит на диване, сонная и вялая от психотропных препаратов. В час пик движение было напряженным, и Мередит ловко лавировала между машинами. Хотя на этом участке шоссе полагалось ехать со скоростью тридцать миль в час, Мередит безрассудно выжимала все шестьдесят пять, как будто, примчавшись домой как можно быстрее, она могла помочь Люси.


Росс сидел в приемном покое, разглядывая пациентов, входящих в автоматические двери. Всякий раз убеждаясь, что это не Лия, он облегченно вздыхал. Росс провел здесь два дня — достаточно долгий срок, чтобы завести дружбу с персоналом и убедиться, что женщина по имени Лия Бомонт (или Джейн Доу[7], если уж на то пошло) в больницу не поступала. Учитывая все обстоятельства, у него были основания для тревоги. Лия могла поранить себя сама. Ее мог изувечить муж.

Россу отчаянно хотелось поговорить с ней. Сказать, что ему не удается вспомнить, какой формы были у Эйми глаза. На первый взгляд, могло показаться странным, что он хочет сообщить об этом именно Лие. Но в течение восьми лет Росс видел лицо Эйми так ясно, словно она была рядом с ним. Ее миндалевидные светло-карие глаза, чуть приподнятые к вискам, взирали на него не отрываясь, он даже различал тень ресниц на ее бархатистых щеках. Лишь с той ночи, когда Лия прижалась губами к его уху, лицо Эйми стало расплываться в его воображении, сливаясь с лицом Лии.

Он переодевался по три раза на дню, и все равно его одежда пахла розами.

Ему хотелось поцеловать Лию.

Хотелось, и точка.

Росс понимал: счастливый сценарий здесь невозможен. Лия замужем, и он не намерен разбивать ее брак. Не такой он человек, чтобы ставить ее перед выбором. Но ему необходимо знать, что она цела и невредима. Он должен быть уверен, что она не сидит сейчас в своей ванной с бритвенным лезвием в руках, выбирая на запястье подходящее место.

К стойке регистратуры подошла женщина, тащившая за руку мальчишку.

— Я ищу одного пациента, — сказала она. — Его имя Росс Уэйкман.

Услышав голос Шелби, Росс подскочил как ошпаренный и окликнул сестру по имени.

Итан и Шелби обернулись одновременно.

— Росс! — закричала она и, просияв от радости, бросилась к нему.

Итан, следовавший за матерью по пятам, был в своем дневном прикиде, то есть закутан с головы до пят, чтобы уберечься от солнца. Открытую часть его лица покрывали красные пятна.

Шелби оглядела Росса, задержав обеспокоенный взгляд на его запястьях:

— Что случилось, Росс? Давно ты здесь? Господи, почему ты мне не позвонил?

Тут она заметила ожог, оставленный на его руке окурком. Росс увидел, как Шелби содрогнулась. Наверное, багровый воспаленный волдырь напомнил ей об Итане.

— Шел, как видишь, я жив и здоров.

— Тогда что ты делаешь в больнице?

— Кое-кого ищу. По моим предположениям, этот человек может сюда поступить.

— Но у тебя рана на руке!

— Пустяки. Случайно обжегся.

Слепому было ясно — Шелби ему не верила.

— Ты действительно здоров? Или меня обманываешь?

— Я — воплощенное здоровье.

— Тогда получай! — сказала Шелби и закатила брату оплеуху изо всей силы.


Наблюдая, как мотнулась голова Росса, Шелби испытала приступ острого наслаждения. То был единственный приятный момент за последние сорок восемь часов. Все это время Шелби не отходила от телефона, пытаясь найти людей, которые видели ее пропавшего брата или могут сообщить что-нибудь о его местонахождении. Но среди жителей Комтусука у Росса практически не было знакомых. Разумеется, Шелби позвонила в полицию и настояла, чтобы ее соединили с детективом Рочертом. Однако тот сказал, что заявление о пропаже человека можно подавать лишь в том случае, если он отсутствует более двух суток. Совершенно отчаявшись, Шелби решила вытащить из дома Итана в разгар дня. Посадив сына в машину, она принялась объезжать город, расспросила всех официантов в ресторане и даже добилась встречи с Родом ван Влитом. Судя по всему, он был последним, кто разговаривал с ее братом, и это было вчера в десять часов утра.

— Черт, Шел, это что, новый способ выражать радость? — расплылся в улыбке Росс.

— Ты еще смеешь ухмыляться, сукин ты сын! — завопила Шелби. — Да ты знаешь, что я чуть с ума не сошла! Сбилась с ног, разыскивая своего драгоценного братца, который не счел нужным позвонить мне и сообщить, где его черти носят!

— Мы даже заезжали под виадук! — похвалился Итан. — Там валялась мертвая чайка. Это было круто.

Шелби все еще не остыла, ей хотелось тряхнуть брата так сильно, чтобы у него пропала всякая охота улыбаться.

— Да, мы заезжали под виадук, — кивнула она. — Я думала, вдруг ты решил сигануть с него и теперь внизу лежит твой бездыханный труп.

— Я же говорил тебе, что охладел к идее самоубийства, — пожал плечами Росс.

— Да? А это что такое? — спросила Шелби, схватив его за руку и указав глазами на ожог.

— Знаешь, если бы я действительно решил покончить с собой, то выбрал бы более эффективный способ.

Слезы закипели на глазах у Шелби, но это лишь усилило ее гнев.

— Рада, что ты в таком прекрасном настроении! — процедила она. — Наверное, я просто идиотка, и ничего больше. Имею глупость думать, что человек, за которого я переживаю, не будет даром трепать мне нервы. И что, пропадая где-то двое суток, он, по крайней мере, возьмет на себя труд сообщить мне, что жив и здоров, а не валяется в сточной канаве. — Шелби смахнула пальцами слезы, бегущие по щекам. — Что ж, счастлива узнать, что ты себя не прикончил. Зато тебе почти удалось загнать меня в могилу!

— Представляешь, кто-то выклевал глаз у мертвой чайки, — сообщил Итан, потянув Росса за рукав.

— А что, если ты перестанешь за меня переживать? — буркнул Росс. — Тем более я тебя об этом не просил.

— К сожалению, это не в моей власти.

— Тогда переживай за тех, кто действительно в этом нуждается.

— А ты к этой категории не относишься?

— Ни в какой степени, Шел, — покачал головой Росс. — В отличие от тебя. Боже мой, ты же превратилась в какое-то ночное животное! Кроме Итана, у тебя нет ни радостей, ни интересов. Нет подруг, с которыми ты могла бы поболтать за чашечкой кофе… По крайней мере, за то время, что я у тебя живу, ни одна подружка к тебе не заглянула. А уж о свиданиях и говорить не приходится. Можно подумать, ты, как папа римский, дала обет безбрачия. Тебе сорок два года, а такое впечатление, что шестьдесят. Мне нет нужды загонять тебя в могилу, ты прекрасно справляешься с этим сама.

Меньше всего на свете Шелби хотелось разрыдаться, тем более здесь, в приемном покое, на глазах у Росса и, что особенно паршиво, при Итане. Пытаясь справиться с собой, она сжала кулаки и осведомилась нарочито спокойным голосом:

— Ты закончил свое выступление?

Росс схватил сестру за руку и не отпускал, пока она не взглянула ему в лицо.

— Шелби… Я не собираюсь совершать самоубийство. Поверь мне.

— Ты и раньше говорил это, Росс, — прошептала она. — Как выяснилось, ты лгал.

Шелби прекрасно знала, что после смерти Эйми ее брат завис на границе двух миров. Он перестал спать и почти ничего не ел. Исхудал так, что казалось: не он носит одежду, а наоборот, одежда не дает ему рассыпаться. Разговаривая с ним, Шелби видела, что он витает где-то далеко. Именно она записала брата к психиатру и сообщила о времени приема. Вечером Росс сказал, что визит прошел хорошо, и даже поблагодарил ее. Несколько дней спустя, когда Шелби нашла брата с перерезанными венами в ванной, он успел прошептать: «Прости» — и потерял сознание.

Выяснилось, что у психиатра он так и не побывал.

— Если ты лгал прежде, почему я должна верить тебе сейчас? — вздохнула Шелби.

Росс отвел глаза, взгляд его упал на плакат, призывающий людей становиться донорами органов. Повернувшись к Шелби, он начал рассказывать историю своего знакомства со странной, неведомо куда исчезнувшей женщиной. С женщиной, которая показалась ему такой испуганной… уязвимой… необычной… очаровательной… Росс нанизывал одно определение на другое, опасаясь, что его повествование, шаткое, как карточный домик, может рухнуть в любую минуту — и из словесных обломков возникнет Лия Бомонт, дрожащая и растерянная.

Шелби больше всего интересовало одно обстоятельство:

— Она замужем?

— Да, и она почему-то страшно боится своего мужа.

— Росс…

Он покачал головой:

— Это вовсе не то, о чем ты подумала.

Шелби понимала: Росс кривит душой. А ведь он прекрасно знает, что сестру ему не провести.

— Просто я очень беспокоюсь за нее. Она… Ей как будто некуда пойти. У нее вид человека, который попал в безвыходную ситуацию. И я боюсь… что она попытается покончить с собой.

«Ну и как вам это нравится?» — чуть было не сказала Шелби, но, взглянув на брата, прикусила язык. На лице Росса застыло хорошо знакомое ей выражение. Наверное, такое же лицо тысячу раз было и у нее самой, когда она смотрела вверх, на солнце, а потом на спящего сына, который уже столько пережил на своем коротком веку… Именно такое выражение она видела после неудавшейся попытки самоубийства Росса. Так смотрит человек, наткнувшийся на стену реальности и сознающий, что обойти эту стену ему не удастся никогда. Он влюбился в эту чудаковатую особу, и с этим уже ничего не поделаешь, подумала Шелби.

— Росс, ты не сможешь спасти всех на свете, — мягко заметила она.

Он отшатнулся, словно Шелби снова его ударила.

— Сумей я спасти только одного человека, этого было бы достаточно, — выдохнул он. — Но я не сумел.

Росс вскочил и бросился прочь — прочь из больницы, прочь от невыносимых воспоминаний.


Стоило дяде Россу выскочить за стеклянную дверь, как солнце проглотило его, будто огнедышащий дракон. Итан поднялся с пластмассового сиденья и пнул его ногой. Мама сидела рядом, закрыв лицо руками. Так она делала, когда они вместе смотрели «Пятницу, 13-е» и на экране кого-нибудь резали на куски.

— Что это дядя Росс распсиховался? — спросил Итан. — Если этой тетки, которую он ищет, нет в больнице, это же хорошо.

— Ты подслушивал! — с укором воскликнула мама, подняв голову.

— Я не подслушивал, а слышал. Я же не глухой, чтобы не слышать, что говорят в двух футах от меня.

Мама удрученно вздохнула. Итан знал: сейчас она мысленно занимается сложными математическими вычислениями. Складывает его физиологический возраст с его эмоциональным возрастом и делит на некий стандартный показатель детской наивности.

— Как-то раз он попытался спасти жизнь постороннему человеку и потерял близкого друга… девушку, которую любил, — произнесла она, сжав руку Итана. — Ты же знаешь, дядя Росс и девушка, на которой он собирался жениться, попали в автокатастрофу. Росс пострадал меньше всех. Он вытащил Эйми из машины и положил на обочине дороги. А водитель второй машины, той, что в них врезалась, потерял сознание и не мог выбраться сам. Дядя Росс оставил Эйми и бросился к нему на помощь.

— А когда он вернулся, она уже умерла, — выдохнул Итан.

Последний фрагмент головоломки занял свое место.

— Д-да. Как показалось дяде Россу, Эйми не получила тяжелых повреждений. Он надеялся, что ничего страшного не произойдет, если он оставит ее одну на несколько секунд. Но выяснилось, что у нее было сильное внутреннее кровотечение. Он отвез ее в больницу, однако доктора ничем не смогли ей помочь.

— Как и мне, — буркнул Итан.

Мама молча отвернулась.

Итан сел и принялся болтать ногами, сотрясая ряд скрепленных между собой пластмассовых сидений.

— Мама, а если бы дядя Росс остался рядом с Эйми, она бы выжила?

— Нет, дорогой.

— Он об этом знает?

— Полагаю, да.

Итан погрузился в задумчивость.

— Значит, ее смерть — не его вина.

Мама уставилась на него так, словно он был какой-то загадкой, которую ей никак не удавалось разгадать.

— Увы, это ничего не меняет, — тихо произнесла она.


Люси очень много спала. Иногда ей снилось, что она спит: она видела, как лежит в постели. Иногда ей снилось, что ее преследуют: она хочет бежать, но ноги отказываются подчиняться. Однажды ей приснилось, что ее хотел сожрать гигантский динозавр, однако она юркнула в дырку в одном из его зубов, свернулась калачиком и заснула.

Она по-прежнему кричала во сне, но ей не удавалось разжать губы, и крик оставался внутри.

Иногда в ее сон врывались голоса. Голос мамы, умолявший ее встать и немного поесть. Голос бабушки Руби, утверждавшей, что Люси отлично выглядит и на щеках у нее цветут розы. Голоса доносились откуда-то издалека. Люси будто упала в колодец, и теперь, лежа на дне, смотрела на солнце.

Иногда под ее опущенные веки проникали образы людей. Она видела лица матери, бабушки Руби и той женщины, что по-прежнему к ней приходила. Женщины, которая висела на дереве. Раньше она стояла у кровати Люси. А теперь часто садилась на краешек дивана — так близко к девочке, что у той начинали мерзнуть ноги.

Люси догадывалась: ей дают лекарства для того, чтобы женщина исчезла. Но с тех пор как она стала принимать таблетки, облик женщины представал еще более отчетливо: можно было различить и голубоватый оттенок кожи, и печаль, притаившуюся в уголках глаз, подобно обрывкам сна. Теперь в незнакомке не было ничего пугающего. На самом деле сейчас Люси понимала, каково это — стоять прямо перед людьми, которых любишь, притом что они не могут тебя видеть.


Актами вандализма Илаю время от времени приходилось заниматься, а вот с противоположным случаем он сталкивался впервые. Так или иначе, в заявлении Рода ван Влита содержалась жалоба на то, что дом, обреченный на снос, оказался частично восстановленным.

В течение ночи была заново возведена часть разрушенного первого этажа. Ван Влит не сомневался, что это дело рук индейцев абенаки, и требовал, чтобы полиция поймала их на месте преступления.

Илай бросил взгляд на Ватсона — тот, судя по всему, полагал, что собачья слюна способна растворять стекла, и щедро смачивал ею окно машины. Они уже побывали в индейском палаточном лагере. Все, за исключением Эза Томпсона, крепко спали. Несколько минут спустя, когда они подошли к дому, Илай убедился, что ван Влит не солгал: обнесенный строительной оградой старый дом, казалось, восставал из руин.

Ватсон, которого Илай держал на поводке, заскулил и потянул хозяина назад.

— Ах ты, трусишка, — буркнул Илай и, придерживая проволочную изгородь, перешагнул через нее.

Дом напоминал уродливый скелет — опорные балки и перекрытия были отремонтированы кое-как, тем не менее они выполняли свою работу, не давая конструкции развалиться. Что особенно интересно, процесс восстановления затронул не только каркас. В нескольких местах стены первого этажа были заново оштукатурены, правда торопливо и неаккуратно. Кое-где появилась деревянная обшивка. Для того чтобы проделать такую работу, бригаде строителей потребовалось бы не менее недели. А кому-то понадобилась всего одна ночь, и это казалось невероятным.

Илай обошел дом, переступая через кучи мусора и битого стекла. Ватсон, набравшись храбрости, брел за ним. Ступеньки перед входной дверью провалились, так что Илаю пришлось вскарабкаться на крыльцо, подтянувшись на руках. Оказавшись внутри, он включил фонарь. Обои на стенах висели клочьями, двери между комнатами отсутствовали, но в целом дом производил впечатление достаточно крепкого строения. До Илая долетел запах свежей краски.

— Если это действительно сделали индейцы, я готов съесть свою шляпу, — пробормотал Илай, обернувшись к Ватсону. — Хотя, если подумать, шляпа наверняка вкуснее, чем та дрянь, что завалялась у нас в холодильнике.

Он обследовал все комнаты на первом этаже, осторожно ступая на потрескавшиеся половицы. Потряс перила на лестнице, и они рухнули. Сделал шаг-другой наверх. Ступеньки прогибались и скрипели; наклонившись, Илай убедился, что их еще не успели починить, и медленно поднялся.

Второй этаж старого дома никто не восстанавливал. Одна стена полностью отсутствовала, крышей служило небо, усеянное звездами. Лишь две комнаты сохранились в неприкосновенности: большая спальня и примыкавшая к ней ванная. Под ногами Илая хрустели битое стекло и штукатурка. Он посмотрел на Ватсона, опасаясь, что пес поранит лапу.

Внезапно внимание Илая привлек звук льющейся воды, и он направился в ванную. Мысли его вернулись к женщине, которую он видел во сне. На этот раз ему приснилось, что он звонит в дверь чужого дома. Открыла она, уже такая знакомая. На ней был белый махровый халат, волосы замотаны полотенцем, — видно, она только что вышла из душа. Она взглянула на Илая так, словно у него на все был готов ответ…

Ватсон лег на брюхо и заскулил. Потом вскочил и бросился вниз по лестнице, которая сотрясалась под его тяжестью.

— Кое-кто из К-9[8] не выдержал, — пробормотал Илай, освещая ванную комнату фонарем.

Здесь звук льющейся воды стал громче, хотя луч фонаря не выхватывал из темноты ни труб, ни кранов. Неожиданно отраженный свет ударил Илаю в глаза, так что он прищурился; окинув стену взглядом, он обнаружил большое зеркало. Удивительно, как столь хрупкий предмет смог уцелеть в разрушенном доме, где весь пол был усеян битым стеклом. Поверхность зеркала затуманилась, Илай провел по нему пальцем, ожидая увидеть чистую полоску. Но ничего не произошло. Можно было подумать, зеркало запотевает в результате какого-то внутреннего процесса.

Илай направил луч фонаря на стену, чтобы рассмотреть, как прикреплено зеркало. Дымка рассеялась, и он увидел две руки, прижатые к зеркалу с обратной стороны. Илай инстинктивно схватился за пистолет, вытащил его и замер в растерянности. Куда целиться? В стену? В зеркало? Сражаться с невидимым врагом невозможно.

Сердце Илая колотилось где-то в горле. Две ладони прижимались к зеркалу все плотнее. Одна из них пришла в движение, палец начал выводить на затуманенном стекле буквы… «ПОМОГИТЕ».

— Чертовщина какая-то! — прошептал Илай.

Внезапно зеркало очистилось. Пятясь, он вышел из ванной, сбежал вниз по лестнице и выскочил из дома. Пес следовал за ним по пятам. Они были уже у изгороди, когда дом внезапно засиял огнями, точно новогодняя елка. Илай замер, потрясенный этим прекрасным, неуместным, невероятным зрелищем.

Тем более невероятным, что в этом доме не было электричества в течение последних двадцати лет.


Росс ощущал аромат смерти. Он витал в холле, смешиваясь с запахом аммиака, постельного белья и лекарств. Смерть подглядывала за Россом из-за угла. Наверное, старики, которые входят в двери этого дома престарелых, никогда не оглядываются, подумал он. Ведь они знают: пути назад нет.

Он приехал сюда, надеясь погрузиться с головой в изыскания, связанные с историей участка, и забыть про Лию. Росс не видел ее в течение недели, он не получал от нее никаких вестей. Зато Род ван Влит каждый день звонил ему по нескольку раз. Он сообщил Россу, что дом Пайка восстанавливается сам собой. А полицейский, осматривавший место происшествия, подал рапорт, в котором говорилось: в доме, давным-давно отключенном от электросети, внезапно вспыхнул свет.

Росс был непоколебимо уверен: бороться с обстоятельствами — пустая трата времени и сил. Ты можешь пристегнуть ремень безопасности, но это не помешает тебе разбить машину. Ты можешь лечь на рельсы перед приближающимся поездом — и остаться целым и невредимым. Ты можешь годами охотиться за призраками — и проморгать появление одного из них, ибо все твои мысли поглощены женщиной, в которую ты влюбился. Разумнее всего выбросить Лию из головы и больше не надеяться на встречу с ней. Возможно, когда Росс перестанет ждать, она наконец придет.

В дом престарелых он приехал, никого не известив о своем визите, так как опасался, что Спенсер Пайк не захочет с ним разговаривать. Сейчас, сидя напротив старика, Росс ощущал к нему острую жалость. На лице Пайка жили только глаза, блекло-голубые, тусклые, но не лишенные проблесков мысли. Все его ветхое, изношенное тело было скрючено, точно корень дерева, выросшего в слишком тесном пространстве.

— К черту пончики с глазурью! — проворчал Пайк.

— Простите?

— Мне говорили, что в этом гребаном торговом центре будет пекарня. Но, думаю, пончики они будут печь дерьмовые. Настоящие пончики теперь печь разучились. — Старик подался вперед. — Я так понимаю, вы работаете на ван Влита. Можете передать ему мои слова.

— Вообще-то, я не имею никакого отношения к компании «Редхук», — уточнил Росс.

— Значит, вы из страховой компании?

— Нет.

— Адвокат?

— Нет.

— Владелец сети пекарен?

— Ни в коей мере.

— Мне надоело гадать, — пожал плечами Пайк. — Что вы хотите у меня выведать?

— Насколько я понимаю, земельный участок, на котором стоит дом, первоначально принадлежал вашей супруге… Он перешел к вам после ее смерти, потому что у вас не было детей.

— Это не так.

Росс бросил взгляд в свой блокнот:

— Но я читал в ее завещании…

— Мне лучше знать. У нас с Сисси был ребенок, но он родился мертвым.

— Сочувствую.

Пайк разгладил плед, покрывающий его колени.

— Это было давно. Очень давно.

— Я приехал сюда, мистер Пайк, в надежде, что вам известно, кому принадлежала эта земля прежде.

— Семье моей жены. Из поколения в поколение переходила от матери к дочери.

— А абенаки никогда не владели ею?

Пайк медленно поднял голову:

— Кто-кто?

— Индейское племя, которое сейчас протестует против застройки участка.

— Да знаю я, кто они такие! — Лицо Пайка побагровело, как свекла, и он зашелся кашлем.

Вбежавшая в комнату сиделка бросила на Росса сердитый взгляд и принялась что-то нашептывать старику на ухо. Наконец кашель прекратился, дыхание Пайка выровнялось.

— У них нет никаких доказательств того, что прежде там было их гребаное кладбище! — процедил старик.

— Однако некоторые обстоятельства позволяют предположить, что этот участок… посещают призраки, — осторожно заметил Росс.

— Очень может быть. Только к индейцам эти призраки не имеют никакого отношения. В этом доме умерла моя жена, — сообщил Пайк, роняя каждое слово, как камень.

Мертворожденный ребенок, безвременная смерть Сисси Пайк, обитающий в доме призрак — все это сложилось воедино в голове Росса.

— Ваша супруга умерла в родах?

Пак покачал головой:

— Ее убили. Один из этих самых… абенаки.


Во время перерыва на ланч Шелби прогулялась до магазина на автозаправке, расположенного в пяти минутах ходьбы от библиотеки. Обычно она покупала там сэндвич. Но сегодня благодаря публикациям в «Нью-Йорк таймс» в тесном магазинчике было полно репортеров. Должно быть, они приехали сюда в надежде состряпать собственную статью о земле, охраняемой призраками. Шелби переглянулась с Эйбом Хаппинвортом — тот, по обыкновению, подметал крыльцо, усыпанное лепестками роз. Он подмигнул ей, она резко повернулась и зашагала в другую сторону.

Шелби машинально направилась к зданию муниципалитета и вошла внутрь. Лотти, секретарь городского совета, сидя за столом, читала брошюру, излагавшую очередную чудодейственную систему похудения.

— Не представляю, как это все можно выполнить! — вздохнула она, поднимая голову. — Здесь говорится, что надо есть одиннадцать раз в сутки, но по чуть-чуть! Придется покупать аптечные весы, чтобы отвешивать себе микроскопические порции!

Все то время, что Шелби жила в Комтусуке, Лотти сидела на различных диетах — и при этом постоянно весила около двухсот пятидесяти фунтов. Закрыв книгу, она достала из контейнера стебель сельдерея.

— По-моему, Шелби, овощи изобрел дьявол. Кто еще мог придумать такую безвкусную дрянь? — Она с отвращением откусила кусочек стебля. — Нет, невозможно сидеть на диете, когда у тебя и без того скверное настроение!

— Тебя достали репортеры?

— Да, они налетели сюда, как пчелы на мед. Все утро осаждали меня как ненормальные, выпрашивали фотокопии договора купли-продажи этого участка. И лишь тогда отстали, когда все копии закончились. — Лотти потрясла головой. — Думаю, тебе ничуть не легче.

— Мы решили проблему просто — отключили телефон, — пожала плечами Шелби.

— Ох, скорее бы они отсюда убрались! Скорее бы все это закончилось! Ведь каждый день слышишь о каких-то новых дурацких сюрпризах. Мирт Клуни рассказала мне, что попугай Уолли Лафлер теперь поет песни Эдит Пиаф. По-французски, разумеется. А знаешь, что вытворяет кофемашина здесь, в нашем офисе? Отказывается выдавать что-либо, кроме лимонада. — Внезапно Лотти расплылась в улыбке. — Прости, ты наверняка пришла сюда не для того, чтобы выслушивать жалобы старой толстухи. Чем я могу тебе помочь?

Шелби, не моргнув глазом, соврала, что директор библиотеки просил ее проверить некоторые факты. Через десять минут она уже сидела в подвальном помещении архива в окружении коробок с документами. Пожелтевшие карточки, хранившие сведения о рождении и смерти жителей города Комтусук с 1877 года и до наших дней, лежали здесь долгие годы, но ни у кого руки не доходили, чтобы привести архив в порядок.

Росс не просил о помощи. Может, именно поэтому Шелби и решила сюда прийти. После ссоры в больнице он старательно избегал встреч с сестрой. При этом проявлял вежливость, которая ранила Шелби хуже откровенного хамства: оставлял на столе записки с сообщением, что вернется от четырех до пяти утра; когда в холодильнике заканчивалось молоко, непременно покупал новую упаковку и так далее. В доме повисло молчание, и казалось, невысказанные слова заползают под ковер, так что Шелби порой опасалась споткнуться о какое-нибудь из них. Ей отчаянно хотелось набраться смелости и спросить у своего маленького братика: «Разве ты не понимаешь, что я поступаю так из любви к тебе?» Но она боялась услышать в ответ то же самое.

Шелби надеялась, что тучи скоро развеются, Росс сменит гнев на милость и сам сделает первый шаг к примирению. Не зная, как показать ему, что сожалеет о случившемся, она решила в качестве извинения добыть информацию, которая может оказаться брату полезной.

Коробка, где лежали заключения о смерти 1930 года, в конце пятидесятых пережила наводнение, и чернила на некоторых карточках были так размыты, что Шелби не могла разобрать имен умерших, не говоря уже о прочих сведениях. На дне коробки обнаружились листки ежегодника городского совета, а также календарь за 1966 год. «Название города Комтусук, — прочла Шелби на обложке календаря, — происходит от слова „кодтозик“, что на языке индейцев племени абенаки означает „сокрытый“ или „спрятанный“. Вне всякого сомнения, здесь имеются в виду ценные залежи гранита, обнаруженные в карьере „Ангел“».

Утверждение отнюдь не бесспорное, подумала Шелби.

Она продолжила свои изыскания и принялась за стопку свидетельств о смерти 1932 года. Документы не пострадали от воды, но резинка, которой они были перехвачены, так износилась, что порвалась у Шелби в руках. Карточки, пахнувшие засушенными цветами и серой, рассыпались у нее на коленях. Шелби стала поспешно их просматривать. БЕРТЕЛМЕН АДА. МОНРО РОУЛИН. КВИНСИ ОЛИВ.

Две карточки слиплись вместе. Заметив это, Шелби разобрала, что на обеих значится одна и та же фамилия: Пайк. Первая — свидетельство о смерти безымянного мертворожденного младенца, появившегося на свет на три недели раньше срока. Приблизительное время смерти — 11:32. Вторая карточка — свидетельство о смерти миссис Спенсер Пайк. Время смерти — 11:32.

Несмотря на то что в архиве было жарко и душно, Шелби пробрала дрожь. Не только оттого, что эта несчастная, миссис Спенсер Пайк, скончалась в возрасте восемнадцати лет, не успев подержать на руках своего ребенка. И не только потому, что ее бедное дитя не сумело сделать ни единого вздоха на этом свете. Дело было в составе, скрепившем обе карточки. Шелби не была специалистом, но она не сомневалась: это кровь.


Руби Уэбер было тяжело это признавать, однако она старела. Она всем говорила, что ей семьдесят семь лет, хотя на самом деле ей было восемьдесят три. Ее губы двигались, будто проржавевшие дверные петли, глаза неожиданно застилала туманная пелена. Что хуже всего, она могла задремать, не закончив начатой фразы, бессильно свесив голову, как и положено дряхлой старухе. Когда-нибудь она вот так задремлет, думала Руби, и забудет проснуться.

Лишь бы это произошло не раньше, чем Люси сможет без нее обходиться, вздыхала про себя Руби. Лекарства, считала она, помогают правнучке, однако имелся один весьма странный побочный эффект: ночные кошмары Люси просочились через стены коридора в спальню Руби. Теперь, вне зависимости от того, когда и где старая женщина начинала дремать, ей непременно снился телефонный звонок. Тот звонок, что разрушил ее жизнь.

Это произошло восемь лет назад, в дождливый понедельник. Руби подняла трубку, думая, что звонят из аптеки, — наверное, прибыли лекарства от артрита, которые она заказывала. А может, это ее дочь Люкс звонит из супермаркета сообщить, что будет дома через несколько минут. Но голос на другом конце провода принадлежал призраку…

Когда вернулась Люкс, Руби сидела неподвижно, с трубкой в руках.

«Ты не представляешь, как долго я стояла в очереди в кассу! — воскликнула Люкс. — Кажется, люди делают запасы на случай атомной войны. — Взглянув в побледневшее лицо Руби, она встревожилась. — Ма? Что случилось?»

Руби протянула руку, коснулась запястья дочери, ощущая, какая теплая и гладкая у той кожа. Словно нагретый солнцем камень… Как рассказать человеку, что он вовсе не тот, кем привык себя считать?

Кто-то мягко тряс Руби за плечи:

— Бабушка, бабушка, проснись!

Руби не отвечала. Она по-прежнему была рядом с Люкс, которая упала, схватившись за грудь, когда Руби сказала ей, кто звонил. Объяснила, кто такая на самом деле Люкс и кем никогда не была она, Руби. Видела восковое неподвижное лицо Люкс сквозь стеклянные двери отделения реанимации, слышала голос доктора, сообщившего, что инфаркт оказался смертельным. О, как Руби корила себя за глупость! Все эти годы она бережно хранила тайну. Теперь она понимала, что, открыв ее, поступила опрометчиво и безответственно.

Когда умерла Люкс, Мередит находилась в Бостоне. Она училась там в аспирантуре. Мередит примчалась в больницу, требуя чуда. Ее желание увидеть мать живой было столь сильным, что Руби казалось: чудо может свершиться. Она представляла, как Люкс отбросит простыню и сядет на столе в морге. Прежде подобные чудеса случались. Руби сама была тому свидетельницей.

Руби никогда не говорила Мередит, что́ именно она сказала своей дочери за мгновение до того, как у той разорвалось сердце. Но теперь… когда Люси так мучается… да, теперь Мередит, наверное, способна понять, что любовь к своему ребенку может свести женщину с ума.

— Мерри, ты помнишь, как умерла твоя мать? — внезапно спросила Руби, набравшись решимости выложить все.

— Ох, бабушка, бедная, неужели ты видела смерть мамы во сне? — вздохнула Мередит.

Ее прохладная рука коснулась щеки Руби. Этого было достаточно, чтобы старуха поняла: нельзя дважды повторять одну и ту же ошибку. От прошлого надо отгородиться стеной раз и навсегда, лишь тогда оно утратит силу. В конце концов, все это касается только ее одной. Спенсер Пайк больше никогда не звонил, и она не сомневалась, что он давно отправился в ад.


Пес заставлял Росса нервничать. Он лежал в четырех футах от его ботинок — ну просто огромная пушистая шкура, брошенная на пол, — но с того момента, как Росс вошел в кабинет, за ним неотрывно следили темные немигающие глаза.

— Мистер Уэйкман, поставьте себя на мое место, — произнес детектив Рочерт. — Какой-то парень, называющий себя исследователем паранормальных явлений, приходит ко мне с улицы и требует повторного расследования убийства, совершенного семьдесят лет назад. Как вы полагаете, у кого я буду собирать показания — у призраков? И даже если я найду преступника, скорее всего, выяснится, что он давным-давно умер. Или же ему перевалило за девяносто. Ни один прокурор в Вермонте не направит это дело в суд.

Росс бросил взгляд на пса, и тот немедленно напрягся и оскалил зубы. Детектив щелкнул пальцами, и собака, успокоившись, снова распласталась на полу.

— Думаю, учитывая суматоху, поднявшуюся вокруг земельного участка Пайка, это дело имеет к современности самое прямое отношение, — заметил Росс. — Все, что я могу сказать: смерть женщины от родов и убийство — это далеко не одно и то же. Возможно, Спенсер Пайк просто-напросто впал в старческое слабоумие. Но также вполне вероятно, что причина смерти, указанная в свидетельстве тысяча девятьсот тридцать второго года, недостоверна. Так или иначе, у меня есть ощущение, что эта давняя история — отсутствующий фрагмент головоломки. Если мы его найдем, станет ясно, по какой причине абенаки претендуют на эту землю.

Илай подался вперед, взгляд его карих глаз внезапно стал твердым, как кремень.

— Вы обратились ко мне именно потому, что в моих жилах течет кровь абенаки? Решили, что я возьмусь за это дело из чувства долга перед своим народом?

Росс, ошеломленный этой внезапной вспышкой, покачал головой:

— Я пришел к вам исключительно потому, что из всех детективов, работающих в этом управлении, сегодня только вы находитесь при исполнении служебных обязанностей, — отчеканил он.

Илай слегка смутился, но тут же вновь пошел в наступление:

— Мистер Уэйкман, полагаю, мы с вами придерживаемся разных принципов. В своей работе вы опираетесь на интуицию, догадки и прочий туман, а я оперирую исключительно фактами.

Росс давным-давно понял, что пытаться переубедить скептика — абсолютно бессмысленное занятие. На свете множество людей, которые верят в существование призраков, и всякий, кто столкнулся с паранормальными явлениями, пополняет их ряды. Скептики просто необходимы; не будь их, в этом мире расплодилось бы невероятное количество мошенников. Росс не собирался убеждать детектива Илая Рочерта в том, что призраки — это реальность. Но терпеть насмешки и колкости он не хотел.

— На самом деле, моя работа куда ближе к вашей, чем вы думаете, — заявил он. — Ведь вы, осматривая место преступления, исходите из убеждения, что люди всегда оставляют там какие-то улики?

— Криминалисты могут исследовать отпечатки пальцев, но не могут исследовать… — Рочерт осекся, не сумев подобрать нужное слово, нахмурился и погрузился в свои мысли, но через несколько мгновений заговорил вновь: — Даже если нам удастся раскрыть убийство семидесятилетней давности, это ничего не изменит. Жена Пайка не воскреснет. Он останется законным владельцем участка. И сохранит за собой право продать его кому пожелает.

— Все зависит… — проронил Росс и замолчал.

— От чего?

— От того, кто семьдесят лет назад совершил убийство.


В том, что в Управлении полиции Комтусука до сих пор хранились материалы относительно нераскрытого убийства, совершенного семьдесят лет назад, не было ничего удивительного. Илай понимал: документы и вещдоки сохранили отнюдь не в расчете на то, что расследование когда-нибудь возобновится. Их просто-напросто не удосужились уничтожить. Полный хаос и неразбериха царили в полицейском архиве на протяжении многих лет. Ни у кого не было ни сил, ни времени привести его в порядок. Илай смахнул с волос паутину и снял с полки увесистую картонную коробку.

Шефу было наплевать, чем детектив Рочерт занимается в свободное от работы время. Поднимаясь в свой офис с коробкой в руках, Илай внушал себе, что его решение заняться этим давним делом никак не связано с теми странными явлениями в доме Пайка, свидетелем которых он стал позапрошлой ночью. И уж тем более тут ни при чем его сны, эта загадочная женщина, что приходит к нему каждую ночь и, как подозревает Илай, чего-то от него хочет. Извлечь давнее дело из тьмы забвения его заставила исключительно надежда на то, что криминалистические технологии, появившиеся за эти годы, позволят правде выйти наружу.

Ватсон бросил довольный взгляд на хозяина, вошедшего в офис, но решил, что вскакивать не стоит. Без особого интереса пес наблюдал, как Илай раскладывает на заранее расчищенном столе содержимое коробки. Кожаная папка, пачка фотографий, сделанных на месте преступления, бумажный пакет для завтрака, коробка для сигар и петля.

Надев резиновые перчатки, Илай взял веревочную петлю и принялся ее рассматривать. Ничего необычного; подобную бечевку можно купить в городских магазинах и сегодня. У следователя, который вел это дело семьдесят лет назад, хватило ума не развязывать узел, и все эти годы он оставался накрепко затянутым.

Отложив петлю, Илай занялся фотографиями, сделанными на месте преступления. На одном снимке была молодая женщина, лежавшая на спине с петлей на шее. Ее шею и грудь покрывали глубокие ссадины — судя по всему, оставленные не веревкой, а человеческими ногтями. Жертва явно пыталась освободиться. На другой фотографии было запечатлено крыльцо какого-то сарая. Прищурившись, Илай рассмотрел снимок внимательнее. Из-под крыши выступала балка. Поскольку под ней виднелась лужица, именно на этой балке висела жертва. Еще одна фотография — голые ноги убитой, сплошь покрытые синяками.

В коричневом бумажном пакете оказалась ночная рубашка, покрытая бурыми пятнами, пара женских туфель и маленький кожаный мешочек, затянутый порванным шнурком. В коробке для сигар лежала деревянная курительная трубка в форме змейки. Илай повертел трубку в руках. Его дедушка когда-то вырезал из тополя точно такие же. Поэтому запах табака до сих пор пробуждал у него воспоминания о детстве.

Отложив вещдоки в сторону, Илай принялся читать полицейский отчет о расследовании.

Номер дела: 32–01

Старший следователь: детектив Ф. Оливетт

Имя жертвы: Сесилия Пайк (она же миссис Спенсер Пайк)

Дата рождения: 9 ноября 1913 года

Возраст: 18 лет

Адрес: Оттер-Крик-Пасс, Комтусук, штат Вермонт

Время/Дата происшествия: от 00:00 до 09:00/19 сентября 1932 года

Место происшествия: участок семьи Пайк, Оттер-Крик-Пасс, Комтусук, штат Вермонт


Описание происшествия:

19 сентября 1932 года в 09:28 профессор Спенсер Пайк позвонил в Управление полиции г. Комтусук и сообщил, что его супруга Сесилия (Сисси) Пайк убита. Профессор Пайк сообщил также, что убийство произошло на территории их земельного владения в период между полуночью и 9 часами утра. Детектив Дьюли Вигс и я отправились на место происшествия с целью проведения расследования. Встретивший нас профессор Пайк, несомненно, пребывал в сильном смятении. Он проводил нас к амбару-ле́днику, где было обнаружено тело его супруги. Жертва лежала у ледника на спине. Мои попытки нащупать пульс остались безуспешными. На ощупь тело было холодным. Убедившись, что жертва мертва, я вызвал коронера.

Жертва одета в платье с цветочным рисунком, на ногах — ботинки. Вокруг шеи затянута веревочная петля. Шею и грудь жертвы покрывают глубокие кровоточащие царапины. Ноги выше колен покрыты многочисленными синяками. Крыша ледника опирается на длинные выступающие балки. Первоначальный осмотр позволяет предположить, что жертва была повешена на одной из этих балок. Фотографии места преступления и мертвого тела прилагаются к данному отчету.

Осмотр места преступления дал следующие результаты. На крыльце, слева от жертвы, был обнаружен кожаный кисет, затянутый шнурком. При осмотре выяснилось, что шнурок порван. В кисете находилось незначительное количество сушеной травы. Под крыльцом была обнаружена курительная трубка в форме змейки, вырезанная из тополя. Никаких предметов, с помощью которых жертва могла бы сама дотянуться до выступающей балки и привязать к ней веревку, найдено не было, таким образом версия самоубийства исключается.

Профессор Пайк, преподаватель антропологии в Вермонтском университете, сообщил, что они с Сесилией поженились в 1931 году. По его словам, миссис Пайк находилась на девятом месяце беременности и вечером 18 сентября у нее начались схватки. Профессор Пайк утверждает, что роды у его супруги принимала служанка, проживающая в их доме. В 11 часов вечера появился на свет мертворожденный ребенок, девочка. По словам профессора Пайка, после неудачных и мучительных родов миссис Пайк была разбита душевно и физически. Около полуночи она уснула. После этого никто не видел ее живой.

Согласно показаниям профессора Пайка, после того как его супруга уснула, он отправился в свой кабинет, где изрядно напился. По его словам, он выпил шесть порций виски со льдом, после чего заснул в кресле и проснулся около 9 часов утра. Отправившись узнать, как чувствует себя его супруга, он обнаружил, что спальня пуста, а окно в спальне разбито. Профессор Пайк утверждает, что обошел прилегающий к дому участок в поисках супруги и обнаружил ее повешенной над крыльцом амбара-ледника, на выступающей балке. По словам профессора Пайка, он перерезал веревку с помощью ножа и снял тело своей супруги.

Трубка и кожаный кисет, обнаруженные на месте преступления, были предъявлены профессору Пайку. Он опознал их как предметы, принадлежащие индейцу абенаки по имени Серый Волк. Профессор Пайк утверждает, что вечером 18 сентября он силой выставил Серого Волка из своего дома. Профессор Пайк утверждает также, что Серый Волк неоднократно проявлял сексуальные домогательства по отношению к его супруге. По словам профессора Пайка, Серый Волк был недавно выпущен из тюрьмы, где отбывал срок по обвинению в убийстве. В настоящий момент он не имеет определенного места жительства. Согласно показаниям профессора Пайка, он в категорической форме потребовал, чтобы Серый Волк покинул его дом. Тот не послушался, и Пайку пришлось применить силу.

Профессор Пайк ничего не может сообщить о местопребывании служанки. В 9 часов утра, когда он проснулся, девушки в доме не было. Тем не менее все ее имущество осталось в неприкосновенности. В комнате служанки не обнаружено никаких следов борьбы. Профессор Пайк утверждает, что служанка, девочка четырнадцати лет, не обладала достаточной физической силой, чтобы повесить его супругу. Он предполагает, что, возможно, девочка, обнаружив тело убитой хозяйки, была так испугана, что пустилась в бега.

Коронер, доктор Д. И. Дюбуа, прибыл в 10 часов утра и осмотрел тело. Согласно его предварительному заключению, смерть наступила в результате асфиксии, вызванной повешением.

Илай пробежал глазами несколько следующих страниц. Описание дома, перечень предметов, находившихся в спальне Сисси Пайк. Перечень признаков насильственного вторжения и борьбы. Отчет коронера. Отпечатки пальцев, взятые у жертвы. Протокол допроса Спенсера Пайка и индейца по имени Серый Волк, который добровольно явился в полицейский участок для дачи показаний. Показания нескольких свидетелей, подтверждающих алиби Серого Волка в ночь убийства. Ордер на арест Серого Волка, подписанный судьей на следующий день. Арестовать индейца не удалось, потому что он исчез.

Илай окинул взглядом петлю, ночную рубашку, трубку. По крайней мере, он может отправить все это на анализ ДНК, проверить, не осталось ли каких-либо следов Серого Волка.

Вполне вероятно, индеец покинул город, так как боялся, что ему предъявят обвинение в убийстве… Так рассуждал Илай, почесывая Ватсона за ухом. Но возможно также, индейца не сумели найти, ибо все это время он находился на участке у Оттер-Крик-Пасс, под землей на глубине футов шесть. И это надежное убежище любезно предоставил ему Спенсер Пайк.

Что, кстати, означает, что данное земельное владение действительно является местом, где расположены захоронения.


Наблюдая, как зигзаг молнии соединяет звезды, словно это точечная мозаика, Росс вспоминал, как умер в первый раз. Помнил он немного: лишь то мгновение, когда, взглянув в грохочущие небеса, он увидел желанную возможность смерти и раскинул руки, приветствуя ее. Напрягая память, он вспоминал также запах собственных опаленных волос и оцепенение тела, через которое прошел электрический разряд. О коридоре, ведущем в иной мир, о белом сиянии, якобы встречающем человека по ту сторону бытия, он ничего рассказать не мог. Если подобные вещи и происходили, то не с ним.

Сверкающий зигзаг в очередной раз расколол небо и тут же исчез, как будто края разлома мгновенно срослись. На этот раз за вспышкой молнии последовал раскат грома. Росс ощутил, как на лоб ему упали первые капли дождя.

Существуют некоторые правила проведения исследований, связанные с температурой воздуха и погодными условиями. Не следует делать спектральные фотографии на морозе, так как вы рискуете заснять пар от собственного дыхания. Дождь и снегопад тоже отнюдь не благоприятствуют охоте за призраками. Однако Росс время от времени откровенно пренебрегал этими правилами, полагая, что во время грозы количество энергии в атмосфере возрастает в разы, облегчая призракам возможность материализации. Как-то раз супругов Уорбертон вызвали для дачи показаний в суд штата Коннектикут. Выяснилось, что во время грозы муниципальный грузовик сбил женщину, перебегавшую шоссе. Это произошло на глазах шести свидетелей, на крыле грузовика осталась глубокая вмятина, тем не менее жертва наезда исчезла. Кёртис предположил, что женщина, возможно, была призраком, который обрел плоть во время грозы. Плоть столь осязаемую, что она смогла оставить отметину на металле.

После ужина Росс устроился на своей излюбленной полянке, надеясь, что беседы со Спенсером Пайком и Илаем Рочертом помогут ему приманить обитающих здесь духов. Но дождь, очевидно, угрожал разрушить его планы. Росс снял куртку и накрыл ею видеокамеру. Молния широким зигзагом ударила в землю всего в нескольких футах от него, влажная почва издала звук, напоминающий шипение.

Меньше всего на свете Россу хотелось возвращаться домой. Было всего восемь часов вечера, к тому же пришлось приложить немало усилий, чтобы проникнуть на участок. Росс шел дальним путем, через лес, поскольку на главной дороге стояло несколько микроавтобусов, до отказа набитых журналистами и телевизионщиками. С тех пор как «Нью-Йорк таймс» опубликовала статью о местных чудесах, репортеры наводнили Комтусук и сновали повсюду, как тараканы. Избегать встреч с ними Россу становилось все труднее. Но погода не оставляла ему выбора. Похоже, начинался новый Всемирный потоп, и Росс был вынужден упаковать свое оборудование.

Он повесил камеру на плечо, сунул фонарь в карман джинсов и, вобрав голову в плечи, двинулся по тропинке между деревьями. Ноги его скользили по промерзшей земле, политой дождем. Столкнувшись с человеком, который быстро шел ему навстречу, Росс беззвучно выругался. Если этот тип что-нибудь спросит, то надо представиться репортером, решил Росс. Учитывая, что у него с собой камера, это прозвучит весьма правдоподобно.

Бормоча извинения, он поднял голову и увидел, что перед ним стоит Лия Бомонт.


В последнее время Илай стал замечать, что некоторые сорта собачьего корма пахнут мясом. Иногда ему хотелось приникнуть носом к жестянке, закрыть глаза и вызвать в воображении упоительные образы отбивных, эскалопов, антрекотов и истекающих жиром бургеров. Ватсон, довольно урча, ел так жадно, что уши у него ходили ходуном. Илай вздохнул. Может, стоит позвонить в «Голубой тюлень» и спросить, какой соус там используют? Вероятно, если приправить им чертово тофу, его можно будет проглотить без отвращения.

Зазвонил телефон. Илай протянул руку и взял трубку.

— Илай, почему ты торчишь дома в субботу вечером? — осведомился женский голос.

— Фрэнки, почему ты в субботу вечером торчишь на работе? — поинтересовался он в свою очередь.

Фрэнки Мартин занималась анализом ДНК. С Илаем ее связывала давняя дружба. Они познакомились на конференции криминалистов, и он сразу понял, что перед ним специалист высочайшего класса. Теперь Фрэнки жила в штате Мэн, и, хотя Илай тысячу раз собирался навестить ее, свое намерение он выполнил лишь два дня назад. С собой он захватил вещдоки по делу об убийстве Сесилии Пайк. Иной возможности сделать анализ у него не было. Босс Илая никогда не согласился бы тратить деньги налогоплательщиков на исследования, связанные с убийством семидесятилетней давности. Что касается Фрэнки, она с готовностью пообещала оказать ему эту дружескую услугу.

— Единственная причина, по которой я торчу в выходной на работе, — желание помочь моим так называемым друзьям, — засмеялась Фрэнки, — у которых, как выясняется, чертовски короткая память.

— У тебя есть для меня хорошие новости? — выдохнул Илай.

— Смотря какие новости считать хорошими. Мне удалось получить ДНК из слюны, сохранившейся в трубке, а также из частиц кожи, оставшихся на веревке. И тут выяснилось, что клетки на веревке принадлежат двум разным людям. Те, что остались на петле, — женщине, по всей видимости жертве. Те, что сохранились на конце веревки, — мужчине.

— Отлично.

— Это еще не все, — продолжила Фрэнки. — Анализ ДНК показал, что клетки на слюне и на веревке принадлежат двум разным мужчинам.

Версии и предположения вихрем завертелись в голове у Илая. Если трубка принадлежит Серому Волку, позволяет ли отсутствие его ДНК на веревке предположить, что Сисси Пайк повесил не он? И кто этот второй мужчина? Может быть, полицейский? Или Спенсер Пайк? Несомненно, они тоже прикасались к веревке.

— Илай, — раздался из трубки насмешливый голос Фрэнки, — я слышу, как у тебя в мозгу крутятся шестеренки.

— Да уж, от всего этого голова пойдет кругом, — вздохнул он. — А на кисете удалось что-нибудь обнаружить?

— А что такое кисет?

— Ну, маленький кожаный мешочек.

— Ах, ты про это. Я получила неверный результат. Как видно, допустила какую-то оплошность во время проведения анализа.

— А откуда ты знаешь, что результат неверный?

— Потому что такого результата быть не может.

— В каком смысле — не может? Ты выяснила, что клетки принадлежат инопланетянину? — нахмурился Илай.

— Я тебе объясню, в каком смысле, если ты дашь мне время проверить результат еще раз.

— И когда ты этим займешься?

— Сразу же после того, как ты дашь мне возможность повесить трубку. Через две минуты после получения результата я тебе позвоню.

— Спасибо, Фрэнки.

— Погоди, — усмехнулась она. — Может, когда получишь полный отчет, у тебя пропадет всякая охота меня благодарить.


Итан сунул голову в дверь ванной, где его мама нежилась в мыльной пене.

— Заходи, — сказала Шелби.

Он вошел, упорно глядя в пол. Конечно, пузырьки пены покрывали ее от шеи до кончиков пальцев, но все же… Она была его матерью… а слово «мать» плохо сочетается со словом «обнаженная».

— Не бойся, ничего непристойного ты не увидишь, — засмеялась Шелби.

Итан наконец решился поднять глаза. Мама была права, он не видел ничего, кроме ее лица.

— Мне никак не открыть эту штуковину, — сообщил Итан, протягивая ей банку с арахисовой пастой.

— Только-то. — Шелби повернула крышку и отдала сыну банку, к которой пристало немного пены. — Ты чем сейчас занимаешься?

— Делаю «муравьев на бревне»[9]. Кино такое скучное, что можно смотреть только вприкуску с чем-нибудь вкусным.

Итану взяли в прокате какой-то дурацкий детский фильм. Мальчик, разумеется, предпочел бы «Крепкий орешек — 2» и надеялся уговорить мать посмотреть его по кабельному каналу.

Он бросил взгляд в окно, по которому стекали дождевые капли:

— Жалко, что мне нельзя выйти на улицу.

— Итан!

— Знаю, что не следует так говорить. Но все равно жалко, что мне нельзя выйти на улицу.

Звонок в дверь заставил обоих вздрогнуть. Никто не собирался заглянуть к ним в субботу в девять тридцать вечера. К ним вообще никто и никогда не заглядывал. Итан наблюдал, как лицо матери побледнело и приобрело оттенок окружавшей ее мыльной пены.

— Что-то случилось с Россом… — пробормотала Шелби и встала в ванне во весь рост.

Итан успел отвернуться, прежде чем его взгляд упал… ну… на это. Шелби накинула халат, обернула вокруг головы полотенце и бросилась вниз по лестнице.

Итан мог побежать за ней вслед. Мог вернуться в кухню и заняться изюмом и сельдереем. Но он не двигался с места, словно прирос к полу. Перед глазами у него стояло то, что он увидел в ванной, перед тем как отвернуться. Голая нога в хлопьях пены.

Он сам не понимал, почему эта картина напомнила ему о той ночи, когда они с дядей Россом охотились за привидениями.


Даже в самых невероятных фантазиях Илай не мог представить себе, что будет сотрудничать с охотником за призраками. Факт — это то, что можно потрогать руками, в этом он был неколебимо уверен. Но вечерний звонок Фрэнки все изменил. На веревке не оказалось клеток предполагаемого убийцы, зато там были клетки другого человека. Ни одно из этих обстоятельств не могло полностью отменить первоначальную версию… однако все оказалось куда более запутанным, чем это представлялось Илаю. Он чувствовал необходимость поговорить с человеком, знакомым, так сказать, с историческим контекстом данного дела. С этим самым Россом Уэйкманом.

Илай стоял на крыльце, дождь стучал по металлическому козырьку, открывать двери никто не торопился. Детектив позвонил во второй раз. Уэйкман оставил ему свой телефонный номер и адрес — как он выразился, «на тот случай, если вы передумаете и все же решите заняться этим делом». Наметанным глазом Илай успел заметить и скейтборд, прислоненный у стены дома, и пару желтых садовых сабо рядом. Это его удивило; интуиция подсказывала ему, что у Росса Уэйкмана нет семьи, а Илай привык доверять своей интуиции. Он знал: в доме кто-то есть. На подъездной дорожке стояла машина, в освещенном окне второго этажа мелькал чей-то силуэт. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, Илай позвонил в третий раз.

Раздался щелчок отпираемого замка. В дверном окошке мелькнуло что-то голубое — похоже, рукав махрового халата. Дверь распахнулась, и детектив услышал испуганный голос:

— Чем я могу вам помочь?

Илай не ответил. Лишившись дара речи, он пожирал глазами женщину, которую столько раз видел во сне.


Итан опустил руку в мыльную пену, потом поднес ее к лицу и слегка дунул. Похожий запах он ощутил той ночью, когда в доме с привидениями погас фонарь. Мальчик щелкнул выключателем, и ванная погрузилась в темноту. Теперь все было в точности как тогда — влажный воздух, легкий цветочный аромат.

Дядя Росс много раз допытывался, видел ли племянник хоть что-нибудь. Итан честно отвечал, что не видел ровным счетом ничего. Говоря откровенно, в тот момент от страха он зажмурил глаза. Отважился приоткрыть их лишь чуть-чуть — и тут что-то заметил. Какое-то движение в темноте. Сначала он подумал, что вернулся дядя Росс. Но это было не так. На долю секунды перед Итаном возникло нечто эфемерное. Возможно, чье-то лицо… трудно сказать.

В одном лишь Итан был твердо уверен, и это воспоминание было острым, точно нож, вонзившийся в цель: он ощущал цветочный аромат. Несколько мгновений аромат витал в помещении, а потом исчез… Что бы это ни было, оно последовало прочь из дома за дядей Россом. Или просто растворилось в воздухе.


Очередная вспышка молнии разрезала небо.

— Вы вернулись, — выдохнул Росс, не замечая, что глаза Лии покраснели и воспалились и ее знобит.

Они встретились вновь, это было настоящим чудом, и он был готов на все, лишь бы удержать ее. Если будет необходимо, он разгонит сотню репортеров! Вызовет ее мужа на дуэль! Заставит гром стихнуть!

— Я пришла попрощаться, — прошептала Лия.

Росс ощутил, как земля уходит у него из-под ног. Он сам не понимал, что с ним творится в присутствии Лии, почему кожа его покрывается мурашками и кончики пальцев холодеют. Но где-то в глубине души он верил, что Лия ощущает то же самое. В течение многих лет он пытался понять, куда ушла Эйми, и лишь недавно догадался, что двигался в ошибочном направлении…

Если хочешь что-то схватить, прежде надо выпустить то, что ты держишь в руках.

— Нет! — крикнул он.

Мокрые волосы Росса прилипли к вискам, по лицу стекали капли дождя. Он не знал, как объяснить Лие, что человек не должен покидать другого человека, если тот не может его отпустить. Вместо этого он протянул к ней руки.

Сжав ее лицо в ладонях, он принялся покрывать его поцелуями. Касаясь губами ее губ, языком ее языка, он ощущал ее боль и горечь сомнения. Судорожно глотал эту боль и эту горечь, вновь приникал к губам Лии и пил ее душу, как воду, чувствуя, как она, глоток за глотком, наполняет зияющую у него внутри пустоту.

Ветер становился все сильнее, раскаты грома, казалось, сотрясали землю у них под ногами. Лия отстранилась от него, глаза ее были влажными от слез.

— Погоди, — умолял Росс, но она, резко повернувшись, побежала прочь. — Не покидай меня!

Он бросился за ней, как охотник за дичью, ее белый воротник, мелькавший в зарослях, служил ему ориентиром. Лия пересекла поляну, на которой Росс занимался наблюдениями. Огибая земляные холмики, вновь появившиеся неведомо откуда, она устремилась в заросли и исчезла за деревьями.

В этой части леса Росс еще не был. Он запыхался, каждый вздох давался ему с трудом, однако он не прекращал преследования. Лия свернула на узкую тропинку, вдоль которой росли молодые сосны и какие-то колючие кусты. Колючки царапали лодыжки Росса, цеплялись за шнурки его ботинок. Неожиданно лес расступился. Внезапно под ногами Росса оказалась оттаявшая земля — небольшой участок, усыпанный десятками растоптанных белых роз.

Лия не остановилась и здесь. Росс, не сводивший с нее глаз, видел, как она проскочила между двумя каменными обелисками. Мгновение спустя он сам, споткнувшись об один из них, полетел в грязь лицом.

Росс приподнялся и встал на колени, голова у него кружилась, перед глазами стояла пелена. Новая вспышка молнии осветила имена на могильных камнях. «Лили Пайк. 19 сентября 1932 года» — гласила надпись на меньшем. На другом обелиске, покрупнее, — «Сесилия Бомонт-Пайк. 9 ноября 1913 года — 19 сентября 1932 года».

Подняв голову, Росс увидел, что Лия тоже смотрит на могилы. Она медленно протянула руку, коснулась меньшего из обелисков… и рука ее прошла сквозь камень. Взгляд Лии встретился со взглядом ошеломленного Росса.

Сисси Пайк. Сесилия. Лия.

Россу доводилось слышать о призраках, не сознававших, что они бесплотны. Он встречался с исследователями, рассказывавшими, что призраки их кусали, щипали, били и толкали. Однако он не сомневался, что поначалу призрак, которого увидит он сам, будет прозрачным, как привидение из детской сказки. И, лишь найдя источник энергии и напитавшись ею, дух сможет стать плотным и осязаемым.

Росс, много лет страдавший бессонницей, после встреч с Лией спал как младенец. В ее присутствии его била дрожь. Да, то было физическое влечение в самом прямом смысле: дух похищал тепло его тела.

— Росс… — Лия не разжимала губ, но голос ее звучал в его сознании. — Росс? — Она протягивала к нему руки над могилой, своей собственной могилой.

Коснувшись ее, он почувствовал, как его пронзила невыносимая боль. Прикосновение пальцев Лии заставило его содрогнуться. Ее лицо с каждым мгновением становилось все более прозрачным. Росс смахнул с глаз дождевые капли и заставил себя смотреть, как она растворяется в воздухе. Он знал, что на сей раз не должен упустить момент, когда его любовь покидает этот мир.

Часть вторая

1932 год

Есть два способа быть одураченным. Один — верить в то, что не является истиной; другой — отказываться верить в то, что истинно.

Сёрен Кьеркегор

Глава 5

4 июля 1932 года

Текущая вода сама себя очищает. Поток зародышевой плазмы не способен это сделать.

Г. Ф. Перкинс. Опыт евгенического исследования в Вермонте. Первый ежегодный доклад, 1927 год

Сегодня, на следующий день после того, как я попыталась покончить с собой, Спенсер говорит мне, что мы едем в Берлингтон на праздник Дня независимости. Он сообщает мне об этом, перевязывая порез на моем запястье. Порез очень глубокий; когда я его сделала, боль пронзила меня насквозь.

— Там непременно будут гадалки, Сисси, — продолжает Спенсер. — А еще шоу пожирателей огня, конкурсы красоты и исторические шарады. В общем, развлечения на любой вкус.

Он закрепляет повязку и объясняет, почему мы должны непременно поехать на этот праздник:

— Твой отец встретит нас там.

Хотя стоит такая жара, что одуванчики и черноглазые сюзанны завяли и поникли, Спенсер подает мне белую блузку с длинным рукавом. Манжета скроет повязку на моем запястье.

— Никто не должен знать, что случилось вчера, — говорит он вполголоса; я смотрю на его розовую проплешину, она так сильно блестит, что мне приходится отвести глаза. — Ты ходила во сне, только и всего. Ты не знала, что делаешь.

Для Спенсера важно лишь лицо, которое ты показываешь миру, а что творится у тебя на душе, не важно. Цель оправдывает средства. Так считал Чарльз Дарвин. По-моему, Спенсер молился бы мистеру Дарвину, если бы не боялся, что старые сплетницы из конгрегациональной церкви сочтут его язычником. Спенсер гладит мой подбородок своими длинными пальцами.

— Идем, Сисси, — говорит он. — Надеюсь, ты меня не разочаруешь.

— Постараюсь, — отвечаю я и улыбаюсь.

На самом деле мне хочется сказать: «Не называй меня Сисси. Это трусливое имя, имя, которое притягивает беду. Посмотри, до чего оно меня довело». И я добавила бы: «Моя мать назвала меня Сесилией. Это красивое имя, оно звучит как музыка». Однажды на факультетском обеде я выпила смородинового вина, и это придало мне храбрости. Тогда я решилась попросить мужа называть меня Лией.

— Лия? — пожал он плечами. — Но почему я должен называть свою жену именем нелюбимой жены Иакова?

Спенсер помогает мне подняться. Мою беременность он считает достойным внимания фактом. Зато все прочие мои проблемы старательно игнорирует. Работа Спенсера связана с психогигиеной, и поэтому мы оба отказываемся признавать, что я недалеко ушла от пациентов государственной психиатрической больницы в Уотербери.

Невозможно объяснить такому человеку, как Спенсер, что очень страшно смотреть в зеркало и не узнавать собственного отражения. Он не поймет, как это мучительно — просыпаясь по утрам, чувствовать, что ты должна надеть маску и изображать кого-то другого. Иногда, сидя рядом со Спенсером, я изо всех сил впиваюсь ногтями в собственную ладонь. И лишь когда начинает течь кровь, я понимаю, что существую в реальности.

Порой я представляю, что вышла на плоту в открытый океан и уснула под палящим солнцем. Я обливаюсь потом, покрываюсь солнечными ожогами и умираю во сне. Поверите ли, подобные фантазии приносят облегчение. Если мне суждено умереть, то, по крайней мере, я могу выбрать когда и как.

Я так долго ощущала себя отверженной, что мне нетрудно поверить: этот мир станет лучше после моего ухода. Спенсер утверждает, что всему виной беременность; говорит, в моем организме некоторые вещества сейчас производятся в избытке, и в этом все дело. Но я-то знаю: причина другая. Я ощущаю себя чужой в этом городе. Ощущаю себя чужой рядом со своим мужем. Ощущаю себя чужой в своей собственной коже. Я словно ребенок, который вечно водит во время игры в пятнашки. Словно глупая девчонка, хохочущая над непонятной шуткой. Мое сознание распадается на множество разрозненных частиц, и я не могу понять, какая из этих частиц — я сама.

А теперь еще это… Во мне растет дитя, и оно ни в чем не повинно. Отняв жизнь у себя, я неизбежно отниму жизнь и у него тоже. А это будет означать, что я дважды убила того, кого должна была любить.

Спенсер очень умный; он пользуется своим интеллектом как козырной картой. Спенсер заигрывает со мной и разжигает мое воображение. Когда приходит время отправляться в город, я уже мечтаю попасть на праздник. Я чувствую в воздухе запах гари от фейерверков, слышу торжественный грохот барабанов на параде. Дитя играет у меня в утробе, словно серебряная рыбка в озере Шамплейн. Я невольно кладу руку на живот. Спенсер замечает это, улыбается и накрывает мою ладонь своей. Пока мы едем по Оттер-Крик-Пасс, я думаю о гадалках. Может, одна из них увидит в своем хрустальном шаре лицо моей матери, а может, прорицательнице не удастся разглядеть ничего, кроме той зияющей бездны, которую вижу я сама.

* * *

Вопрос: Что является самым ценным на свете?

Ответ: Зародышевая плазма.

Вопрос: Каким образом зародышевая плазма становится бессмертной?

Ответ: Исключительно благодаря деторождению.

Вопрос: В чем состоит евгенический долг человека перед цивилизацией?

Ответ: В том, чтобы передать собственные лучшие качества будущим поколениям. Если тот или иной индивидуум обладает чрезмерным количеством нежелательных качеств, от них следует избавиться, позволив его зародышевой плазме умереть вместе с ним.

Американское евгеническое общество. Евгенический катехизис, 1926

Так жарко, что, кажется, даже дома обливаются потом. Тротуар плавится под ногами. Мужчины в летних костюмах и женщины в красивых льняных платьях гуляют, взявшись за руки. Лоточники продают лимонный лед и красно-бело-голубые вертушки. Все улыбаются, все слишком широко улыбаются.

— Я слышал, сегодня утром здесь был боксерский поединок, — говорит Спенсер. — Какой-то солдат из военного городка победил ирландца, приехавшего из Нью-Йорка.

Он тащит меня туда, где толпа не так густа, вытягивает шею и смотрит в сторону Холма. Там живет мой отец, с тех пор как я и Спенсер поселились в доме, где прошло мое детство.

— Гарри не имеет привычки опаздывать, — бормочет Спенсер. — Ты его не видишь?

Спенсер почти на голову выше меня, к тому же он носит очки. Я тоже вытягиваю шею, высматривая отца, но вижу только босоногого мальчика, который стоит на коленях у кучи навоза и собирает монетки, просыпавшиеся из чьего-то кошелька. Этот мальчик — часть неизвестного мне мира, он принадлежит к тем людям, что живут в трущобах Норт-Энда. От нашего дома их отделяет расстояние в две сотни ярдов и невидимая, но непроницаемая стена.

— Дорогая! — раздается у меня за спиной голос отца. Оборачиваюсь, он целует меня в щеку. — Прости, Спенсер, — говорит он, и они пожимают друг другу руки. — Я смотрел бокс. Потрясающее зрелище. Особенно для тех, кто интересуется психологией иммигрантов…

Наука для меня — темный лес, однако я выросла в этом лесу. Мой отец Гарри Бомонт — профессор биологии в Вермонтском университете. Спенсер, профессор антропологии, разделяет его взгляды на законы генетики Менделя. Они оба — последователи еще одного ученого, Генри Перкинса, который познакомил Вермонт с евгеникой: наукой о совершенствовании человечества благодаря улучшению генетики. Профессор Перкинс когда-то возглавлял Вермонтское евгеническое общество, частную организацию, которая занималась изучением законов генетики, так сказать, на местном материале. Ныне он совместно со Спенсером и моим отцом работает под эгидой Вермонтской комиссии по вопросам сельской жизни. Созданный ими Комитет по изучению человеческого фактора много лет работал на Институт семьи, исследуя историю вырождающихся вермонтских семей и пытаясь понять, каким образом социальное и экономическое состояние города влияет на судьбы его жителей. Их родословные таблицы, несомненно, пригодятся социальным работникам и полицейским, которые опекают трудных подростков и досрочно освобожденных преступников. Эти исследования имеют самое широкое значение: как и всякий другой штат, Вермонт может служить уменьшенной моделью всей страны.

В результате столь упорной научной работы станут возможными реформы, способные изменить будущее Вермонта. Спенсер часто говорит, что нам нужно стремиться не вперед, а назад — в ту пору, когда при слове «Вермонт» людям представлялся безмятежный пасторальный пейзаж: утопающие в зелени городки, белые церкви, пестрые склоны холмов, поросших лесом. Мой отец и Спенсер чуть ли не первыми поняли, что эта чу́дная картина замутилась вследствие того, что генетический фонд янки истощается и загрязняется. Сотрудники Института семьи отправляются в небольшие города и изучают, как социальный и экономический статус сказывается на генетических процессах, происходящих в семьях. Закономерно, что в городах, находящихся в состоянии экономического упадка, растет количество жителей, попадающих в тюрьмы, психиатрические лечебницы и школы для слабоумных детей. Ущербные гены, приводящие к слабоумию и проявлению криминальных наклонностей, разумеется, передаются потомству — это очень хорошо видно на схемах, которые отец часто раскладывает на нашем обеденном столе. Выявляя носителей подобных генов и лишая их возможности размножаться, Вермонт сможет вернуть себе былое процветание.

Спенсер без конца повторяет, что все его исследования направлены на создание идеальной вермонтской семьи.

— Такой семьи, как у нас с тобой, — добавляет он.

С тех пор как я вышла замуж, мне тоже приходится вносить свою лепту в дело всеобщего процветания. Я состою в совете Общества помощи детям и в Обществе дочерей Американской революции, выполняю обязанности секретаря женского комитета при церкви. Но женщины, с которыми я встречаюсь там, — грудастые, в жакетах с подплечниками и чулках со швом — говорят одно и то же, думают одинаково и так похожи друг на друга, что мне трудно бывает их различать. Я никогда не стану одной из них.

Иногда я думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы я не вышла замуж за Спенсера, а поступила бы в колледж. Наверное, я стала бы сотрудницей евгенического общества, как Фрэнсис Конклин и Гарриет Эббот. Была бы я счастливее, вот в чем вопрос? Эти женщины ощущают себя частью движения, которое приведет Вермонт в безоблачное будущее. Не могу сказать то же самое о себе.

Спенсер говорит, что предназначение некоторых женщин — изменять этот мир, а другие созданы для того, чтобы он не развалился. А еще есть женщины, которые не находят себе места в этом мире, потому что знают: сколько бы они ни старались, они всегда будут здесь чужими. Я отношусь к их числу.

Отец обнимает меня за плечи.

— Как поживает мой внучек? — спрашивает он, словно нет никаких сомнений в том, что родится мальчик.

— Парень силен, как буйвол, — отвечает Спенсер. — Лягает Сисси без передышки.

Отец расплывается в улыбке. Никто не упоминает о моей матери, хотя ее имя словно витает в воздухе. Интересно, я в утробе тоже была сильна, как буйвол, и лягалась целыми днями?

Струйки пота бегут у меня меж грудей, стекают по спине. Голова под шляпой нестерпимо чешется. С озера доносится гудение барж, вереницей отплывающих от берега.

— Мэм, вы хорошо себя чувствуете? — слышу я чей-то голос.

Поворачиваюсь и вижу молодого человека в светлом костюме, с красной гвоздикой в петлице. Его волосы цвета патоки аккуратно причесаны на косой пробор. Рука его слегка касается моего локтя.

— Вы выглядите немного усталой, — говорит он. — Несомненно, вы здесь самая очаровательная женщина. Но похоже, ваши силы на исходе.

Прежде чем я успеваю ответить, между нами вырастает Спенсер.

— Вы хотите что-то сказать моей жене? — спрашивает он.

Молодой человек пожимает плечами.

— Я хочу кое-что сказать всем этим людям, — говорит он, указывая на толпу, и, подмигнув мне, исчезает.

— Может, на следующий год ты нокаутируешь ирландца на боксерском ринге, — обращается отец к Спенсеру.

— Я нокаутирую всякого, кто будет приставать к Сисси, — ухмыляется Спенсер.

Слова его заглушает раскатистый баритон того самого молодого человека, о котором идет речь.

— Леди и джентльмены! Легенда о Самюэле де Шамплене! — провозглашает он.

Люди спешат увидеть представление на исторический сюжет. Музыканты играют индейские мелодии, выходят четыре смельчака, изображающие зловещих ирокезов. Они полуголые, как и положено дикарям, лица и тела их разрисованы цветными полосами. Отважный путешественник Шамплен, прибывший в сопровождении воинов-алгонкинов, убивает всех врагов одним выстрелом из своей винтовки, и они падают вповалку.

— Мрачная эпоха господства дикарей закончилась в этот решающий час, — возвещает оратор. — Могущественный Шамплен пересек воды… и сотворил из великого хаоса великий порядок.

Раздаются аплодисменты, актеры кланяются, а зрители начинают расходиться.

— Ну, куда пойдем теперь? — спрашивает Спенсер. — Скоро начнется бейсбольный матч, а на озере будут гонки катеров. Или ты хочешь посмотреть выставку?

Хотя нас разделяют колеблющиеся людские волны, я вижу, что мужчина, стоящий по другую сторону сцены, неотрывно смотрит на меня. Он такой же смуглый, как и индейцы, игравшие в историческом представлении. Глаза у него темные — не глаза, а настоящие ловушки. Встретив мой взгляд, он не улыбается и из вежливости делает вид, что смотрит в другую сторону. Не могу двинуться с места даже после того, как Спенсер касается моего плеча. Я чувствую, что странный незнакомец может причинить мне боль, и сознаю, что он никогда этого не сделает. Сама не знаю, что завораживает меня сильнее.

— Сисси?

— Идем посмотрим выставку, — говорю я, надеясь, что это вполне приемлемый ответ.

Когда я оборачиваюсь, темноглазого незнакомца уже нет.

* * *

Свобода и единство.

Девиз штата Вермонт

Заброшенный участок на Шелберн-стрит превратился в выставочную площадку. Мы сидим на трибуне и смотрим шоу Берти Бриггс «Легендарные танцующие кошки». Я обмахиваюсь программкой, как веером. Приподнимаю волосы с мокрой от пота шеи и пытаюсь засунуть их под шляпу. Замечаю, что под мышками у меня темные круги, и краснею от смущения.

Спенсеру наверняка тоже жарко. Но в своем костюме из индийского льна он выглядит таким же спокойным и невозмутимым, как и обычно. Они с отцом наблюдают за цыганами, которые предлагают свои товары: плетеные корзинки, настои трав, снегоступы. Летом они раскидывают свой табор на берегах реки и озера, а зиму, говорят, проводят в Канаде. Разумеется, это не настоящие цыгане, а самые обычные индейцы. Но их называют джипси[10] — у них темная кожа, они ведут кочевую жизнь, и их многочисленные дети частенько попадают в приюты и тюрьмы.

— Воскресшие исмаилиты, — бормочет Спенсер.

Профессор Перкинс проводил свои исследования среди этих самых джипси и выяснил, что в их клане нередки случаи умственного расстройства. Он изучал и семьи, принадлежащие к племени так называемых пиратов, которое ютится в плавучих трущобах. Различия между этими семьями и, скажем так, здоровой американской семьей вроде нашей обусловлены генетическим фактором. Отец, склонный к бродяжничеству, производит на свет сына-бродягу. Развратная мать передает это качество дочери.

— В Брандоне были сделаны три операции, — говорит отец. — И еще две — в тюрьме.

— Замечательно, — улыбается Спенсер.

— Наши надежды скоро станут явью. Уверен, со временем многие пожелают пройти через это добровольно. Как только поймут, что эта небольшая процедура существенно облегчит им жизнь.

Одна из дрессированных кошек Берти Бриггс начинает расхаживать по проводу. Лапы у нее дрожат, — по крайней мере, мне так кажется. Внезапно у меня перед глазами все начинает расплываться. Опускаю голову, смотрю на собственные колени и несколько раз глубоко вдыхаю, отгоняя приступ дурноты.

Неожиданно на колени мои ложится маленькая ручка, смуглая, а может, просто грязная. В ней зажат измятый листок бумаги, на котором, в окружении луны и звезд, напечатано: «Предсказания судьбы — мадам Солиат». Вскидываю голову, но мальчуган, оставив листок у меня на коленях, исчезает в толпе.

— Пойду поищу туалет, — говорю я, поднимаясь.

— Я тебя провожу, — заявляет Спенсер.

— Я вполне в состоянии дойти туда сама.

В конце концов Спенсер соглашается отпустить меня. Он помогает мне сойти с трибуны и машет рукой, указывая, куда нужно идти.

Убедившись, что он больше на меня не смотрит, направляюсь совсем в другую сторону. Вытаскиваю из сумочки сигарету (Спенсер полагает, что женщине ни в коем случае не следует курить) и ныряю в шатер мадам Солиат. Он небольшой, черный, занавески у входа расшиты золотистыми звездами. На гадалке серебристый тюрбан, в каждом ухе по три серебряные серьги. Под столом лежит огромная собака, она высунула язык, розовый, как открытая рана.

— Садитесь, — говорит гадалка так, словно она давно меня ждала.

У нее нет ни чайных листьев, ни хрустального шара. Она не просит меня протянуть руку и не пытается рассмотреть мою ладонь. Я уже собираюсь встать и уйти.

— Не бойтесь, — произносит гадалка. Голос у нее глубокий и низкий, как у мужчины.

— Я не боюсь.

Разминаю в пальцах сигарету и слегка вскидываю подбородок, стараясь показать, какая я смелая.

Гадалка качает головой и опускает взгляд на мой живот:

— Насчет этого…

Моя мать умерла в родах. Предчувствую, что со мной произойдет то же самое. Конечно, жаль, что я не увижу своего ребенка… зато велика вероятность того, что я наконец-то увижу мать.

— Ты ее увидишь, — отвечает гадалка, словно я говорила вслух. — То, чего ты не знаешь, станет ясным. Но это замутит другие воды.

Она говорит загадками. Напускает туману, сказал бы Спенсер. Впрочем, визит к гадалке — занятие не для ученого, и Спенсер никогда бы до такого не унизился. То, что она предсказывает мне, может случиться со всяким: гадалка обещает, что я скоро получу крупную сумму денег; предупреждает, что в наш дом скоро придет незнакомец. Вытаскиваю из кошелька доллар и чувствую, как пальцы гадалки сжимают мое запястье. Пытаюсь вырваться, но она держит так крепко, что я ощущаю биение собственного пульса.

— На твоих руках смерть, — говорит она, прежде чем меня выпустить.

Чуть живая от страха, поднимаюсь на ноги и выскакиваю из шатра. О да, она права. Я приношу смерть, ведь своим появлением на свет я убила собственную мать.

Бреду, сама не зная куда, лица вокруг расплываются. Неожиданно обнаруживаю себя среди молодых людей, студентов университета, толпящихся перед входом в «Хрустальный лабиринт». Пытаюсь идти против людского потока, но это бесполезно. Толпа вносит меня внутрь, и я оказываюсь среди зеркальных стен.

Спенсер рассказывал мне об этом передвижном лабиринте, сооружение которого обошлось в двадцать тысяч долларов. Из-за перегородки доносится визг заблудившихся школьников. Воздух здесь густой, как заварной крем. Мое собственное отражение преследует меня, возникая за каждым поворотом.

Жарко, по шее стекает пот. Останавливаюсь и касаюсь рукой собственного отражения — живота, в котором живет ребенок, щеки, подбородка. Неужели всем прочим людям я кажусь такой испуганной?

Медленно иду, не отрывая руки от стекла, мои отражения следуют за мной, переползая из зеркала в зеркало… Внезапно вместо своего лица я вижу в зеркале чужое. Черные глаза, черные волосы, рот, не знающий, что такое улыбка. Нас разделяет всего несколько дюймов. Меня и мужчину, который смотрел на меня во время представления. Кажется, никто из нас не дышит.

Ох, как жарко. Это последнее, что я успеваю подумать, прежде чем все вокруг заволакивает темнота.

* * *

Патриотический долг каждой нормальной супружеской пары — рожать как можно больше детей, чтобы восстановить генетический фонд «старого доброго Вермонта».

Вермонтская комиссия по вопросам сельской жизни, Комитет по изучению человеческого фактора. Люди Вермонта. Сельский Вермонт: программа на будущее, 1931

— Все хорошо, Сисси.

Голос Спенсера увлекает меня в длинный туннель. Когда мое зрение проясняется, пытаюсь найти знакомые ориентиры: «Хрустальный лабиринт», трибуну, лоток продавца соленых орехов. Но вместо этого вижу кувшин, умывальный таз на собственном туалетном столике и позолоченную спинку кровати. На лбу у меня мокрое полотенце, вода капает с него на подушку.

Спенсер держит меня за руку. Вспоминаю, как в детстве папа брал меня за руку, чтобы перевести через Чёрч-стрит. Я вышла замуж за Спенсера, когда мне было семнадцать; он стал вторым взрослым мужчиной, который меня оберегает. Лежа на боку, глядя на собственный живот, свисающий на бедра, думаю о том, что сама я так и не стала взрослой.

— Тебе лучше? — спрашивает Спенсер и улыбается так ласково, что внутри у меня все поет.

Я люблю его. Люблю запах его волос, люблю горбинку у него на носу, которая не дает очкам сползти слишком низко. Люблю его поджарое мускулистое тело — никто бы не подумал, что под строгим костюмом и безупречно отглаженной рубашкой скрываются такие развитые мускулы. Обожаю, когда он смотрит на меня так озадаченно, будто любовь — это вещество, количество которого невозможно измерить научным способом, ибо оно слишком быстро возрастает. Мне жаль, что мы не встретились на оживленной улице в Нью-Йорке, или на вечеринке в саду в Айове, или даже на теплоходе во время трансатлантического рейса. В общем, в любом месте, где Спенсер не воспринимал бы меня как дочь профессора Гарри Бомонта. И к нашим отношениям не примешивалось бы отношение Спенсера к моему отцу.

Он кладет руку мне на живот, и я закрываю глаза. Знаю, Комитет по изучению человеческого фактора, в котором работает Спенсер, рекомендует относиться к выбору супруги с особой осторожностью. Но Спенсер выбрал меня отнюдь не потому, что я — это я. Он выбрал меня, потому что я дочь своего отца.

Интересно, что чувствовал Спенсер, принимая решение. Уж конечно, он располагал всей информацией обо мне. Знал о моем… скажем так, дефекте. И тщательно взвесил все за и против.

— Как я здесь оказалась? — За этим вопросом скрывается несколько других.

— Ты потеряла сознание на выставке.

— Было слишком жарко…

— Отдыхай, Сисси.

«Я чувствую себя превосходно!» — хочется мне закричать во все горло, хотя это неправда. В детстве я иногда забиралась на крышу нашего дома, этого самого дома, где мы живем сейчас, раскидывала руки, как крылья, и орала на весь Комтусук. Дело было, разумеется, не в том, что мне хотелось сообщить людям нечто важное. Просто отец постоянно твердил, чтобы я не шумела, и порой это начинало действовать мне на нервы.

Иногда мне кажется, что в крови у меня возникают какие-то темные завихрения, которые дают о себе знать в самые неожиданные моменты. Сейчас, когда Спенсер так трясется надо мной, это происходит особенно часто. Постоянно хочется курить. Сегодня я зачем-то отправилась к гадалке. Вчера порезала себе руку.

Наверное, эти завихрения я унаследовала от своей матери.

— Пойду… Пришлю к тебе Руби. — Спенсер встает и целует меня в макушку. — Все будет хорошо.

Если Спенсер так говорит, значит так оно и будет.

Руби маячит в дверях, ожидая, когда я сделаю ей знак войти. Нашей служанке всего четырнадцать лет. По возрасту мы могли бы быть подругами, но нас разделяет пропасть. Дело не только в том, что Руби служанка, а я хозяйка. На самом деле я старше Руби не на четыре года, а на несколько десятков лет. Когда Руби уверена, что ее никто не видит, она начинает танцевать. Делает пируэты, скрывшись за простынями, которые сохнут во дворе на веревке. Отплясывает линди-хоп или чарльстон. Я никогда не позволяю себе ничего подобного. Всегда помню, что кто-то может наблюдать за мной.

В руках у Руби большой пакет из коричневой бумаги.

— Посмотрите, миз Пайк, что нам прислали по почте, — говорит она.

Руби кладет пакет на столик и при этом старательно отводит глаза от моего забинтованного запястья. Разумеется, ей известно, что произошло вчера. Она держала таз с теплой водой, пока Спенсер промывал и перевязывал порез. Но на этот счет существует заговор молчания, и Руби его соблюдает.

Руби развязывает бечевку и разворачивает бумагу. Внутри — фирменная коробка «Сирс, Робак и Ко», а в ней ботинки, очень похожие на те, что Спенсер недавно снял с меня. Но они на размер больше, и наверное, не будут жать. Теперь, когда ноги отекают из-за беременности, старая обувь стала мне тесной. Опускаю взгляд на ноги Руби:

— Ты ведь носишь шестой размер, верно?

— Да, мэм.

— Почему бы тебе не взять мои старые ботинки? Не думаю, что ноги у меня когда-нибудь снова станут меньше.

Руби берет ботинки так бережно, словно это великое сокровище.

— Моя сестра иногда отдавала мне вещи, из которых выросла, — говорит она.

— У тебя есть сестра?

Как же так — я уже целый год живу под одной крышей с этой девочкой и практически ничего о ней не знаю?

— Уже нет. Она умерла от дифтерии.

Руби отводит глаза и продолжает распаковывать посылку, выкладывая на одеяло крохотные рубашечки, носочки и платьица всех оттенков белого. Настоящее лилипутское приданое. По-моему, все это не налезет и на куклу, не говоря уже о ребенке.

— О! — благоговейно выдыхает Руби, поднимая кончиками пальцев кружевной чепчик. — В жизни не видела подобной красоты!

Руби ждет ребенка с бо́льшим нетерпением, чем я. Не то чтобы мысль о его скором появлении на свет меня не радует. Но я не сомневаюсь, что не переживу родов, хотя все вокруг старательно делают вид, что это не так. Уроки Спенсера не прошли для меня даром, я знаю, в моей зародышевой плазме есть дефект. День рождения ребенка станет днем моей смерти — разумеется, если я не убью себя раньше.

Пытаясь убедить меня в обратном, Спенсер прочел мне множество статей по акушерству и гинекологии. Он показывал меня лучшим докторам. Я улыбалась, кивала, иногда даже слушала. И при этом замышляла самоубийство. Но, ощутив, как маленькие ножки колотят меня под ребра, как будто хотят достать до сердца, я растерялась.

— О миз Пайк, не надо плакать! — восклицает Руби. (Оказывается, я расплакалась, сама того не замечая.) — Хотите, я позову профессора?

— Нет, — качаю я головой и вытираю глаза краешком простыни. — Не надо. Я себя прекрасно чувствую. Просто я устала, только и всего.

Прошлой ночью, когда я разрезала себе запястье, мне хотелось проникнуть сквозь кожу, плоть и костный мозг и добраться до того места, которое болит не переставая. Спенсер, перевязывая мою рану, твердил, что я должна думать о ребенке. Осталось потерпеть всего лишь пару месяцев, повторял он. Спенсер никак не может понять, что я думаю прежде всего о нем, моем сыне. Пытаюсь избавить его от тяжести, которая гнетет меня всю жизнь. От сознания того, что он стал причиной смерти собственной матери.

Знаю, что мои действия лишены всякой логики. Знаю, что, причиняя вред себе, я подвергаю опасности ребенка. Но когда я остаюсь наедине с темнотой, наедине с ночью, наедине с лезвием бритвы, соображения логики бессильны. Несколько раз я говорила об этом Спенсеру. «Но я люблю тебя», — отвечал он, словно эти слова могли удержать меня в подлунном мире.

Сейчас, когда рядом со мной только Руби, я пытаюсь объяснить необъяснимое:

— Тебе никогда не случалось войти в комнату, где полно людей, и вдруг ощутить свое одиночество так пронзительно, что и шагу дальше не ступить?

Руби погружается в задумчивость, тихо кивает. Пристально смотрю на нее и думаю, что она, возможно, вовсе не такая наивная, какой кажется на первый взгляд.

— Миз Пайк, я вот что придумала, — смущенно шепчет Руби. — Может, нам с вами стать сестрами? Ну то есть притвориться?

Руби, служанка, приехавшая из Французской Канады, — и я, жена одного из самых почетных граждан Берлингтона!

— Может быть, — отвечаю я.

* * *

Основы наследственности: проф. Г. Ф. Перкинс

Лекционный курс посвящен основным принципам элементарной эмбриологии, механизмам наследственных процессов, принципам проведения селекционных экспериментов, а также евгенике, практическому приложению законов наследственности к жизни человечества.

Ньюменские чтения: эволюция, генетика и евгеника. Бюллетень Вермонтского университета, 1923/24

Уже многие годы я интересуюсь Гарри Гудини. После его смерти в 1926 году было издано множество его биографий, и я прочла все до единой. У меня есть целый альбом газетных вырезок, посвященных его чудесам. Да, конечно, я тоже хочу разорвать цепи, приковывающие человека к определенному месту, и исчезнуть — так же, как это делал он. Но дело не только в этом. Сильнее всего меня привлекает другая его особенность: Гудини умел проникать в мир духов.

Да, кажется, я забыла упомянуть о том, что Гудини тоже потерял мать.

Сейчас я читаю книгу о затяжной вражде между Гудини и некоей дамой по имени Марджери, бостонским медиумом. Во время сеансов Марджери голос ее раздавался в разных углах комнаты, колокольчик звонил сам собой, рупор передвигался по столу. При этом присутствующие на сеансе зрители держали медиума за руки. Гудини, уверенный, что она мошенница, предложил ей провести сеанс из запертого ящика, и Марджери приняла вызов. Во время этого сеанса у ног медиума была обнаружена складная линейка. Гудини заявил, что при помощи этой линейки Марджери проводила различные манипуляции, но сама дама-медиум решительно отрицала это — она утверждала, что линейку ей подкинули. Гудини вспоминал о бостонской леди даже на смертном одре и заявлял: если к ней когда-нибудь действительно явится дух, это будет он сам.

После смерти Гудини прошло уже больше пяти лет, и, хотя за это время было проведено множество спиритических сеансов, дух его не явился ни на одном из них.

Вот что я думаю на этот счет: если бы не отчаянное стремление Гудини вступить в контакт со своей умершей матерью, он не ополчился бы на Марджери столь яростно. Он отрицал мир духов, потому что боялся: оказавшись там, он уже не сумеет вырваться.

Прячась в огромном платяном шкафу, я чувствую себя полной идиоткой. Увы, это единственное уединенное место во всем доме. Маленький карточный столик, который я сюда затащила, врезается мне в живот, но без него не обойтись. Я много читала о вращении столов, о том, что это один из способов вступить в контакт с духами. Конечно, было бы лучше, если бы за столом, соединив руки, сидело несколько человек. Но со Спенсером о подобных вещах не стоит и заговаривать, а как к этому отнесется Руби, я даже не представляю.

Шелковые подолы моих платьев гладят меня по плечам. Изо всех сил прижимаю к столу ладони, закрываю глаза и шепчу: «Мама…»

Внезапно чья-то рука касается моего живота. Подскакиваю на месте, но в следующее мгновение сознаю, что эта рука, точнее, крохотная ручка находится внутри меня. Ребенок решил напомнить о себе и отвлечь меня от занятия, которое кажется ему бессмысленным.

— Тише, — успокаиваю его я. — Мы пытаемся поговорить с твоей бабушкой.

О, если бы я смогла ее найти, если бы сумела отворить дверь в иной мир… тогда можно было бы надеяться на возвращение сюда после собственной смерти…

Несколько раз глубоко вдыхаю, чтобы сосредоточиться. Концентрирую на карточном столике всю свою энергию.

— Мама, если ты меня слышишь, дай знать.

Стол, на котором лежат мои ладони, остается совершенно неподвижным. Но я слышу какой-то скрип. Открыв глаза, вижу, что одна из дверных ручек шкафа поворачивается сама собой. Дверца приоткрывается, щелка становится все шире, в нее пробивается луч света, и возникает женская фигура.

— Миз Пайк! Бога ради, что вы здесь делаете? — с удивлением спрашивает Руби.

Сердце мое сильно колотится, и я не сразу могу ответить. Делая вид, что сидеть в шкафу — самое обычное занятие, спрашиваю:

— Что тебе нужно, Руби?

— Вы собирались на ланч с профессором… надо спешить, а не то опоздаете.

Наш ланч… совсем из головы вылетело. Летом мы со Спенсером каждую среду после лекций устраиваем небольшой пикник на университетской лужайке. Сидим в тени дубов и болтаем обо всем на свете: о научных исследованиях Спенсера, о самых многообещающих студентах, о том, как назвать нашего будущего сына.

Руби уже сложила в корзинку виноград, холодное мясо, макаронный салат и рогалики с кунжутом.

— Спасибо, Руби, — говорю я и, прежде чем выйти из спальни, бросаю тоскливый взгляд на шкаф.

Сегодня Спенсер ушел на работу пешком — от нашего дома до университета всего три мили. Машину — «Паккард Твин-6» с 12-цилиндровым двигателем, предмет своей радости и гордости, — он оставил мне. У этого автомобиля есть так называемая дверца самоубийцы: если закрыть ее неплотно, она может открыться внутрь и выбросить вас на ходу.

Я уже обдумывала подобную возможность.

Спенсер читает лекции аспирантам в маленькой аудитории, насквозь пропахшей льняным маслом и философией. Он стоит на кафедре, жара вынудила его снять пиджак и закатать рукава рубашки. За спиной у него — экран, на который проектор отбрасывает изображения человеческих черепов.

— Обратите внимание на разницу между долихо- и брахицефалами. Черепа представителей негроидной расы могут относиться к обоим типам, — поясняет Спенсер, — но все негроиды имеют признаки обезьяноподобия — выступающую челюсть, приплюснутый нос. Все это свидетельствует о деградации расы.

Вверх взметнулась рука.

— Насколько они примитивны? — спрашивает студент.

— Они подобны детям, — отвечает Спенсер. — Как и дети, обожают яркие цвета. Как и дети, быстро проникаются симпатией к другому человеку. — Он смотрит на часы, висящие на стене, потом замечает меня, и в глазах его на миг вспыхивают радостные огоньки. — На следующей неделе мы поговорим об отличительных особенностях пяти рас, составляющих человечество, — сообщает он, пока студенты встают и собирают книги, затем подходит ко мне, улыбаясь. — Чем я заслужил подобную честь?

— Сегодня среда, — напоминаю я. — День нашего пикника на лужайке.

В подтверждение своих слов я показываю ему корзинку с едой, которую до сих пор прятала за спиной.

Спенсер озадаченно сдвигает брови:

— Черт, Сисси, сегодня мне назначил встречу Генри Перкинс. Боюсь, у меня не будет времени для пикника.

— Ничего страшного. Я понимаю, дела прежде всего.

— Ах ты, моя умненькая девочка, — говорит он и поворачивается, чтобы уйти.

— Спенсер! — окликаю я. — Может, мне стоит тебя подождать?

Но он не слышит или делает вид, что не слышит. Напевая себе под нос, ставлю корзинку на пол и подхожу к кафедре. Каблуки мои клацают, точно зубы, я отбрасываю на экран нелепую бочкообразную тень. Вытягиваю руку и складываю пальцы так, чтобы на экране появился силуэт волка. Заставляю его открывать и закрывать пасть на фоне брахицефалического негроидного черепа.

— Миссис Пайк?

Застигнутая врасплох, резко поворачиваюсь и встречаю удивленный взгляд Абигейл Олкотт. Этой большеглазой женщине под тридцать, она работает в Управлении социального обеспечения. На ней строгий деловой наряд — узкая синяя юбка и белая блузка со складочками на груди. В последнее время она часто встречается со Спенсером, они обсуждают материалы евгенического общества, которые она использует в своих исследованиях. По роду своей деятельности она обязана определять, какие из деградирующих семей еще могут возродиться, а какие необходимо подвергнуть действию нового закона о стерилизации.

— Привет, Абигейл! — говорю я как можно непринужденнее.

Впрочем, держаться непринужденно у меня не получается — все-таки она старше и, в отличие от меня, закончила университет, а не какую-то дурацкую закрытую школу для девочек.

— Профессора здесь нет? — Абигейл окидывает взглядом аудиторию и бросает взгляд на свои наручные часы. — Мы с ним договорились съездить сегодня в Уотербери.

Значит, я не единственная женщина, планы которой нарушил Спенсер. Интересно, чем они собирались заниматься в Государственной психиатрической больнице? Представляю, как она идет рядом с моим мужем и они с увлечением плетут кружево научного разговора. Абигейл знает так много умных слов, она может собрать из них целый букет и преподнести Спенсеру. Против такого подарка ему трудно будет устоять. Увы, тут я не могу с ней тягаться — в отличие от Спенсера и папы, я плохо разбираюсь в евгенике. Конечно, было бы здорово за обеденным столом поразить их каким-нибудь умным высказыванием, которого от меня никто не ожидал. Так и вижу лица этих ученых мужей: в их глазах потрясение, уважение… Но, увы, вряд ли я сумею изречь что-нибудь, достойное их внимания.

Внезапно у меня сладко замирает дух. Чувство такое, словно я вернулась в детство, опять стою на крыше нашего дома и ору на весь Комтусук.

— Разве он ничего не сказал вам? — спрашиваю я.

— О чем?

— О том, что сегодня у него встреча с профессором Перкинсом. — Пока что я говорю только правду. — Спенсер собирался оставить вам записку… но на него навалилось столько дел, что он, наверное, забыл и…

— Какую записку, миссис Пайк? — нетерпеливо перебивает Абигейл.

— Он хотел вам сообщить, что вместо него в Уотербери поеду я.

У Абигейл глаза лезут на лоб. Она слишком вежлива, чтобы выложить все, что она думает по этому поводу: у меня нет квалификации социального работника и то, что я родилась в семье ученого, вовсе не означает моей осведомленности в научных вопросах. Взгляд ее упирается в мой большой живот.

— Спенсер уверен, что эта поездка не будет для меня слишком утомительной, — поспешно добавляю я.

Эта фраза решает все. Абигейл даст руку на отсечение, но не станет оспаривать мнение Спенсера. Сжав губы в тонкую линию, она кивает и говорит:

— Ну что ж, поехали.

* * *

Вермонт нуждается в психиатрических исследованиях, которые позволят диагностировать все случаи психических патологий в пределах нашего штата, а также подвергнуть научному наблюдению всех лиц, имеющих криминальные наклонности или же страдающих различными зависимостями.

Эйса Р. Гиффорд. Отчет президента. Второй ежегодный доклад Вермонтского общества помощи детям, 1921

Государственную больницу для душевнобольных построили в Уотербери в 1890 году, так как психиатрическая больница в Братлборо к тому времени была уже переполнена. Главный врач доктор Стенли однажды обедал у нас. Это было в 1927 году, мне исполнилось тринадцать. Незадолго до этого доктор Стенли выступил в поддержку законопроекта о добровольной стерилизации. Помню его потемневший от пота крахмальный воротничок. Разговаривая со мной, доктор стоял слишком близко. Еще мне запомнилось, что он отказался есть брюссельскую капусту.

— …Вам может показаться, что хорея Хантингтона поражает только лиц с европейскими корнями. Но нет, эта болезнь, имеющая наследственное происхождение, встречается и у индейцев племени джипси, и у пиратов, — сообщает Абигейл, пока мы идем от стоянки к больничным корпусам.

По всей видимости, она смирилась с моим присутствием и даже решила меня немного просветить. Голос ее звучит спокойно, почти дружелюбно.

Мы подходим к дверям корпуса А, где находится женское отделение. Абигейл поворачивается ко мне, глаза ее горят.

— Любопытно, каково это — просыпаться рядом с мужчиной, у которого такие… такие смелые теории? — спрашивает она, и лицо ее становится таким же красным, как кирпичи, из которых сложено здание.

…В памяти всплывает картина: я пришла в офис евгенического общества на Чёрч-стрит — сообщить Спенсеру, что у нас будет ребенок. Открываю дверь его кабинета и застаю там мужа вместе с Абигейл. Она сидит на краю стола, положив ладонь на руку Спенсера, хохочет — видно, над какой-то его шуткой.

— Сисси! — восклицает Спенсер, увидев меня.

На лице его сияет улыбка, но я не знаю, кому она адресована — ей или мне…

Неожиданно дверь здания открывается, и нас буквально втягивает внутрь, как в вакуум. Конечно, ведь в аду не может быть воздуха. Медсестры в белых шапочках, напоминающих японских бумажных журавликов, двигаются бесшумно и словно не замечают пациенток — ни ту, что рыдает у справочного стола, ни ту, что бегает по коридору голая, с развевающимися волосами. На скамье сидит чумазая девушка, чуть старше Руби. Длинные рукава ее рубашки прикручены к деревянным перекладинам за спиной. Под скамейкой лужица — судя по всему, мочи.

— Мисс Олкотт!

Откуда-то появляется доктор Стенли в белоснежном халате. Интересно, как ему удается сохранять столь безупречный вид в подобной обстановке? Он подходит ко мне так близко, что я слегка напрягаюсь.

— Неужели я имею удовольствие видеть…

— Имеете, — говорю я и протягиваю руку. — Сесилия Бомонт-Пайк.

— Сесилия? Сисси! Вы стали совсем взрослой! — Он скользит взглядом по моему животу. — Вижу, вас можно поздравить.

— Спасибо.

— Сегодня миссис Пайк заменяет профессора, — поясняет Абигейл.

Доктор Стенли умело скрывает свое удивление:

— Превосходно. Что ж, пройдемте в мой кабинет, там будет удобнее разговаривать.

Он поворачивается и идет по коридору, Абигейл следует за ним, а я не могу двинуться с места. Пустой взгляд девушки в смирительной рубашке словно заворожил меня.

— Миссис Пайк! — оборачивается Абигейл. В голосе ее звучит легкое раздражение.

Усилием воли отворачиваюсь от девушки и пускаюсь за ними вдогонку.

Доктор Стенли, очевидно, уверен, что обо всем увиденном здесь я непременно расскажу Спенсеру. Именно поэтому он ведет нас в свой кабинет самым длинным путем. Кое-где в коридоре толпится так много пациенток, что нам приходится идти гуськом.

— Законодательное собрание штата недавно приняло решение о строительстве нового корпуса для женщин с острыми психическими расстройствами, — сообщает доктор. — Вы сами видите, как у нас тесно.

— Сколько больных сейчас содержится в вашей больнице? — спрашивает Абигейл.

— Девятьсот девяносто семь, — отвечает доктор Стенли, и тут взгляд его падает на какую-то девушку — одна сестра ведет ее за руку, а другая несет следом небольшой чемодан. — Уже девятьсот девяносто восемь. — Доктор распахивает дверь в просторную светлую комнату, где тоже многолюдно. — Я очень верю в трудотерапию. Праздные руки — угроза для душевного здоровья.

Женщины, сидящие за длинными столами, плетут тростниковые корзинки или собирают прищепки для белья. Они смотрят на меня и видят богатую даму в нарядном платье для беременных. Никто не догадывается, что я одна из них.

— Мы продаем наши изделия, — с гордостью рассказывает доктор Стенли. — А на вырученные деньги устраиваем для пациентов всякого рода развлечения.

Интересно, ставят ли они штамп на эти изделия? «Сделано по принуждению человеком, который не нашел себе места в реальном мире».

Главный врач подводит нас к запертой двери.

— К сожалению, не все наши пациенты способны к общению, — говорит он и с сомнением смотрит на меня. — Право, не знаю, стоит ли женщине в вашем положении…

— Я не из пугливых.

Чтобы доказать это, я сама открываю дверь.

И сразу жалею об этом.

Два здоровенных санитара стоят по обеим сторонам ванны, в которой сидит голая женщина. Они давят ей на плечи, заставляя погрузиться в воду. Успеваю заметить, что губы у женщины синие, а груди сморщенные, как сушеные яблоки. Из крана на ее голову льется сильная струя. Рядом с ванной — стол, на нем лицом вниз лежит другая женщина, верхняя часть ее тела покрыта простыней. Сиделка с огромной резиновой грушей в руках накачивает воду в трубку, введенную в задний проход пациентки.

— Гидротерапия и орошение кишечника очень эффективны при лечении больных с деструктивными настроениями, — поясняет доктор Стенли. — Но я привел вас, чтобы показать кое-что другое. Милые дамы, я рад представить вам нашу первую пациентку, которая прошла добровольную стерилизацию. Прошу, сюда!

Он ведет нас в дальнюю часть комнаты.

— Перевязка фаллопиевых труб была проведена, когда женщина обратилась за медицинской помощью по поводу синдрома раздраженного кишечника. Пациентка происходит из семьи, которая была подвергнута тщательному генетическому исследованию. Выяснилось, что склонность к депрессии и деструктивному поведению передавалась в этой семье из поколения в поколение. Доктор Кестлер и я поставили свои подписи под врачебным заключением.

Мы подходим к столу, у которого сидит служитель в белом халате. На столе лежит женщина, тело ее сотрясает мелкая дрожь.

— После стерилизации она совершенно оправилась, — с воодушевлением заявляет доктор Стенли. — Ее нынешние проблемы… — он машет рукой, — не имеют ни малейшего отношения к этой процедуре.

Служитель заворачивает женщину в холодную мокрую простыню, превращая ее в мумию. Пациентка стучит зубами.

— Влажные обертывания помогают при лечении самых сложных случаев, — сообщает доктор Стенли.

— Что с ней? — Мой голос кажется мне чужим.

— Она пыталась совершить самоубийство. Три раза.

Смотрю на ее руки, торчащие из-под влажной простыни, и вижу, что запястья забинтованы. Бог мой, ведь я сделала то же самое! Если бы я не была дочерью Гарри Бомонта и женой Спенсера Пайка, я лежала бы сейчас на месте этой несчастной!

— Я… Простите…

Резко поворачиваюсь и вылетаю в коридор. Пробегаю мимо многолюдной комнаты для занятий, мимо девушки, привязанной к скамье, сворачиваю за угол и сталкиваюсь с какой-то низкорослой женщиной. Это пациентка. Ее черные волосы заплетены в две тощие косицы, руки от плеч до запястий покрыты царапинами.

— Твоего ребенка они тоже заберут, — говорит она.

Невольным жестом закрываю живот. Сумасшедшая протягивает руку и касается меня. Отшатываюсь и со всех ног несусь по лабиринту коридоров к выходу. Распахиваю дверь, вырываюсь на воздух и, едва переводя дух, опускаюсь на каменные ступеньки. Немного отдышавшись, закатываю рукав блузки и разматываю бинт на запястье. Порез еще не затянулся, рана напоминает тонкие красные губы.

Спенсер, разумеется, был прав, когда говорил, что я не отношусь к числу женщин, из которых получаются успешные социальные работники. Мое предназначение — быть женой и матерью. Увы, это предназначение я также не способна исполнить должным образом.

Минут через пятнадцать меня находит Абигейл. Я так и сижу на ступеньках. Смущенная собственным идиотским поведением, я не могу смотреть ей в глаза. Абигейл садится рядом. Несомненно, она видит шрам у меня на запястье, но притворяется, что ничего не заметила.

— Когда я впервые увидела, как лечат душевнобольных, то по возвращении в офис подала заявление об отставке, — признается Абигейл. — Заявила шефу, что для карьеры социального работника у меня недостаточно крепкие нервы. Знаете, что он мне ответил? Сказал, что именно поэтому я должна продолжать работать. Если я сочувствую тем, кто страдает, мой долг — сделать все, чтобы страданий в этом мире стало меньше.

Пожалуй, эти слова не лишены смысла. Таков девиз всех борцов за социальное благополучие: «Сегодня делай то, что можешь, и завтра ты изменишь мир». Но весьма сомнительно, что кто-нибудь дал себе труд спросить у той женщины на столе, почему она больше не хочет жить. Никто не выяснил, связано ли ее желание умереть с тем обстоятельством, что она больше не может иметь детей.

А сильнее всего меня мучает вопрос: почему Абигейл и доктор Стенли сочли необходимым стерилизовать эту женщину, но при этом не позволяют ей покончить с собой. Ведь, убив себя, она тоже лишается возможности передать потомкам дефектные гены. Почему же ей не дают права выбора?

— И вы не бросили работу, — едва слышно шепчу я.

— Вы тоже этого не сделаете, — говорит Абигейл. Взгляд ее полон симпатии. Она тянет меня за рукав, заставляя встать. — Завтра в восемь часов утра жду вас в офисе на Чёрч-стрит.

* * *

Вопрос: Для чего необходима стерилизация?

Ответ: Для того чтобы оздоровить нацию, снизив количество различных генетических патологий. Следствием подобного оздоровления станет уменьшение расходов на определенные социальные нужды и, соответственно, снижение налогов. Численность страдающих и несчастных индивидуумов резко пойдет на убыль. Мы должны сделать то, что в естественных условиях сделала бы природа, но более гуманно. Стерилизация ни в коем случае не является карательной мерой. Это всего лишь способ самозащиты общества.

Американское евгеническое общество. Евгенический катехизис, 1926

Когда я возвращаюсь домой, солнце опускается так низко, что на него можно смотреть не щурясь. На черноглазых сюзаннах, растущих вдоль Оттер-Крик-Пасс, сияют золотистые короны. При мысли о завтрашнем дне меня охватывает такое нетерпение, что я готова взорваться.

Оставив машину на стоянке у дома, поднимаюсь по ступенькам крыльца. Нога моя задевает за что-то маленькое и легкое. Наклонившись, вижу корзинку размером с кулак. В отличие от тех, что мастерят пациенты психиатрической лечебницы, эта корзинка сплетена затейливо и аккуратно.

Опускаю находку в карман и открываю дверь.

— Сисси? — Голос Спенсера притягивает меня, как магнит. Муж стоит в дверях своего кабинета, в руках стакан с виски, который он обычно позволяет себе после обеда. — Я примчался сюда как безумный, чтобы просить прощения у моей милой женушки за то, что нарушил ее планы. И что же я вижу? Дом пуст, и моя красавица меня покинула.

— Лишь на время, — говорю я, целуя его в щеку.

— Ты вся сияешь. Можно узнать, что привело тебя в столь радужное настроение?

Замечаю, что в сторонке неподвижно стоит Руби и прислушивается к разговору, не предназначенному для ее ушей.

— Общество помощи детям, — решаюсь я на заведомую ложь — Я была на его заседании.

Руби отводит глаза. Отправляясь на заседания общества, я всегда говорю ей об этом. Я сообщаю ей обо всех своих передвижениях и предполагаемом местонахождении — на тот случай, если об этом захочет узнать Спенсер.

— Есть какие-нибудь хорошие новости? — спрашивает Спенсер.

— Все просто замечательно, — отвечаю я.

Иду в спальню. Руби следует за мной и помогает раздеться. Она расстегивает мое платье на спине — мне самой не дотянуться.

— Знаю, о чем ты думаешь, — говорю я.

Но Руби молчит как рыба. С ее помощью снимаю платье и надеваю свободный хлопковый сарафан. Когда Руби вешает платье на плечики, из кармана выпадает крошечная корзинка.

Поспешно поднимаю ее и прячу в ящик ночного столика. Руби бросает на меня любопытный взгляд, но я делаю вид, что ничего не замечаю. Я не обязана давать какие-либо объяснения своей служанке — ни по поводу корзинки, ни по поводу того, где я была сегодня. Сейчас я слишком поглощена мыслями о завтрашнем дне и не могу переживать о том, как отреагирует Спенсер, узнав правду.

Замечаю, что на ногах у Руби ботинки, которые я ей отдала. Она вешает платье в шкаф — кстати, там наведен порядок после моего утреннего сеанса — и подходит к кровати. Сует руку под подушку и протягивает мне тоненькую книжечку. Это биография Гарри Гудини, которую Руби предусмотрительно припрятала.

Таким способом она дает мне понять, что сохранила мою тайну и Спенсер ничего не знает. Наши взгляды встречаются.

— Спасибо, — бормочу я.

— Вы верите во все это, миз Пайк? — горячим шепотом спрашивает Руби. — Верите, что кто-то может вернуться… оттуда?

Сжимаю ее руку и киваю. В конце концов я сама — живое доказательство этого.

* * *

Изучая генеалогию семей, представляющих для штата и городских властей постоянную статью расхода, мы выяснили, что многие из них имеют французские и индейские корни, а также примесь негритянской крови.

Г. Ф. Перкинс. Проект № 1. Архив Вермонтского евгенического общества. Проекты прошлого, 1926

Оксбери, маленький город на берегу озера Шамплейн, в отчетах Абигейл Олкотт носит название Флитвилль — для того чтобы сохранить приватный характер информации.

— Проследить генеалогию некоторых семей иногда бывает столь же сложно, как узнать родословную лягушек, — говорит мне Абигейл по дороге в лагерь индейцев джипси.

После того как сотрудники евгенического общества отбирают семьи для изучения, они начинают работу с архивами, которые хранятся в Уотербери, в тюрьме штата Вермонт, в ремесленном училище для беспризорных детей и малолетних правонарушителей и в государственной школе для умственно отсталых в Брандоне. Необходимо выяснить, кто из членов этих семей когда-либо находился в данных заведениях. Нужно также опросить учителей, священников, соседей и даже дальних родственников — разумеется, в том случае, если они избежали воздействия дегенеративных тенденций. Из всех этих свидетельств складывается история вырождения семьи, которая излагается в финальном отчете.

Абигейл позволила мне просмотреть записи, сделанные во время прежних визитов в этот лагерь. Клан Делакур ведет свое происхождение от французских канадцев и индейцев. Их предки, приходившиеся друг другу двоюродными братом и сестрой, сочетались браком по римско-католическому обряду и произвели на свет семнадцать детей, десять из которых оказались слабоумными, а трое, по выражению Абигейл, отличались крайней степенью сексуальной распущенности. Последующие поколения изобиловали алкоголиками, преступниками и бродягами. Уделом клана оставалась крайняя бедность, несколько поколений семьи, как правило, теснились в одной жалкой лачуге. В течение последних шести лет многие потомки этого клана перебрались в другие города — Корнуолл, Берлингтон, Вейбридж, Платтсбург. Но летом они непременно собираются во Флитвилле, продают свои поделки, заготовленные зимой, и занимаются рыбной ловлей. Главная проблема Делакуров — слабоумие. Однако криминальные наклонности, различные зависимости и любовь к бродяжничеству тоже нельзя сбрасывать со счетов.

В заметках Абигейл фамилия Делакур превратилась в Мутон — она сказала мне, что так зовут ее пуделя. Таков принцип социальных работников — хранить в тайне имена людей, которые являются объектом их исследования.

— Вы не поверите, но порой информация сама плывет к нам в руки, — делится опытом Абигейл. — Просто приезжаешь в город и начинаешь задавать вопросы. В каждом городе непременно отыщется семья, которая давно стала притчей во языцех.

Если все знают этих людей, в псевдонимах нет никакого смысла, отмечаю я про себя.

Пока мы идем к озеру, вспоминаю слова отца. Он убежден: чем ближе люди живут к воде, тем меньшего успеха они добились в жизни. «Посмотри на племя речных крыс, — говорит он, — и посмотри на меня». Его нынешний дом стоит на вершине Холма в Берлингтоне, как можно дальше от озера.

Наконец мы подходим к лагерю. Сразу видно, что Абигейл здесь хорошо знают. Босоногие детишки подбегают к ней и суют руки в карманы ее юбки, надеясь обнаружить там леденцы. Подросток, вырезающий из дерева весло, застенчиво улыбается ей.

— Им известно, зачем мы здесь? — спрашиваю я вполголоса.

— Им известно, что я интересуюсь их жизнью, — не переставая улыбаться, отвечает Абигейл. — Белые леди, похожие на меня, обычно не проявляют к ним ни малейшего интереса. Именно поэтому они так охотно со мной разговаривают.

Мы останавливаемся около одной из хижин. Никакого колокольчика здесь, разумеется, нет, и Абигейл стучит по шесту, подпирающему крышу.

— Джинни нас ждет, — говорит она.

В следующее мгновение кто-то отдергивает занавеску, заменяющую дверь. Маленькая женщина, с виду примерно ровесница Абигейл, делает нам знак войти и предлагает сесть за стол, явно только что вытертый.

Убогое жилище состоит из одной комнаты. В корзинке у дверей — свежая рыба, в углу еще один стол, на котором громоздится пирамида грязной посуды, угрожающая вот-вот рухнуть. Однако чувствуется, что к нашему приходу здесь пытались навести порядок. Именно это наблюдение Абигейл первым делом записывает в свой блокнот.

— Джинни, рада вас видеть, — говорит она, растягивая губы в улыбке, которая не отражается в глазах. — Познакомьтесь, это миссис Пайк.

Взгляд Джинни упирается в мой живот.

— В первый раз? — спрашивает она.

— Да.

— У меня тоже есть ребенок, — сообщает Джинни. Голос ее звучит напряженно. — Мальчик.

— Да, конечно, — подхватывает Абигейл. — Ваша тетушка Луиза много рассказывала мне о Нормане.

— Еще бы, — кивает Джинни. — Он был ее любимчиком. Она всегда брала его с собой, когда ходила в лес собирать растения: можжевельник, черную ель и лапчатку.

Заглянув через плечо Абигейл, читаю, что она пишет в своем блокноте: «Нечесаные волосы, юбка закреплена булавками, чулки спустились ниже колен. Вид неряшливый и рассеянный».

— Сын Джинни сейчас находится в брандонской школе для слабоумных, — поясняет мне Абигейл. — Луиза говорит, вы недавно получили от него письмо, — обращается она к Джинни.

Лицо Джинни проясняется. Пока она ищет письмо, Абигейл придвигается ближе ко мне.

— Мальчик был отправлен в школу по настоянию властей штата, — сообщает она вполголоса. — Когда сюда явилась комиссия, он ел сырое мясо. Можете себе представить — сырое мясо!

Через несколько минут возвращается сияющая от гордости Джинни с письмом в руках.

— Сколько лет сейчас Норману? — спрашивает Абигейл.

— В октябре будет десять.

— Может, вы сами прочтете нам, что он написал?

Джинни впадает в замешательство, но ненадолго. Она начинает читать по слогам, с трудом разбирая детские каракули, то и дело сбиваясь и поправляя себя.

«Мать и сын неграмотны», — записывает Абигейл в своем блокноте.

— Сразу видно, Норман хороший ученик! — говорит она.

Взгляд Джинни светится гордостью. Она не сомневается, что Абигейл — ее друг.

— Мисус Олкотт, вы работаете в этих самых комиссиях… не можете вы сказать им, что Нормана надо вернуть домой?

Внезапно я понимаю, почему эта женщина с такой готовностью впустила в свой дом чужих людей. Ей нужно выудить из Абигейл как можно больше информации. Так же как Абигейл требуются сведения о ней, ничуть не меньше.

— Простите, но мне необходимо выйти на воздух, — говорю я.

Выхожу из лачуги и бреду куда глаза глядят, ботинки мои тонут в мягкой пыли. Мальчишки бросают друг другу тряпичный мяч, их смуглые тонкие руки мелькают на фоне голубого неба. Если я хочу помогать Абигейл, я тоже должна задавать вопросы. Должна выведывать каждую подробность из жизни этих людей.

У входа в палатку сидит старуха с трубкой во рту, руки ее проворно снуют, превращая ивовые прутья в глубокую корзину. Прохожу мимо с застывшей на губах улыбкой. Старая джипси поднимает голову, но не говорит ни слова. На лице ее не двигается ни один мускул, но взгляд полон такой неприязни, что мне хочется пуститься наутек. Вместо этого я подхожу к мужчине, который стоит на берегу озера с удочкой в руках. Он забрасывает и сматывает леску с такой грацией, словно это часть некоего загадочного танца. На мужчине брюки с подтяжками, его длинные черные волосы падают на плечи. Глядя на него, начинаю жалеть, что, следуя за модой, коротко подстриглась.

«Выказывай интерес к их делам» — гласит первое правило Абигейл.

— Привет! — Подхожу к самой воде, но мужчина с удочкой и не думает оборачиваться. — Вижу, вы рыбачите.

«Прекрасное начало разговора, Лия, — хмыкаю про себя. — Судя по всему, твой следующий вопрос: „Вы из племени джипси?“»

Он наконец поворачивается, и я вижу, что это тот самый мужчина, с которым я встретилась на празднике в честь Дня независимости. Глаза его расширяются, словно перед ним бог знает какая диковина. Возможно, так оно и есть. Вероятно, джипси общаются с нами так же редко, как мы с ними.

В смущении смотрю на корзину, стоящую у его ног. Она полна живой рыбы. Множество окуней и несколько остроносых пятнистых рыбин, название которых мне неизвестно.

— Привет! — повторяю я, решив держаться непринужденно. — Меня зовут Сисси Пайк, — представляюсь я и протягиваю руку.

Несколько мгновений он таращится на мою руку, словно не понимая, что это такое. Потом сжимает ее крепко, как утопающий.

— Н’вибдгвигид Молсем, — бормочет он.

Будь здесь Абигейл, она сделала бы в своем блокноте пометку: «Неграмотный». Но у меня нет ни малейшего желания делать подобную запись.

— Меня зовут Серый Волк, — переводит он.

— Вы говорите по-английски?

— Лучше, чем вы на языке алнобак, — качает он головой.

Он по-прежнему сжимает мою ладонь. Осторожно высвобождаю ее, откашливаюсь и продолжаю светскую беседу:

— Вы здесь живете?

— Я живу везде.

— Но у вас наверняка есть дом?

— Палатка. — Он смотрит мне прямо в глаза, как смотрел в «Хрустальном лабиринте». — Больше мне ничего не нужно.

Вопросы, которые я собиралась ему задать, внезапно вылетают у меня из головы.

— Мы с вами уже встречались, — выпаливаю я неожиданно для себя. — Четвертого июля. Вы меня преследовали.

— А сегодня? — спрашивает он. — Сегодня вы меня преследуете?

— Нет, что вы… Я… я понятия не имела, что вы здесь живете… И вообще, я приехала с Абигейл Олкотт.

Внезапно он меняется в лице. Потом поворачивается ко мне спиной и начинает собирать рыболовные снасти.

— Значит, вы приехали для того, чтобы забрать наших детей в школу для слабоумных? Или сообщить, что мы все попадем в ад, потому что молимся не в той церкви? Или хотите узнать, кто из нас недавно напился в стельку и валялся на Чёрч-стрит?

Его слова лишают меня дара речи. Всю свою жизнь я слышала о племени джипси, но при этом представляла лишь родословные таблицы, а не живых людей с длинными черными волосами и теплой кожей. Такой же теплой, как у меня.

— Вы меня совсем не знаете, — бормочу я.

— Вы правы, — соглашается он, по-прежнему глядя в сторону. — Не знаю.

— Может, я совсем не такая, как Абигейл.

Мы стоим на расстоянии не более фута друг от друга.

— Может, я не такой, как другие джипси, — говорит он.

Между нами возникла невидимая стена, и я ощущаю отчаянное желание разобрать ее, кирпичик за кирпичиком. Но не представляю, как к этому подступиться. Указываю на озеро и спрашиваю:

— Как это на вашем языке?

— Озеро.

— Нет, скажите, как вы его называете? — настаиваю я.

— Питаубагв, — отвечает он, вновь устремив на меня взгляд.

— Питаубагв, — повторяю я и указываю на солнце. — А это?

— Кисос.

Наклоняюсь и поднимаю горсть земли.

— Ки, — говорит Серый Волк и протягивает руку, чтобы помочь мне выпрямиться. Пальцы его осторожно касаются моего живота.

— Чиджис. Младенец.

— Миссис Пайк! — доносится издалека голос Абигейл.

— Похоже, вам пора идти, — роняет Серый Волк.

— Да…

Ладонью заслонив глаза от солнца, выглядываю Абигейл, но нигде ее не вижу.

— Идите, — говорит Серый Волк. — Вы же не хотите остаться здесь на ночь?

— Нет, — говорю я и краснею, осознав, что сказала нечто двусмысленное. — Как по-вашему — «я вернусь»?

В моих словах звучит вызов, и Серый Волк его принимает:

— Н’педгижи.

— Ну, тогда н’пегдижи.

Он хохочет:

— Вы только что сказали, что пукнули!

Краснею еще сильнее, если только это возможно.

— Спасибо за урок вашего родного языка, мистер Волк!

— Вли нанавалмези, Лия.

— Что это значит?

По губам его скользит улыбка.

— Берегите себя.

Поднимаюсь по склону как можно быстрее. Ребенок в животе делает меня неуклюжей. Чиджис. Младенец.

По дороге в город Абигейл рассказывает жуткие истории о родственниках, зарезавших друг друга в пьяных драках, о венерических болезнях, свирепствующих среди клана Делакуров.

— А вам удалось узнать что-нибудь интересное? — спрашивает она, истощив запас рассказов.

«Да, удалось. Теперь я знаю несколько важных слов на их языке. Умею их произносить. И даже слушать», — думаю я.

Но говорю совсем другое:

— Ничего достойного вашего внимания.

Остаток пути мы проводим в молчании.

* * *

Джон Делакур, известный также как Серый Волк, пользуется дурной славой даже среди соплеменников. Он неоднократно замечен в злоупотреблении алкоголем, сексуальных домогательствах, имеет явные криминальные наклонности, а также склонность к бродяжничеству. Известно, что он несколько раз менял имя. В 1913 году был арестован за нанесение тяжких телесных повреждений. В 1914 году был отправлен в тюрьму по обвинению в убийстве. Согласно утверждениям родственников, имеет нескольких незаконных детей. Джон патологически лжив и хитер. Добиться от него правды совершенно невозможно.

Из записей Абигейл Олкотт, социального работника Управления соцобеспечения

Приехав домой, первым делом вижу Руби, в ожидании застывшую на крыльце. В глазах ее плещется тревога. За ее спиной стоит Спенсер.

— Где тебя черти носили? — кричит он.

Я вхожу в дом, муж резко захлопывает дверь. Хватает меня за руку повыше локтя так крепко, что я чувствую — на коже останутся синяки.

— Сейчас я все объясню…

— Сделай такую любезность, Сисси. Объясни, пожалуйста, почему мой секретарь сообщила, что ты встречалась в офисе с Абигейл Олкотт! Объясни, почему ты, моя жена, на седьмом месяце беременности ведешь себя так глупо и подвергаешь риску моего первого сына! Зачем тебе понадобилось тащиться в больницу для душевнобольных? Ты что, не понимаешь, что там тебе не место? Не говоря уже про лагерь джипси…

— Спенсер, я же вернулась домой целой и невредимой, — оправдываюсь я, пытаясь вырваться, но пальцы его клещами вцепились в мою руку. — Мне всего лишь хотелось посмотреть на людей, которым вы с отцом уделяете столько внимания. Это что, преступление?

— Неужели тебе непонятно, что в твоем положении…

— Я беременна, Спенсер, но пока не страдаю слабоумием.

— Ты уверена? — взрывается он. — Я бы на твоем месте не стал этого утверждать. Господи, Сисси, как еще назвать женщину, которая пытается вскрыть себе вены, а через несколько дней отправляется на экскурсию в психиатрическую лечебницу!

— Я не сумасшедшая, — говорю я, чувствуя, что глаза начинает щипать от слез.

— Если ты не сумасшедшая, то представь, что я испытал, сидя здесь и воображая всякие ужасы! Какой-нибудь псих вполне мог тебя ранить, а то и убить. Абигейл знает, как вести себя в подобных местах, а ты нет. С сегодняшнего дня будешь сидеть дома, черт возьми, до тех пор пока я не разрешу тебе выходить!

— Ты не имеешь права так со мной поступать.

— Сейчас увидишь, имею я право или нет!

Спенсер так сильно сжимает мои запястья, что я невольно вскрикиваю. Он тащит меня вверх по лестнице. Единственная комната в доме, которую можно запереть снаружи, — наша спальня. Спенсер заталкивает меня туда.

— Я делаю это ради твоего же блага.

— Не моего, а своего! — ору я.

Спенсер бледнеет, словно я его ударила.

— Иногда, Сисси, мне кажется, что я совсем тебя не знаю, — цедит он, поворачивается и медленно выходит из спальни.

Ребенок в моем животе шевелится и колотит ножками.

— Прости, — шепчу я.

Единственным ответом мне служит звук ключа, поворачиваемого в замке.

* * *

Вопрос: Что имеет большее влияние на формирование индивидуума — наследственность или среда?

Ответ: Их влияние взаимообусловлено. Это все равно что спросить: «Что важнее, зерно или почва?»

Американское евгеническое общество. Евгенический катехизис, 1926

Посреди ночи ключ в замке поворачивается. Несет алкоголем. Спенсер подходит к кровати и прижимается лбом к моей спине.

— Господи, как я тебя люблю, — шепчет он, и слова его щекочут мою кожу.

В свой медовый месяц мы со Спенсером поехали на Ниагарский водопад. Как-то раз поставили там палатку и ночью занялись любовью под звездным небом. Шум водопада сливался с шумом крови в моих висках. Когда Спенсер вошел внутрь меня, звезды образовали первые буквы наших имен. Клянусь, я видела это собственными глазами!

Рука Спенсера проникает под мою ночную рубашку, скользит меж бедер. Мы оба плачем, но стараемся скрыть слезы. Спенсер входит внутрь меня и утыкается мокрым от пота лицом в мою спину. Представляю, как черты его впечатываются в мою кожу, застывают, как посмертная маска, чтобы остаться там навсегда.

Он засыпает, обняв мой живот, и при этом не касается меня ладонями, словно прикосновения стали для него запретными.

* * *

Думаю, мы можем утверждать с уверенностью, что в шестидесяти двух семьях, которые служили нам материалом для исследования, «сказывается голос крови», и есть все основания полагать, что в будущих поколениях этот голос зазвучит еще громче.

Г. Ф. Перкинс. Опыт евгенического исследования в Вермонте. Первый ежегодный доклад, 1927

Из грозовых туч хлещет кровь. В полночь расцветают розы. Вода в кастрюлях не закипает; слова соскакивают со страниц книг. Небо приобретает какой-то невероятный оттенок. Я иду по этому странному миру, и насквозь промерзшая земля скрипит у меня под ногами.

— Сисси. Сисси!

На моих плечах чьи-то руки. Чье-то дыхание щекочет мне шею.

— Спенсер? — спрашиваю я, голос мой звучит вяло и сонно.

Постепенно замечаю сов, сидящих на деревьях, грязь на своих ногах и на подоле ночной рубашки. Вокруг дышит летняя ночь. Я в лесных зарослях за нашим домом и не имею ни малейшего понятия, как я здесь оказалась.

— Ты ходила во сне, — объясняет Спенсер.

А, ходила во сне, это вполне вероятно. И я была где-то совсем в другом месте… кажется, я могу нащупать пальцами границу между тем и этим миром. Спенсер обнимает меня, я ощущаю на коже его дыхание.

— Сисси, я хочу одного: чтобы ты была счастлива.

— Знаю, — шепчу я и чувствую, как к горлу подкатывает ком.

Наверное, я действительно ненормальная. Ведь у меня есть все — прекрасный дом, любящий муж, а вскоре будет еще и ребенок, — и при этом мне чего-то не хватает.

— Я люблю тебя, — говорит мой муж. — Я никогда никого не любил, кроме тебя.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я.

— Давай вернемся домой и забудем о нашей ссоре, — предлагает Спенсер.

Да, забыть — это самый легкий способ решить проблему. Если не говорить вслух о том, что случилось нечто ужасное, оно как бы перестает существовать.

Но я привыкла слушаться старших. Поэтому киваю и иду к дому вслед за Спенсером. Оглядываюсь, не в силах избавиться от странного чувства, что мне нужно отыскать нечто, спрятанное здесь. Спрятанное специально для меня. Мы поднимаемся на крыльцо, Спенсер придерживает дверь, ожидая, пока я войду.

В ванной, смывая грязь с ног, я замечаю, что сжимаю что-то в левой руке. Раскрываю кулак, как цветок; на ладони лежит пара крохотных кожаных мокасин медового цвета.

Глава 6

21 августа 1932 года

ЭТОТ ИНДИКАТОР МИГАЕТ КАЖДУЮ 31 СЕКУНДУ

В 1927 году каждую 31 секунду налогоплательщики штата выплачивали 100 долларов на содержание психически больных, слабоумных, эпилептиков, слепых и глухих в государственных учреждениях.

Из материалов Третьего Международного евгенического конгресса

Посреди ночи меня будит спазм внизу живота. Окидываю взглядом бескрайний матрас и нахожу Спенсера, который спит так крепко, словно на свете нет ничего удобнее этой гостиничной кровати. Пытаюсь не обращать внимания на зубы, которые грызут меня изнутри.

Боль становится все сильнее. Я настолько потрясена, что не могу плакать, и молча наблюдаю, как кровь пропитывает подол моей ночной рубашки. Внутри меня хозяйничает какое-то чудовище, оно уже прогрызло в моей коже дыру и высунуло оттуда длинную, покрытую чешуей морду. Вслед за ней показываются когтистые лапы, скользкий живот, длинный хвост. Крокодил, разлегшийся между моими ногами, смотрит на меня и ухмыляется.

— Миз Пайк!

Кто-то пришел посмотреть, как это чудовище сожрет меня. Крокодильи челюсти впиваются в мякоть моего бедра.

— Миз Пайк! Лия!

Мое тайное имя, произнесенное вслух, заставляет крокодила исчезнуть. Моргаю и вижу перед собой Руби, в ночной рубашке. Мы обе стоим в холле отеля «Плаза». Глаза Руби печальны, как бездонное ущелье.

— Вам надо вернуться в постель.

Значит, я опять ходила во сне. А Руби следила за мной. Именно для этого ее и взяли с собой в поездку. Руби ведет меня в номер, открывает дверь, отводит глаза от безмятежно спящего Спенсера.

— Вдали от дома спится плохо, — шепчет Руби, пытаясь найти для меня оправдание.

Она откидывает одеяло и помогает мне лечь, словно она взрослая, а я — совсем маленькая.

Несколько раз судорожно сглатываю, ожидая, пока мои глаза привыкнут к темноте. Крепко сжимаю ноги на тот случай, если крокодил притаился где-то под простыней.

* * *

1. Представление и приветствие: доктор Г. Ф. Перкинс, президент Американского евгенического общества.

2. Биологическое тестирование иммигрантского населения. Профессор Джап ван Тиседик.

3. Предотвращение крушения западной цивилизации. Доктор Роланд Остербранд.

4. Исчезновение Старого Американца. Опыты по совершенствованию человеческой расы. Доктор Спенсер Т. Пайк.

Из программы Третьего Международного евгенического конгресса

Третий Международный евгенический конгресс проходит в Нью-Йорке, в Музее естественной истории. Разумеется, никакого личного приглашения я не получала. Я здесь, потому что мой муж — один из главных докладчиков, а мой отец — среди приглашенных. Конечно, несмотря на все это, я вполне могла остаться дома и сама о себе позаботиться. Если бы не тот факт, что несколько недель назад я пыталась вскрыть себе вены. И не тот эпизод с поездкой в лагерь джипси, из-за чего так расстроился Спенсер.

Мы сидим в небольшой гостиной, примыкающей к конференц-залу. Спенсер готовится к докладу, папа просматривает программу конгресса, Руби, тихая, как привидение, устроилась в уголке и сосредоточенно вяжет, губы ее беззвучно шевелятся.

Кроме нас, в комнате никого нет. Все остальные докладчики уже выступили и присоединились к слушателям. Мы уже познакомились с инициатором проведения Мичиганской программы стерилизации, а также с кубинским психологом, который приветствовал меня на своем родном языке и заявил, что долг всякой физически полноценной женщины, подобной мне, — способствовать процветанию человечества, рожая как можно больше детей. Терапевт из Нью-Йорка, распространявший вокруг себя запах чеснока, целый час беседовал со Спенсером, обсуждая все преимущества, которые несет человечеству стерилизация. При этом он особо подчеркивал тот факт, что ежегодные расходы на содержание многочисленных отпрысков двух умственно отсталых семей составляют около двух миллионов, а расходы на стерилизацию родителей — всего сто пятьдесят долларов.

Чищу апельсин и смотрю в окно, наблюдая, как посетители музея поднимаются и спускаются по каменным ступенькам. Сегодня сильный ветер, он срывает шляпу с какого-то мужчины, и ее ловит проходящий мимо бродяга. Маленькая девочка, усевшись на ступеньки, плачет и топает ножками, так что видны ее розовые штанишки. Папа и Спенсер спорят, обсуждая, какие именно вопросы нужно осветить в докладе.

— Вы же знаете, Гарри, в последний год мы опирались не только на родословные таблицы, — говорит Спенсер, расхаживая вдоль какой-то длинной схемы, разложенной на полу.

Ботинки Спенсера касаются края листа. Это огромный генетический осьминог, генеалогическое древо, ветви которого пересекаются и сплетаются, как это бывает в большинстве вырождающихся семей. Схема испещрена условными обозначениями — они расшифровываются внизу. Один символ обозначает психическое заболевание, другой — слабоумие. Темный квадрат или кружок стоит рядом с именами тех, кто был отправлен в исправительную школу, полоской отмечены те, кто обвинен в сексуальных преступлениях. Огромный бумажный лист, испещренный кружками и квадратиками, напоминает шкуру леопарда.

Профессор Пайк принял решение отказаться от составления родословных таблиц как основного направления деятельности Вермонтского евгенического общества. Это произошло за обедом у нас дома. В тот день они с папой узнали, что трое влиятельных членов Законодательного собрания, чьи имена были опрометчиво указаны в таблицах, являются потомками семей, где признаки дегенерации выражены особенно отчетливо. Даже вице-губернатор вследствие своей женитьбы оказался связанным с семейным кланом, пользующимся весьма дурной славой. Папа и Спенсер пришли к выводу, что им стоит отныне делать акцент на вопросах репродукции лучшего генетического фонда старого доброго Вермонта. Они решили также, что необходимо создать еще одно подразделение евгенического общества — Комитет попечения об инвалидах. Комитет должен взять на себя всю грязную работу, способствуя внедрению в жизнь закона, запрещающего физически и психически неполноценным людям вступать в брак и производить потомство. Таким образом, в дебатах, связанных с законом о стерилизации, не будут трепать имена тех троих джентльменов.

Помню, в тот вечер за обедом у нас подали черепаховый суп. От него меня затошнило, и мне пришлось выйти из-за стола, оставив отца и мужа вдвоем…

— Мы сделали все, что требовалось, Спенсер, для того чтобы проект закона о стерилизации получил в обществе самую широкую поддержку. Эта работа завершена. Теперь настало время вернуться к основам, — говорит отец.

Он подходит ко мне, берет дольку апельсина и отправляет в рот. Возвращается к Спенсеру и подносит пальцы к его лицу:

— Чувствуете запах апельсина? Вы его не видите… но знаете, что он был. Если не хотите, можете не использовать родословные таблицы, Спенсер. Можете даже сжечь их, ко всем чертям, если считаете нужным. Но все присутствующие в этом зале знают об исследованиях, которыми мы занимались в течение пяти лет. И естественно, слушатели захотят узнать, почему вы обходите молчанием результаты этой работы.

С этими словами отец выходит из комнаты.

Спенсер в задумчивости смотрит на схему.

— А ты что думаешь обо всем этом? — поворачивается он ко мне.

От неожиданности едва не падаю:

— Что я об этом думаю?

Я настолько потрясена, что утратила дар речи. Никогда прежде Спенсеру не приходило в голову поинтересоваться моим мнением. Вспоминаю о женщине из племени джипси, сын которой был отправлен в школу для слабоумных. О Сером Волке, решившем, что я пришла разрушить жизнь его близких, — а как же, ведь у меня белая кожа.

Поистине, слава человека бежит впереди него.

— Я думаю, что эти исследования принесли людям немало вреда, — говорю я.

Из открытой двери долетает имя Спенсера и шквал аплодисментов.

Однажды, когда я была совсем маленькой, отец взял меня на конференцию сторонников евгеники, тоже международную, хотя и не такую представительную, как нынешняя. Она проходила в Сан-Франциско, как раз в то время, когда там произошло небольшое землетрясение. Нам приказали встать в дверных проемах и не выходить оттуда, пока землетрясение не закончится. Я была поражена тем, что земля у меня под ногами, воплощение прочности и надежности, оказывается, таит в себе смертельную опасность.

Когда пятьсот человек одновременно хлопают в ладоши, звук получается такой, словно земля вот-вот расколется на куски. Спенсер сворачивает схему, берет рулон под мышку и идет навстречу овациям.

— Леди и джентльмены! — начинает он.

Мне нет никакой необходимости слушать, что он скажет дальше. Я и так это знаю.

Встаю, выхожу из гостиной и спускаюсь в один из залов музея. Дети с нянями, пришедшие сюда, чтобы посмотреть на бронтозавров, кажутся карликами в сравнении с гигантскими скелетами этих чудовищ. При этом головы у ископаемых ящеров такие крохотные, что трудно разглядеть глазную впадину. Наверняка мозг у бедных бронтозавров был не больше моего кулака. Тираннозавры, с их мощными челюстями и устрашающими зубами, обладали куда более высоким интеллектом.

Но все эти древние животные, и так называемое низшее травоядное, и свирепый хищник, вымерли в результате произошедших на нашей планете климатических изменений. По крайней мере так рассказывал Спенсер. В конце концов оказалось не важно, кто из них более умный, сильный и плодовитый. Единственное, что имело значение, — губительный климат, на который они никак не могли повлиять.

До меня долетает мерный гул. Догадываюсь, что это всплеск аплодисментов, сопровождающий выступление Спенсера.

Поворачиваюсь к Руби, — разумеется, она следует за мной по пятам.

— Давай прогуляемся, — предлагаю я.

* * *

Розабель, отвечай, говори, молись; отвечай, смотри, говори, отвечай; отвечай, говори.

Код, изобретенный Гарри Гудини и его женой на основе традиционных телепатических методов. С помощью этого кода Гудини намеревался доказать, что после смерти вернулся в мир живых в качестве духа.

Летом Нью-Йорк мало чем отличается от ада. Тяжелый дух потных тел смешивается с запахами маринованных овощей, которыми торгуют на каждом углу. Толпы людей, напирающих и при этом смотрящих сквозь тебя, крики газетчиков, продающих катастрофы за пять центов, облака выхлопных газов от такси, беспрестанно шныряющих туда-сюда, — все это превращает город в настоящий филиал преисподней. По-моему, каждый, кто здесь оказался, немедленно начинает метаться в поисках выхода. Спасение приходит к нам с Руби в облике потрепанной женщины, живущей под тентом вместе с маленькой дочкой. Засунув за ухо свернутую в трубочку долларовую купюру, которую я ей протянула, женщина провожает нас к красному кирпичному особняку. Он находится в трех кварталах от отеля. На дверях медная табличка с гравировкой: «Гедда Барт, медиум».

Нам открывает женщина крошечного роста. Она даже ниже Руби, ее длинные светлые волосы рассыпаются по плечам.

— Добрый день, милые дамы, — говорит Гедда Барт, главный медиум столетия. — Чем я могу вам помочь?

Сама должна знать, если она действительно ясновидящая. Я уже хочу повернуться и уйти, но Руби тихонько меня толкает.

— Уйти мы еще успеем, — едва слышно шепчет она.

Я прочла множество газетных статей, посвященных мадам Гедде. Она была конкуренткой Гудини; она общалась с духом покойного двоюродного дедушки мэра Уокера. Но я и вообразить не могла, что у меня появится возможность оказаться здесь и встретиться с ней лично.

— Мы бы хотели провести с вашей помощью спиритический сеанс, — говорю я.

— Но никакой предварительной договоренности насчет этого не было, — замечает дама-медиум.

— Не было, — соглашаюсь я.

Вздергиваю подбородок в точности так, как это делает отец. Рассчитываю показать ей, что отсутствие договоренности — это ее просчет, а не мой. Видимо, мне это удается; по крайней мере, она отступает в сторону, пропуская нас в дом.

Вслед за хозяйкой мы поднимаемся по лестнице. Протянув руку, Гедда открывает дверь. Любопытно, заметила ли Руби, что медиум не коснулась дверной ручки даже кончиками пальцев, и та повернулась словно сама собой.

В темноте мне удается разглядеть шестиугольный стол.

— Мы еще не решили вопрос с оплатой, — говорит Гедда.

— Деньги для меня не проблема, — отвечаю я.

Медиум приказывает нам сесть и соединить руки. Пристально смотрит сначала на меня, потом на Руби.

— Вы обе много страдали, — изрекает она.

Однажды я читала критическую статью, посвященную различным магическим практикам. Там рассказывалось, как один парижский ученый спрашивал у случайных прохожих, под каким знаком зодиака они родились, и предлагал им прочесть гороскоп, якобы составленный для этого знака. Девяносто четыре процента опрошенных заявили, что гороскоп чрезвычайно точно описывает особенности их характера. На самом деле всем им был предложен один и тот же гороскоп, некогда составленный для одного из кровавых убийц-маньяков.

Мы верим в то, во что хотим верить; мы слышим то, что хотим слышать. О том, что мы много страдали, догадаться нетрудно. Будь это иначе, зачем бы мы сюда пришли?

Внезапно стол начинает дрожать и вертеться, встает на дыбы, подобно взбесившемуся жеребцу. Взгляд Гедды становится непроницаемым, губы ее чуть приоткрыты. Не знаю, что делать, и смотрю на Руби. Но она еще меньше моего представляет, как следует вести себя на спиритических сеансах.

— Ma poule, — раздается чей-то голос, более высокий, чем голос Гедды, слегка шепелявый.

Сердце мое бьется где-то во рту, ребенок колотит ножками так, словно хочет выскочить наружу.

— Симона? — шепчет Руби, голос ее едва слышен, должно быть, от потрясения у нее перехватило дыхание.

— Дорогая, скажи своей подруге, что бояться совершенно нечего. Мы все здесь ждем ее, — произносит голос.

Вспоминаю, где я слышала подобный акцент. Так говорит Руби, когда устает или забывается. Так говорят во Французской Канаде.

— Это моя сестра, — дрожащим шепотом сообщает Руби, — Симона. На всем свете только она одна называла меня так — ma poule, мой цыпленок. Моя маленькая курочка.

Та самая старшая сестра, которая умерла от дифтерии… Но смысл ее слов остается туманным. Что означает «мы все здесь ждем ее»? Ждут, когда я вступлю в контакт с матерью? А может — когда я покину этот мир и присоединюсь к ним?

Ребенок у меня в животе замирает, руки мои бессильно падают вдоль тела. Чувствую во рту горький привкус ужаса. Наверное, человек ощущает нечто подобное за мгновение до того, как его автомобиль врезается в дерево. Вижу белое свечение, ощущаю, как граница между мирами беззвучно растворяется.

То же самое когда-то чувствовала моя мать.

В голове моей вихрем вертятся вопросы. Смогу ли я увидеть своего сына, или я не заслуживаю подобного счастья? Будет ли он меня помнить? Больно ли мне будет умирать? Пойму ли я, что смерть уже близка? Но я молчу. Достаточно и того, что я убедилась: интуиция меня не обманывала.

Мадам Гедда медленно выходит из транса. В левом уголке ее рта скопилась белая слюна в форме запятой. Кладу на стол десятидолларовую купюру. Придется сказать Спенсеру, что я потеряла деньги.

— Возвращайтесь, — говорит Гедда на прощание.

Догадываюсь, речь идет о возвращении из иного мира.

* * *

Прежде всего, всеобъемлющие евгенические исследования должны выявить, какого рода проблемы существуют в государстве; если это возможно, они должны также выявить причину этих проблем.

Из письма директора Евгенического архива Г. Г. Лафлина Гарриет Эббот, 8 октября 1925 года

Смотровой кабинет доктора Крейга, гинеколога, находится на Парк-авеню. Застегнув блузку, бросаю взгляд в окно на улицу, которая пытается казаться парком. Но эти деревья никого не могут обмануть. Сколько бы их здесь ни сажали, город остается городом, местом, где траве не пробиться сквозь асфальт. Доктор вытирает руки полотенцем. После осмотра он избегает встречаться со мной глазами. Точно так же, как и я с ним.

— Миссис Пайк, когда вы оденетесь, будьте добры, пройдите в приемную, — говорит он ровным, бесцветным голосом.

Вернувшись в музей, где Спенсер упивался похвалами своих коллег, я, разумеется, не сказала ему о своем визите к медиуму. Когда муж сообщил, что поведет меня на прием к знаменитому гинекологу, одному из лучших в стране специалистов по беременности с высокой степенью риска, я не стала возражать. Ясно как день, что от моего решения ничего не зависит. Я точно знаю, что́ должно случиться, но не могу изменить свою участь.

Когда я была маленькой, отец пригласил на обед главного судмедэксперта штата. Разрезая куриную грудку, тот рассуждал об ощущениях, которые испытывает утопающий. В тот момент, когда в легкие попадает вода, человек испытывает ужас, пронзительный, как удар ножом под ребра. Но потом задыхается, и его охватывает полное безразличие. Человек прекращает биться, скрывается под водой и безропотно идет ко дну.

Я уже достигла дна. Лежу на песке и сквозь толщу воды любуюсь закатом.

В кабинет заглядывает медсестра:

— Миссис Пайк, вас ждут.

— Да-да, я уже готова, — отвечаю с фальшивой улыбкой.

Сестра провожает меня к приемной.

— Приятно на вас смотреть, — говорит она. — Вы так и сияете.

Должно быть, все беременные сияют, вне зависимости от того, будет ли им дарована радость материнства. А может, все беременные думают, что непременно умрут от родов.

В приемной доктора Крейга стены обшиты темными панелями, что придает комнате брутальный вид и делает ее похожей на каюту клипера. Кают-компания, затянутая сигарным дымом, — это нечто вне времени.

— Вчера у Гомеса было несколько классных подач, — говорит доктор, обращаясь к Спенсеру. — В этом году он, несомненно, лучший игрок. Лефти, Рут и Гериг не идут с ним ни в какое сравнение.

Спенсер совершенно не интересуется бейсболом, однако, к моему удивлению, отвечает со знанием дела:

— Да, «Атлетикс» снова стала одной из сильнейших команд.

— И кто бы мог подумать, учитывая, как Гериг завершил прошлый сезон. Сто восемьдесят четыре очка… — Доктор осекается, увидев меня. — О миссис Пайк. Садитесь сюда, здесь вам будет удобно.

Опускаюсь на стул рядом со Спенсером. Он берет меня за руку, и мы оба смотрим на доктора выжидающе, как школьники, которых вызвали к директору.

— У меня для вас отличная новость, — провозглашает доктор Крейг. — Я в жизни не встречал такой здоровой беременности, как у миссис Пайк.

Чувствую, как Спенсер расслабляется.

— Вот видишь, Сисси? — поворачивается он ко мне.

— Знаю о печальной судьбе вашей матери и понимаю, что у вас есть основания для беспокойства. Но, основываясь на медицинских данных относительно ее беременности, которые мне любезно предоставил ваш супруг, могу с уверенностью утверждать: причиной тяжелых родов было ее хрупкое сложение. При этом ребенок был крупным. Что касается вас, миссис Пайк, то, по моим предположениям, плод не столь уж велик. Впрочем, будь иначе, это не представляло бы для вас никакой угрозы — поверьте, ваши бедра созданы для деторождения. По всей вероятности, вы пошли в отцовскую породу.

Перед глазами у меня встает отец, с его длинным, узким, худым телом. Ну ничего общего со мной. Тем не менее я благодарно улыбаюсь.

— Не сомневаюсь, что роды пройдут без всяких осложнений и вы произведете на свет здорового малыша, — продолжает доктор Крейг. — Надеюсь, в скором времени вы привезете его в Нью-Йорк, и у меня будет возможность с ним познакомиться.

Любопытно, сколько Спенсер заплатил ему за такую откровенную ложь?

Мы встаем и, завершив ритуал прощальных рукопожатий, выходим из кабинета. Спенсер помогает мне спуститься по лестнице.

— Крейг считается прекрасным акушером, — говорит он. — Его имя, без преувеличения, известно всей Америке. Стоит сказать «беременность», кто-нибудь добавит: «Крейг». Его словам можно доверять. Так что нам с тобой не о чем тревожиться.

Он касается губами моей щеки, одна его рука гладит мой живот, другая распахивает дверь. Мы выходим на улицу, и огромный город тут же глотает нас. Солнце такое яркое, что слепит глаза. Прикладываю ладонь козырьком ко лбу и протягиваю свободную руку Спенсеру, позволяя ему вести меня, куда он считает нужным.

* * *

Мы знаем, что слабоумие существует; подобный диагноз мы можем с полным основанием поставить всем индивидуумам, которые не могут приспособиться к своему окружению, соблюдать принятые в обществе условности и совершать разумные действия.

Генри Годдард. Слабоумие: причины и последствия, 1914

Единственное, чего я хочу, — чтобы это произошло в хорошо знакомой обстановке. В поезде при мысли о том, что мне предстоит, голова начинает слегка кружиться.

— Я знал, что поездка пойдет ей на пользу, — говорит Спенсер папе, который делит с нами отдельное купе.

Когда мы приезжаем домой, уже почти полночь. Ночные птицы встречают нас пением, бродячая кошка, сидящая на крыльце амбара, наблюдает своими желтыми глазами, как я выхожу из «паккарда». Спенсер открывает дверь дома, и мне кажется, я слышу звук срываемой печати.

— Руби, ты можешь разобрать вещи утром, — говорит Спенсер, когда мы поднимаемся на второй этаж. — Дорогая, ложись скорее, — обращается он ко мне.

— Мне надо принять ванну, — отвечаю я. — Несколько минут побыть в одиночестве и немного расслабиться.

Руби смотрит на меня, и в глазах у нее стоит вопрос, который я не позволяю ей задать вслух.

— Ты слышала, что сказал профессор? — бросаю я.

После нескольких недель доверительной дружбы эти сухие резкие слова — самое надежное средство избавиться от ее общества. Руби, понурив голову, бредет наверх, в комнату для прислуги. Бедняжка, ей никак не взять в толк, чем она вызвала мое недовольство.

В спальне достаю из шкафа аккуратно сложенную ночную рубашку и халат. Жду, когда Спенсер выйдет из ванной комнаты.

— Я набрал ванну, — сообщает он и добавляет, с беспокойством глядя на мой живот: — Ты уверена, что сможешь выбраться самостоятельно?

Пытаюсь сохранить в памяти его улыбку, очертания его плеч. Моя любовь к Спенсеру внезапно превращается в ком, который стоит у меня в горле, не давая произнести ни слова.

— Не переживай обо мне, — наконец выдавливаю я. — Не переживай обо мне, что бы ни случилось, хочу я сказать.

Дом затихает медленно, словно толстяк, который долго ворочается в постели и никак не может уснуть. По стенам и половицам пробегает нервная судорога, потолок тихонько постанывает. Но вот дом в последний раз тяжко вздыхает — и наступает тишина. В ванной комнате стоят клубы пара. Раздеваюсь и ощущаю всей кожей прикосновение влажного горячего воздуха. Мое сердце бьется так сильно, что кажется, будто его трепетание видно сквозь кожу. Однако разглядеть что-нибудь в запотевшем зеркале невозможно. Вместо того чтобы протереть стекло, прижимаю к нему ладони, оставляя отпечатки. Пальцем пишу одно-единственное слово: «Помогите». Представляю, как меня обнаружат, неподвижную и бледную, будто мраморная статуя. Наверное, каждый, кто меня знал, постарается сказать обо мне что-нибудь хорошее; все будут смотреть на меня с жалостью и любовью.

К часу ночи вода остывает. Я по-прежнему лежу в ванне, живот поднимается из воды, как утес, руки упираются в поднятые колени. На полочке под зеркалом лежит бритва Спенсера.

Осторожно беру ее и провожу по коже чуть пониже локтя. Появляется кровь, я трогаю ее пальцем и потом провожу по губам, точно это помада. У крови горько-солоноватый вкус. Если лизнуть пенни, вкус будет примерно такой же. Неудивительно, что я насквозь пропитана горечью.

Когда порез перестает болеть, я вновь провожу по коже бритвой, на этот раз чуть ниже.

Две параллельные линии. Моя жизнь и жизнь моего сына. Его должны спасти. Достать из моего живота. Его жизнь должна быть куда счастливее моей. Если я останусь жить, то с момента появления на свет он все равно будет принадлежать другим людям: Спенсеру и моему отцу. И со временем станет относиться ко мне так же, как они; для него я буду человеком, неспособным понять силу и могущество науки, наивной дурочкой, имеющей глупость верить, что эфемерное вещество, называемое любовью, сильнее всех видов оружия, изобретенных человечеством.

А если вопреки ожиданиям родится девочка? Это еще хуже. Я буду чувствовать себя виноватой, потому что Спенсер хотел мальчика. К тому же мне придется смотреть на то, как он воспитывает нашу дочь. Вряд ли он будет обращаться с ней лучше, чем со мной. Впрочем, это еще полбеды. Ведь она наверняка повторит мои ошибки! Влюбится в мужчину, а тот будет обожать вовсе не ее, а то положение, которое она занимает. Выйдет замуж, надеясь спастись от одиночества, и вскоре поймет, что стала еще более одинокой. Забеременеет, сознавая, что не сможет стать такой матерью, которая нужна ребенку.

На моей коже появляется еще одна красная линия, потом другая… Кровь смешивается с водой, окрашивая ее в розоватый оттенок. Теперь на моей руке — подобие железнодорожных шпал. Я отправляюсь в путь, потому что здесь мне больше нечего делать.

Последний порез, на запястье, самый глубокий. Теперь осталось совершить еще один: разрезать мой живот и извлечь оттуда ребенка. Доктора завершат работу, которую начала я, они вскроют меня и спасут моего сына. А потом будут озадаченно чесать голову, потрясенные пустотой, которая обнаружится у меня внутри.

В ушах у меня шумит, держать голову над водой становится все труднее. Мое тело, большое и неповоротливое, тонет, и голова медленно погружается…

Дверь распахивается настежь, в ванную вбегает Руби и, взглянув на меня, заходится пронзительным визгом. Она хватает меня и пытается вытащить из ванны. Каким-то непостижимым образом ей это удается. Я, голая и окровавленная, лежу на полу, а Руби, вся измазанная моей кровью, зовет на помощь Спенсера. Через несколько минут он появляется в дверях.

— Господи, Сисси, нет! — слышу я его голос.

Он перетягивает мою руку полотенцем, и оно мгновенно пропитывается кровью насквозь. Спенсер, белый как мел, куда-то убегает.

— Оставайся с ней, поняла? — на бегу приказывает он застывшей от ужаса Руби.

Слышу, как Спенсер кричит в телефонную трубку, сообщая о случившемся доктору.

Собрав оставшиеся силы, хватаю Руби за подол рубашки и заставляю ее нагнуться ко мне.

— Спаси ребенка, — умоляю я, едва двигая губами.

Но Руби только всхлипывает и трясется, явно ничего не понимая. Здоровой рукой обнимаю ее за шею и целую в губы, чтобы она ощутила мою боль.

— Обещай, что спасешь ребенка! Обещай! — требую я.

Руби кивает, глядя мне прямо в глаза:

— Обещаю.

— Вот и хорошо, — шепчу я и позволяю красной волне накрыть меня с головой.

* * *

Права индивидуума не могут быть гарантированы в полной мере до тех пор, пока общество требует, чтобы он поддерживал своих психически отсталых, дегенеративных, морально ущербных и преступных сограждан.

Г. Ф. Перкинс. Опыт евгенического исследования в Вермонте. Первый ежегодный доклад, 1927

Все вокруг белое. Потолок, свет лампы, повязка, покрывающая мою руку от локтя до запястья, такая тугая, что я чувствую биение пульса под кожей. Пульса, который напоминает мне, что я жива. Жива, несмотря ни на что.

В спальне ужасно жарко. Окно здесь никогда не открывается, иногда мы включаем электрический вентилятор. Но сейчас даже он не спасает. Сбрасываю одеяло и только тут замечаю, что в дверях стоят Спенсер и доктор Дюбуа.

— Джозеф, — говорит Спенсер, — надеюсь, то, что здесь произошло, останется между нами.

Доктор Дюбуа — самый лучший врач в Берлингтоне. Когда-то он принимал роды у моей матери, и, конечно, именно он поможет появиться на свет моему ребенку.

— Но, Спенсер… — бормочет Дюбуа.

— Прошу тебя. Прошу как друга.

— Ты же знаешь, в нашей стране есть заведения, где ей будет обеспечен должный уход. Я говорю сейчас не об Уотербери, а о частных клиниках с комфортабельными палатами и тенистыми парками…

— Нет. Я не могу так с ней поступить.

— Ты думаешь сейчас о Сисси? Или прежде всего о себе? — Доктор Дюбуа качает головой. — Сейчас не время думать о себе, Спенсер, — говорит он и выходит из комнаты.

Муж опускается на край кровати и пристально смотрит на меня.

— Прости, — шепчу я. — Я так перед тобой виновата…

— Ты виновата не передо мной, а перед своим ребенком, — отвечает он.

Несмотря на то что в комнате жарко, по спине моей пробегают мурашки. Спенсер задел мое самое уязвимое место.

* * *

Вопрос: Что представляет собой негативная евгеника?

Ответ: Эта отрасль занимается исследованием генетически неполноценных элементов общества. В сферу ее деятельности входят также стерилизация, работа с иммигрантами, выработка законов, запрещающих генетически неполноценным индивидуумам вступать в брак, и т. д.

Американское евгеническое общество. Евгенический катехизис, 1926

Целую неделю Спенсер не сводил с меня глаз и только сегодня решился оставить меня под присмотром Руби. Его ждут в университете, где он читает курс лекций.

— Звони мне в любое время, когда захочешь, — говорит муж, пока я завтракаю в кухне. — Может, сегодня вечером сходим в кафе поесть мороженого? Конечно, если у тебя будет желание.

Ясно, что подразумевается другое. Он хочет сказать, что надеется увидеть меня живой и здоровой, когда вернется домой.

— Конечно сходим, — отвечаю я.

Какой он красивый с гладко зачесанными назад волосами! Летний костюм отлично сидит на нем, галстук-бабочка безупречен, как весы правосудия… Спенсер не отрываясь смотрит на нож, которым я намазываю масло на рогалик. Наверняка думает о том, не собираюсь ли я вскрыть этим ножом себе вены. Облизываю лезвие под пристальным взглядом мужа — проверяю, как он отреагирует.

— Я пришлю к тебе Руби, — бросает Спенсер и выходит прочь.

Руби, которая всю неделю старательно меня избегала, застывает в кухонных дверях. Слышно, как во дворе Спенсер заводит машину.

— Миз Пайк… — бормочет Руби.

— Да, мисс Уэбер?

— Если мы с вами подруги, вы должны были сказать мне о том, что задумали! — выпаливает Руби. Взгляд ее устремлен на мое забинтованное запястье.

— Но тогда ты помешала бы мне сделать это, — отвечаю я.

Шум, доносящийся с улицы, избавляет меня от необходимости продолжать.

— Похоже, еноты явились, — говорит Руби и отправляется за дробовиком, который мы держим за дверью кладовки именно для таких случаев.

— Они что, взбесились? Прежде они никогда не приближались к дому средь бела дня, — пожимаю я плечами и спешу вслед за Руби.

Мы выходим через заднюю дверь и оглядываемся по сторонам. Никого, лишь две стрекозы играют в пятнашки.

Руби стучит по земле прикладом дробовика.

— Кто бы это ни был, он успел смыться, — говорит она.

Я уже готова с ней согласиться, но тут замечаю, что дверь ледника распахнута настежь. Эта постройка сохранилась еще с тех времен, когда в доме жила моя бабушка. Зимой туда складывают глыбы льда, вырезанные на озере Шамплейн. Они хранятся, обложенные опилками, и время от времени мы откалываем лед для холодильника, который стоит в кухне. Спенсер строго следит, чтобы дверь ледника всегда была плотно закрыта. «Для виски мне нужен лед, а не вода, — говорит он. — Воду я могу налить из крана».

Забираю у Руби дробовик.

— Стой здесь, — говорю я, но, разумеется, она идет за мной.

Мы поднимаемся на крыльцо ледника и проскальзываем внутрь. Там темно, но через несколько мгновений глаза наши привыкают к сумраку. Чувствую, что в амбаре есть кто-то, кроме нас.

— Выходи! — кричу я смело, хотя на самом деле у меня трясутся поджилки.

Тишина.

— Я сказала, выходи!

Воображаю, что в темноте притаились грабители, убийцы, насильники. Но мне терять нечего, поэтому я поднимаю дробовик и стреляю в ближайшую глыбу льда. Она раскалывается на части, Руби визжит, и я слышу мужской голос:

— Черт!

Из своего укрытия выходит Серый Волк. Руки его подняты, как в кино. На лице застыло странное сочетание испуга и гордости.

— Что вы здесь делаете?

Руки мои трясутся мелкой дрожью. Руби преграждает путь к дверям.

— Не бойся, — поворачиваюсь я к ней. — Я его знаю.

— Вы его знаете?.. — Руби открывает рот от удивления.

Вполне вероятно, он пришел с целью что-нибудь украсть. А может, убить или изнасиловать меня. После встречи в лагере джипси ему ничего не стоило меня выследить. Но если он грабитель, кто мешал ему вломиться в дом, пока мы все были в Нью-Йорке? И зачем грабителю оставлять мне крошечные мокасины? Не сомневаюсь, это его рук дело.

Хотя ситуация, мягко говоря, странная, мне совершенно не хочется проявлять враждебность по отношению к этому человеку. Напротив, хочется доказать, что все обвинения, которые он возвел на меня тогда, на берегу озера, не имеют никаких оснований.

— Серый Волк, познакомьтесь, это Руби, Руби, позволь тебе представить Серого Волка, — произношу я тоном английской аристократки, которая знакомит гостей на балу.

Вопросительно смотрю на Серого Волка, ожидая разъяснений.

— Пойду позвоню профессору, — шепчет Руби.

Хватаю ее за локоть:

— Не надо.

Сжимаю ее руку, пытаюсь передать частицу доверия, которое испытываю к этому человеку.

Но Руби не зря живет в доме убежденного приверженца евгеники. Конечно, происхождение у нее достаточно темное, однако представитель индейского племени джипси стои́т значительно ниже уроженки Французской Канады.

— Миз Пайк… — лепечет она, шаря глазами по лицу Серого Волка. — Он… он…

— Думаю, он голоден, — подсказываю я. — Может, принесешь нам что-нибудь из кухни?

Руби проглатывает слова, вертевшиеся у нее на языке, кивает и бежит к дому. Когда мы остаемся одни, Серый Волк подходит ко мне ближе и проводит пальцем по повязке на моей руке.

— Вы повредили руку, — говорит он. — Попали в аварию?

Отвожу взгляд в сторону и качаю головой.

Он по-прежнему смотрит на повязку, явно расстроенный:

— Я принес вам кое-что, защищающее от всех опасностей. Но вижу, опоздал.

Он достает из кармана кожаный мешочек, затянутый длинным шнурком. От мешочка исходит легкий аромат лета и запах самого Серого Волка.

— Черный ясень, болиголов, желтый венерин башмачок, — поясняет он. — Хорошо и для вас, и для него, — добавляет он, глядя на мой живот.

Он подходит ко мне и вешает мешочек мне на шею. На мешочке бисером вышита черепаха. Прячу его под платье. Мне кажется, что он жжет кожу.

— Кизи нд’аиб нидали, — произносит Серый Волк.

— Что это значит?

— Я здесь был.

Смотрю в лицо Серого Волка и верю каждому его слову. Его глаза внушают доверие, хотя взгляд их непроницаем. Когда все краски мира исчезнут, останется только черный цвет, цвет его глаз.

— Как на вашем языке «спасибо»? — спрашиваю я.

— Влиуни.

— Влиуни, — повторяю я и прикасаюсь к черепахе, вышитой на мешочке. — Как вам удалось меня найти?

Вопрос заставляет Серого Волка улыбнуться.

— Кто же в Берлингтоне не знает, где живет ваш муж?

— Это вы оставили на крыльце маленькие мокасины?

— Да. Для ребенка.

Он прислоняется к балке, поддерживающей крышу. Его темные волосы рассыпаются по плечам.

— Вам не следовало сюда приходить, — замечаю я.

— Почему?

— Это не понравится моему мужу.

— Я пришел не к нему, Лия, — усмехается Серый Волк. — Я пришел к вам.

Пытаюсь придумать удачный ответ, но в этот момент краешком глаза замечаю Руби, которая вынесла на крыльцо дома поднос с лимонадом и булочками. Мы идем к дому, мешочек с сушеными травами болтается у меня под платьем. На всем свете только мы с Серым Волком знаем о его существовании. Любопытно, почему он вот уже два раза назвал меня Лией, хотя я представилась другим именем?

* * *

Социальная жизнь так называемых старых американцев задает тон во всем обществе. Они являются столпами общества, и правила, которые они устанавливают, определяют социальные отношения и правила, которым следуют все прочие.

Элин Андерсон. Мы — американцы: изучение причин раскола в одном американском городе, 1937

Вилки звенят, касаясь тонких фарфоровых тарелок, нежный перезвон хрустальных бокалов подобен ангельскому пению. Мы с папой и Спенсером сидим за лучшим столиком в клубе Итана Аллена[11]. Согласно общему мнению, именно отсюда удобнее всего любоваться закатом. Выглядывая из-за огромного букета роз, стоящего в центре стола, наблюдаю, как папа любезничает с женой Аллена Сайзмора, декана факультета естественных наук.

— Ну и когда же ожидается великий день? — с улыбкой спрашивает у меня Аллен.

Не сразу понимаю, что он имеет в виду роды.

— Думаю, еще не очень скоро, — замечает его жена, окинув оценивающим взглядом мой живот. — Помню, в конце срока я раздулась, как клещ, присосавшийся к собаке.

Мне нравится миссис Сайзмор, которая называет вещи своими именами. Она протягивает через стол руку и гладит мою ладонь:

— Не переживайте, Сисси. Все закончится быстрее, чем вы успеете испугаться.

— Закончится? — смеется ее муж. — Ты хочешь сказать — все только начнется? Спенсер начнет клевать носом на лекциях, потому что ночи напролет ему придется менять пеленки. Что касается Гарри, думаю, ему стоит повесить на дверях кабинета табличку: «Дедушка» — чтобы посетители сразу понимали, с кем имеют дело.

— Уверен, это будет идеальный ребенок, — заявляет папа. — Он унаследует мозги своего отца, а это означает, что у него хватит ума спокойно спать по ночам. А от мамы ему достанется красота, и, проснувшись, он очарует свою усталую няню.

— Няню? — поворачиваюсь я к Спенсеру.

Он бросает на папу сердитый взгляд:

— Предполагалось, что это будет для тебя сюрпризом.

— Но мне не нужна никакая няня!

— Дорогая, она будет нянчить не тебя, — шутит Спенсер.

За столом все смеются. Только я сижу потупившись, расстроенная и обиженная. Поднимаю глаза на Спенсера и нарочно протягиваю руку к бокалу так, чтобы рукав платья слегка задрался, обнажив повязку.

— О Сесилия… я вижу, вы поранились? — Как я и ожидала, миссис Сайзмор заметила бинт у меня на запястье.

— На самом деле… — начинаю я, но Спенсер поспешно перебивает.

— Сисси случайно обожглась о плиту, — сообщает он, взглядом приказывая мне не спорить. — Увы, порой она бывает очень неосторожна.

— Вы мне ничего об этом не рассказывали, — говорит папа, протягивая руку к моему запястью.

— Потому что это ерунда! — восклицаю я, отдергиваю руку и опрокидываю бокал с вином.

Каберне, красное, как моя кровь, заливает скатерть и мое платье.

Все начинают призывать официанта. Он появляется из-за деревянной перегородки, с пачкой салфеток в руках. Лицо его, широкое и смуглое, напоминает мне о Сером Волке. Он пытается промокнуть мое платье салфеткой.

— Ради бога, уберите руки от моей жены! — взрывается Спенсер.

Официант отскакивает как ужаленный.

— Это всего лишь платье, Спенсер, — говорю я и, повернувшись к официанту, киваю. — Влиуни.

У того глаза лезут на лоб от удивления, как, впрочем, и у всех остальных. Понимаю, что поступила неосмотрительно.

— В чем дело? — с фальшивым недоумением спрашиваю я, будто бы официант мог ослышаться. — Что вы себе позволяете? — Поворачиваюсь к сидящим за столом и добавляю: — Простите, но мне нужно в дамскую комнату.

Пересекая роскошный зал, ощущаю спиной взгляд официанта-джипси. Мне хотелось бы извиниться перед ним. Жаль, я не могу сказать ему, что хорошо понимаю: чем выше возносятся твои надежды, тем сильнее горечь разочарования.

* * *

Статистические исследования показывают, что Вермонт едва ли не лидирует по количеству жителей, имеющих различные физические и психические отклонения. Предполагается, что причина этого — значительный процент выходцев из Французской Канады среди населения штата.

Г. Ф. Перкинс. Проект № 1. Архив Вермонтского евгенического общества. Проекты прошлого, 1926

Удивительно, но Серый Волк всегда знает, в какое время можно приходить. Обычно я встречаю его у своего крыльца, когда Спенсер в университете, а Руби уезжает в город за покупками. Если мой новый друг не появляется сам, он оставляет на крыльце подарки: тростниковую корзиночку, крохотные снегоступы, рисунок, изображающий скачущую лошадь. Когда Серый Волк рядом, я задаю себе один вопрос: «Где же он был раньше?»

Понимаю, что не следует поощрять эти визиты. Он — изгой из отбросов общества, а я — плоть от плоти процветающего и обеспеченного среднего класса. Он таинствен и невозмутим. Между нами пропасть. Через нее не перебросишь мост. Именно поэтому меня так влечет к этому человеку.

Если вы пройдетесь по улицам Берлингтона, то увидите представителей самых разных национальностей — ирландцев, итальянцев, индейцев, евреев. Но тех, кто вырос на Холме, с детства приучили носить шоры. Эти избранные замечают лишь себе подобных: женщин с перманентной завивкой, детей в матросках и мужчин, благоухающих одеколоном и сигарами. Я ни разу не спросила Серого Волка, почему его тянет ко мне, но догадываюсь — по той же причине, по которой я так жду его прихода. Нас обоих возбуждает чувство риска, у обоих захватывает дух от любопытства. Разве вам никогда не хотелось прижаться носом к стеклу чужого окна и вдруг увидеть, что кто-то смотрит на вас из комнаты?

Что сказал бы Спенсер, узнай он об этих встречах? О том, что я нашла родственную душу в джипси, который тоже не находит места в этом мире?

Сегодня Серый Волк не придет, и поэтому предстоящий день кажется мне пустым и скучным. Оставаться дома мне не хочется, и я отправляюсь на ежемесячное собрание клуба «Клифа». Это самый престижный женский клуб в Берлингтоне. Я стала его членом благодаря социальному статусу моего отца и мужа.

Спенсер одобрил мое решение побывать в городе. Длинный рукав платья полностью закрывает повязку на запястье, никто ничего не заметит и ни о чем не спросит.

— К тому же тебе полезно послушать музыку, — заметил он за завтраком. — Это действует успокаивающе.

И вот я провожу два часа, слушая арфу, и еще полчаса отчаянно борюсь со сном, пока какой-то ботаник рассказывает о садах Италии. Потом мне приходится пить лимонад и есть сэндвичи в окружении множества женщин. Они гладят меня по животу и повторяют то, о чем мне прекрасно известно и без них: что я жду мальчика. Очень жарко, и я обмахиваюсь программкой, как веером. Когда дамы начинают обсуждать программу следующей встречи, выскальзываю из комнаты, спускаюсь по лестнице и выхожу на воздух.

Серый Волк ждет меня под деревьями на набережной. Он курит, и вид у него такой, словно мы условились встретиться. Увидев меня, он не проявляет ни малейшего удивления, лишь слегка вскидывает бровь и предлагает мне сигарету. Мы идем по улице, не произнося ни слова. В этом нет необходимости.

— Вы были в клубе «Клифа», — говорит он наконец.

— Да.

— Ну и как там?

— Великолепно! Мы ели с золотых тарелок и беседовали с королями маленьких европейских государств. Как еще можно проводить время в клубе для избранных?

— Не имею понятия, — смеется он.

У поворота он берет меня под локоть, и я внезапно вздрагиваю. Хотя мы встречались уже много раз, Серый Волк почти не позволял себе таких «вольностей». Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Дружба, приятельская болтовня — это одно, но есть границы, за которые я не могу перейти. Заметив мое смущение, он выпускает мой локоть и спрашивает, заглаживая неловкость:

— А что означает «Клифа»?

— В общем-то, ничего. Предполагалось, что клуб будет называться «Клифра». По-исландски это значит «альпинист». Потом одна буква как-то потерялась.

— Альпинист — это тот, кто поднимается на вершину общества?

— Нет, этим женщинам не нужно никуда подниматься. Они по праву занимают место на вершине, — пожимаю я плечами. — Да и «что значит имя?»[12], — цитирую я и тут же вспоминаю, что Серый Волк не читал Шекспира.

— «Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет», — подхватывает он, словно прочитав мои мысли. — Если хотите знать мое мнение, имя может значить очень много. Иногда это все, что есть у человека.

— Вы называете меня Лией. Почему? — задаю я вопрос, который давно вертится у меня на языке.

Он отвечает не сразу.

— Потому что вы не похожи на Сисси.

— А как мое имя будет звучать на вашем языке?

— На этом языке больше никто не говорит, — качает он головой.

— Но вы же говорите.

— Только потому, что мне больше нечего терять. — Он пристально смотрит на меня, но я не отвожу глаз. — Далеко не каждое английское слово можно точно перевести на язык абенаки, — поясняет Серый Волк и указывает на маленькие часики, приколотые к моей блузке. — По-нашему это называется папизвоквазик. Но это означает вовсе не часы. Это — любая вещь, которая тикает. Бобра, например, мы называем тмаква — тот, кто валит деревья, или абаголо — плоский хвост, аваднаквазид — таскающий прутья. В зависимости от того, какое из этих качеств сейчас для вас важнее.

Мысль о том, что название вещи может меняться в зависимости от того, кто ты в данный момент, приходится мне по душе.

— Аваднаквазид, — произношу я, ощущая, как слоги перекатываются на языке, а согласные прилипают к нёбу. — Серый Волк… Я бы тоже хотела имя вроде этого…

— Так выберите себе имя. Я так и сделал, — пожимает он плечами. — При рождении меня назвали Джон… Эзо. Но Серый Волк подходит мне куда больше. К тому же я решил: раз весь мир видит во мне прежде всего индейца, мне нужно индейское имя.

Мы сворачиваем на Колледж-стрит, оживленную и многолюдную. Наверняка прохожие, которые идут навстречу, — мать под руку с дочерью, бизнесмен с тростью из слоновой кости, двое молодых солдат — удивляются, что такая, как я, прогуливается в обществе такого, как Серый Волк. Мысль об этом действует на меня возбуждающе.

— В детстве я часто стояла на крыше отцовского дома и представляла, что спрыгну, — говорю я.

— На крыше отцовского дома… — повторяет он.

— Да, теперь там живем мы со Спенсером. Однажды я все же спрыгнула. И сломала руку.

— А почему вам так хотелось спрыгнуть?

Никто и никогда не спрашивал меня об этом. Ни отец, ни врачи в больнице, где мне накладывали гипс.

— Просто хотела убедиться, что я могу это сделать, — пожимаю плечами я и поворачиваюсь к нему. — Дайте мне имя.

В течение нескольких долгих секунд он пристально смотрит мне в лицо.

— Сококи, — говорит он наконец. — Та, что рвется прочь.

Внезапно знакомый голос окликает меня по имени:

— Сисси? — Голос Спенсера приближается, словно прохожие несут его на своих плечах. — Это ты?

Возможно, я даже хотела, чтобы моя тайна вышла наружу; возможно, я не сомневалась, что когда-нибудь это неминуемо произойдет. Тем не менее при виде Спенсера у меня начинают трястись поджилки, а внутренности болезненно сжимаются. Я упала бы, если бы Спенсер не подхватил меня.

— Дорогая, что с тобой?

— Немного закружилась голова. Наверное, я немного устала после собрания в клубе «Клифа».

Спенсер смотрит на Серого Волка, взгляд его полон пренебрежения.

— Вождь, ты можешь идти куда шел.

— Я не вождь.

Ощущая, что сердце бьется где-то в горле, достаю из кошелька долларовую купюру.

— Хорошо, но это все, что я могу вам заплатить, — говорю я таким тоном, словно мы с Серым Волком обсуждали какую-то сделку.

— Спасибо, мэм.

Он подыгрывает мне, но в глазах его плещется разочарование. Порывшись в кармане, подает мне нечто, завернутое в носовой платок, поворачивается и растворяется в толпе прохожих.

— Я же просил тебя не разговаривать с попрошайками, — с укором произносит Спенсер, беря меня под локоть. — Стоит им понять, что ты для них легкая добыча, они уже не отстанут.

— А как же христианское милосердие? — бормочу я.

— Кстати, что за дрянь он тебе всучил?

Разворачиваю платок, и голова у меня снова идет кругом.

— Так, ерунда, — говорю я и прячу крохотный портрет в сумочку быстрее, чем Спенсер успевает разглядеть, — это точная копия портрета моей матери, стоящего на туалетном столике в нашей спальне.

* * *

Среди старых американцев имеется немало индивидуумов, которые выходят за рамки групповых тенденций, подвергают сомнению status quo, творчески осмысляют общественные и социальные проблемы и даже рассматривают возможность создания иного, лучшего Берлингтона. До тех пор пока они не заходят в своих сомнениях слишком далеко, общество их поддерживает — и они редко делают это, сознавая, какую цену им придется заплатить.

Элин Андерсон. Мы — американцы: изучение причин раскола в одном американском городе, 1937

Во сне я вижу этот странный прибор с чрезвычайной отчетливостью — квадратная коробочка, белая шкала с цифрами, дрожащая стрелка указателя. На основании надпись: «TriField Natural EM Meter». Какой-то мужчина с длинными, как у женщины, волосами разъясняет, как обращаться с прибором, но я понимаю лишь отдельные слова: «магнитный», «сумма», «электрический», «радиоволны», «проверка батареек». Одет он, как батрак с фермы, — в футболку и линялые джинсы.

Хотела бы я знать: что такое мобильный телефон?

Я просыпаюсь в поту. Окна в спальне плотно закрыты, а вентилятор, стоящий у кровати, не может разогнать духоту. Вторая половина постели пуста. Бреду в ванную, умываюсь холодной водой, потом отправляюсь вниз на поиски Спенсера.

Он в своем кабинете. Свет выключен, только на письменном столе горит лампа с зеленым абажуром. Несколько родословных таблиц, развернутых на массивных досках пола, напоминают разбитые дороги; сквозь открытые окна доносится кваканье лягушек, как будто зовущих Спенсера по имени. Когда он поднимает голову, я понимаю, что он пьян.

— Сисси… Который час?

— Около двух. — Делаю робкий шаг вперед. — Тебе надо лечь.

Он закрывает лицо руками:

— А ты почему не спишь?

— Очень жарко.

— Жарко. — Спенсер берет стакан с виски и осушает его одним глотком.

По столу ползет муравей. Спенсер давит его дном стакана.

— Спенсер?

Он вытирает стакан носовым платком, поднимает голову и пристально смотрит на меня:

— Думаешь, эти твари что-нибудь чувствуют? Думаешь, они понимают, что такое смерть?

Качаю головой, не зная, что сказать, и повторяю:

— Тебе надо лечь.

Прежде чем я успеваю понять, что он делает, Спенсер сажает меня к себе на колени, сжимает мою руку и касается повязки.

— Если я потеряю тебя, это меня убьет, — говорит он прерывистым шепотом. — Ты хотя бы сознаешь, как много ты для меня значишь?

— Нет, — выдыхаю я, едва шевеля губами.

— Ох, Сисси! — Он зарывается лицом мне в грудь, так что наш ребенок ощущает его дыхание. — Все, что я делаю, я делаю ради тебя.

* * *

Небольшая группа старых американцев сохраняет свою доминирующую позицию во многом благодаря традиционному убеждению в расовом превосходстве англосаксов.

Элин Андерсон. Мы — американцы: изучение причин раскола в одном американском городе, 1937

Руби сообщает мне, что он ждет.

— Но Спенсер сегодня дома, — шепчу я, охваченная паникой.

Серый Волк стоит на крыльце, отблески утреннего солнца лежат у него на плечах, как плащ матадора.

— Спросите у меня, что хотели, — требует он.

Испуганно оглядываюсь. Спенсер сейчас в ванной. А мне хочется спросить Серого Волка о многом.

— Вы знали мою мать?

Он кивает утвердительно, и это ничуть меня не удивляет.

— Какая она была?

— Похожа на вас, — отвечает он, и взгляд его смягчается.

Внезапно все слова, которые я знала, вылетают у меня из головы.

— Еще, — лепечу я, с трудом вспомнив нужное слово.

И он рассказывает мне о моей матери. О том, как она стояла на этом крыльце — крыльце дома, где она родилась и выросла. Описывает оттенок ее светлых волос — в точности такой, как у меня. Рассказывает, что она умела свистеть громче, чем все другие девушки, которых он знал. Что от ее одежды всегда пахло лимоном. Серый Волк работал тогда на ферме, принадлежавшей ее отцу. Потом участок земли вместе с фермой был продан нашим нынешним соседям.

Еще он рассказывает, что однажды на спор мама ночью заехала на тракторе на лужайку перед университетом.

Он говорит, что больше всего на свете она хотела иметь дочь. Ей казалось, что вместе с дочерью она еще раз проживет собственное детство.

Я слушаю, прислонившись к стене дома и закрыв глаза. Всю свою жизнь я ждала этого момента. Выпадет ли подобное счастье моему ребенку? Найдется ли много лет спустя человек, готовый рассказать ему обо мне?

— Я скоро умру, — говорю я, глядя в глаза Серому Волку.

— Лия, мы все умрем, — отвечает он.

Внезапно дверь отворяется. На крыльцо выходит Спенсер. Волосы у него еще мокрые, рубашка кое-где прилипает к влажному телу.

— Я услышал, что ты с кем-то разговариваешь! — говорит он.

Любопытно, ощущает ли Серый Волк, что слова Спенсера остры, как лезвие бритвы?

— Это Серый Волк, — бросаю я. — Я наняла его на работу.

Спенсер внимательно смотрит на Серого Волка, очевидно пытаясь понять, почему его лицо кажется ему знакомым. Но ничего не вспоминает. В тот день, когда они встретились на улице, он хотел лишь поставить индейца на место. Серый Волк был для него слишком незначителен, чтобы его рассматривать.

— Ты же знаешь, нам нужно починить крышу, — обращаюсь я к Спенсеру. — И здесь, над крыльцом, и в леднике. Ты сам говорил, надо нанять мастера, который этим займется. — Поворачиваюсь к Серому Волку и добавляю: — Серый Волк, это мой муж, профессор Пайк.

Спенсер переводит взгляд с меня на Серого Волка и обратно.

— В гараже есть лестница, — произносит он наконец. — Возьми ее. И начни с ремонта водосточных труб.

— Да, сэр, — с непроницаемым лицом отвечает Серый Волк.

Поворачивается и идет выполнять работу, о которой минуту назад и думать не думал.

Спенсер смотрит ему в спину.

— Где ты его отыскала? — спрашивает он.

— Хардинги посоветовали нанять его, — бессовестно лгу я.

— Кол Хардинг? — Это производит на Спенсера впечатление, наш сосед — человек въедливый и осмотрительный. — Надеюсь, Кол хорошо проверил его рекомендации.

— Спенсер, мы нанимаем его чинить крышу, а не нянчить ребенка.

Со стороны гаража доносится грохот, — вероятно, Серый Волк что-то переставляет, чтобы достать лестницу.

— Мне не нравится этот тип, — бурчит Спенсер.

— Не понимаю почему, — пожимаю плечами я.

* * *

Евгеника есть не что иное, как научная проекция нашего чувства самосохранения и наших родительских инстинктов.

О. И. Кук. Проблемы фермерской жизни, или Каким образом пренебрежение евгеникой подрывает сельское хозяйство и разрушает цивилизацию. Из обозрения И. Р. Истмана для «Журнала наследственности», 1928

В раннем детстве я любила приходить в отцовский кабинет в университете и представлять, что вращающееся кожаное кресло — это трон, а я — королева мира. Мои подданные — карандаши, ручки, пресс-папье — благоговейно внимали моим речам или же наблюдали, как я кручусь в кресле. Мой придворный шут — каретка пишущей машинки, — призывно звякая, ожидал, когда я брошу на него снисходительный взгляд. Тогда росту во мне было всего три с половиной фута, однако я воображала, что могу тут самовластно распоряжаться, как и мой отец.

Вхожу в кабинет. Отец сидит за столом. Он сосредоточенно просматривает записи в своем блокноте, но, увидев меня, откладывает его в сторону.

— Сисси! Вот приятный сюрприз! Какие дела привели тебя в город?

За последние несколько дней живот мой так раздулся, что того и гляди лопнет.

— Твой внук захотел поздороваться с дедушкой, — отвечаю я.

Отец замечает взгляд, который я украдкой бросаю на его кресло, и улыбается:

— Не хочешь немного покрутиться, по старой памяти?

Печально качаю головой:

— Я в него не помещусь.

— Вот глупости! — смеется отец. — В это кресло удалось втиснуться даже Аллену Сайзмору, а объемы у него, сама знаешь, впечатляющие!

Увидев, что я не смеюсь вместе с ним, отец встает из-за стола, подходит ко мне и берет за руку:

— Скажи, что случилось?

Господи, с чего же начать? С бритвенного лезвия, дарующего возможность покинуть этот мир? С кошмарных снов, в которых отец и Спенсер вытаскивают из меня ребенка? А может, стоит обратиться к отцу за научной консультацией? Спросить, как наука относится к гипотезе, согласно которой страх — это квадратная комната без окон и дверей?

Вместо этого с моих губ срывается одно-единственное слово.

— Мама, — шепчу я еле слышно.

— О, она бы так тобой гордилась! — улыбается отец. — Она была бы счастлива увидеть малыша. — Некоторое время он молчит. — Сисси, твоя тревога вполне естественна. Но, милая, у тебя совсем другое сложение, чем у твоей матери, упокой Господь ее душу. Ты намного сильнее и крепче.

— Почему ты так в этом уверен?

— Потому что ты — и моя дочь тоже. — Отец почти силком усаживает меня в кресло и начинает медленно вращать его.

— Папа!

— Не бойся ничего, моя девочка. Все будет хорошо.

Откидываю голову назад, вцепляюсь в поручни и, уставившись в одну точку, раскручиваю кресло все сильнее и сильнее. Наконец отец меня останавливает.

— Сегодня вечером я загляну к вам, Сисси. Слышал, ты наняла чинить крышу какого-то джипси?

— Да, — роняю я.

Интересно, что еще ему сказал Спенсер?

— Сам я никогда не имел дела с индейцами, — говорит отец. — Правда, в начальной школе у нас был один. Звали его Линвуд… Господи, вот уж не думал, что помню его имя! Ну, это был индеец из индейцев! Косички и все такое. Разумеется, в те времена мальчишки больше всего любили играть в индейцев и ковбоев. Мы учились находить следы в лесу, делать стрелы и так далее. Но это все была игра, и не более того. А Линвуд… он этим жил. Умел ставить ловушки, охотиться, стрелять из лука. Он и сам мог смастерить лук! — С удивлением улавливаю звучащие в голосе отца нотки неподдельного восхищения. — В школу он ходил в мокасинах, — вспоминает он. — В общем, он умел делать то, чего не умел ни один из нас.

«Неужели детские впечатления, поразившие папу в детстве, привели его к занятиям евгеникой?» — думаю я. Случайная встреча, казалось бы совершенно незначительная, с течением времени может превратиться в событие чрезвычайной важности. В кожаных мокасинах индейского мальчика не было ничего особенного, однако отец помнит их спустя долгие годы. Человек, который смотрел на меня из-за сцены на празднике в честь Дня независимости, ничем не поразил мое воображение. Но возможно, его привела туда сама судьба.

— А мама? Она была знакома с индейцами? — спрашиваю я, пристально глядя на отца.

Огоньки, горящие в его глазах, потухают.

— Нет, — качает он головой. — Она боялась их до смерти.

* * *

13 июня 1933 года

Мисс Марте И. Лейтон

Отдел развития сельского хозяйства


Дорогая мисс Лейтон!

Полагаю, что темой следующей дискуссии со старшими мальчиками из 4-H[13] станет «Сохранение генетического фонда человечества».

Искренне Ваш,

Генри Ф. Перкинс

Из переписки Г. Ф. Перкинса. Доклады Вермонтского евгенического общества, Публичный архив. Мидлсекс, Вермонт

Городской ресторан выглядит, как всегда, — грубо сколоченный дощатый сарай, настоящее бельмо на глазу у города. Но сегодня вокруг него происходит нечто странное. Никогда прежде я не видела в Берлингтоне такого скопления машин всех марок, цветов и размеров. Мимо меня проносится мальчишка на роликах. Сворачиваю за угол и вижу мужчину с длинными волосами. Он вручает мне свое сердце…

Резко просыпаюсь и обнаруживаю себя в объятиях Спенсера.

— Что случилось? — бормочет он.

— Ничего. Просто я видела странный сон.

— И что же тебе снилось?

Ответить на этот вопрос не так легко.

— Наверное, будущее, — говорю я после недолгого размышления.

Спенсер поглаживает мой живот, в котором спит наш сын.

— Этот сон должен быть счастливым, — шепчет он.

* * *

Стайла Нестор, жена двоюродного брата Джона «Серого Волка» Делакура, связывает периодические запои и сексуальную распущенность своего деверя с бродячей жизнью, которую он вел, подобно многим представителям племени джипси. Она отмечает также, что к бродяжничеству его вынуждало желание городских властей и жителей избавиться от его присутствия. Согласно ее утверждению, единственным относительно постоянным местом жительства ее родственника была тюрьма штата Вермонт.

Из записей Абигейл Олкотт, социального работника

Полуденное солнце, как игривый котенок, щекочет мой подбородок. Сажусь в постели и смотрю на часы. Не верю глазам своим! Господи, сколько же я проспала! Интересно, почему Руби меня не разбудила?

Умываюсь, одеваюсь, провожу расческой по волосам и поспешно спускаюсь. Стук молотка, долетающий с крыши, сообщает мне, что Серый Волк уже приступил к работе. Хотела бы я знать, когда он спустится вниз. Мне о многом нужно его расспросить.

— Будете пить кофе? — спрашивает Руби, когда я появляюсь в кухне.

— Не сейчас.

— Миз Пайк! — окликает она, прежде чем я успеваю открыть заднюю дверь.

Но я, не слушая, выхожу во двор и, приставив ладонь козырьком ко лбу, смотрю на крышу, откуда по-прежнему долетает стук.

— Серый Волк! — зову я и едва не падаю от неожиданности, увидев мужа, который стоит на крыше, выпрямившись во весь рост. — Спенсер, что ты здесь делаешь?

— Заканчиваю работу, которую вполне могу сделать сам, — отвечает он. — Сегодня у меня нет лекций в университете.

Спенсер засовывает молоток за пояс и начинает осторожно спускаться по лестнице, прислоненной к стене дома.

— Твоего индейца я прогнал, — сообщает он, оказавшись на земле.

— Что… что он натворил?

— Спроси лучше, что он не натворил, Сисси.

Спенсер извлекает из кармана лист бумаги и протягивает мне. Это копия постановления суда, состоявшегося почти двадцать лет назад. Джон «Серый Волк» Делакур приговаривается к двадцати пяти годам тюрьмы за совершение убийства. С постановлением скреплен еще один листок — решение о досрочном освобождении Серого Волка из государственной тюрьмы штата Вермонт. Документ помечен 4 июля нынешнего года.

— Господи, страшно подумать, что вы с Руби оставались наедине с таким человеком! — вздыхает Спенсер.

— Он не такой, — бормочу я.

— Сисси! Он не рассказывал тебе, что бо́льшую часть жизни провел в тюрьме?

Невольно отвожу взгляд:

— Я не спрашивала.

Спенсер гладит меня по щеке:

— Хорошо, что у тебя есть я.

* * *

Предполагается, что Джон «Серый Волк» Делакур — внук Миссала Делакура, старейшины племени джипси. Кожа у Джона не такая темная, как у его деда, но он передвигается развинченной неровной походкой, свойственной большинству джипси. Согласно мнению его родственников, Джона отличает надменный нрав, невежество и полное отсутствие моральных принципов. Удивительно, но ему удалось научиться читать и писать. Если вас интересует процесс эволюции, вы получите впечатляющий пример вырождения, познакомившись с Джоном Делакуром.

Из записей Абигейл Олкотт, социального работника

Всякий, кому доводилось лгать, знает, что одна ложь непременно влечет за собой другую. Подобно микробам заразной болезни, ложь проникает в кровь и становится частью вашего организма. Именно поэтому я без зазрения совести придумываю, что мне необходим визит к доктору: якобы пора проверить, как растет и развивается ребенок. Не доезжая до города, сворачиваю на дорогу, ведущую в лагерь джипси.

Оставив машину, бреду по лабиринту палаток, поглядывая по сторонам. Какая-то женщина вытряхивает плащ, расшитый разноцветными лентами, вместе с пылью с него сыплются блестки. Узнаю́ предсказательницу мадам Солиат, у которой я побывала в День независимости. У входа в другую палатку на стуле сидит старуха. Сгорбившись над табуретом, она плетет широкую корзину из ясеневого лыка. У ног старой джипси играет пятнистая кошка; на плече сидит канарейка. Несколько мужчин грузят в кузов машины разноцветные коробки, готовясь к следующей ярмарке. Моя собственная жизнь кажется однообразной и скучной в сравнении с пестрой жизнью этого табора.

Когда я прохожу мимо старухи, она поднимает голову. Взгляд ее так пронзителен, словно она видит меня насквозь.

— Добрый день, — говорю я, и кошка, зашипев, убегает прочь. — Вы не подскажете, где найти Серого Волка, Джона Делакура?

Не знаю, в чем причина — в моей очевидной беременности или в растерянности, которая плещется в моих глазах, — но, так или иначе, старуха встает, снимает с плеча канарейку и сажает ее на спинку стула. Бросив незаконченную корзинку на землю, индианка, прихрамывая, направляется в сторону леса.

Я торопливо иду за ней. Через несколько минут мы выходим из лагеря. Моя провожатая указывает в сторону сосновой рощицы у подножия холма, поворачивается и шагает прочь, бросив меня на произвол судьбы. Ноги мои горят от усталости. Бреду по тропе меж сосен, совершенно не представляя, куда она ведет. Меня начинают терзать сомнения. Быть может, старуха не поняла, кого я ищу? Внезапно деревья расступаются, и передо мной открывается небольшая полянка, такая бугристая, словно земля здесь кипит и пузырится. На одной из кочек сидит Серый Волк.

Увидев меня, он встает. Лицо его освещает улыбка.

— Вот уж не ожидал увидеть вас здесь, — говорит он.

Охваченная внезапным смущением, складываю руки на животе и выдыхаю:

— Вы мне лгали! Спенсер выяснил, что вы сидели в тюрьме. Отец сказал, что мама никогда не была с вами знакома. Сказал, что она до смерти боялась… таких людей, как вы.

— Таких людей, как я? А вам не пришло в голову, что лгал вовсе не я, а кто-то другой?

— С какой стати мой муж и отец станут меня обманывать?

— С какой стати люди вообще обманывают? — пожимает плечами Серый Волк. — Спросите людей, которые живут на берегах этой реки, кто они такие, и они ответят: французы, потому и кожа у нас такая смуглая. Или, мол, потомки итальянцев, а то и ирландцев в седьмом колене. Я знаю семьи, которые называют своими предками негров или могавков, потому что даже это не так плохо, как быть индейцами абенаки. Вы должны понять, Лия, сейчас многие предпочитают делать вид, что индейцев вообще нет в природе. Заявить, что индейцы существуют, означает признать: люди жили в этих местах задолго до прихода первых переселенцев, чьи потомки ныне называют себя старыми вермонтцами.

— Все это не имеет никакого отношения к тюрьме и убийству, — возражаю я. — Или вы хотите сказать, что вас обвинили в преступлении, которого вы не совершали?

— Нет, я действительно убил человека, — качает головой Серый Волк. — А ваш муж не рассказал вам, что это был за человек? Надсмотрщик в гранитной каменоломне, который избивал тех, кто работал недостаточно быстро. Как-то раз он избил старика семидесяти девяти лет от роду, и тот умер на моих глазах. Этот старик приходился мне дедом.

Перед глазами у меня встают строчки отчета Абигейл: «Джон патологически лжив и хитер. Добиться от него правды совершенно невозможно».

— Но если бы все было так, как вы рассказываете… — бормочу я, — то присяжные учли бы смягчающие обстоятельства и признали вас невиновным.

— В городе были люди, которые хотели от меня избавиться, — говорит Серый Волк. — И эти люди имели влияние на присяжных.

Вспоминаю об отце, который обедал с губернатором Уилсоном незадолго до того, как был выдвинут проект закона о стерилизации. О докторе Дюбуа, которому не удалось убедить Спенсера отправить меня в клинику для душевнобольных… и которому приходится скрывать, что жена профессора Пайка страдает склонностью к суициду. Мой отец и муж — очень влиятельные люди…

— Но вы были освобождены досрочно…

— Да, — кивает Серый Волк. — Поверите ли, выяснилось, что у меня есть нечто, им нужное. То, что можно обменять на свободу. — Он опускает взгляд и внимательно изучает траву у себя под ногами. — Начальник тюрьмы оказался ярым сторонником закона о стерилизации. Заключенным, готовым пройти вазэктомию, предлагали скостить пять лет срока. Это означало, что я смогу выйти немедленно.

Слушать абстрактные рассуждения Спенсера о стерилизации — это одно; обсуждать этот вопрос с человеком, недавно подвергнутым вазэктомии, — совсем другое.

— Не слишком ли дорогой ценой… — шепчу я, чувствуя, как полыхают мои щеки.

— Я не думал, как я буду жить после этого. Не думал о том, что у меня никогда не будет семьи. У меня было одно желание: выйти из тюрьмы и найти свою дочь, которая родилась, когда я был в заключении. — Серый Волк протягивает руку и касается моего подбородка. — Лия, — говорит он, — встреча с тобой стоила того, чтобы заплатить самую дорогую цену.

Глава 7

1 сентября 1932 года

Мы неоднократно отмечали, что лучших граждан нашей страны не могут не волновать проблемы общественного благополучия. Было бы странно, если бы людей, на плечи которых ложится вся тяжесть содержания неполноценных членов общества, не тревожила бы перспектива дальнейшего вырождения нации. Нет, нам вполне достаточно трех поколений дегенератов…

Из речи судьи Оливера Уэнделла Холмса, поддержавшего решение о стерилизации «вероятно, потенциального родителя социально неполноценных отпрысков», по делу 1927 года, Бак против Белла, на заседании Верховного апелляционного суда штата Виргиния

Давным-давно, когда моей маме было столько лет, сколько мне сейчас, она влюбилась. Но ее избранник не принадлежал к числу длиннолицых юнцов, носивших соломенные канотье и почтительно называвших моего дедушку «сэр». Она влюбилась не в Гарри Бомонта, молодого профессора, который был на десять лет старше ее и умел в одной фразе упомянуть и о любви, и о естественном отборе. Профессор Бомонт считался самым многообещающим претендентом на руку моей матери, но, повторяю, свое сердце она отдала не ему. Взгляд девушки, за которой ухаживало множество кавалеров, был прикован к молодому индейцу из племени джипси, работавшему на ферме ее отца.

Кожа у этого юноши была такого же оттенка, как полированное фортепиано, на котором юная красавица после чая играла для подруг матери. Волосы у него были длиннее, чем у нее, а глаза зоркие, как у ястреба. Иногда, сидя у себя в спальне, она чувствовала, что он смотрит на нее сквозь плотные шторы. Когда девушка подавала работникам воду — никаких других контактов с ними не допускалось, — она ощущала, как его взгляд входит в ее кровь и течет по венам.

В течение семнадцати лет она была образцовой дочерью. Она окончила пансион благородных девиц; садясь, непременно скрещивала лодыжки; ежедневно умывалась пахтой, придающей коже белизну и сияние. Никто не сомневался, что со временем из нее выйдет идеальная жена, — и сама она была в этом уверена. Но сейчас эта уверенность поблекла, как бальное платье, долгое время пролежавшее в сундуке. Попытавшись надеть это платье, она выяснила, что оно сидит вовсе не так безупречно, как предполагалось.

Однажды в поле молодой индеец подошел напиться последним и протянул ей свою жестяную кружку. На его обнаженной груди блестели капли пота, на лбу темнела грязная полоса. От него исходил аромат черники, а зубы казались особенно белыми в сравнении с его смуглым лицом.

«Кто ты?» — спросил он.

«Лили Робинсон», — могла бы ответить она. Или сказать: «Я дочь Квентина Робинсона, будущая жена Гарри Бомонта». Но она знала, что он спрашивает не об этом. Впервые в жизни она задумалась: «Почему я считаю себя частью кого-то другого?»

Он стал оставлять на крыльце маленькие подарки для нее: пару крохотных мокасин; плетеную корзиночку; рисунок, изображавший бегущую лошадь. Она узнала, что его зовут Джон.

Отправляясь на первое свидание, она солгала родителям, сказав, что проведет ночь в доме подруги. Они встретились на дороге, ведущей в город. Он взял ее за руку, и ей захотелось, чтобы пальцы их сплелись навсегда. Он сказал, что вся земля — его дом под крышей небес. Они дошли до берега реки и растянулись на траве, под звездами, горящими так низко, что их можно было коснуться рукой. Он стал целовать ее, и его длинные волосы, словно занавес, отгородили их от всего мира.

Джон был моложе ее. В нем не было ничего от тех ужасных джипси, рассказы о которых она слышала с детства. Ни намека на тупость, бесчестность, распущенность. Он знал на собственном опыте, как тяжело жить с клеймом отверженного… С той поры для Лили началась странная жизнь. Днем она считала минуты, мечтая, чтобы скорее наступила ночь. Она дерзила отцу и невпопад отвечала матери. Она буквально спала на ходу. Оставаясь наедине с Джоном, Лили плакала от радости, понимая, что он любит именно ее, а не ту идеальную персону, которой она должна быть.

Забеременев, Лили решила, что теперь ничто не разлучит ее с любимым. Разумеется, она жестоко ошибалась. Одолжив за десять центов рубашку с крахмальным воротничком и галстук, Джон отправился к отцу Лили просить ее руки. Сама она, ни жива ни мертва, притаилась у дверей отцовского кабинета.

Того, что случилось потом, Лили не помнила, а может, запретила себе вспоминать. В памяти сохранилось лишь несколько кошмарных эпизодов. Джона, избитого и окровавленного, вытаскивают из отцовского кабинета за ноги. Отец, потрясая кулаками, обзывает ее последними словами. С искаженным от злобы лицом, он объявляет, что выдаст дочь замуж за какого-нибудь придурка, не подозревающего, что ему всучили шлюху. А после… Дрожащие губы Гарри Бомонта, коснувшиеся ее плотно сжатых губ в знак того, что отныне они помолвлены. Отчаянный момент перед алтарем, когда ей хотелось выложить жениху всю правду. Просиявшее радостью лицо Гарри, узнавшего, что жена беременна.

Она пыталась отыскать Джона, но человека, не имеющего адреса, найти практически невозможно. До нее доходили разные слухи: что он стал барменом в Вергеннесе, что он ворует лошадей, что он работает на каменоломне. Когда выяснилось, что последний слух соответствует истине, Джон Делакур уже там не работал. Он был арестован по обвинению в убийстве и должен был предстать перед судом.

Она написала ему всего один раз. Прочитав ее послание, он сложил маленький бумажный квадратик вчетверо, спрятал в кожаный мешочек и повесил на шею. В письме она не упоминала ни о своем замужестве, ни о своем здоровье, ни о будущем ребенке. Оно состояло лишь из одного слова: «Вернись». Джон не стал отвечать ей; он знал, что так будет лучше. Пройдет месяц — и Лили перестанет просыпаться со вкусом его поцелуев на губах. Пройдет три месяца — и она забудет звук его голоса. Пройдет полгода — и она будет содрогаться при мысли, что произведет на свет ребенка с волосами цвета воронова крыла и кожей оттенка корицы.

Лили Робинсон-Бомонт умерла от преждевременных родов. Она мучилась сорок часов, потом сознание покинуло ее. Имя Джона она повторяла, стискивая зубы, чтобы унести его с собой в могилу. Она не знала, что наступит день, когда Джон вернется, не надеясь на встречу со своей любовью, — подкупленный охранник давно сообщил ему, что она ушла в мир духов. И ей не довелось увидеть, что у Сесилии, девочки, которую она оставила на этом свете, ослепительно-белая кожа и чудесные золотистые волосы.

* * *

Мы знаем о механизмах наследственности достаточно, чтобы сделать евгеническую стерилизацию стратегией общественной безопасности. Разумеется, необходимо выработать нормы, согласно которым эта мера будет применяться лишь к индивидуумам с выраженными признаками дегенерации. В будущем, по мере того как мы будем узнавать о наследственности больше, возможно изменение этих норм и применение стерилизации к индивидуумам, пребывающим в так называемой пограничной зоне.

Из письма директора Евгенического архива Г. Г. Лафлина Гарриет Эббот, 24 сентября 1925 года

Мне снится, что я рожаю дьявола, мессию, титана — и мое тело разрывается на части. Просыпаюсь и обнаруживаю, что простыни мокры от пота. Несколько ночей подряд Спенсер пытался открыть окно в спальне, но у него ничего не вышло. Наверное, раму перекосило.

К счастью, Спенсер крепко спит. Тихонько выскальзываю из-под одеяла, встаю и иду к дверям, стараясь не наступать на предательски скрипящие половицы. Ковровая дорожка на лестнице приглушает звук моих шагов. Дверь в кабинет Спенсера не заперта.

Вхожу и зажигаю зеленую настольную лампу. Я бывала в этом кабинете множество раз, но никогда не пыталась ничего здесь отыскать. Где Спенсер хранит это?

На столе аккуратными стопками лежат бумаги, письма от коллег, специалистов по евгенике, книги на разных языках. Рядом слайды, разложенные, словно пасьянс, и несколько листов, исписанных неразборчивым почерком. Взгляд мой выхватывает несколько слов: «близнецы», «опека», «эпидемия». Обходя стол, делаю неловкое движение — и пресс-папье с шумом падает на пол. Замираю и с ужасом смотрю наверх. Сердце мое колотится где-то в горле. Но из спальни не доносится ни звука. Со вздохом облегчения направляюсь к длинному столу, стоящему у стены.

На нем развернута одна из генетических карт. Фамилия, которая там упоминается, ни о чем мне не говорит. На ветвях родословного древа — имена психически больных, преступников, проституток, учеников исправительных школ. Одно поколение, судя по всему, избежало влияния процессов дегенерации. Но уже в следующем поколении все возвращается на круги своя — дети относительно здоровых родителей идут по стопам своих бабушек и дедушек и попадают в тюрьмы и школы для умственно отсталых. Спенсер без конца об этом твердит. Наследственные качества могут перескочить через поколение. Но в конце концов голос крови непременно скажется.

Чувствую, как низ живота сводит судорогой, и прижимаю к нему руки. Кажется, это называется ложными схватками. Заставляю себя подойти к стойке для зонтов и вытащить еще несколько генеалогических схем, свернутых в рулон. На каждом рулоне — ярлычок с фамилией. Делэр, Мултон, Вэверли, Оливетт… Делакуров нет.

Может быть, мой отец — отец? — пометил родословное древо семьи Серого Волка другой фамилией?

«Уэбер/Джордж».

Этот ярлык бросается мне в глаза. С величайшей осторожностью извлекаю рулон из подставки для зонтов и разворачиваю на столе. В верхней части листа без труда нахожу имя Руби — Спенсер обвел его красными чернилами. Рядом — сделанные его рукой расчеты и заметки, согласно которым Руби обречена разделить печальную участь большинства своих родственников.

Возле имени ее обожаемой и столь рано умершей сестры — мрачная пометка: «Моральная распущенность».

«Наверняка точно такие же слова он написал бы рядом с именем моей матери», — с содроганием думаю я.

— Сисси!

Спенсер произносит мое имя совсем тихо, и все же я едва не подпрыгиваю от неожиданности. Он, в халате, стоит в дверях и неотрывно смотрит на меня. Потом делает ко мне несколько шагов и замечает развернутую на столе схему.

В течение одного мучительно долгого мгновения я догадываюсь: он знает, что́ я ищу. Но по какой-то неясной причине Спенсер растягивает губы в улыбке:

— Дорогая, ты опять ходила во сне?

— Да, — выдыхаю я едва слышно.

Он берет меня под руку, выводит из кабинета и запирает дверь на ключ.

— Наверное, все дело в твоей беременности, — говорит Спенсер, не сводя с меня глаз.

Мы оба прекрасно знаем, что он так не думает.

— Нет, — качаю я головой. — Моя беременность тут ни при чем.

* * *

Хочу привлечь ваше внимание к тому обстоятельству, что постоянно возрастающее количество индивидуумов, страдающих психическими расстройствами и слабоумием, неизбежно увеличивает бремя, возлагаемое на общество и государство. Мы выполняем свой долг, заботясь об этих несчастных, но не делаем практически ничего, чтобы предотвратить рост их численности в будущем. Медицинская наука указывает нам эффективный метод, который был с успехом использован в нескольких штатах… Вам предстоит серьезно обдумать эту проблему.

Из инаугурационного послания губернатора Стенли Уилсона Вермонтской Генеральной Ассамблее. Журнал Сената штата Вермонт, 1931

Утром, когда я сижу за туалетным столиком и смотрю на себя в зеркало, входит Спенсер и целует меня в шею.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он так, словно минувшей ночью ровным счетом ничего не произошло.

— Прекрасно, — отвечаю я, откладывая щетку для волос.

Рука Спенсера проникает под мой халат, гладит живот, в котором живет наш сын.

— А он как себя чувствует?

— Бодр и весел.

Мы красивая пара и смотримся очень гармонично. У Спенсера удлиненное лицо и светло-голубые глаза, мое лицо — в форме сердечка, глаза медового оттенка… Наш ребенок, соединив лучшие черты родителей, станет настоящим чудом. Однако существует вероятность, что он будет выглядеть совсем не так, как ожидает его отец.

— Спенсер, нам надо поговорить, — негромко говорю я.

Но он будто не слышит. Гладит мои руки, слегка касается красной борозды на запястье. Смотрю на его склоненный затылок, не в силах сказать ни слова. Насколько все было бы проще, если бы он не любил меня так сильно.

Впрочем, если разобраться как следует, любит он вовсе не меня. Он даже не знает, кто я такая. И если ему стыдно признать, что его жена имеет склонность к суициду, как он отнесется к тому факту, что она наполовину индианка?

Внесет мое имя в родословную таблицу Делакуров? А может, уничтожит ее? Спенсер предпринял немало усилий, скрывая от коллег и друзей, что его жена пыталась совершить самоубийство. Не исключено, он будет продолжать в том же духе. А мне придется убеждать его, что у всех новорожденных младенцев бывает смуглое личико и темные волосики.

— Знаешь, Сисси, мне кажется, нам с тобой нужно поменьше разговаривать, — мурлычет Спенсер. — Все эти разговоры… рассуждения… от них у тебя заходит ум за разум, моя дорогая. — Кончики его пальцев рисуют крохотные круги у меня на лбу. — Тебе надо поменьше думать. Неплохо бы найти какое-нибудь занятие, чтобы ты отвлеклась. — Спенсер вытаскивает из кармана лист бумаги, на котором написаны имена десяти супружеских пар, наших хороших знакомых, и кладет его на туалетный столик рядом с флаконом французских духов. — Думаю, нам стоит устроить небольшую вечеринку. Нечто вроде праздника в честь нашего будущего сына. Вы с Руби составите меню обеда, украсите дом, придумаете, как развлечь гостей. — Он целует меня в щеку. — Согласись, отличная идея?

Не глядя на список приглашенных, засовываю его под зеркало. Вечеринка так вечеринка. Мы будем есть жареные бараньи ребрышки, сладкий картофель в кленовом сиропе и морковь в карамели. Будем пить красное вино, хохотать над несмешными шутками и провозглашать тосты за ребенка, который разобьет мой мир вдребезги.

— Над этой идеей стоит подумать, — говорю я.

* * *

Мы прилагаем огромные усилия, чтобы получить породистый племенной скот, и при этом совершенно не задумываемся над тем, как регулировать процесс деторождения у людей.

Из выступления миссис Бикфорд из Брэдфорда во время дебатов, посвященных законопроекту о стерилизации, в палате представителей штата Вермонт. «Берлингтон фри пресс», 21 марта 1931 года

Я старательно придумываю всякого рода недомогания. Каждый день сообщаю, что меня что-то беспокоит: ущемление нерва, запор, сердцебиение и головокружение, ребенок, который ворочается слишком сильно или, наоборот, подозрительно затихает. Моя нервозность кажется Спенсеру вполне естественной. То обстоятельство, что я через день езжу на прием к доктору Дюбуа, не вызывает у него ни малейших возражений. Наверное, про себя он думает: пусть эта ненормальная лучше изводит жалобами доктора, чем своего многострадального мужа.

Вместо того чтобы ехать в город, сворачиваю к озеру, в лагерь джипси. Его обитатели привыкли видеть меня в обществе Серого Волка, и я уже не замечаю удивленных взглядов, брошенных в мою сторону. Некоторые джипси даже знают, как меня зовут.

«Это моя дочь», — говорит Серый Волк, представляя меня своим соплеменникам.

Я выучила, что «мой отец» на языке абенаки — н’дадан. Звучит как удар сердца.

Сегодня идет дождь. Мы сидим в палатке Серого Волка за деревянным столом, покрытым зарубками. Он читает спортивный раздел ежедневной газеты, а я перебираю сокровища, хранящиеся в коробке из-под сигар. Брошка-камея, лиловая шелковая лента, локон — все это когда-то подарила ему моя мать. Всякий раз я рассматриваю эти вещи, словно они содержат ключ к тайне, которую я не в силах постигнуть. Иногда думаю о Гарри Гудини: он наверняка знал, что еще может понадобиться, чтобы вернуться из потустороннего мира.

Серый Волк сказал, что я могу забрать сигарную коробку вместе со всем, что в ней хранится. Мол, для того чтобы помнить о маме, ему не нужны вещи. Ведь, в отличие от меня, он знал ее. Как бы собраться с духом и попросить у него на память что-нибудь принадлежащее ему?..

Серый Волк издает возглас разочарования.

— «Сокс» упустили свой шанс попасть в серию, — вздыхает он. — От этого Бамбино никакого толку. Зря они пригласили этого придурка. Более невыгодной сделки мир не знал с тех пор, как индейцы продали Манхэттен за несколько ракушек и бусинок.

Встаю и прохаживаюсь внутри тесной палатки, прикасаясь к кисточке для бритья, бритве, расческе. Убедившись, что Серый Волк сидит ко мне спиной, хватаю со столика одну из его трубок и прячу в карман.

— Мне казалось, ты предпочитаешь сигареты, — говорит он, не поворачиваясь.

У меня открывается рот от удивления.

— Ты видел, что́ я взяла? Но как?

Он оборачивается:

— Я по запаху чувствую, что ты нервничаешь. Если бы ты попросила, я бы с радостью подарил тебе трубку. — Он усмехается и добавляет: — Подумать только, моя дочь — воровка. Уж конечно, виновата кровь джипси, которая течет в ее жилах.

«Моя дочь». Когда я слышу, как он называет меня дочерью, ощущение такое, словно я проглотила звезду.

— Ты не спросил, рассказала ли я что-нибудь Спенсеру и… Гарри Бомонту.

Серый Волк по-прежнему не отрывает глаз от газеты.

— Ты сама должна принять решение. Я ничего у тебя не требую. Ни один человек на свете не может принадлежать другому.

Думаю о том, что он тоже принял решение — там, в тюрьме. Дал добровольное согласие на стерилизацию, лишь бы выйти на свободу и отыскать меня. Признает он это или отрицает, но люди принадлежат друг другу. И если человек пошел на жертву ради другого, он имеет право занять место в его душе.

— Но мне кажется, тебе хочется, чтобы я все им рассказала.

Он смотрит на меня так пристально, что я невольно делаю шаг назад.

— Я хотел тебя найти во что бы то ни стало. Ради этого я готов был отдать все. Хотелось бы мне, чтобы ты сообщила всем и каждому, что ты моя дочь, а я твой отец? Бог свидетель, часть моей души говорит: да, я бы этого хотел. Но другая, бо́льшая часть моей души желает лишь одного: чтобы ты была спокойна и счастлива.

Серый Волк аккуратно сворачивает газету и откладывает ее в сторону.

— Если ты расскажешь людям, что я твой отец, они не услышат гордости, которая прозвучит в твоих словах. Люди услышат лишь то, что ты наполовину индианка.

— Меня это не волнует.

— Только потому, что ты не знаешь, каково это — быть индианкой. Тебе не приходилось долгие годы носить чужие вещи, откликаться на чужое имя, жить в чужих домах и выполнять чужую работу. А если ты не захочешь терпеть унижение, если ты попытаешься убежать… все скажут: эти джипси годятся лишь на то, чтобы бродяжничать. — Он печально кивает. — Я надеюсь, что твоя жизнь будет лучше моей. Даже если для этого тебе придется держаться от меня подальше.

Ребенок беспокойно переворачивается внутри меня.

— Если это так, зачем же ты меня искал? — спрашиваю я. — Ты ведь мог прожить всю жизнь, так меня и не увидев.

— Нет, не мог, — качает он головой.

— Вот и я не могу держаться от тебя подальше.

Серый Волк выглядывает из палатки на улицу, где идет проливной дождь.

— Когда ребенок появится на свет, ты все поймешь. В нашем языке есть такая фраза: «Авани киа». Она означает: «Кто ты?» Не «как тебя зовут», а «к какому клану ты принадлежишь». Тому, кто много странствует, часто приходится ее слышать. Каждую зиму, когда я приходил в Одонак, меня спрашивали, кто я. Я отвечал: мой прадед был вождем племени, моя тетя Сопи — целительницей, не знавшей себе равных. И каждый раз, отвечая, я думаю об одном. Пока я сам знаю, кто я такой, не важно, как называют меня люди. — Несколько мгновений он молчит, потом добавляет: — Нынешней зимой я расскажу им о тебе.

Впервые он заговорил о том, что собирается покинуть наши края. Конечно, я всегда знала, что он странник, кочевник. Но мысль о том, что вскоре он отправится в Канаду и нам предстоит разлука, пронзает меня насквозь.

— А что, если я поеду с тобой? — спрашиваю я.

— В Одонак? Не думаю, что ты будешь там счастлива.

— Но здесь я тоже несчастлива.

— Лия, я не говорю, чтобы ты со мной не ехала. Я слишком эгоистичен, чтобы тебя отговаривать. Но как только ты окажешься в Канаде, ты начнешь тосковать о том, что оставила здесь.

— Откуда ты знаешь?

— Откуда? — Он смотрит на стол, на котором лежит камея моей матери. — Я знаю, что человек не может жить в двух мирах одновременно.

— Но ты едва нашел меня — и уже хочешь покинуть!

Серый Волк улыбается:

— Нашел? Кто сказал, что ты была потеряна?

Опускаю голову и машинально потираю шрам на запястье.

— Я не такая смелая, как ты.

— Нет, ты намного смелее, — отвечает он.

* * *

Никто не имеет права производить на свет детей, обреченных на страдания вследствие грехов их родителей.

Из выступления мистера Хардинга из Западного Фэйрли во время дебатов, посвященных законопроекту о стерилизации, в палате представителей штата Вермонт. «Берлингтон фри пресс», 21 марта 1931 года

В бильярдной стоит грохот, потому что шары без конца ударяются друг о друга.

— Спенсер, неужели ты допустишь, чтобы старик разбил тебя наголову! — смеется отец.

— Гарри, не угодно ли вам заткнуться и нанести удар?

Улыбаюсь и прижимаю руку к пояснице. Я стою у буфета в столовой, которая примыкает к бильярдной, и пересчитываю серебряные ложки. По настоянию Спенсера я делаю это каждый месяц. У нас никогда ничего не пропадало, но Спенсер считает подобную предосторожность нелишней.

Откладываю в сторону седьмую чайную ложку, и тут до меня долетает слово «джипси».

— В результате мне пришлось закончить работу самому, — говорит Спенсер.

— Это меня ничуть не удивляет, — отвечает отец, ударяя кием по шару. — Ложь и воровство у этих людей в крови. И разумеется, абсолютная безответственность тоже относится к числу их наследственных качеств.

— Помимо всего прочего, выяснилось, что этот тип отсидел срок в тюрьме по обвинению в убийстве.

— Боже мой!

— Да, ничего не скажешь, с работничком нам повезло. — Спенсер тихонько чертыхается. — Конечно, я считаю, что в принципе преступники способны исправиться и жить нормальной жизнью. Но я не собираюсь проверять эту теорию на опыте собственной семьи.

Судя по стуку, отец собирает шары для новой игры.

— Проблема состоит в том, что закон о стерилизации не избавляет нас от дегенератов, успевших благополучно родиться, — слышу я его голос. — Полагаю, со временем этот закон придется доработать.

Кровь приливает к моим щекам. Отец произносит эту фразу без всякой злобы; он не имеет в виду конкретных людей, которых ненавидит и мечтает уничтожить. Просто они со Спенсером пытаются изменить мир к лучшему, ради будущих поколений сделать его более благоустроенным и процветающим.

Для этого необходимо избавиться от некоторой части человечества.

Смотрю на них в приоткрытую дверь; ощущение такое, будто наблюдаешь, как на твоих глазах киснет в чашке молоко. Спенсер приветливо улыбается.

— Геноцид противозаконен, — изрекает он.

— Только в том случае, если признать его геноцидом, — хохочет отец и снова берется за кий. — Белые или черные? — спрашивает он, предлагая Спенсеру выбрать шары.

Сама не сознавая, что делаю, врываюсь в бильярдную. Наверное, я бледна как полотно. Спенсер роняет кий и подбегает ко мне.

— Сисси, что случилось? — испуганно спрашивает он. — Что-то не то с ребенком?

— С ребенком все в порядке, — качаю я головой.

— Дорогая, ты выглядишь так, словно только что увидела привидение, — хмурится отец.

Возможно, так и есть. Я увидела то, чего прежде не замечала. Но теперь с моих глаз спала пелена. Спенсер забирает чайную ложку, которую я судорожно сжимаю в пальцах:

— Ты не должна этим заниматься. Для подобных дел у нас есть Руби. А тебе сейчас лучше прилечь. Пойдем, я провожу тебя в спальню.

— Я не хочу ложиться! — Голос мой переходит в пронзительный визг. — Я не хочу… не хочу…

Резко отталкиваю Спенсера, ложка со звоном падает на пол. Я заливаюсь слезами.

Отец обнимает меня за плечи:

— Сисси, ты просто устала. Сядь и успокойся.

— Сисси, слушайся папу, — подхватывает Спенсер.

Проблема в том, что я слишком долго слушалась других. И уже не знаю, кто я такая.

— Позвоните доктору Дюбуа, — тихонько говорит Спенсер отцу.

Тот кивает и идет к телефону.

Спенсер усаживает меня на стул, опускается на корточки и гладит мои колени. Какая все-таки морока иметь душевнобольную жену!

— Сисси… — бормочет он растерянно, мое имя извивается в воздухе, как леденец-ленточка.

— Спенсер, Спенсер… — беспомощно повторяю я. — Что же нам делать, Спенсер…

* * *

Все женщины, входящие в палату представителей штата Вермонт, за исключением отсутствующей миссис Фарр из Монктона, поддержали законопроект 1931 года о стерилизации.

«Берлингтон фри пресс», 25 марта 1931 года

Доктор Дюбуа вставляет в уши наконечники трубок стетоскопа. Я лежу на кровати. Загородив меня своим телом, он начинает расстегивать мою блузку. Слишком поздно вспоминаю, что на шее у меня — кожаный мешочек с травами, который дал мне Серый Волк.

Взгляд мой встречается со взглядом доктора. Прежде чем он успевает коснуться мешочка, я запахиваю полы блузки. Трясу головой и пытаюсь насквозь просверлить доктора Дюбуа глазами. Он озадаченно сдвигает брови. Не сводя с него глаз, застегиваю блузку и ожидаю, какие действия доктор предпримет в ответ.

Доктор Дюбуа благоговеет перед Спенсером, но я — его пациентка, и, как ни странно, для него это многое значит. Он вынимает стетоскоп из ушей. В глазах доктора светится вопрос, на который я не собираюсь отвечать.

— Ну что ж, малыш чувствует себя прекрасно, — произносит он. — Думаю, все, что вам сейчас необходимо, — как следует отдохнуть. — Он извлекает из бутылочки две снотворные пилюли, протягивает мне и наблюдает, как я отправляю их в рот и запиваю водой из стакана, который он держит наготове. — Умница, — кивает он. — Когда вы проснетесь, Сисси, вы будете чувствовать себя намного лучше. И знайте, что вы можете обращаться ко мне в любое время, когда вам понадобится помощь.

С этими словами он отходит от кровати и направляется к Спенсеру. Тот маячит в дверях. Они о чем-то приглушенно переговариваются, а я поворачиваюсь на бок, незаметно выплевываю пилюли и прячу их в наволочку.

Спать мне сейчас никак нельзя. Если я засну, то не смогу встретиться с Серым Волком. Он будет ждать меня в лагере после обеда. Разумеется, теперь, когда доктор Дюбуа побывал у нас, мне придется придумать новый предлог для своей отлучки. Может, стоит сказать, что я хочу съездить в канцелярский магазин за шелковой бумагой для приглашений на нашу вечеринку? Как эти люди не понимают, что мне не нужны пилюли, не нужен сон? Я нуждаюсь в присутствии тех, кто не хочет, чтобы я проспала всю свою жизнь.

Кровать проседает: рядом со мной садится Спенсер.

— Я так устала, — лепечу я, прикрыв глаза.

— Не ты одна, — отвечает Спенсер с неожиданной резкостью.

На несколько мгновений у меня перехватывает дыхание.

— Потрудись объяснить, почему доктор Дюбуа, к которому за последние две недели ты ездила шесть раз, совершенно не помнит о твоих визитах? — цедит Спенсер, и щеки его покрываются красными пятнами. — Черт возьми, какая причина могла заставить мою жену решиться на подобную ложь? — Он с силой сжимает мое плечо и трясет меня. — Ты солгала не единожды, а множество раз!

Голова моя мотается из стороны в сторону.

— Спенсер, это вовсе не то, о чем ты подумал…

— Откуда ты знаешь, о чем я подумал! — кричит он. Голос его срывается, руки бессильно падают. — Сисси, Сисси, что ты творишь?!

Никогда прежде я не видела его таким расстроенным. Сажусь и кладу его голову к себе на колени.

— Спенсер, поверь, я всего лишь гуляла. Одна. Мне хотелось побыть одной, только и всего.

— Побыть одной?.. — бормочет Спенсер, уткнувшись носом мне в колени. — Ты правда гуляла одна?

«Ложь и воровство у этих людей в крови… И разумеется, абсолютная безответственность тоже относится к числу их наследственных качеств».

— Конечно правда. Ты только посмотри на меня, — говорю я, указывая на свой живот.

— Я все время смотрю на тебя, — вздыхает Спенсер, берет мое лицо в ладони и касается губами моего лба. Отодвигается и бормочет сквозь зубы: — Прости, Сисси. Мне очень жаль.

Сжимаю его руку, но он высвобождается, встает и идет к комоду. Лишь когда он достает из ящика ключ, я начинаю догадываться: он просил прощения вовсе не за свои необоснованные подозрения. Он просил прощения за то, что намерен сделать.

— Доктор Дюбуа со мной полностью согласен — тебя нельзя оставлять без присмотра. Особенно теперь, в конце беременности, когда тебя постоянно захлестывают эмоции. Он говорит, существует риск того… что ты опять причинишь себе вред.

— Господи, неужели я не могу причинить себе вред на глазах у других людей?! — ору я во весь голос. — И что скажут люди, узнав, что жена Спенсера Пайка сумасшедшая и ее пришлось отправить в Уотербери к другим психам?

Спенсер звонко ударяет меня по щеке. Потрясение заставляет меня умолкнуть. Спенсер с удивлением смотрит на свою ладонь, словно не ожидал от нее подобной выходки. Кончиками пальцев трогаю щеку. Мне кажется, на коже отпечатался след его руки.

— Я делаю это, потому что тебя люблю, — произносит Спенсер.

Минуту спустя он закрывает за собой дверь и поворачивает ключ в замке. Вскакиваю с кровати и пытаюсь открыть окно, но оно, как всегда, не поддается. Бегу к двери и колочу в нее кулаками:

— Руби, выпусти меня немедленно!

— Не могу, — доносится из-за двери голос Руби. — Не могу, миз Пайк. Профессор не разрешает.

В последний раз ударяю кулаком по деревянной дверной панели и начинаю метаться по своей клетке туда-сюда. От этого в душной комнате становится еще жарче. Волосы мои липнут к потной шее, рубашка стала влажной. Итак, теперь я принцесса в башне из слоновой кости. Но если бы принц узнал, что на самом деле я не принцесса, а жаба, захотел бы он держать меня в плену?

Включаю вентилятор, опускаюсь на четвереньки и подставляю разгоряченное лицо под прохладную струю воздуха. Становится легче. Наверное, в Канаде гораздо холоднее, чем у нас. Пожалуй, Серый Волк будет волноваться, если я не приеду в назначенный час.

Ощущаю на своих губах дуновение и выдыхаю слова, которые сразу подхватывает воздушный поток. Детская хитрость, помогающая превратить собственный голос в чужой.

— Ниа Лия, — произношу я. — Меня зовут Лия. Н’кади ваджи никонавакуванавак. Я хочу вернуться домой.

* * *

В дальнейшем государственная политика должна быть нацелена на прекращение воспроизводства идиотов, дегенератов, слабоумных и психически больных. Лиц, принадлежащих к вышеперечисленным категориям, следует убеждать в необходимости добровольной стерилизации.

Закон о совершенствовании человечества путем добровольной стерилизации. Свод законов штата Вермонт, 31-я двухгодичная сессия (1931), № 174, с. 194

— Мне кажется, лук в карамели — это очень вкусно, — говорит Руби, единственная, кому позволено навещать меня в заточении.

Она сидит на стуле у моей кровати. За окном птица вьет гнездо на ветвях. Из клюва у нее свисает обрывок красной тесьмы, и это делает ее похожей на фокусника, извлекающего самые неожиданные предметы из самых неожиданных мест.

— Согласна, — киваю я.

В моей спальне нет ни одного острого предмета. Ничего, на чем можно повеситься или задушить себя. Я знаю это, потому что слышала, как Спенсер приказал Руби тщательно осмотреть комнату и убрать все, что таит в себе опасность. Неужели он не понимает, что я не собираюсь убивать себя… по крайней мере сейчас. Но если вдруг, если только вдруг… Я не могу даже мысленно закончить эту фразу и проглатываю ее.

Руби с увлечением листает кулинарную книгу:

— О, мясо в перечной корочке! Тоже неплохо.

— Замечательно, — киваю я.

Руби хмурится:

— Миз Пайк, но я не могу сделать ростбиф и в перечной корочке, и с луком в карамели! Надо выбрать что-то одно.

Спенсер вовсе не тиран. Возвращаясь из университета, он водит меня гулять по нашему участку. Он покупает мне книги. Сам подает мне обед и подносит к моим губам кусочки курицы и картофеля, как будто мы на пикнике. Расчесывает мои волосы, и, когда он водит щеткой по моим длинным светлым прядям, я забываю, где мы и кто я. Но утром, отправляясь на работу, Спенсер неизменно запирает дверь на ключ. И до его возвращения мне приходится довольствоваться обществом Руби.

Пытаюсь отвлечься от своих грустных размышлений и переключиться на обсуждение меню.

— Гостей соберется много, — говорю я, — так что будет неплохо подать ростбиф двух видов. Но конечно, можно ограничиться одним.

«Или подать мясо сырым», — добавляю я про себя. Мне ровным счетом наплевать.

— У нас в холодильнике не хватит места для двух ростбифов и десерта, — замечает Руби. — Что-то придется хранить в леднике. — Она делает пометки в своем списке покупок. — А что мы подадим на десерт? Может, семислойный торт? Или «Запеченную Аляску»?[14]

Слова ее скользят по поверхности моего сознания, как дождевые капли по стеклу. Отворачиваюсь и смотрю в окно. Малиновка уже вплела в свое гнездо красную тесьму, похожую на кровавую прожилку.

Спрашивается, зачем она возится с гнездом, когда близится зима и вскоре ей придется улететь на юг?

— Миз Пайк, — доносится до меня голос Руби. — Миз Пайк!

Меня отделяют от малиновки футов десять, не больше. Но птица абсолютно свободна, а я заперта в клетке и не знаю, как из нее выбраться.

Руби робко касается моей руки:

— Сисси?

— Уходи, — говорю я и натягиваю одеяло на голову.

* * *

Когда доктор пожелает

По просторам в лодке плыть,

Ничего ему не стоит

Где-нибудь на островке

Отыскать толпу болванов,

Безголовых дураков,

Запереть их всех в сарае;

Долларов по пятьдесят

Взять за штуку, покалечить —

Мало, что ли, дураков?

Доктор совесть заморозит,

Ведь ему не привыкать.

И. Ф. Джонстон. Власть, данная, чтобы калечить людей. Из газетных вырезок, посвященных проблеме стерилизации. Факультетское досье Генри Ф. Перкинса, Архив Вермонтского университета

На третий день заточения я уже не даю себе труда одеваться. Лежу на кровати с волосами, спутанными, как воронье гнездо, в халате, задравшемся выше колен. Руби отправилась в мясную лавку, Спенсер в университете. Из радиоприемника доносится негромкая музыка, ритм ее совпадает с биением сердца моего ребенка.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, вяло удивляюсь. Неужели Руби удалось вернуться из города так быстро? Когда в комнату входит Серый Волк, поначалу не верю своим глазам. Но это он, нет сомнений. Лишившись дара речи, сажусь на кровати. Он подходит и обнимает меня:

— Ты все рассказала мужу?

— Нет.

От него исходит запах свободы, который я жадно втягиваю.

— Тогда почему он тебя запер? — недоумевает Серый Волк.

Прежде чем я успеваю объяснить, он начинает говорить сам, слова его падают, как камни, и громоздятся у наших ног.

— Ты не приехала в назначенное время, и я подумал: может, ты послушалась моего совета и решила держаться от меня подальше?

— Да что ты…

— Но потом я сообразил, что ты обязательно заехала бы попрощаться. На следующий день ты опять не появилась, на третий день тоже… Тогда я отправился в город. Там тебя тоже никто не видел. А после того что произошло с нашим лагерем…

— А что с ним произошло?

Серый Волк пристально смотрит на меня:

— Его больше не существует. Я провел в городе ночь, а когда вернулся, в лагере обитали одни призраки. Ни одной живой души, хотя все вещи на месте. В палатках ничего не тронуто, на веревках висит белье, на земле валяются детские игрушки.

— Но почему люди ушли, не собрав свои пожитки?

— Потому что кто-то заставил их уйти, — роняет Серый Волк.

Вспоминаю старуху, которая плела корзинки и курила трубку, сидя у своей палатки. Крохотную девочку, которая рисовала палкой на земле и расплакалась, когда подбежавший щенок затоптал ее рисунок. Стайку подростков, которые хихикали и перемигивались друг с другом. Какая участь их постигла? Неужели их всех отправили на стерилизацию? Или вообще убили?

— Так вот, когда ты исчезла… и все остальные исчезли тоже… — Серый Волк сжимает мою руку. — Я понял, что в душе у этого человека скопилось много злобы и от него всего можно ждать…

Догадываюсь, о каком человеке он говорит.

— Ты ошибаешься, — возражаю я. — Спенсер не способен на жестокость.

— Даже если он узнает правду?

Мы неотрывно смотрим друг на друга, понимая, что оказались в безвыходном положении. Голос, прозвучавший у двери, заставляет вздрогнуть нас обоих:

— О какой правде идет речь?

В руках у Спенсера ружье, дуло нацелено прямо на Серого Волка.

— Сукин ты сын, — цедит он. — Я видел, как ты проник в дом. Подумал, ты хочешь украсть что-нибудь, и решил поймать тебя с поличным. — Он смотрит на наши руки, которые мы не успели разжать. — Но тебе не требуется ничего красть, верно, паршивый ублюдок? Тебе все подносят на серебряном блюде.

— Спенсер, прекрати!

Прежде чем я успеваю встать, Серый Волк бросается на Спенсера и выбивает у него из рук ружье, но в следующий миг тот валит его с ног и прижимает к полу. Преимущество на стороне мужа — он моложе и охвачен яростью. В бешенстве он колотит кулаками по лицу Серого Волка, в кровь разбивая ему нос и губы.

Подбегаю к Спенсеру и хватаю его за руку, но он отталкивает меня с такой силой, что я падаю. Резкая боль пронзает низ живота и отдает в спину.

— Прошу тебя, отпусти его! — кричу я.

Спенсер хватает Серого Волка за ворот рубашки и поднимает на ноги.

— Единственная причина, по которой я оставляю тебе жизнь, — не хочу пачкать руки о такую грязную тварь! — рычит он и тащит моего отца вниз по лестнице.

Бегу вслед, стараясь не обращать внимания на боль, которая скручивает позвоночник. Поскальзываюсь в луже крови, но мне удается удержаться на ногах. Спенсер распахивает дверь, чтобы вышвырнуть Серого Волка. На крыльце стоит Руби. Увидев окровавленного человека, она визжит и роняет сумку с покупками.

— Лия, идем со мной, — говорит Серый Волк, извернувшись в руках Спенсера.

Ребенок внутри меня сжимается, напоминая о том, что я должна ответить отказом.

— Не могу.

Спенсер дает Серому Волку пинка, тот кубарем летит с крыльца и падает лицом вниз.

— Если до завтра ты не уберешься из Комтусука прочь, мразь, будешь гнить в тюрьме до конца жизни! — грозит Спенсер. — Попрощайся со своим любовничком, Сисси!

«Он мне не любовник!» — хочу закричать я, но слова застревают у меня в горле.

Под презрительным взглядом Спенсера сгибаюсь пополам. Воды хлещут из меня потоком, в мгновение ока на полу натекает целое озеро.

* * *

Уменьшение числа лиц, страдающих различными физическими и психическими расстройствами, является безотлагательной необходимостью. Несомненно, к этому призывает гуманность… Проблемы, связанные с душевнобольными, инвалидами и криминальными элементами, не обходят стороной ни одно селение, ни один город и штат. Способно ли общество, значительная часть сил и средств которого уходит на содержание его дефективных членов, динамично развиваться и обеспечить себе счастливое будущее?

Г. Ф. Перкинс. Вопросы евгеники. Вермонтская комиссия по вопросам сельской жизни. Сельский Вермонт: программа на будущее, 1931

Теперь я знаю, что чувствовала моя мать перед смертью. В точности как она, я лопаюсь, словно перезревший арбуз. Невероятная тяжесть давит на низ живота. Страх перед тем, что произойдет дальше, мешает дышать. Боль, резкая, как молния, пронзает живот и спину, с каждой новой схваткой внутренности мои сжимаются все сильнее. Руби, испуганная не меньше моего, поскуливает в изножье кровати и беспомощно протягивает руки, словно готовясь поймать ребенка.

Но этому ребенку не суждено появиться на свет быстро. А мне не суждено легко уйти.

Схватки длятся одиннадцать часов. Все это время Руби не отходит от меня. Спенсер сидит в своем кабинете, накачивается виски. Не знаю, звонил ли он доктору Дюбуа. Ни о чем не спрашиваю, потому что боюсь услышать ответ, каким бы он ни оказался.

— Руби… — зову я, и она подходит ко мне. — Послушай… Ты обещала, что позаботишься о ребенке.

— Но вы сами…

— Нет.

Я знаю, что смерть близка: перед глазами у меня серая пелена, руки так ослабели, что я не могу пошевелить ими.

— Расскажи моему сыну обо мне. Скажи ему, что я его любила… Господи!

Очередная хватка заставляет меня умолкнуть. Мои внутренности скручиваются в спираль, я с усилием приподнимаюсь, чувствуя, что сейчас все произойдет.

— Руби, — шепчу я, — вот оно…

Серая пелена у меня перед глазами превращается в багровую, в ушах стоит шум океана. Мое тело лежит на полосе прибоя, волны боли уносят его, как песчинку, и душу мою наполняет восторг. Открываю глаза, надеясь увидеть мать, которая ждет меня на другом берегу, но вижу крошечное личико своего ребенка.

Своей дочери.

Я не сомневалась, что умру, дав жизнь ребенку. Не сомневалась, что рожу мальчика. Ни одно из этих предчувствий не сбылось. В течение одной бесконечно долгой секунды мой мир переворачивается.

Моя дочь кричит, и это самый сладостный звук на свете. Руби, перерезав пуповину, пеленает девочку и качает ее на руках. В комнату врывается Спенсер. От него исходит запах виски, глаза его покраснели и воспалились.

— Сисси! Бог мой, неужели все кончилось?..

Тут он замечает сверток на руках Руби.

— Мистер Пайк, познакомьтесь со своей доченькой, — говорит она.

— С доченькой?

Спенсер мотает головой, не веря своим ушам.

Протягиваю руки, и Руби подает мне ребенка. Думаю о собственной матери, которая не испытала этого блаженного мгновения. Теперь, когда я держу свою малышку на руках и ощущаю ее тепло, мне кажется невероятным, что я пыталась добровольно оставить эту жизнь, лишить себя возможности смотреть, как растет мое дитя. Не увидеть, как она впервые мне улыбнется, как она впервые встанет на неокрепшие ножки, как она впервые пойдет в школу. Не услышать, как она расскажет мне о своей первой влюбленности, о своем первом поцелуе. О, как я была глупа и безрассудна!

Прижимаю ребенка к груди, сознавая, что после восемнадцатилетних поисков наконец нашла свое место в этом мире. Мне хочется, чтобы этот упоительный момент длился вечно.

— Мы назовем ее Лили, — говорю я.

Спенсер подходит ближе и смотрит на нашу девочку, на ее личико — темное, как орех, и круглое, как луна, в точности такое, как у детей народа, к которому принадлежит ее дедушка.

Спенсер переводит взгляд на меня, и я чувствую, что взгляд его тяжел, словно камень.

— Лили, — эхом повторяет он и судорожно сглатывает.

— Спенсер, это вовсе не то, о чем ты думаешь, — лепечу я. — Этот человек, что приходил сюда… Серый Волк… В общем, он мой отец. Мой настоящий отец. Ты же знаешь, как работают законы наследственности. Именно поэтому она так выглядит. Но она твоя дочь, Спенсер, поверь мне!

Спенсер качает головой:

— Доктор Дюбуа говорил, что после родов у тебя может быть спутанное сознание… Надо позвонить ему, попросить приехать и осмотреть тебя. — Он берет ребенка у меня из рук и поворачивается к Руби. Лицо его неподвижно, взгляд непроницаем. — Думаю, Руби, тебе надо взять машину и поехать за доктором, — произносит он ровным спокойным голосом.

— Взять машину… — Руби ни разу в жизни не садилась за руль нашего «паккарда», но ей ясно, что со Спенсером сейчас лучше не спорить. — Да, сэр, — кивает она и выскальзывает из комнаты.

Спенсер направляется к дверям, ребенка он по-прежнему держит на руках.

— Нет-нет, Спенсер, отдай мне ее! — прошу я.

Он устремляет на меня долгий пристальный взгляд. Наверное, вся наша история прокручивается у него в голове, как фильм, который подходит к финальным кадрам. Глаза его блестят от слез. Он подвигает к кровати стул и садится, Лили он держит так, что я вижу ее личико. На губах его мелькает подобие улыбки. В какой-то момент мне кажется, что Спенсер наконец понял: семью связывают не узы крови, а любовь.

— Тебе нужно отдохнуть, Сисси, — говорит он. — О девочке я позабочусь.

* * *

Мы платим дорогую цену за добродетели, сформированные нашей культурой… Те самые этнические и религиозные предрассудки, которые до сих пор живут в обществе, превращаются в орудия, с помощью которых демагоги усугубляют социальные противоречия и замедляют развитие человечества.

Элин Андерсон. Мы — американцы: изучение причин раскола в одном американском городе, 1937

Во сне я бегу. По щекам моим стекают дождевые капли, под ногами хлюпает жидкая грязь. Но я должна убежать от того, кто меня преследует. Оглянувшись, я вижу его. Этот человек уже приходил в мои сны, у него длинные каштановые волосы и печальные глаза. Он зовет меня по имени, я снова оборачиваюсь и вижу, как он, запнувшись, растягивается на мокрой земле. Останавливаюсь, желая удостовериться, что он не ушибся, и вижу могильную плиту, на которой написано мое имя. Только что я прошла через эту плиту насквозь.

Вздрагиваю и просыпаюсь. На бедра мне давит какая-то тяжесть. Спенсер лежит рядом, привалившись к моим ногам. Поначалу мне кажется, что он спит, но потом я замечаю, что он всхлипывает. Он насквозь пропитался алкоголем, в его налитые кровью глаза страшно смотреть.

— Сисси, ты проснулась… — бормочет он, приподнимая голову.

Все мое тело ломит, как будто меня колотили несколько дней подряд. Ноги стали ватными и совершенно меня не слушаются. Кто-то — Спенсер? — положил мне на низ живота холодный компресс, чтобы остановить кровотечение.

— Лили, — выдыхаю я. — Где Лили?

Спенсер берет мою руку и подносит к губам:

— Сисси…

— Где мой ребенок?

Делаю отчаянное усилие и сажусь в кровати.

— Сисси, девочка родилась раньше срока. Ее легкие…

Замираю, окруженная безвоздушным пространством.

— Ребенок умер, Сисси.

— Лили! — кричу я и пытаюсь вскочить, но Спенсер меня удерживает.

— Ты ничем не смогла бы ей помочь, — говорит Спенсер. — Никто не мог ей помочь.

— Доктор Дюбуа…

— Его вызвали в Вергеннес делать операцию. Руби оставила ему записку с просьбой приехать к нам сразу по возвращении. Но к тому времени, как она вернулась, ребенок уже…

— Не говори так! — умоляю я. — Не смей так говорить!

Спенсер заливается слезами:

— Она умерла у меня на руках. Я был с ней до последней секунды.

В этом мире мне нужно только одно — мой ребенок.

— Я хочу ее увидеть.

— Но это невозможно.

— Я должна ее увидеть!

— Сисси, я уже похоронил ее.

Откидываю одеяло и колочу Спенсера по груди, по голове, по плечам:

— Ты не мог этого сделать! Не мог!

Он хватает меня за руки, встряхивает и прижимает к матрасу.

— Мы не могли ее окрестить, — бормочет он. — Поэтому нельзя было похоронить ее в освященной земле. — Из груди его вырывается сдавленное рыдание. — Я боялся, что, увидев ее, ты захочешь последовать за ней. А я не могу тебя потерять. Господи, Сисси, как я должен был поступить?

Смысл его слов доходит до меня постепенно. Мы не могли окрестить мою дочь, не могли похоронить ее на церковном кладбище, потому что Спенсер считает ее незаконнорожденной. Спенсер обнимает меня, и я не сопротивляюсь. Я совершенно оцепенела.

— Любовь моя, никто ни о чем не узнает, — шепчет он.

Уши мои полыхают, во рту пересохло.

— А что будет, Спенсер, когда я рожу еще одного ребенка, в точности похожего на Лили? Ты опять обвинишь меня в том, что я спала с индейцем? Или наконец поверишь, что я говорю правду? И тогда наверняка отправишь меня на стерилизацию! — Я трясу головой. — У моей матери был роман с индейцем. Можешь обвинять ее за это сколько угодно, но я тут ни при чем. Моя единственная ошибка состоит в том, что я полюбила тебя! — Мне хочется крикнуть: «Черт бы побрал твою евгенику, твои схемы и таблицы!» Вместо этого я сбрасываю одеяло и сажусь в кровати. — Отведи меня на ее могилу.

— Сисси, ты сейчас слишком расстроена. Тебе необходимо…

— Я сама знаю, что мне необходимо. Увидеть могилу своей дочери. Немедленно.

Спенсер встает. Он берет с подноса, стоящего на туалетном столике, ножницы, которыми Руби перерезала пуповину, и нож, который она приготовила на всякий случай. Кладет то и другое в нагрудный карман, не желая оставлять в моей спальне эти опасные предметы.

— Завтра ты ее увидишь, — обещает он, целуя меня в лоб. — Сисси! Давай начнем все сначала.

Смотрю на него и чувствую, как у меня внутри все превращается в камень.

— Хорошо, Спенсер, — отвечаю я, с удивлением слыша голос женщины, которой была когда-то.

Руки мои дрожат, но я принимаю правила его игры. За мной следующий ход.

* * *

В национальном государстве должна победить национальная точка зрения, что приведет к наступлению благородной эпохи, когда люди будут заботиться не о селекции собак, лошадей и кошек, а о возвышении самого человечества, эпохи, когда одни будут сознательно и молчаливо отрекаться, а другие — с радостью отдавать и жертвовать.

Адольф Гитлер. Майн кампф. Том 2, написанный в тюрьме в 1924 году, предваряющий принятый в 1933 году «Закон против генетически дефективного потомства», ставший частью нацистской программы расовой гигиены

Лили не умерла. Чем больше я думаю о ней, тем яснее понимаю, что это так. Иначе почему Спенсер отказался показать мне ее тело, гроб, могилу? Варианты развития событий вертятся у меня в мозгу. Спенсер спрятал ее, чтобы впоследствии подкинуть на ступеньки церкви… Он велел Руби отвезти ее в сиротский приют… Спенсер ждет доктора Дюбуа, рассчитывая, что тот заберет ребенка… Может быть, я не умерла в родах именно потому, что мне необходимо отыскать мою дочь и спасти ее!

Дождавшись, когда Спенсер запрется в своем кабинете, встаю и одеваюсь. Дело идет медленно — голова моя кружится от высокой температуры, ноги дрожат. Засовываю в карман платья трубку Серого Волка, завязываю шнурки на ботинках двойным узлом, — может быть, мне придется бежать. Поворачиваю ручку двери тихо, как профессиональный шпион, и выскальзываю в темный холл.

Прежде всего захожу в ванную комнату. Роюсь в корзине с грязным бельем, заглядываю в ванну и даже заставляю себя поднять крышку унитазного бачка. Потом поднимаюсь на третий этаж в комнату Руби, выворачиваю ящики комода, осматриваю каждую полку в шкафу, перерываю постель. Бурная деятельность так утомляет меня, что я без сил опускаюсь на стул.

«Поставь себя на место Спенсера, — приказываю я себе. — Подумай, куда он мог спрятать ребенка».

Спускаюсь на первый этаж и проверяю каждый закуток, каждую щелочку. Новорожденный ребенок так мал, что его можно спрятать где угодно. Когда дело доходит до кухни, я уже с трудом сдерживаю слезы. Наверное, моя малышка уже проголодалась. Должно быть, ей сейчас холодно и страшно. «Заплачь, доченька, — беззвучно умоляю я. — Заплачь, и я сразу тебя найду».

Найду и прижму к груди крепко-крепко, чтобы она согрелась. По пути в Канаду буду рассказывать ей обо всем, что мы видим вокруг. О коровах, пасущихся на лугах, о лиловом кипрее, растущем вдоль дороги, о горах, силуэты которых напоминают очертания женской фигуры. Мы доберемся до индейского поселения в Одонаке вместе с Серым Волком, и когда его спросят: «Кто ты?» — он покажет на нас.

Захожу в темную кухню, думая о том, что нужно осмотреть винный шкаф, ларь для муки, ящик для овощей. В кухне так много укромных мест! Делаю шаг в сторону холодной кладовки и с кем-то сталкиваюсь в темноте.

Подавив крик, протягиваю руку к выключателю. Вспыхивает свет.

— Руби, что ты здесь делаешь? — спрашиваю я.

Она дрожит как осиновый лист:

— Я хотела… мне не спалось, и я решила сделать себе чашечку шоколада, который вы пьете по утрам. Он такой вкусный… Простите, миз Пайк. Я знаю, это воровство…

— Где она? — перебиваю я, не дослушав, и начинаю шарить по полкам, натыкаясь на коробки и банки.

— Кто?

— Моя дочь. Я знаю, ты помогала ему ее спрятать.

— Ох, миз Пайк, — вздыхает Руби, и на глазах у нее выступают слезы. — Ребенка больше нет.

— Не говори ерунды, Руби! Я знаю, она жива. Мне нужно найти ее. Мы с ней уйдем из этого дома.

— Но профессор сказал…

Хватаю Руби за плечи и трясу:

— Ты видела ее мертвой? Видела?

— Я… но я… — Руби стучит зубами, не в силах выдохнуть ответ, которого я жду.

— Черт, Руби, отвечай, когда тебя спрашивают! — Трясу ее сильнее, она вырывается и задевает рукой полку, на которой стоят банки с консервированной фасолью и маринованной свеклой.

Одна банка падает на пол и разбивается, воздух наполняется острым запахом уксуса. Бросаюсь к полкам и начинаю сбрасывать на пол все, что попадается под руку: коробки с овсяными хлопьями и смесью для бисквитов, банки с кофе и сухим молоком.

Сильные руки хватают меня, оттаскивают от полок и волокут в кухню.

— Пусти меня, Спенсер! — визжу я, извиваясь в его руках.

Он поворачивается к Руби:

— Позвони доктору Дюбуа. Скажи, что нам срочно нужна его помощь.

— Отпусти меня! Руби, не слушай его! Отдайте мне Лили! — ору я. — Лили!

Но Спенсер намного сильнее. Несмотря на мое яростное сопротивление, он выводит меня из кухни. Застывшая на месте Руби наблюдает, как он, вцепившись в мои запястья, тащит меня к лестнице.

— Руби, не слушай миссис Пайк! — перекрикивает мои вопли Спенсер. — Ты видишь — она не в себе и ее необходимо успокоить! — (Изловчившись, лягаю его в лодыжку, и он издает сдавленный стон.) — Руби, немедленно позвони доктору. А потом сделай то, что я приказал тебе раньше!

— Не слушай его, Руби! Помоги мне!

Руби съеживается и как будто становится меньше ростом.

— Что стоишь! — рычит Спенсер. — Делай, что я велел!

Внезапно силы оставляют меня, и я обмякаю в его руках. Он подхватывает меня, не давая упасть, и несет в спальню. Я более не открываю глаз и не произношу ни слова. Он опускает меня на кровать, снимает с моих ног ботинки и проверяет, не пропиталась ли насквозь кровью прокладка у меня между ног. Вздохнув, как человек, утративший все надежды, он закрывает дверь и поворачивает ключ в замке.

Я не считаю, что потерпела поражение.

По крайней мере, теперь я знаю, что Лили прячут не в доме.

* * *

Почему мы не бросаем эту работу? <…> Мы занимаемся ею в течение семи лет — и каких результатов мы достигли? Время, когда наше дело воспринималось не всерьез, осталось в прошлом. Если Гитлер успешно осуществит свою программу стерилизации в полном объеме, это возведет евгенику на высоту, на которую ее не смогли поднять сотни евгенических обществ. Если он потерпит фиаско, это подорвет основы всего движения и сотни евгенических обществ не смогут возродить его.

Из письма Генри Г. Годдарда Г. Ф. Перкинсу в ответ на просьбу о финансовой помощи, 1 февраля 1934 года. Документы Вермонтского евгенического общества, Публичный архив. Мидлсекс, штат Вермонт

Труднее всего разбить стекло. Сделать это, не поднимая шума, практически невозможно. Приходится обернуть стул одеялом, чтобы приглушить звук. На мою удачу, рядом с окном все еще стоит лестница, по которой забирался чинить крышу Серый Волк, а затем Спенсер. Спуститься по перекладинам — пара пустяков. Через несколько секунд я уже на земле. В небе сияет полночная луна, окна в кабинете Спенсера освещены.

Участок у нас большой, и Лили может быть где угодно.

Заглядываю под кусты, которые растут у крыльца, под само крыльцо, обхожу поленницу, сложенную у восточной стены дома. Обойдя дом, углубляюсь в заросли и хожу кругами. Вскоре ноги у меня подгибаются от слабости, я опускаюсь на землю и заливаюсь слезами.

«Это настоящий кошмар, — скажет Спенсер доктору Дюбуа, когда тот наконец к нам приедет. — Представьте себе, я нашел ее в лесу, где она рылась в земле. Нет, она не первый раз ходит во сне… но она впервые не смогла очнуться».

Любопытно, как обращаются с пациентами в частных клиниках для душевнобольных? Привязывают ли их к скамьям, как в Уотербери? Окунают ли в холодную ванну с головой?

Но разве это сумасшествие — искать своего ребенка, которого от тебя спрятали?

Оглядываюсь на дом. В комнате Руби нет света, окно кабинета Спенсера по-прежнему освещено, но разглядеть, там ли он, мне не удается. Закрываю глаза и думаю о китах и дельфинах, которые иногда выбрасываются на берег.

Вновь открыв глаза, вижу, что в сумраке передо мной маячит стена ледника. На ее фоне замечаю еще более темную щель: дверь, как ни странно, приоткрыта. Чувствую, что меня тянет в мрачное нутро амбара, будто я рыба, попавшаяся на невидимый крючок.

Под ногами скрипят опилки. Глыбы льда светятся в темноте, словно оскаленные зубы гиганта. Вот кусок мяса, купленный для званого обеда, которому не суждено состояться… На одной из ледяных глыб стоит деревянный ящик для яблок, крышка его снята.

Внутри лежит кукла. Крохотная, совершенно неподвижная кукла.

— Нет, нет, нет! — доносится до меня собственный голос.

Вцепившись в шероховатый край ящика, этого кукольного гробика, смотрю на свою дочь.

У нее густые длинные ресницы. Щеки бледные до синевы. Невероятно маленький кулачок напоминает улитку. Касаюсь пальцем ямочки у нее на щеке, крохотного ушка.

— Лили, — шепчу я. — Лили Делакур-Пайк.

В этой ледяной детской я беру свою дочь из колыбели. Плотнее заворачиваю в одеяльце, чтобы она согрелась. Прижимаю к груди, так крепко, что она слышит биение моего сердца.

Спенсер не отнимет ее у меня. Я не позволю ему отнять мою дочь.

Авани киа, вертится у меня в голове. В том, другом мире ее спросят, кто она такая.

— Расскажи им о своей бабушке и дедушке, о любви, которая соединила их, как мост над пропастью, — шепчу я. — Расскажи им о своем отце, который не сомневался, что всегда поступает правильно. Расскажи им обо мне. — Прижимаюсь губами к ее холодной коже. — И скажи, что я приду совсем скоро.

Опускаю свою дочь в колыбель и зажимаю рот руками, удерживая рвущуюся наружу печаль. О, как бы мне хотелось знать, обманул меня Спенсер или сказал правду! Перестала ли моя дочь дышать сама, или он помог ей умереть? Быть может, настанет день, и он признается: «Я сделал это, потому что люблю тебя».

— Я тоже, — говорю я вслух.

Скоро Спенсер проснется и отправится меня искать. И я заставлю его заплатить за все. Власти должны выяснить, что произошло на самом деле. Я добьюсь этого, пусть и ценой собственной жизни.

Времени осталось совсем немного. Вновь склоняюсь над ящиком, глажу личико своей дочери, провожу пальцем по крошечному носику и подбородку.

— Спокойного сна, — шепчу я и направляюсь к двери.

Вспоминаю праздник Четвертого июля, палатку мадам Солиат, собаку, похожую на волка. Помню, как гадалка вытряхивала на берегу озера свой разноцветный плащ.

«Не бойся», — сказала она мне помимо всего прочего.

Мне больше не нужна предсказательница судьбы. Я точно знаю, что произойдет.

Часть третья

2001 год

Мертвые продолжают разговаривать с живыми.

Томас Гарди

Глава 8

В те ночи, когда Эз Томпсон не работал в карьере, он часами лежал без сна, пытаясь собрать целостную картину из разрозненных фактов, теснившихся у него в голове. Тот, кто провел на этой земле целое столетие, знает множество вещей. Умеет ориентироваться по звездам, может утешить убитую горем вдову или отыскать медвежью берлогу зимой. Но все эти знания — сущий пустяк по сравнению с истинами, которые дарует жизненный опыт. Лишь с течением времени человек сознает, что передал своим детям по наследству не кровь, а храбрость. Понимает, что любовь можно найти в самых неожиданных местах — под камнями на речных отмелях, на дне миски с чищеным горохом. Знает, что новый путь открывается, когда меньше всего этого ожидаешь.

Доктора говорили, что у Эза бессонница, но у него имелось свое мнение. Он не хотел спать, потому что не желал, просыпаясь, удивляться тому, что не умер этой ночью. Он читал о египетских фараонах, испанском конкистадоре Понсе де Леоне и троянце Тифоне — все они мечтали стать бессмертными. Но что толку жить вечно, если ты потеряешь всех, кого любил? Даже если твой ум остается ясным, наблюдать, как твое тело ветшает, подобно ржавому автомобилю, — не слишком большое удовольствие. Ох, как глупы эти люди с их эликсирами вечной жизни и золотыми гробницами, думал Эз, качая головой. Правильно говорят: бойтесь своих желаний, ибо они исполняются.

Эз ощущал усталость в каждой клеточке тела — и все же не ложился на свою раскладушку. Он сидел и слушал, как струи дождя барабанят по крыше палатки. Через несколько часов дождь прекратится и взойдет солнце, а он по-прежнему будет жив.

Неожиданно старый индеец услышал крик. Казалось, он одновременно долетел из лесных зарослей и прозвучал в голове самого Эза. Точнее, не прозвучал, а отдался невыносимой болью. Прежде Эз не подозревал, что можно метнуть свое отчаяние в воздух, словно копье, и оно проникнет в другого человека и зазвучит в нем.

Крик раздался вновь.

Нет, это не гром. У детей не такой мощный голос, у женщин — не такой низкий. То был горестный вопль, вырвавшийся у мужчины, который потерял так много, что и себя не может найти. Как и… ну, сам Эз.

Он тяжело вздохнул. Во всякую мистическую дребедень он не верил, однако точно знал: прошлое возвращается, скрываясь под множеством масок, от жутковатого уханья совы до пристального взгляда незнакомца, который встретился на улице. Старик не сомневался: тот, кто пытается забыть собственную историю, добровольно надевает на свои глаза шоры.

Но не исключено, что какой-то парень просто оступился в темноте, упал и ушибся.

В любом случае, устало подумал Эз, придется встать и посмотреть, в чем дело.


Росс сидел на полу в палатке, набросив на плечи одеяло. Его штаны и рубашка насквозь пропитались грязью. Откидывая с глаз мокрые волосы, он прихлебывал из кружки растворимый кофе. Воду старый индеец только что вскипятил при помощи кипятильника, работающего на батарейках. Росс никак не мог унять дрожь, но трясся он вовсе не от холода и сырости. Нет, причина была в другом. В женщине. От нее веяло ароматом диких роз. Она пробудила любовь в его сердце — в этом он должен был признаться хотя бы самому себе. Но… ее не было в мире живых.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Эз. «Выглядишь ты так, словно только что встретил призрака», — добавил он про себя.

Росс ничего не ответил. Он еще ниже склонился над кружкой и хлебнул кофе, который обжег ему нёбо так сильно, что на глазах выступили слезы.

Он видел, как ее кожа стала прозрачной, а лицо исказилось от ужаса, когда, взглянув на могильную плиту, она прочла на ней собственное имя. Росс не догадывался, что Лия принадлежит к миру призраков, но и сама она об этом не знала. Он посвятил жизнь изучению паранормальных явлений — прекрасно разбирался в демонах, издающих гнилостный запах, и в полтергейсте, высасывающем из людей энергию. Но, как выяснилось, не знал одной простой вещи: призрак способен ответить на поцелуй…

Привидения не подчиняются никаким правилам. По непонятной причине они словно привязаны к миру живых и никак не могут от него освободиться. Кёртис Уорбертон рассказывал, что одни тени возвращаются, чтобы отомстить за свою гибель, другие при жизни забыли оплатить счет за электричество и стремятся отдать долг. А уж историй о призраках, которые оставили в этом мире свою любовь и жаждут встречи с ней, Росс наслушался вволю.

Но может ли дух вернуться, чтобы найти любимого человека, которого ему не суждено было встретить при жизни?

Эз опустился на заскрипевшую под его тяжестью раскладушку. Сложив руки на коленях, старый индеец устремил на своего гостя взгляд, казалось проникающий в самую душу.

— Хочешь поговорить о том, что с тобой произошло? — тихо спросил он.

Росс молча потряс головой. Он не мог говорить об этом. Как рассказать, что любовь снова покинула его, оставив лишь воспоминания?


Сидя на диване в гостиной, Илай ждал Шелби Уэйкман, которая одевалась наверху. Поначалу он положил руку на подлокотник, но потом решил, что Шелби может счесть его позу слишком вольной, и передвинулся на середину дивана. Свою форменную шляпу он беспрестанно вертел в руках. Когда Шелби наконец вошла в комнату, ему показалось, что воздух с ее появлением куда-то исчез.

— Извините, обычно я никогда не открываю дверь, пока не наведу марафет, — произнесла она.

— Прошу прощения… «Мара» — что? — Илай судорожно сглотнул.

— Я хотела сказать, пока не приведу себя в порядок, — смущенно улыбнулась Шелби и, убрав за ухо непослушную прядь, опустилась на стул напротив Илая. — Вы здесь не потому, что Росс… что мой брат попал в беду?

— По крайней мере, мне об этом ничего не известно, — покачал головой Илай.

Как любой человек, в дом которого поздним вечером явился полицейский, Шелби подозревала самое худшее. По зрелом размышлении Илай отложил бы свой визит до утра. Но, получив от Фрэнки результат анализа ДНК, он воспылал столь жгучим желанием решить эту головоломку как можно быстрее, что уже не мог ждать. Ему нужен был человек, который поможет собрать разрозненные фрагменты воедино. ДНК Серого Волка не была обнаружена на веревке, но это не снимало с него обвинения в убийстве. ДНК Спенсера Пайка, напротив, на ней присутствовала, но это отнюдь не означало, что убийца именно он. Вопрос о том, кто убил Сисси Пайк, оставался открытым. И была ли она единственной жертвой, которую лишили жизни той ночью?

Сделав над собой усилие, Илай попытался сосредоточиться на причинах, которые привели его в этот дом. Эти причины не имели ни малейшего отношения к тому обстоятельству, что Шелби Уэйкман в течение последних трех недель каким-то непостижимым образом проникает в его подсознание. Она снится ему, и, проснувшись утром, он чувствует, что в комнате витает исходивший от нее аромат яблок. Кстати, наяву Шелби даже привлекательнее, чем во сне. Илай почти уступил неодолимому желанию коснуться ее руки, но вовремя спохватился.

— Я полагаю, что ваш брат располагает чрезвычайно важной информацией о деле, которое я сейчас расследую, — сообщил он, откашлявшись.

— Сомневаюсь, — покачала головой Шелби. — В последнее время Росс редко выходит из дому. А если выходит, то только на работу.

— Насколько мне известно, его работа — охота за привидениями, — уточнил Илай.

— Да. — Шелби внимательно посмотрела на Илая. — Вы наверняка считаете его сумасшедшим?

Тот уже собирался кивнуть в знак согласия. Действительно, он представить себе не мог, как можно потратить жизнь на погоню за тенями, существующими лишь в твоем воображении. Но, посмотрев в зеленые, словно морская вода, глаза Шелби, Илай перевел взгляд на ее крутой подбородок, почувствовав, как каждая клеточка его тела напряглась.

— Не знаю, что и думать об этом, — пожал он плечами.

Внезапно к лицу Шелби прилила краска. Она резко поднялась, буркнула себе под нос что-то вроде «ксеротермия», подошла к окну и попыталась его открыть. Но раму перекосило, и у нее ничего не получалось.

— Сейчас, — пробормотал Илай и поспешил на помощь.

Они стояли рядом, их плечи соприкасались. Илай дернул застрявшее окно изо всей силы, и поток холодного воздуха, ворвавшись в комнату, разделил их, словно упавшее лезвие гильотины.

— Спасибо, — улыбнулась Шелби.

— Не за что.

Илай хотел сказать что-то еще, но все слова, включая собственное имя, вылетели у него из головы. На лестнице раздался топот.

— Простите, — промямлил Илай. — Я не знал, что наверху кто-то спит.

— Итан не спал, — сказала Шелби.

В следующее мгновение в комнату вбежал мальчишка. Мелкий тощий пацан, одетый слишком тепло для этого времени года. Половину его лица закрывала надвинутая на глаза бейсболка. Илай разглядел, что кожа мальчика имеет странный молочно-белый оттенок. Одна его рука была забинтована, на другой краснело несколько волдырей, будто на нее брызнули кипятком. Улыбка у него оказалась такая же, как у матери, — слегка испуганная.

— Итан, иди погуляй на воздухе, — приказала Шелби.

— Дождь же идет!

— Уже перестал. Иди.

Она ждала, пока за мальчиком не закроется дверь. Когда колеса скейтборда загрохотали по деревянному настилу, Шелби повернулась к Илаю, скрестив руки на груди. Теперь она совершенно не походила на ту женщину, которой была несколько мгновений назад.

— Это мой сын.

Илай заметил, что ногти ее впились в кожу. Поза была такой напряженной, что казалось, Шелби вот-вот переломится пополам.

— Вы, наверное, подумали, что он… какой-то странный, — произнесла она обвиняющим тоном.

Ему нестерпимо хотелось погладить ее по спине. Сжать ее в объятиях, чтобы она расслабилась и вновь стала мягкой.

— Я подумал только, что он очень похож на вас, — признался Илай.


Звук был круглым, как лесной орех, мелким, как речная галька, но он не стихал в мозгу Спенсера Пайка ни на мгновение. Он сунул голову под подушку, но это не спасло от детского плача. Ворочаясь с боку на бок, Спенсер ковырял у себя в ушах так яростно, что на воротник пижамы закапала кровь.

— Мистер Пайк! Господи Исусе, что вы натворили! Мне необходима помощь! — закричала сиделка в устройство внутренней связи.

Двое санитаров, вбежавших в палату, прикрутили руки Спенсера к кровати, точно так же как они привязывали Джо Джигапулопуса, помешанного, обитавшего в соседней палате и время от времени пытавшегося съесть свой собственный палец.

— Уберите этого проклятого ребенка, — приказал Спенсер сиделке, которая смазывала глубокие ссадины вокруг его ушей.

— Никакого ребенка здесь нет и быть не может. Должно быть, вы видели его во сне.

По щекам Спенсера потекли слезы. От беспрестанного детского плача раскалывалась голова. Почему больше никто этого не слышит?

— Черт бы побрал этого ребенка, — бормотал он.

Сиделка сделала ему укол транквилизатора:

— Это вам поможет.

Как бы не так. Спенсер знал, что от этого укола он уснет, но ребенок непременно проникнет в его сон. Старик лежал неподвижно, глядя в потолок. Лекарство начинало действовать. Постепенно его руки и ноги расслабились, рот приоткрылся.

«Когда я наконец умру?» — подумал Спенсер и, сам того не замечая, произнес это вслух.

Сиделка посмотрела на него, взгляд ее карих глаз был спокоен и серьезен.

«У Сисси тоже были карие глаза…»

— Скоро, — негромко пообещала она.

Спенсер вздохнул. Ее ответ успокоил его лучше лекарства. На душе у него стало легче. Иногда человеку необходимо знать правду.


Мередит полагала, что мужчина — это разновидность аксессуара, нечто вроде пояса, кошелька или перчаток. Для того чтобы завершить свой образ, женщине бывает необходим последний штрих. К счастью, если ты появишься на публике без пояса или без перчаток, это не повлечет за собой никаких особых неудобств, хотя, конечно, поборникам стиля подобный просчет может показаться странным. После множества встреч с мужчинами, которые были ей не нужны, и напрасного ожидания того единственного, кто будет ей необходим, научный ум Мередит пришел к выводу: нужно уделять меньше внимания таким пустякам, как аксессуары.

Сейчас она ехала домой. Время приближалось к одиннадцати вечера — пробок быть не должно, значит путь из клиники займет минут сорок пять. По дороге Мередит могла размышлять о чем угодно, а не только о предстоящих делах. Как правило, другой возможности подумать спокойно у нее не было. Сегодня Мередит весь день занималась исследованием клеток четырех жизнеспособных бластул, принадлежавших семье, страдающей серповидноклеточной анемией. Сославшись на занятость, Мередит отказалась пойти вместе с коллегой на обед в честь какой-то продвинутой компании по производству медицинского оборудования. Между тем Мартин был мужчиной в ее вкусе — высокий рост, мощный интеллект, длинные пальцы исследователя. В первый год работы в Институте Дженерра Мередит так запала на Мартина, что иногда, после мимолетной встречи с ним в коридоре или около ксерокса, пряталась в туалете, ожидая, пока перестанут гореть щеки. Через год ее молитвы были услышаны. Босс послал ее на какой-то официальный обед вместе с Мартином. Тот стремительно накачался шампанским до одури и во всеуслышание предложил тост за восхитительные груди Мередит.

Дождь на Восточном побережье, судя по всему, зарядил надолго, — по крайней мере, левая нога Мередит давала именно такой прогноз. Эта нога, пострадавшая в автокатастрофе в тот день, когда Мередит узнала о своей беременности, была отличным барометром и исправно предсказывала непогоду… Устав от размышлений на тему несостоявшейся любви, Мередит переключилась на мысли о Люси, тоже не слишком радостные. Несмотря на курс риспердала, никаких признаков улучшения у девочки не наблюдалось. Напротив, Люси, похоже, полностью погрузилась в мир своих фантазий: сидя за столом, разговаривала с невидимыми собеседниками, в машине пристегивала ремнем безопасности пустоту. Мередит внушала себе, что все это проявления слишком бурного воображения, а вовсе не психической болезни. Определение того, что такое норма, помогало Мередит зарабатывать себе на жизнь, и теперь она пыталась расширить эти рамки, чтобы они не были тесны для ее дочери.

Мередит свернула на подъездную дорожку, ведущую к дому. Свет горел только в гостиной. И Люси, и бабушка Руби, наверное, уже спят. Мередит вылезла из машины, потянулась и сделала несколько шагов, разминая больную ногу. Усыпанное звездами ночное небо было так прекрасно, что у нее перехватило дыхание. Она столько времени проводила, разглядывая мельчайшие элементы мироздания, что иногда забывала, какое сильное впечатление производит мир в целом.

В холле Мередит обнаружила, что Люси сидит на нижней ступеньке лестницы, полностью одетая, и сосредоточенно смотрит в пространство.

— Люси! — позвала она, но дочь не ответила.

— Она тебя не слышит. — На лестницу вышла бабушка Руби. Ее длинные седые волосы рассыпались по плечам; узловатые пальцы вцепились в перила. — Она ходит во сне.

Ходит во сне? Но глаза Люси были открыты.

— Ты уверена? — повернулась Мередит к бабушке. — Ты что, сама ходила во сне?

Руби наклонилась к Люси и помогла ей встать.

— Я — нет. Но я знала… одного такого человека.

Люси, безропотная, как ягненок, поднялась по лестнице вслед за бабушкой. Мередит, поспешив за ними, запнулась о чемодан, забытый на полу. Он открылся, и из него вывалилось содержимое: несколько десятков кукол. Это были куклы, умевшие плакать, ходить, говорить «мама»; куклы, к которым Люси не прикасалась уже несколько лет. Все они уставились на Мередит стеклянными глазами, словно обиженные дети.


Когда подходишь к дому, где живут твои близкие, и видишь у дверей полицейскую машину, тревога моментально переполняет сердце. Росс поспешно захлопнул дверцу своего автомобиля, бегом припустил по дорожке, распахнул дверь и закричал:

— Шелби!

Она тут же откликнулась:

— Росс!

Окинув взглядом сестру и племянника, который вертелся рядом, он наконец заметил, что в гостиной есть еще один человек — полицейский. Отдышавшись, Росс осознал, что Шелби уже несколько раз спросила у него, откуда он явился, такой мокрый и грязный. Наверняка она вызвала полицию, потому что с ума сходила от беспокойства. Его сестра вполне на такое способна.

— Может, выгляжу я не лучшим образом, но поверь, я цел и невредим, — заявил Росс. (Хорошо, что Шелби не видит, какими глубокими ранами покрыта его душа, подумалось ему. Она пришла бы в ужас.) — Вызывать спасательный отряд нет никакой необходимости.

— На самом деле я приехал, чтобы попросить вас присоединиться к спасательному отряду, — встав с дивана, произнес Илай Рочерт.

Больше всего на свете Россу хотелось подняться в свою спальню, выключить свет, хлебнуть из бутылки ирландского виски и кончиком ножа вырезать на руке имя «Лия». Возможно, будет больно, возможно, потечет кровь, хотя ни в том, ни в другом Росс отнюдь не был уверен. Он слишком хорошо знал то, о чем не догадывался никто другой. Он уже мертв. Его тело лишь притворяется живым.

Сидя в одном из кабинетов Управления полиции Комтусука в обществе Илая Рочерта и его громадного пса, Росс ощущал, что попал в камеру пыток. На столе были разложены фотографии мертвого тела Лии, только что вынутой из петли, ботинок и платья в цветочек, в которых она предстала перед ним. Вид этих вещей наносил Россу раны куда более глубокие, чем он мог нанести себе сам.

— Во время нашей прошлой встречи вы сказали, что начали расследование обстоятельств смерти Сесилии Пайк, — напомнил Илай.

— Ее зовут Лия, — поправил Росс. — Ей так больше нравится.

У копа глаза на лоб полезли. Он попытался нацепить маску невозмутимости, но это получилось не сразу.

«Плевать, — подумал Росс. — Плевать, что он сочтет меня психом. Вообще на все наплевать».

— Вы… Я так понимаю, вы ее видели? — осторожно осведомился Илай.

— Зачем вы спрашиваете? Если я скажу, что видел, вы все равно мне не поверите.

— Послушайте, я просто хочу понять, вы что, считаете себе ясновидящим или…

— Я не ясновидящий, — перебил Росс. — Возможно, я слишком чувствительный, только и всего.

— Ну, чувствительных я на своем веку повидал предостаточно. Даже таких, что по десять раз вступали в гражданский брак.

— Я говорил про чувствительность другого рода, — пожал плечами Росс. Не в силах более смотреть на жуткую фотографию, запечатлевшую вскрытие трупа Лии, он перевернул ее. — Я отношусь к числу людей, которые способны общаться с духами. Например, вот с этим.

— Мистер Уэйкман, — произнес Илай после секундного замешательства, — неделю назад вы попросили меня заняться расследованием дела семидесятилетней давности. Вопреки всем доводам здравого смысла, я согласился. Скажу честно, дело настолько меня заинтересовало, что я готов продолжать расследование, хотя мне придется тратить на это свое свободное время. — Илай положил руки на стол. — Вы заявили, что Спенсер Пайк может иметь прямое отношение к смерти своей жены. На каком основании вы это предположили?

— Абенаки заявляют, что на этой земле находилось их кладбище. Но никаких свидетельств, подтверждающих данный факт, найти не удалось. Тем не менее на участке завелся призрак, а меня учили, что никто никогда не возвращается в этот мир без причины. Я решил, что это призрак индейца — вероятно, того, кто был обвинен в убийстве. Но встретил Лию… — Росс пожал плечами. — Простите, что отнял у вас время.

— Я вовсе не считаю, что даром потерял время, — покачал головой Илай. — Из того, что вы сказали, можно сделать вывод: призрак Лии Пайк вернулся в этот мир, ибо в деле о ее смерти… произошла какая-то ошибка.

Лицо Лии всплыло перед глазами Росса. Он вскочил на ноги, намереваясь уйти отсюда, чтобы не разрыдаться перед этим копом.

— Убийство восемнадцатилетней женщины, несомненно, весьма жестокая ошибка. Весь вопрос, кто эту ошибку совершил. Позвольте мне вас покинуть, офицер Рочерт, так как я…

— Прежде чем вы уйдете, я хотел бы кое-что вам показать.

Илай протянул Россу лист бумаги. Бросив на него беглый взгляд, Росс понял, что это описание места преступления, датированное 1932 годом.

— Спенсер Пайк утверждал, что его жену повесил индеец по имени Серый Волк, — произнес Илай. — Судя по этому описанию, полицейские обнаружили следы борьбы. К описанию прилагаются фотографии крыльца ледника, где висело тело, следов, обнаруженных на участке, разбитого окна в спальне. Я получил анализ ДНК жертвы, а также двоих мужчин, которые присутствовали на месте преступления.

Росс судорожно сглотнул ком, подкативший к горлу.

— Судя по всему, вы вознамерились доказать невиновность Пайка и достигли в этом успеха.

Пропустив его слова мимо ушей, Илай продолжил:

— Но есть еще свидетельство, которое не укладывается в общую картину. Факты, заставившие меня предположить, что вы были правы: Спенсер Пайк избавился от Серого Волка и, возможно, от своей жены.

Комната поплыла у Росса перед глазами.

— Послушайте, я не могу об этом говорить, — пробормотал он. — По крайней мере, сейчас.

— Мне не нужно, чтобы вы говорили. Мне нужно, чтобы вы помогли мне.

Росс с удивлением взглянул на Илая:

— Но я не детектив.

— Нет, — кивнул Илай. — Тем не менее вы способны увидеть то, чего не вижу я.

ПЕРЕЧЕНЬ ВЕЩЕСТВЕННЫХ ДОКАЗАТЕЛЬСТВ,

приобщенных к делу об убийстве Сесилии Пайк 19 сентября 1932 года


ОБНАРУЖЕНО НА КРЫЛЬЦЕ ЛЕДНИКА:

— перерезанная веревочная петля;

— кожаный мешочек;

— курительная трубка.

Фотографии: следы на опилках, покрывающих пол в леднике, тело, вынутое из петли.


ОБНАРУЖЕНО НА ТЕЛЕ ЖЕРТВЫ:

— ботинки;

— платье;

— нижнее белье;

— гигиеническая прокладка.

Фотографии: вскрытие трупа.


ОБНАРУЖЕНО В СПАЛЬНЕ ХОЗЯЕВ:

— список гостей, приглашенных на обед, намеченный на следующую неделю;

— простыни, подушки, покрывало, ночная рубашка, покрытые пятнами крови;

— детские пеленки;

— металлический таз.

Фотографии: разбитое оконное стекло.

Фотографии: общий вид комнаты.

Когда Росс вернулся домой, уже начинало светать. Он открыл дверь, радуясь, что Шелби спит и ему не придется давать ей никаких объяснений. Поднялся в свою спальню, не раздеваясь, бросился на кровать и наконец позволил себе разрыдаться.

Большую часть жизни Росс предполагал, что пройдет свой жизненный путь в одиночестве. Мысль о том, что у него когда-нибудь появится семья, казалась ему невозможной. Он был достаточно привлекателен внешне, не страдал болезненной застенчивостью и нерешительностью, не отличался излишним свободолюбием, отвергающим семейные узы. Тем не менее всякий раз, когда он пытался отдать свое сердце в женские руки, выяснялось, что предмет его любви более не принадлежит к этому миру.

Разумеется, у него были женщины. Официантка из Дулута, которая как-то вечером пригласила его к себе домой, предусмотрительно захватив здоровенную говяжью отбивную. Домохозяйка, муж которой, бизнесмен, вечно пребывал в разъездах, оставляя жену умирать от скуки. Женщина со шрамами на оперированной груди, отчаянно нуждавшаяся в напоминаниях о том, что она по-прежнему красива. Но всем этим дамам было довольно одной-двух ночей с Россом: поняв, что нужны ему, они немедленно его бросали. В конце концов, кто будет любить такого, как он? Мужчину, который не спит неделями и при этом целыми днями валяется в постели, мужчину, который пытался покончить с собой так часто, что начал считать себя неуязвимым, мужчину, который не способен любить самого себя?

Росс сунул голову под подушку. Он хотел, чтобы рядом была женщина, разделявшая его чувства. Женщина, испытывавшая до их встречи неясную тоску. Женщина, готовая пожертвовать всем и пуститься вслед за ним в путешествие из одного мира в другой. И чтобы каждая секунда, проведенная без него, Росса, казалась бы ей мукой.

Иными словами, ему нужна была женщина, которой не существовало.

В дверь постучали, но Росс не стал отвечать. Может, Шелби решит, что он уснул. С этой мыслью Росс натянул повыше одеяло.

— Привет! — Шелби опустилась на край кровати, рука ее мягко коснулась одеяла, покрывавшего его плечо. — Я знаю, ты не спишь.

Росс отбросил одеяло:

— Почему ты так решила?

— Да ведь ты никогда не спишь.

— А вдруг я взял и уснул для разнообразия?

Шелби пропустила его слова мимо ушей.

— Чего от тебя хотел этот полицейский? — спросила она, теребя край простыни.

— Ничего.

— То есть он без всякой причины сначала приехал сюда, а потом отвез тебя в полицейский участок? Оригинальный тип.

— Оставь меня в покое, Шелби. Если тебе необходимо кого-то опекать, практикуйся на своем сыне.

— Мой сын не плачет. Плачет какой-то другой мальчик.

Росс невольно коснулся щеки — она была мокрой от слез. Господи, он даже не заметил, что до сих пор плачет!

— Шелби, у меня нет ни малейшего желания говорить…

— Зато у меня есть такое желание!

Росс перевернулся на спину и прикрыл рукой глаза:

— Шел, послушай, я не был у врача, который сообщил, что жить мне осталось не более двух месяцев. Хотя, честно говоря, меня бы такая новость только обрадовала. Я никого не убил и не ограбил. Просто я хреново провел вечер и в очередной раз убедился, что мне нельзя влюбляться. Так что возвращайся спокойно в свою комнату или поезжай в библиотеку и дай мне возможность зализать раны.

— Та женщина, с которой ты встречался… она что, тебя бросила?

— Ни с кем я не встречался.

Это было враньем. Однако обмануть Шелби ему не удалось.

— Кто она такая?

Росс приподнялся на локте.

— Она — призрак женщины, убитой семьдесят лет назад, — сообщил он и, полюбовавшись на отвисшую челюсть сестры, повалился на подушку. — Вот кто она такая.

— Ты видел привидение?

— Я видел привидение. Я прикасался к привидению. Я целовался с привидением.

— Ты целовался с привидением?!

— Я втрескался в привидение так сильно, что вся моя душа, кажется, покрыта синяками.

— Росс, но как же…

— Не надо, Шелби. Не надо ничего говорить. Я не сошел с ума. Все происходило наяву, а не во сне. В этом я уверен на все сто процентов. — Голос его зазвенел, глаза вновь заблестели от слез.

— Росс, но привидений не существует, — мягко возразила Шелби.

Он резко повернулся к ней:

— Откуда ты знаешь? Если ты не видишь каких-то вещей, это вовсе не означает, что их не существует! Возможно, у тебя слишком слабое зрение. Возможно, они ловко маскируются. Возможно, тебе просто не доводилось с ними сталкиваться.

Слушая его, Шелби внезапно поняла: совершенно не важно, существует или нет призрак, с которым общался Росс. Сейчас ее брату необходимо, чтобы ему верили. Чтобы она ему поверила.

И значит, она должна ему верить.

Росс потер глаза ладонями.

— Господи, наверное, я совсем свихнулся. Тебе, пожалуй, стоит отвезти меня в психушку.

— Ты не более сумасшедший, чем все остальные.

— А все остальные что, тоже видят призраков?

— Нет, влюбляются в тех, кого не существует в реальности. — Шелби провела рукой по волосам брата. — Влюбленность искажает зрение. Если любишь человека, видишь его вовсе не таким, каков он на самом деле.

— Она ушла, — всхлипнул Росс. — Она меня покинула.

Шелби наклонилась и поцеловала его в макушку.

— Ты непременно ее найдешь, — сказала она.

ПРОТОКОЛ ДОПРОСА

Дата: 21 сентября 1932 года

Время: 13:45

Допрашиваемое лицо: миссис Уилметта Сайзмор

Следователь: офицер Дьюли Вигс

Место проведения допроса: Управление полиции г. Комтусук


Вопрос: Когда вы в последний раз видели миссис Пайк?

Ответ: Неделю назад в клубе Итана Аллена. Мы обедали там с нашими мужьями и отцом Сисси, Гарри Бомонтом. Я знаю Сисси уже несколько лет. Она была превосходной женой. Сразу было видно, что она влюблена в профессора Пайка и с радостью ждет ребенка.


Вопрос: В тот вечер в ее поведении не было ничего необычного?

Ответ: Нет, насколько я помню… Хотя подождите. Был один неловкий момент, когда бедняжка Сисси опрокинула стакан с вином. Один из официантов, индеец джипси, подошел, чтобы навести порядок. Он вел себя слишком вольно и позволил себе прикоснуться к Сисси. Профессор Пайк пришел в ярость и чуть не разорвал его на части. (Пауза.) Имени официанта я, разумеется, не знаю. Но вы можете осведомиться о нем в клубе.

— Черт, — пробормотал Илай, услышав грохот.

Он выскочил из ванной, со щеками, белыми от крема для бритья, и сбежал вниз по лестнице. Ватсон прятался под кофейным столиком. Даже при беглом взгляде было ясно: в гостиную вломились грабители. Или, возможно, псина весом сто пятьдесят фунтов играла здесь в охотника. Телевизор свалился с подставки, диванные подушки лежали на полу, одно из кресел было перевернуто, окно разбито.

Илай наклонился к собаке:

— Ну-ка отдай мне свою добычу.

Он протянул руку, и Ватсон безропотно открыл пасть, из которой выпала мертвая мышь.

Илай выбросил ее в разбитое окно.

— Отличная работа, Ватсон. Если ты и дальше будешь добывать такую пропасть мяса, мы, пожалуй, начнем торговлю бургерами. — (Пес виновато прижал уши.) — Неужели ты хочешь сказать, что ни в чем не виноват и гостиную разворотила гнусная мышь? Нет-нет, ты слишком умен, чтобы говорить глупости. Ты предпочитаешь молчать.

Пес тихонько заскулил и ткнулся носом в ковер. Илай положил на место подушки и поднял телевизор, который, к счастью, не пострадал. С тяжким вздохом детектив подошел к окну и перевернул кресло, разбившее ножками стекло. Подоконник был усыпан осколками, но, так как окно разбили изнутри, большая их часть оказалась на клумбе среди азалий.

Внезапно Илай повернулся и бросился по лестнице наверх. Ватсон следовал за ним по пятам. Ворвавшись в спальню, Илай принялся рыться в папках, лежащих на ночном столике. Наконец он нашел пластиковый конверт с фотографиями места преступления. Хотя снимки были сделаны семьдесят лет назад, негатив 4 × 5 четко запечатлел все детали. Прищурившись, Илай принялся внимательно разглядывать фотографию спальни Сисси Пайк. На первом плане — кровать, за ней — разбитое окно. На подоконнике посверкивают осколки стекла. А на полу?

Илай потер челюсть и только тут вспомнил, что лицо его покрыто кремом для бритья.

— Когда я побреюсь, Ватсон, мы с тобой кое-куда съездим, — обернулся он к собаке.


Род ван Влит шагнул к Россу почти вплотную.

— Давайте говорить начистоту! — заявил он. — Вы действительно видели призрака?

Росс кивнул:

— А разве вы нанимали меня не для того, чтобы я познакомился со здешними привидениями?

— Нет! — всплеснув руками, рявкнул Род. — Я всего лишь хотел, чтобы вы исследовали этот участок. Честно говоря, я вовсе не ожидал, что вы действительно наткнетесь на призрака! — Он пересек крошечное помещение трейлера и опустился на стул. — И что, скажите на милость, мне теперь делать? Сидеть сложа руки и ждать, пока эта нечисть изволит убраться восвояси?

— Здесь нет никакой нечисти. Никакой демонической силы. Это самый обыкновенный призрак.

— Великолепно! Спасибо за разъяснение. Представляете, что будет, когда рабочие узнают, что на участке завелся «самый обыкновенный призрак»?

— Скорее всего, рабочие ничего не узнают. Кёртис Уорбертон постоянно твердил, что призраки обычно занимаются собственными делами и не суются в чужие.

— А нельзя как-нибудь заставить привидение перебраться в другое место?

— По словам Кёртиса, это невозможно. Призраки очень упрямы. К тому же они, как правило, эмоционально связаны с тем или иным местом и чувствуют себя комфортно только там. Кёртис утверждал: нельзя навязать призраку свою волю, потому что…

— Хватит цитировать этого чертова Кёртиса! Что вы сами об этом думаете?

На несколько мгновений Росс погрузился в молчание.

— Я не представляю, как поведет себя этот призрак, — произнес он наконец.

— Тогда позвольте мне сказать, что думаю обо всем этом я, — процедил Род ван Влит — Если суд поверит во всю эту призрачную чушь, компания «Редхук» потеряет разрешение на застройку участка. Это означает, что призраку лучше исчезнуть… а вам уехать отсюда подальше. Разумеется, за приличное вознаграждение.

Росс побледнел:

— Конечно, я могу уехать. Но прогнать отсюда привидение я не в состоянии.

— Тогда я найму того, кто сможет это сделать.

В течение томительно долгой секунды они молча сверлили друг друга глазами. Потом Росс, так и не сказав ни слова, повернулся, вышел из трейлера и с грохотом захлопнул дверь. Род, стоя на пороге, проводил его взглядом. Рабочие, встречавшиеся Россу на пути, не обращали на него ни малейшего внимания. Им платили деньги за то, чтобы они работали, и незначительные трудности вроде земли, насквозь промерзшей в августе, ручек лопат, трескавшихся при малейшем прикосновении, и гвоздей, которые было не забить при всем старании, служили лишь поводом потребовать увеличения зарплаты. Итак, в торговом центре, который здесь возводится, будет свое привидение. Ну и что? Из этой чертовщины даже можно извлечь выгоду. Например, открыть кафе для завтраков и ланчей, назвать его «Тишь да гладь» — и подавать там желе, которое завопит «Ф-фу!» на тарелке, и заходящийся визгом сыр. А когда набежит пресса, Род ван Влит невозмутимо скажет журналистам, что это место — просто золотая жила для бизнеса.

Но может… этот дурацкий торговый центр вообще не нужен? В Новой Англии всегда было полно старых жутких дешевых гостиниц, чьи пыльные чердаки кишели привидениями. И если у компании «Редхук» появился собственный призрак, почему бы не построить для него комфортабельный отель?

Разумеется, после того, как Род найдет человека, способного выдрессировать это привидение. Осторожность в таком деле не помеха.

Род вытащил из кармана мобильный телефон и набрал 411.

«Карьер „Ангел“», — раздался голос в трубке.

Род нажал кнопку отбоя и набрал номер еще раз. Услышав ответ оператора, облегченно вздохнул. Честно говоря, он ожидал, что опять ответит гребаный карьер.

— Я хотел бы связаться с мистером Кёртисом Уорбертоном, — произнес он.


Для специалистов криминалистической лаборатории в Монтпилиере особо тяжкие преступления были в приоритете. Это означало, что результаты анализов по делу об убийстве можно было получить на следующий день, а вот по делу об ограблении — через несколько недель. Илай прекрасно это знал и потому решил переговорить с лаборантом Туком Бурхесом, которого хорошо знал по совместной работе.

— Убийство? — переспросил Тук. — В Комтусуке?

— Именно так, — кивнул Илай.

Уточнять, что убийство произошло семьдесят лет назад, он не стал.

Тук взял у Илая фотографию:

— Ого. А почему черно-белая?

— Такой уж у нас старомодный фотограф. Сколько времени тебе понадобится?

— А сколько времени ты готов здесь торчать? — ухмыльнулся Тук, взял фотографию, отсканировал ее и включил «Фотошоп». — Какую часть снимка надо увеличить?

Илай указал на экран. Компьютер увеличил изображение окна и пола под ним. Тук нажал на несколько кнопок, усиливая резкость.

— Ну и что ты видишь? — спросил Илай.

— Пол.

— А на полу?

— Ничего, — пожал плечами Тук.

— То-то и оно, что ничего, — кивнул Илай.

Через десять минут он получил распечатку увеличенного изображения, а также распечатку снимка, сделанного в саду под окнами спальни Сесилии Пайк. Благодаря фотоувеличению можно было разглядеть крошечные блестящие кусочки на траве у лестницы, прислоненной к стене дома. Похоже на битое стекло.

— Внутри осколков почти нет, — сообщил Илай Ватсону по дороге домой. (Пес в ответ высунул язык и запыхтел.) — Почти все осколки снаружи. Это означает, что жертву никто не вытаскивал через окно. Она разбила стекло сама. Но если ее похитили, зачем ей разбивать стекло? — Илай сбавил скорость, пропуская другие машины. — Отсюда делаем вывод: никто ее не похищал. Сесилия пыталась убежать из дому. Иначе она не стала бы разбивать окно, а вышла бы через дверь. Но она не хотела, чтобы ее видели. А может, дверь спальни была заперта. И запер ее тот, кто не хотел выпускать Сесилию. — Илай повернулся к собаке. — Следующий вопрос: почему на первом этаже дома все перевернуто вверх дном? Спенсер Пайк сказал полицейским, что Серый Волк проник в спальню его жены через разбитое окно. Но если это правда, индеец не стал бы спускаться на первый этаж, волоча с собой жертву. Он ушел бы тем же путем, каким и пришел. Это означает, что разгром в доме устроил кто-то другой. Возможно, это инсценировка. Но кому она могла понадобиться? — спросил Илай, включая поворотник. — В любом случае все дороги ведут к Спенсеру Пайку.

ОТЧЕТ КОРОНЕРА

Причина смерти: повешение

Характер смерти: убийство

Важные сопутствующие обстоятельства: недавние преждевременные роды


НАРУЖНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Тело принадлежит нормально развитой белой женщине, не испытывающей недостатка в питании. Выглядит на указанный возраст. Волосы белокурые, радужки глаз карие. Зрачки одинаковые, ширина каждого составляет 6 мм. Рост 62 дюйма, вес 124 фунта. Рубцов и шрамов на теле не обнаружено. Окоченение умеренное. На ладонях, предплечьях, голенях и ступнях наблюдаются умеренные трупные пятна. На спине обнаружено одно слабовыраженное трупное пятно.

Глаза выступают из орбит. На шее наблюдается красная борозда шириной 2 см, более выраженная спереди. Борозда тянется от уровня щитовидного хряща до уровня ушей. На коже вокруг борозды обнаружены множественные точечные кровоизлияния. Изо рта и ноздрей вытекает кровянистая слизь. Язык распух, кончик сухой и темный. На коже шеи — несколько неглубоких царапин.

При осмотре грудной клетки обнаружено набухание молочных желез. Гематом и кровоподтеков не наблюдается.

При осмотре абдоминальной области обнаружено увеличение живота, на коже растяжки. Методом пальпации установлено, что матка находится на 4 дюйма выше лобка.

При осмотре конечностей обнаружены множественные кровоподтеки на голенях, запястьях и предплечьях.


ВНУТРЕННЕЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

Тело вскрыто стандартным Y-образным разрезом. Органы грудной клетки и брюшной полости расположены нормально. Плевральная и перитональная жидкости не обнаружены. Осмотр шеи не выявил признаков перелома щитовидного хряща и подъязычной кости. Внутренние гематомы обнаружены только под странгуляционной бороздой.

Вес правого легкого составляет 300 граммов, левого — 280 граммов. В задних долях легких с обеих сторон наблюдается незначительная закупорка. Вес сердца 350 граммов, никаких патологий не обнаружено.

Вес печени составляет 1200 граммов, при вскрытии выявлено, что печень содержит 600 куб. см жидкой крови. Кровеносные сосуды печени значительно расширены. Поджелудочная железа и желчный пузырь без патологий. Вес селезенки 100 граммов, патологий не выявлено. Желудочно-кишечный тракт без патологий, при осмотре желудка обнаружено незначительное количество частично переваренной пищи. Никаких медикаментов в содержимом желудка не выявлено.

Почки, мочеточники и мочевой пузырь расположены нормально, имеют нормальные размеры и форму.

Вес матки 450 граммов. Наблюдается выраженное утолщение и геморрагия эндометриального слоя. Толщина стенок 2 см. При осмотре яичников в правом яичнике выявлено желтое тело величиной 2 см. Левый яичник без изменений.

Брюшная аорта и полая вена без изменений. Наблюдается незначительное посмертное кровотечение. При исследовании головного и спинного мозга никаких патологий не выявлено.


МИКРОСКОПИЧЕСКОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

При исследовании фрагмента экхимотической области выявлено незначительное количество сегментоядерных нейтрофилов вокруг экстравазированных эритроцитов. При исследовании срезов легких выявлены незначительная гиперемия и отек. Признаков пневмонии не наблюдается. Срезы гематомы печени подтверждают макроскопическую картину кровоизлияния без существенного тромбообразования. При исследовании прочих внутренних органов патологических изменений не обнаружено.

— Будь добр, Уэсли, переведи для меня эту китайскую грамоту, — попросил Илай.

Он сидел на крыльце, сжимая в потных пальцах стакан с лимонадом. Ватсон, растянувшийся на земле под качелями, изображал из себя мохнатый коврик.

Уэсли Снип, в гостях у которого находился Илай, в течение многих лет работал городским врачом — пока существовала такая врачебная должность — и по умолчанию до 1985 года был коронером округа. Потом набрали обороты медицинские страховые компании, да и скальпель в его руках начал заметно дрожать, и эти обстоятельства вынудили Снипа уйти на пенсию. Тем не менее в подвале своего дома Уэсли по-прежнему держал целую лабораторию. Его черный докторский чемоданчик неизменно стоял на буфете в гостиной, ожидая, что кому-нибудь понадобится помощь старого доктора.

— Ну, прежде всего, она, несомненно, была повешена, — изрек Уэсли. — Об этом говорит ее распухшее лицо и борозда на шее.

— А что еще ты можешь сказать? — спросил Илай.

Старый доктор пробежал заключение глазами:

— Есть множество признаков, подтверждающих, что она недавно родила… толщина стенок матки, молозиво, которое выделяется из молочных желез, размеры сердца. Да, и за несколько часов до смерти она схватилась с кем-то врукопашную. На голенях и запястьях кровоподтеки. Кстати, только синяки на запястьях свидетельствуют о повреждениях, полученных при жизни. Про синяки на голенях этого сказать нельзя, потому что она умерла прежде, чем наступила клеточная реакция. Возможно, она лягалась как бешеная, пытаясь вырваться из петли.

— А в какое время она умерла?

— Давай-ка посмотрим, — сдвинул брови Уэсли. — В желудке пусто, но накануне ей, естественно, было не до еды — она рожала. Провисела она достаточно долго, об этом говорят трупные пятна на ногах и на предплечьях… не меньше четырех-пяти часов. Но и не больше, потому что подкожные кровоизлияния не имеют четких границ.

— Ее муж сказал полицейским, что вынул тело из петли около девяти тридцати утра, — сообщил Илай. — Но убийца проник в дом в середине ночи.

— Не сходится, — пожал плечами Уэсли. — Судя по этому заключению, если дамочка была вынута из петли в девять тридцать, повесили ее где-то около пяти утра.

— Ну а если ее повесили посреди ночи?

— Значит, она была вынута из петли часов в шесть-семь утра. Иначе наблюдалось бы более выраженное окоченение.

Уэсли взял один из слайдов, приложенных к заключению, и стал рассматривать его на свет:

— Любопытно.

— Что ты обнаружил? — вскинул голову Илай.

— Парень, который проводил вскрытие, упоминает о синяке на спине и о печеночной гематоме. Судя по всему, он считает это признаками физической травмы. Посмотри, что он пишет насчет печени? Обнаружены расширенные кровеносные сосуды. Обычно это является следствием правосторонней сердечной недостаточности, но…

— Что «но»?

— Представь себе водопроводную трубу, закупоренную с одной стороны. Если сердце перестает выполнять свою работу, кровь остается в печени. Но она умерла в течение нескольких мгновений… времени для подобной реакции просто-напросто не было. — Уэсли, прищурившись, вновь принялся рассматривать слайд. — Давай-ка спустимся. Я хочу разглядеть это как следует.

Вслед за хозяином дома Илай пошел вниз. В подвале, где люди, как правило, устраивают мастерскую или тренажерный зал, Уэсли установил смотровой стол из нержавеющей стали и стеклянный шкаф, в котором хранились медицинские инструменты и микроскопы.

— Я помню это дело, — сказал он, снимая с полки проектор для слайдов. — В сорок третьем году, когда я приехал в Комтусук, о нем еще ходили разговоры. Помню, как-то раз на Хэллоуин сорванцы-мальчишки прятались в лесу поблизости от дома Пайка. Видно, собирались на следующий день хвастаться перед своими одноклассниками, рассказывая всякие страшилки.

— Да? Ну и что же они рассказывали?

— Насколько я помню, ничего. Туда они отправились смельчаками, а вернулись тихими, как церковные мыши. Мне пришлось лечить одного парня, футбольную звезду, который онемел на целый месяц. Я даже послал его в Бостон проверить гортань у навороченных специалистов.

— Ну и что у него было не так?

— Физически все оказалось в полном порядке. В один прекрасный день он заговорил как ни в чем не бывало.

— Думаешь, на участке Пайка с ним произошло что-то страшное?

Уэсли пожал плечами:

— Я думаю, иногда с человеческим организмом происходят удивительные вещи, о которых не прочтешь ни в одном медицинском справочнике. Печаль способна убить человека, а любовь излечивает от множества хворей. Я сразу понял, что немота этого парня не имеет никакого отношения к состоянию связок, гортани и всего прочего. Те доктора в Бостоне, конечно, ухватились за пациента и раскрутили его на кучу анализов и исследований, о которых мы здесь и слыхом не слыхивали. Но выяснилось, что прав был я: мальчишка лишился дара речи из-за нервного потрясения. А вот что его так потрясло — это уже другой вопрос.

Уэсли поместил слайд под микроскоп и припал глазом к окуляру.

— Ага, — пробормотал он.

— Что там такое?

— Отложения фибрина внутри перипортальных синусоидов и микроскопические зоны геморрагии. И коагуляционный некроз перипортальных гепатоцитов.

— Уэсли, умоляю, говори по-английски!

Старый доктор снял очки и потер глаза.

— Преэклампсия — это серьезное осложнение беременности. Оно становится особенно опасным, если возникает HELLP-синдром. Это название состоит из первых букв трех основных симптомов — гемолиза, повышения активности ферментов печени и тромбоцитопении. Впервые этот синдром стали диагностировать всего лет двадцать назад, и надо сказать, он хорошо поддается лечению. Но в те годы, конечно, дело обстояло совсем иначе… симптомы могли стремительно нарастать. Похоже, ее печеночная гематома — это именно следствие HELLP-синдрома… а вовсе не удара по животу, как решил твой судмедэксперт.

— По-твоему, это имеет какое-то отношение к моему расследованию?

Старый доктор покачал головой:

— Вряд ли. Это означает лишь одно: если бы Сисси Пайк не повесили, она, возможно, через пару дней умерла бы своей смертью.


Кожа Спенсера Пайка приобрела темно-желтый пергаментный оттенок. Из носа торчали трубочки кислородного аппарата. Он наблюдал, как Илай включает магнитофон, и в глазах его светилось раздражение, естественное для человека, который знает, что ему немного осталось, и не желает тратить драгоценное время на кого попало.

— В наше время продажа земельной собственности не являлась преступлением, — прошамкал Пайк.

— Это и сейчас не преступление, — кивнул Илай.

Он окинул взглядом других обитателей дома престарелых, сидевших в кафетерии. Все они сосредоточенно поглощали ланч, состоящий из блюд неопределенного вида и пюреобразной консистенции — что может быть лучше для беззубых ртов?

— Но мне бы хотелось узнать, почему вы решили продать эту землю.

— Для того чтобы иметь возможность продолжать роскошную жизнь, к которой я привык, — ухмыльнулся Пайк. — Разъясните этим безмозглым индейцам, детектив, что я — единственный законный владелец участка. Если бы мне вздумалось устроить там ярмарку, я сделал бы это с полным правом. Если бы я решил подарить землю расистской организации, никто бы мне этого не запретил. Но мне захотелось продать участок каким-нибудь дуракам-застройщикам и получить денежки, чтобы штат Вермонт и не надеялся получить его бесплатно после моей смерти. И я исполнил свою маленькую прихоть.

Илай уяснил для себя два обстоятельства. Во-первых, Спенсер Пайк думает, что цель визита детектива — урегулировать проблему с индейцами абенаки. Во-вторых, Спенсер не догадывается, что Илай — наполовину индеец.

— Судя по вашему сердитому тону, у вас и раньше были столкновения с абенаки, — заметил он.

— Еще бы нет! Один из этих индейских сволочей убил мою жену.

— Да, я читал полицейский отчет об этом деле. Представляю, как тяжело вы переживали утрату.

— Она была единственной любовью всей моей жизни. В один день потерять жену и ребенка — этого не пожелаешь и врагу.

— Насколько мне известно, они похоронены на вашем участке?

— Да.

Илай вскинул голову:

— А почему не на церковном кладбище? Ведь в то время вы были активным прихожанином конгрегациональной церкви?

— Моя дочь родилась мертвой, — проронил Пайк. — А мою жену убили. Я… я не мог расстаться с ними обеими. Мне хотелось, чтобы они были рядом… чтобы они могли без труда найти меня, а я мог найти их.

Пайк отвернулся, но Илай успел заметить, что на глазах у старика заблестели слезы.

В полицейском отчете ни слова не говорилось про труп новорожденного младенца. Илай отнес это на счет небрежности полицейских. Любой уважающий себя судмедэксперт произвел бы вскрытие тела. С другой стороны, офицера, проводившего расследование, можно понять. Ему не хотелось причинять дополнительных страданий человеку, только что потерявшему жену. Человеку, заметим, богатому и влиятельному. И потому он на веру принял слова Пайка о том, что ребенок родился мертвым.

Люди видят только то, что хотят увидеть, — в этом Илай не раз имел возможность убедиться. И тот офицер полиции не стал исключением.

— Ведь это вы обнаружили труп вашей жены? — спросил он.

— Я перерезал веревку, на которой она висела. Конечно, я знал, что ваши ребята из полиции будут недовольны. Скажут: не надо было трогать труп и все такое… Но я не мог стоять и смотреть, как она висит. Мне казалось… — Голос старика дрогнул. — Мне казалось, что ей больно…

— А ее отец? Как он все это перенес?

— Гарри? Он жил тогда на Холме. Когда это случилось, Гарри был в Бостоне на конференции, но немедленно вернулся, получив телеграмму. Он так и не оправился от удара. Никогда уже не стал прежним Гарри Бомонтом, каким я знал его до смерти Сисси.

Итак, отец Сесилии Пайк был в Бостоне. Это обстоятельство выводит его из круга подозреваемых.

— А там, на крыльце ледника, не было табуретки или чего-нибудь в этом роде? — уточнил Илай. — В общем, предмета, при помощи которого ваша жена могла сама залезть в петлю?

— Мою жену убили, — процедил Пайк. Голос его был тверд как кремень. — Чтобы повеситься, ей пришлось бы взлететь над землей футов на десять — на такой высоте находились стропила. Никаких табуреток там не было. Ничего, на что она могла бы встать.

Илай, не моргнув, выдержал пронзительный взгляд старика.

— Я всего лишь пытаюсь разобраться в случившемся, мистер Пайк. Когда вокруг вашего участка поднялась шумиха, всплыли некоторые новые обстоятельства, связанные с индейцем по имени Серый Волк. По моему мнению, в этом деле осталось слишком много загадок.

— Полностью разделяю ваше мнение.

Илай молчал, рассчитывая таким образом вызвать Пайка на откровенность. Но старик не проронил ни слова.

Сияя улыбкой, к ним подошла сиделка:

— Вам пора принимать лекарство, мистер Пайк.

Илай положил руку на колесо кресла-каталки:

— Есть у вас какие-нибудь предположения по поводу того, где Серый Волк мог скрыться после убийства?

Пайк покачал головой:

— Если вы хотите отыскать этого чертова индейца, детектив, мой вам совет: начните с ада.

Илай встал, а сиделка покатила кресло по коридору. Выждав, когда она скроется за углом, он вынул из кармана пару резиновых перчаток, надел их, взял со стола стакан, из которого пил Пайк, и положил в пакет со струнным замком. Все остальные старики, занятые едой, не обратили на эти манипуляции ни малейшего внимания.


Жизнь в Комтусуке потекла как обычно. Часы, которые несколько недель назад остановились, пробив полночь, вновь пошли как ни в чем не бывало. Качели на детской площадке перестали стонать, когда на них садились дети. Посеревшие бабочки обрели прежнюю яркость. Светящиеся жучки, усыпавшие ветки берез около городского управления, исчезли. Фотографии, которые прежде соскальзывали с бумаги, теперь оставались на своем месте, позволяя разглядывать себя сколько угодно. Даже самые осторожные мамаши стали выходить с детьми из дому, и малыши снова стали играть на дорожках.

Правда, местный гробовщик, все это время находивший превосходные пионы во рту усопших, по привычке продолжал разжимать их губы. Эйб Хаппинворт по-прежнему каждое утро подметал крыльцо своего магазина, хотя там не появлялось ни единого лепестка розы. Бизнесмены средних лет, которым еще совсем недавно снились по утрам чудесные сны, отключали будильник и с головой накрывались одеялом в тщетной надежде вновь погрузиться в мир причудливых фантазий. В большинстве своем жители города ощущали в груди какую-то странную пустоту, словно им не хватало чего-то, чему они не знали названия.


Шелби едва успела выскочить из офиса адвоката и добежать до ближайших кустов, как ее вырвало. Вытерев рот салфеткой, она опустилась на поребрик, проклиная себя на чем свет стоит. Составить завещание — это вполне естественный поступок для разумного человека, достигшего определенного возраста. В особенности для того, у кого есть сын.

Правда, Шелби знала, что Итан никогда не станет владельцем дома и имущества, которые она ему только что завещала.

…Роды начались у Шелби в разгар грозы. Томас отвез ее в больницу на старом автомобиле с откидным верхом, который постоянно заклинивало. В тот раз его не удалось поднять, и Шелби, раздираемая схватками, промокла насквозь. Когда ей дали новорожденного сына, липкого и бескостного, как древесная лягушка, Шелби не могла отвести от него глаз.

«Посмотри на него! — твердила она Томасу, прижимая ребенка к груди. — Ты видел когда-нибудь такое чудо?»

Итан и в самом деле был чудесным ребенком. Крупный и сильный, с темными волосиками, крепко сжатыми кулачками бойца и яркими бирюзовыми глазами. Стоило Шелби в первый раз выйти с коляской на улицу, восторгам не было конца. «Какой прекрасный малыш!» — говорили люди. О его патологии поначалу никто не догадывался.

Когда Итану было шесть недель от роду, он впервые получил сильный солнечный ожог. В то время Томас и Шелби жили в Нью-Гэмпшире. Они решили съездить на Плам-Айленд в октябре, когда пляжи пустовали. На бесконечной песчаной полосе, оглашаемой криками чаек, они целовались рядом с переноской, в которой лежал спящий Итан. Их волосы стали жесткими от соленого воздуха, горячие пальцы проникали друг другу под свитеры.

«Я чувствую себя школьницей», — прошептала Шелби, когда Томас расстегнул ей джинсы и рука его скользнула меж ее ног.

«Школьницы не таскают своих детей на свидания!» — рассмеялся Томас.

Увлеченные друг другом, они не заметили, как на коже ребенка появилась зловещая сыпь. Лишь когда сыпь превратилась в волдыри, они встревожились не на шутку. Вечером, тщетно пытаясь успокоить орущего Итана, которому не помогали холодные компрессы, Шелби осознала: это лишь начало.

Доктора так и не смогли установить, кто из родителей был носителем дефектного гена, ставшего причиной болезни. Впрочем, для Шелби это не имело ни малейшего значения. Она не сомневалась, что болезнь сына — это ее вина. Если она не смогла предотвратить болезнь, ей придется всю жизнь бороться с ее последствиями.

Никто не знал, как долго проживет Итан. Шелби множество раз спрашивала об этом у дерматолога и неизменно получала один и тот же ответ: это зависит от того, насколько серьезные повреждения кожи Итан получил в младенчестве, еще до постановки диагноза. Каждая минута, проведенная на солнце, сокращала его жизнь на несколько дней. Рак представлялся Шелби чем-то вроде медузы, которая внезапно появляется на поверхности воды. Всем известно, что в море полно медуз и что они опасны. Но пока вы их не видите, можно попытаться о них забыть.

Разве мать, потерявшая свое дитя, сможет продолжать жить?..

Шелби закрыла лицо ладонями. Ремешок сумочки соскользнул с ее плеча. Несмотря на завещание, лежавшее в сумочке, Шелби знала: Итану не придется перебирать фотографии, любовные письма и любимые чашки своей покойной матери. Это она будет аккуратно складывать детские джинсы и куртки, чтобы отправить их в какой-нибудь благотворительный фонд. Это она распахнет окно настежь, чтобы запах ее сына навсегда выветрился из его комнаты.

До Шелби донесся шум подъезжающего автомобиля, но она не стала поднимать голову. Во-первых, она не сомневалась, что ужасно выглядит. Во-вторых, она не часто позволяла себе нервные срывы, и если таковой случился с ней на улице, это никого не касается. Машина остановилась, стекло опустилось. В машине играло радио: звучали гитарные переборы.

— Миссис Уэйкман?

Шелби подняла голову, так как услыхала странное пыхтение. Любопытство заставило ее отнять руки от лица. Высунув голову из окна, на нее смотрел здоровенный пес. Чья-то рука бесцеремонно отодвинула собачью башку. В следующее мгновение выяснилось, что рука принадлежит копу, который был у Шелби дома прошлым вечером.

«Илай. Его зовут Илай».

Шелби промокнула глаза салфеткой, пытаясь свести ущерб к минимуму, и пробормотала:

— Привет.

Он смотрел на нее, не отрываясь. Взгляд его обжигал ей кожу. Наверное, именно так Итан ощущал прикосновение солнечных лучей. Как ни странно, полицейский ничуть не удивился тому, что сумасшедшая тетка ревет в три ручья посреди улицы. Точнее, он воздержался от комментариев по этому поводу.

— Ватсон не прочь выпить чашечку кофе, — сообщил он.

— Ватсон?

— Ватсон, прошу любить и жаловать, — кивнул Илай и почесал собаку за ухом.

Шелби почувствовала, что губы ее невольно дрогнули в улыбке.

— Ватсон любит кофе? — спросила она, поднимаясь.

Илай зажал руками уши пса, словно не желая, чтобы тот слышал, как выдают его секреты.

— Он надеется, кофе поможет ему перестать расти.

На этот раз Шелби не выдержала и прыснула. Собственный смех показался ей непристойным, как отрыжка, она даже прижала руку к груди, удивляясь: неужели эти звуки вырвались отсюда?

— Ватсон будет счастлив, если вы составите нам компанию.

Шелби неуверенно коснулась пальцем открытого окна:

— Ватсон мог бы сказать об этом и сам.

Илай протянул руку и распахнул перед Шелби пассажирскую дверцу.

— Дело в том, что он страшно застенчив, — сообщил он.


Росс сделал последнюю затяжку и бросил окурок в кусты, росшие вокруг крыльца. На сей раз любимая женщина покинула этот мир у него на глазах. Оказалось, это обстоятельство ничуть не облегчает боль утраты. Еще выяснилось, что человек может превратиться снаружи в камень, но это не мешает его душе кровоточить.

Росс пребывал в полной растерянности. Может ли он одновременно любить Лию и Эйми? Если Лия смогла вернуться в этот мир, означает ли это, что у Эйми тоже имеется подобная возможность? И если да, почему она не хочет эту возможность использовать? Быть может, протянутая меж ними нить была вовсе не такой крепкой, как это казалось Россу?

Если бы Росс позволил себе оглянуться назад, ему пришлось бы признать, что он потратил последние десять лет впустую. Он гонялся за призраком своей погибшей невесты. Сначала, мечтая о встрече с ней, пытался покинуть этот мир, потом стал изучать паранормальные явления. Но возможно, его отношения с Эйми, встречу с которой он считал судьбоносной, на самом деле были лишь звеном в цепи совпадений. И он увидел, полюбил и потерял Эйми лишь для того, чтобы заняться охотой за призраками и найти Лию.

А ведь Род ван Влит намерен избавиться от призрака Лии. Может, он не сразу приступит к решительным действиям, но, так или иначе, велика вероятность того, что Лия, где бы она ни пребывала сейчас, покинет этот мир навсегда. В конце концов, зачем ей оставаться здесь теперь, когда она узнала… узнала, кто она такая?

Росс потратил несколько лет на то, чтобы встретить привидение. Сколько же времени потребуется, чтобы отыскать его вновь, если оно не желает быть найденным? Несколько жизней, не меньше.

Может, стоит забыть об этом призраке и отправиться на поиски другого?

Росс уставился на собственную ладонь, на ожог от сигареты, еще заметный на коже. А на запястье белели шрамы, напоминающие, как близко он подошел к заветной черте. В любой момент он может повторить попытку. В ванной у Шелби хранится аптечка, в ней полно снотворных таблеток. А в ящике ночного столика у кровати Итана лежит армейский швейцарский нож. Еще несколько недель назад Росс обыскал весь дом — привычка путешественника, желающего удостовериться, что в случае экстренной необходимости он быстро найдет спасительный выход.

Тем не менее Росс знал: пересечь границу между двумя мирами будет непросто. Он превратится в призрака, связанного с этим миром той болью, которую он причинил своей сестре. К тому же ему не будет давать покоя одна мысль. Мысль о том, что он не завершил здесь чрезвычайно важное дело. Не выяснил обстоятельств смерти Лии.

Наверное, все-таки стоит помочь Илаю Рочерту. И если Лия сейчас пребывает там, откуда она может видеть его, Росса, у нее будет повод остаться… несмотря на все ухищрения Рода ван Влита.

Росс сунул руки в карманы джинсов, и пальцы его нащупали что-то гладкое. Из обоих карманов он извлек по новенькому медному пенни. На каждом стоял 1932 год выпуска, но обе монетки так блестели, словно их отчеканили нынешним утром. Перед глазами у Росса возникло видение: он лежит в гробу, на веках эти монетки, плата за переправу через реку Стикс. Кто будет ждать его на другом берегу? Лия? Эйми?

— Что это такое?

Росс, погруженный в свои мысли, вздрогнул, услышав голос племянника:

— Ты что здесь делаешь, Итан?

Хотя козырек над крыльцом защищал от солнца, мальчик был закутан с головы до пят.

— Сам не знаю, — пожал он плечами. — Просто не спится. Как и тебе, верно? — Он шагнул ближе и взглянул на монетки, лежащие на ладони у Росса. — Добавь доллар — и сможешь выпить чашку кофе.

— И почему только современные дети такие циничные?

— Потому что современный мир превращается в полное дерьмо, — заявил Итан. — По крайней мере, мы, поколение «Зет», в этом не сомневаемся.

— А что будет после того, как процесс превращения в дерьмо завершится? — вскинул брови Росс.

— Откуда мне знать? — вздохнул Итан, усаживаясь на ступеньку крыльца. — Наверное, все начнется сначала.

Росс вытащил сигарету и закурил.

— Дай мне разок затянуться, — попросил Итан.

— Вот еще выдумал! — покачал головой Росс и подумал: «Итан сейчас в таком возрасте, когда все запретное кажется крутым. В том числе и курение».

— Мама говорит: ты не должен курить при мне.

— Ты ведь не будешь ей докладывать, что я это делал.

— Не буду, — усмехнулся Итан. — Представляешь, какой для всех будет сюрприз, если я возьму и умру от рака легких?

Росс облокотился на перила. Он чувствовал себя страшно усталым, но знал, что не сможет уснуть, даже если уляжется в постель. Все, чего ему хотелось, — сунуть голову в духовку и открыть газ. Или, на худой конец, впасть в анабиоз. А вместо этого приходилось болтать с девятилетним пацаном.

— Я слышал, как вчера вечером ты с каким-то полицейским разговаривал о призраках.

— Этот разговор не предназначался для твоих ушей.

— Мне кажется, есть такое место, куда люди попадают… после этого… — задумчиво произнес Итан. — Как ты думаешь, на что оно похоже?

Сердце Росса болезненно сжалось, когда он понял, что Итан спрашивает вовсе не из праздного любопытства. Он уже начинает готовиться… Вспомнилось, как ему в первый раз дали подержать новорожденного Итана. Темно-синие глаза младенца смотрели на него так, словно он давно уже знал Росса…

— Не знаю, дружище, — проборм