Book: Ореховый посох



Роберт Скотт, Джей Гордон

«Ореховый посох»

ПРОЛОГ

ФОЛИБИЧ


Зима. Через год после описанных в книге событий

Темно-синие, почти черные волны, чуть взбухая, мягко накатывались на берег. Норман Фелсон накинул булинь на небольшой пиллерс, а второй конец прикрепил к румпелю своего тридцатишестифутового шлюпа «Морская дева» так, чтобы руки были свободны, потому что отвязавшийся шкот контр-бизани мотался по всей корме. Норман едва успел закрепить болтающийся конец паруса и снова метнулся на мостик. Он все еще чувствовал себя не слишком уверенно, когда выходил на шлюпе в одиночку, и очень не любил выпускать руль из рук больше чем на несколько секунд. Сейчас он с нетерпением ждал рассвета: днем ему всегда было не так страшно.

Его жена Кей возилась на крохотной кухоньке, откуда доносился аромат только что смолотого кофе, который, к сожалению, тут же и рассеивался на холодном ветру, дувшем со стороны Чесапикского залива. Весь залив был погружен во тьму, если не считать далеких огней бакенов, отмечавших фарватер, и бликов лунного света, странным геометрическим узором ложившихся на волны. Фелсон, пользуясь бортовым спутниковым компьютером, держал курс на северо-восток, на маяк в бухте Чарлстон, чтобы потом повернуть в Атлантический океан и взять курс на Нагз Хед. Ему нравилось воображать себя моряком из прошлой эпохи, и он довольно часто пытался плыть, ориентируясь только по компасу и по звездам — хотя это у него получалось плоховато, — и он втихомолку проклинал своего инструктора из береговой охраны, который учил его управлять судном, полагаясь лишь на бортовую электронику.

Фелсон еще раз проверил, правильно ли ввел в компьютер нужные координаты, а потом крикнул жене:

— Ну что, кофе готов?

— Почти, — крикнула она в ответ. — Через минуту принесу.

Фелсон откусил кусок пончика с черничным вареньем, с которого все время сыпалась противная сахарная пудра, и подумал: а ведь хорошо, что я живу именно сейчас! А эти пончики — безусловно, самое выдающееся изобретение последнего тысячелетия! Он вдруг представил себе — с легким содроганием, — что, например, ел на завтрак Фрэнсис Дрейк[1], готовясь к сражению с испанской Армадой в 1588 году: какое-нибудь превратившееся в сухари печенье, зараженное долгоносиком. Слизывая с пальцев варенье, Фелсон сокрушенно поцокал языком: да уж, судьбу этого старого морского волка никак не назовешь простой и сладкой, как... эти пончики, которые он, Фелсон, покупает еще теплыми по два доллара девяносто девять центов за дюжину.

Из трюма показалась Кей и с улыбкой вручила мужу исходившую паром кружку с логотипом «Фейрфилд газетт», в которой когда-то, более сорока лет назад, был опубликован его первый рассказ. Теперь же Фелсон сам стал ее издателем и очень этим гордился.

— Спасибо, — сказал он жене и с наслаждением отхлебнул горячего кофе.

Кей не ответила; она смотрела куда-то в чернильную даль, где не видно было даже белых барашков на неугомонных волнах, мерно покачивавших «Морскую деву». Волосы Кей убрала назад и стянула черной бархоткой; ее длинный кардиган был распахнут, хотя дул весьма прохладный ветерок, как всегда бывает перед рассветом.

— Милая, очнись! О чем это ты так задумалась? — Фелсон наклонился над компасом, проверяя правильность курса. — Послушай, Кей, тебе бы...

Он не договорил, почувствовав вдруг, что жена подошла к нему вплотную и стоит у него за спиной. Он даже вздрогнул от неожиданности.

— Господи, как ты меня напугала! Что это ты?..

Голос его сорвался, потому что Кей, с какой-то невероятной силой стиснув ему горло, принялась душить мужа, буквально выдавливая из него жизнь. Тщетно пытаясь оторвать ее сильные пальцы от своей шеи, он заметил, что руки у него все покрыты кровью и гноем и вся эта мерзость ручьем течет из глубокой раны у Кей на запястье. На мгновение в душе Фелсона шевельнулась жалость: откуда у нее эта страшная рана? Однако и жалость, и все прочие мысли вскоре затмил ужас: Кей и не думала ослаблять хватку и продолжала его душить.

Фелсона охватила паника. Он стал вырываться, лягаясь и извиваясь в неослабевающих объятиях жены. Он чувствовал, что из носа у него идет кровь, слышал собственный, захлебывающийся мокротой кашель, мучительно отдающийся в поврежденных стенках дыхательного горла. Сознание его меркло. Фелсон еще успел увидеть, как жена отвела назад свободную руку, и в свете кормового фонаря со скоростью молнии мелькнул ее маленький кулачок, нанеся ему страшный удар в грудь, от которого разрывались сухожилия и крошились кости...

Кей Фелсон вытерла окровавленную руку о складки юбки и, точно тюк с грязным бельем, приткнула тело мужа к транцу. Тонкий ручеек крови пробежал по палубе и через шпигат закапал в море, а пожилая супруга Нормана Фелсона решительно взялась за руль и резко развернула «Морскую деву» носом к берегу.


* * *


С криком ужаса, размахивая руками, Стивен Тэйлор вынырнул на поверхность. Глаза щипало, во рту был вкус соленой морской воды — ну да, его первые подозрения явно подтверждались.

— Это же океан! Господи, я упал в океан! — крикнул он, закашлялся и умолк, затем, переведя дыхание, принялся старательно грести, направляясь к берегу.

«Спасибо еще, вода не слишком холодная», — думал он.

В предрассветном полумраке берег он видел довольно ясно: какой-то пляж, до которого не больше четверти мили. Плыть в насквозь промокших ботинках и шерстяном костюме было тяжело, но Стивен все равно был рад, что одежда по-прежнему на нем.

«Ничего, как-нибудь доплыву», — решил он и, крепко стиснув зубы и изо всех сил работая ногами, поплыл к берегу.

В голове у него царила невероятная сумятица. Интересно, действительна ли еще его кредитная карточка? Если нет, то, наверное, придется украсть у кого-то бумажник. Ему было совершенно необходимо поскорее сесть в самолет, хотя он понятия не имел, где находится и далеко ли от этих мест до Денвера. Он молил Бога помочь ему добраться до берега и поскорее отыскать ближайший аэропорт, чтобы оказаться в Колорадо хотя бы к середине дня. Они будут ждать его с пяти до четверти шестого. После чего, когда с самым неотложным будет покончено, у него останется еще по крайней мере часов двенадцать, чтобы спокойно добраться до дому.

Примерно через четверть часа солнце поднялось наконец над горизонтом, и Стивен понял, что находится на восточном побережье — он, правда, не был уверен, что это именно восточное побережье Соединенных Штатов, но очень надеялся, что не ошибся. У него ведь не было даже паспорта, так что с возвращением домой из иностранного государства могли возникнуть трудности. Можно, конечно, заявить, что паспорт потерян или его украли, но сейчас он просто не мог себе позволить тратить время на пустое препирательство с чиновниками американского консульства в неведомо какой стране. Впрочем, когда Стивен подплыл поближе к берегу, его страхи несколько улеглись: он увидел слабо светившуюся вывеску над закрытыми воротами какого-то предприятия: «Братвурст».

Стивен даже тихонько засмеялся.

— Ну что ж, если только океан случайно не перенесли к восточной границе Германии, то я снова дома... хотя, конечно, до дому еще тысячи две миль, но я все же вернулся!

Если это Флорида, Хилтон Хед или, что было бы еще лучше, Нью-Джерси, то здесь наверняка где-то поблизости должен быть аэропорт. Судя по температуре воды, можно было предположить, что находится он южнее Чесапикского залива: Стивен хотя и здорово продрог, но все же явно не погибал от переохлаждения, тогда как на севере в это время года вода значительно холоднее и он бы уже наверняка успел насмерть замерзнуть.

Выбравшись на берег — идеально ровную поверхность пляжа нарушали только его следы, — Стивен заметил, что на песке кто-то лежит. Для туристов было, пожалуй, рановато, так что этот человек явно провел тут всю ночь. Отряхиваясь и пытаясь хоть немного отжать мокрую насквозь одежду, Стивен решительно подошел к спящему незнакомцу и слегка тряхнул его за плечо.

— Эй, проснитесь!

Это был молодой человек лет двадцати пяти в страшно измятом костюме и безнадежно скрученном галстуке. От него за версту несло пивным перегаром и блевотиной.

— Ну же, просыпайтесь! — еще громче и настойчивей окликнул его Стивен.

— Что? Господи, который час?

— Четверть шестого, — сказал Стивен, хотя никак не мог этого знать — свои часы он обменял на лошадь еще в Роне много месяцев назад.

— Вы полицейский? — спросил молодой человек, еще не совсем проснувшись.

— Нет. Послушайте, у меня к вам только один маленький вопрос: где мы?

— Что? Да оставьте вы меня в покое с вашими глупостями! Дайте поспать!

— Сперва скажите, где мы находимся. — Стивен даже слегка развеселился: этому молодому пьянчуге вскоре грозит жестокое похмелье.

— На Фолибич, в Южной Каролине. Доволен? А теперь убирайся отсюда, да поскорей!

По-прежнему плохо соображая и ничуть не протрезвев, он снова рухнул на песок и тут же заснул. Рядом с ним на песке валялась связка ключей, пачка сигарет, зажигалка и девять пустых бутылок из-под пива.

Стивен с минуту подождал, слушая мерное сопение незнакомца, затем тихонько поднял ключи и зажигалку и сунул в карман. Уже поднимаясь по пологой дюне к автомобильной стоянке, он на мгновение остановился, словно вдруг заколебавшись, и оглянулся на встающее солнце. От солнечных лучей вода на горизонте так и сияла, словно суля надежду и обновление. Неподвижная фигура спящего пьянчуги казалась совершенно неуместной на этом чистом безлюдном пляже, точно чернильная клякса, посаженная на только что созданный кистью талантливого импрессиониста пейзаж.

Стивен, впрочем, не слишком долго размышлял об этом несоответствии. Главное, он дома! И у него есть еще двенадцать часов, чтобы вернуться домой, в Айдахо-Спрингс.

— А теперь поспешим в аэропорт Чарлстона, — сказал он себе и побежал к одинокому автомобилю, припаркованному у самого пляжа.


КНИГА ПЕРВАЯ

Банк

ЭСТРАД, РОНА


За 981 двоелуние до описываемых событий

— Я знаю, что они шли под флагами Роны, милая Детрия, — спокойно говорил своей раздраженной кузине Маркой Грейслип, правитель Роны. — Уверяю тебя, дорогая: на мои суда они нападают всегда под флагами Праги, или Фалкана, или еще какого-нибудь государства. Этой уловкой они постоянно пользуются, рассчитывая подобраться к нашим кораблям поближе. А твоим шкиперам следовало бы проявлять большую осведомленность в подобных делах.

Не успели эти слова сорваться с его губ, как ему пришлось пожалеть о сказанном.

Лицо Детрии Соммерсон побагровело от гнева.

Моим шкиперам? Это твои суда должны были выйти в море и избавить нас от подобной угрозы! Твой отец желал суверенитета для этой богомерзкой скалы, которую он именовал островом, и я с радостью ему этот суверенитет предоставила. Я знаю, что ты об этом не просил, но теперь остров твой, так что тебе следовало бы как-то поддерживать там порядок.

Капельки пота выступили у нее на лбу, на границе обсыпанного пудрой гигантского парика, и побежали вниз тонкими белесыми ручейками, прокладывая дорожки в толстом слое пудры и румян, покрывавшем лицо.

Маркону совершенно не хотелось еще больше огорчать ее, и он попробовал зайти с другой стороны:

— Сколько воинов вы потеряли?

Детрия, слегка успокоившись, призналась:

— К моему превеликому счастью, ни одного. Наш флагманский корабль сумел уйти от этих ужасных головорезов. Но дело совсем не в этом... — Она что-то поправила в своих многослойных одеждах и продолжила: — Дело в том, что одному из моих кораблей был нанесен серьезный ущерб, а ты даже не обеспечил мне и моей семье должного сопровождения, чтобы мы могли благополучно и без приключений переплыть Равенское море.

— Подожди, тетушка... — Маркой всегда называл Детрию тетей, хотя на самом деле она приходилась ему двоюродной сестрой; впрочем, сейчас он рассчитывал, что упоминание о родственных связях может ее несколько смягчить. — Я же предлагал тебе сопровождение, но ты мое предложение отвергла еще в прошлом двоелунии. Сколько же всего у вас было кораблей?

— Всего-навсего три!

Маркой чуть не расхохотался.

— Три? Великие боги, зачем? Вас ведь было всего трое — ты, Равена и Анис. Или с вами плыл кто-то еще? Скажи на милость, для чего вам целых три корабля?

— Это тебя совершенно не касается... племянничек! — Детрия хоть и считалась сейчас самой старшей в их семействе, но Маркону на это было совершенно наплевать. Он ее приказам не подчинялся и подчиняться не собирался. — Эти три корабля нужны для моей кареты, моих лошадей, моих придворных и... — Она помолчала и наконец сказала, чуть покраснев: — И для моего гардероба!

С трудом подавив улыбку, принц Маркой II спросил:

— Так которому из кораблей был нанесен ущерб, дражайшая тетушка?

И Детрия, чувствуя, что проигрывает в этом споре, взорвалась:

— Тому, черт побери, на котором находился весь мой гардероб! И не смотри на меня так: мне плевать на твое высокомерие! Я требую, чтобы мне все возместили... и немедленно! Сегодня же!

Решив воспользоваться этой возможностью, чтобы проявить щедрость и великодушие, Маркой поспешил ее успокоить:

— Разумеется, тетя Детрия! Сообщи, пожалуйста, кому-либо из моих ближайших помощников, что именно было утрачено или испорчено, и я велю лучшим портным Эстрада прямо здесь, во дворце, незамедлительно привести в порядок весь твой гардероб и соответствующим образом пополнить его. Я также непременно пошлю особый отряд для поимки этих пиратов, а потом сообщу тебе о результатах. — И он, лукаво улыбаясь, прибавил: — Мне так приятно снова увидеться с тобой! Ты же сама знаешь, что именно тебя мой отец любил больше всех прочих наших родственников.

— Даже не пытайся морочить мне голову своими сладкими речами, племянничек! Я разгневана! С какой стати я должна была тащиться в такую даль? Чтобы всего лишь выслушать твои предложения о воссоединении? К тому же меня безумно раздражает мерзкий климат этого болота, которое ты называешь государством. И я весьма скептически отношусь к твоей идее о каком-то объединенном правительстве. — Детрия посмотрела Маркону прямо в глаза, словно пытаясь играть с ним в гляделки, но и он глаз не отвел — тут уж он не мог позволить ей взять над ним верх, тем более у себя во дворце. Детрия первая опустила глаза и заметила: — Что ж, в ближайшие дни тебе придется потратить немало сил, чтобы убедить всех нас, Маркой!

Уверенная, что окончательно сразила его этой угрозой, принцесса Детрия Соммерсон, правительница всей Праги, резко повернулась и, шумя юбками, устремилась прочь.


* * *


Поднимаясь по великолепной лестнице в свои покои, Маркой увидел, что Даная, его жена, уже поджидает его наверху.

— Судя по всему, Детрия страшно разгневана, — сказала Даная, беря его за руку.

— Ты даже не представляешь себе, насколько, — вздохнул он. — Если она будет продолжать в том же духе, то когда-нибудь, в очередной раз выйдя из себя, просто упадет замертво.

Свет, падая сквозь цветные стекла выходящего на лестничную площадку витража, окрашивал лицо Данаи в теплые тона. Она как-то очень красиво старела, и Маркон по-прежнему считал ее самой красивой женщиной в Роне.

— К сожалению, чтобы мой план удался, Детрия мне совершенно необходима, — добавил он, о чем-то размышляя. — Все они мне нужны, а у меня есть всего десять дней!

Родственники Маркона, правители Праги, Фалкана и Малакасии, уже прибыли в Рону, чтобы услышать его предложения по воссоединению этих земель, давно существовавших независимо друг от друга и в течение трех последних поколений пребывавших в весьма напряженных отношениях как в области политики, так и экономики. Жесточайшая вражда деда Маркона с его же двоюродным дедом и двоюродной бабкой много двоелуний назад завершилась перемирием, хотя и весьма нестабильным. Однако в настоящее время налеты разбойников в приграничных областях, нападения пиратов на торговые и пассажирские суда и чрезмерный рост налогов и пошлин неумолимо подталкивали государства Элдарна к новой войне. Между правителями заключались тайные союзы, втайне осуществлялся внеочередной и практически поголовный набор рекрутов, переоснащались армии.

Маркон тщетно пытался остановить это непрерывное скатывание по спирали навстречу очередному вооруженному конфликту; он очень надеялся, что, если будут приняты его предложения, в Элдарне восстановится мир и возникнет некое объединенное правительство, в которое войдут представители всех земель. Мечтатель и провидец, Маркон был очень огорчен тем, что его августейшие родственники согласились погостить у него всего лишь десять дней — ведь из-за этого обсуждение основной части планов и проведение разнообразных переговоров придется осуществить слишком поспешно, в невероятно сжатые сроки. Но он тем не менее был настроен решительно.



Крепко сжав руку жены, Маркон повернулся и вместе с ней стал подниматься по лестнице.

— Мы все начнем уже сегодня вечером, — тихо промолвил он. — Готовы мы или нет, но начнем мы прямо сегодня.


* * *


Стоя у окна в своих покоях, Маркой осматривал окрестности дворца. Обычно в королевском саду царили тишина и покой, зовущие к созерцанию и размышлениям, но сегодня и в парке, и на дворцовой площади собрались сотни людей; одни пришли сюда, чтобы стать свидетелями исторического события, другие — чтобы продать свои товары или услуги, а третьи — просто развлечения ради, ибо праздничная атмосфера, царившая в городе по случаю приезда столь знатных гостей, весьма напоминала ярмарочную.

Хотя своих августейших родственников Маркой и разместил в просторных покоях Речного дворца, почетный эскорт каждого пришлось расселить в гостевых домиках, разбросанных по довольно обширной территории между дворцом и рекой Эстрад; именно туда и явились все те, кто хотел что-нибудь продать, развлечь публику или просто поглазеть. Маркой предложил каждому из гостей целый отряд оруженосцев и слуг на все время совещания, но — как и в случае с «тетей» Детрией, не пожелавшей расстаться со своим морским эскортом, — его предложение было отвергнуто: дражайшие родственники ему не доверяли.

Глядя на целое море разноцветных флажков, палаток и тележек торговцев, заполонивших все подступы к дворцу, Маркой чувствовал, что все делает правильно. Он представлял себе, как возродится великое государство Элдарн, преображенное в пять равных землячеств, где каждый сможет наслаждаться свободой, равенством и возможностью хорошо и со смыслом прожить свою жизнь. Нужно всего лишь уговорить членов королевского семейства принять его план.

Правитель Роны не сомневался, что все они исповедуют примерно одну и ту же систему ценностей, так что его мечты вполне можно воплотить в жизнь. Согласно его убеждениям, ни один правитель не должен обладать абсолютной властью, ибо — и Маркой был совершенно в этом уверен — абсолютная власть и есть та самая проклятая переменная в жизни его прадеда, который был убит только потому, что в своих руках сосредоточил власть, не контролируемую более никем. И после смерти прадеда в течение трех поколений потомки его воевали друг с другом, и уже каждый из них стремился удержать в своих руках хотя бы остатки былой власти. Нет, эту вражду пора прекратить.

— Даная, — не оборачиваясь, окликнул Маркой жену, — не пошлешь ли кого-нибудь за Теннером?

— Конечно, дорогой.

Она махнула рукой мальчику-пажу, ожидавшему у входа в покои, что-то тихо ему сказала, и тот чуть ли не бегом бросился на поиски Теннера, личного врача и ближайшего советника принца Маркона.

Подойдя к мужу, все еще стоявшему у окна, Даная обняла его сзади, сцепив пальцы у него на груди и прижавшись щекой к лопаткам супруга. Маркой все еще был в отличной форме, хоть и прожил уже почти четыреста двадцать пять двоелуний; его грудь и плечи были сильны и мускулисты благодаря верховой езде и физическим упражнениям, хотя в талии он, пожалуй, несколько и раздался. Даная игриво ущипнула его за бок.

— Я уже совсем не тот, за кого ты когда-то выходила замуж, — тихо сказал он ей. — Как по-твоему, что сталось с тем Марконом?

— По-моему, он просто немного повзрослел и стал значительно мудрее, а еще... Еще он вот-вот принесет в наши края долгожданный мир.

И Даная еще крепче обняла мужа. Маркой улыбался, слушая ее.

— Надеюсь, дорогая, так оно и будет, — сказал он и слегка вздохнул.

— И я очень надеюсь, дорогая, что это будет именно так, — услышали они чей-то голос.

Да, это был, конечно, Теннер Уинн, единственный человек в Роне, который осмеливался входить в королевские покои когда угодно и без предупреждения.

— Хотя вы столько раз ошибались. Впрочем, вряд ли вас можно в этом винить: все ваши неудачи начались с того, что вы выбрали себе в мужья совсем не того, кого следовало бы!

Теннер был довольно близким родственником принца Маркона. Будучи старшим сыном Ремонда II Фалканского, он отказался от короны, уступив ее своей сестре Анарии, сославшись на то, что слишком увлечен медициной, и утверждая, что политик из него наверняка получится весьма посредственный, а вот врач — превосходный.

С тех пор прошло немало двоелуний, и предвидение Теннера полностью сбылось: именно он выучил и выпустил в жизнь большую часть врачей, практикующих в Роне.

Дружба Теннера с Марконом зародилась, когда они оба были еще детьми, и со временем становилась все крепче, ибо Теннер так и остался в столице Роны, преподавая медицину в здешнем университете. Он стал поистине блестящим хирургом и диагностом, но в народе его чрезвычайно уважали не только за это, но и как наипервейшего советника короля.

— Теннер, я совершенно уверен: твои родители зачали тебя в законном браке, — усмехнулся Маркой. — Или, может, ты уже настолько впал в старческий маразм, что забыл, как стучать в дверь, прежде чем ее отворить?

— Осмелюсь напомнить, мой государь, что вы даже немного старше меня, а дверь, кстати, была открыта. — Теннер картинно поклонился. — Скорее уж, это вам обоим пора научиться сдерживать на людях свои чувства.

— Ха! Ты просто ревнуешь. — Маркой повернулся к окну спиной и, опершись о подоконник, спросил: — Ну и где он?

— Если ты имеешь в виду своего сына, — не моргнув глазом, отвечал Теннер, — то он, по-моему, охотится в южных лесах. И вернется сегодня к вечеру.

— Но ему следовало бы находиться здесь! — встревожилась Даная, опасаясь очередной ссоры между мужем и сыном.

Мальчик стал совсем взрослым, ему исполнилось сто семьдесят три двоелуния, и он ведет себя весьма независимо, а Маркой многие решения сына считает совершенно недопустимыми и сердится.

— О, он непременно скоро будет здесь! — воскликнул Теннер. — Мальчик прекрасно понимает, насколько все это важно. Кстати, по-моему, сегодня он намерен продемонстрировать себя во всей красе — ведь во дворце собралось так много молодых и привлекательных дам.

— Да-да, — задумчиво произнес Маркой. — Но я заметил, что еще не прибыл никто с острова Ларион. А от наших друзей из Горска были какие-нибудь вести?

— Никаких, но, если хочешь, я могу послать туда верхового по Торговой дороге — пусть выяснит, почему их посланцы запаздывают.

Теннер не стал даже говорить о том, что и его это тоже весьма тревожит, тем более что гостей из этой северной страны ожидали в Роне еще два дня назад. Правда, корабли, на которых плыла из Праги принцесса Детрия со своим эскортом и родственниками, тоже немного задержались в пути из-за того, что в Равенском море на них напали пираты. Однако Теннер не имел ни малейших представлений о том, что, например, могло задержать сенаторов острова Ларион, мирных ученых, которые, кстати, обычно путешествуют либо совсем без денег, либо имея в кармане крайне незначительную сумму. Орудующие в горах бандиты неизменно пропускали караваны посланцев Лариона, поджидая более «жирную» добычу.

А Маркона вновь охватила уже знакомая усталость: все идет совсем не так, как было задумано. И он весьма опасался тех новостей, которые могут привезти посланные Теннером гонцы, но все же был с ним согласен: разведать, что там происходит, просто необходимо.

— Да, будь добр, пошли туда кого-нибудь, — попросил он своего лучшего друга и советника. — Надеюсь, мы с тобой увидимся сегодня за обедом?

— Разумеется! Как же я могу пропустить один из самых важных вечеров за последние шестьсот двоелуний? Мир, восстановленный еще при нашей жизни, и все такое... — Теннер куда сильнее верил в Маркона, чем сам Маркой верил в себя. — Я думаю, для любого это совершенно исключительная возможность осознать, что мы стоим на пороге новой, лучшей эпохи! — Даная улыбалась, согласно кивая. А Теннер продолжал: — Мы так много времени тратим, пытаясь заглянуть вперед или задумываясь о прошлом. Сегодня же мы, безусловно, должны сосредоточиться на настоящем и признать, что именно сейчас совершается самое важное в нашей жизни.

— Поверь, сам-то я только об этом и думаю. — Маркой хлопнул Теннера по плечу и крепко стиснул его руку. — Я рад, что ты будешь там вместе с нами, со мной и Данаей. Пошлешь кого-нибудь сообщить нам, когда вернется наш сын?

— Конечно, — пообещал Теннер и пошел прочь, оставив супругов наедине.


* * *


Наследник ронского трона Данмарк Грейслип привязал лошадь к низко растущей ветке дерева и осторожно отцепил от седла охотничий лук. Он был высок ростом и весьма крепок. Ловко стянув на затылке свои длинные, до плеч, волосы кожаным ремешком, он сунул их за воротник, чтоб не мешали, и огляделся, выискивая в лесу следы дичи: свежие отпечатки лап, сломанные ветки, сбитые на землю листья. Данмарк догадывался, что к этому глубокому омуту, которым была отмечена последняя излучина извилистой реки Эстрад на ее пути к морю, непременно должны приходить кролики, ганзели, а может, даже и дикие кабаны.

Осторожно подойдя к самому краю отвесного обрыва над рекой, Данмарк осматривал весь ее красивый извив, отлично видимый с того места, где он стоял. Грейслип не ошибся: несколько диких кабанов копались у подножия обрыва под старым корявым кленом в поисках трюфелей. Данмарк сразу решил: хорошо бы добыть для пира по случаю воссоединения свежей кабанятины. Он осторожно, на животе, отполз с открытого места и стал спускаться с обрыва.

«Пожалуй, можно будет подстрелить даже двух кабанов, — думал он, — если только они сразу не разбегутся».

Возбужденный тем, что ему так быстро удалось найти довольно легкую добычу, молодой принц уже предвкушал, как победоносно проедет через весь Эстрад с одной или даже двумя кабаньими тушами, притороченными к седлу. Ведь сейчас в столице собрались сотни гостей, тысячи различных торговцев и просто любопытствующих, которые только и мечтают услышать о планах его отца по восстановлению мира в Элдарне. И он, Данмарк, поедет неторопливо, с достоинством — пусть все смотрят, как он возвращается с удачной охоты. Среди представительниц женского пола принц мог выбрать любую: большинство молодых женщин Роны только и мечтали о том, чтобы выйти за него замуж, и отнюдь не только потому, что он был наследником престола, — этого юношу с оливковой кожей и темными глазами все единодушно считали настоящим красавцем.

Что ж, триумфальный проезд с дичью для предстоящего пира даст ему лишнюю возможность выбрать себе спутницу на этот вечер. Хотя бы из тех многочисленных хорошеньких иностранок, что гостят в Речном дворце. Данмарку эта идея показалась весьма удачной. Он уже представлял себе, как весело проведет время, и ему пришлось даже сдерживать себя, чтобы не испортить охоту излишней торопливостью.

Вдруг Данмарк так и замер: один из кабанов перестал рыться в земле, повернулся, посмотрел прямо на него и стал карабкаться вверх по склону ему навстречу. Вот это удача! Улыбаясь, принц заранее репетировал в уме, как будет рассказывать всем об охоте на свирепого кабана, которого ему удалось убить с помощью одного лишь охотничьего ножа.

Он постарался выбросить из головы все эти пока неуместные, хотя и сладостные мысли и снова посмотрел на кабана; зверь по-прежнему не сводил с него глаз и медленно, но упорно карабкался вверх. Данмарк решил не рисковать и, вложив в лук стрелу, опустился на колено, готовясь выстрелить, поскольку кабан был явно настроен весьма решительно. И тут случилось нечто странное: кабан остановился, злобно посмотрел на молодого принца и вдруг замертво рухнул на землю. Теперь он больше всего был похож на игрушечную свинку, набитую опилками, которую случайно потерял в лесу какой-то ребенок.

Данмарк некоторое время наблюдал за ним, потом разочарованно пожал плечами и приготовился выстрелить в одного из более крупных кабанов, все еще копавшихся под деревом в поисках трюфелей.

Та странная боль в левом запястье началась как некое слабое жжение, и сперва принц решил не обращать на нее внимания. Но когда он выпустил стрелу, боль стала почти нестерпимой, пронзая руку от запястья до плеча. Данмарк бросил лук, успев заметить, что выпущенная стрела, не причинив никому вреда, сверкнула в воздухе и, ударившись о соседнее дерево, упала в реку. Сорвав с левой руки перчатку, принц обнаружил на внешней стороне запястья открытую рану, которая странным образом становилась все шире и шире, похожая на безобразную язву. Из раны сочились темная кровь и дурно пахнущий гной.

— Клянусь богами всех Восточных земель... Закончить фразу Данмарк не сумел: ему показалось, что он слепнет — краски леса меркли, тускнели, из золотых и зеленых мгновенно превращаясь в серые и черные. Прикрыв глаза рукой, принц изумленно вскрикнул и попытался встать на ноги.

Но, поднявшись с земли, понял, что ничего уже не может разглядеть перед собой. Кроме того, у него начинал слабеть и слух.

— Да что же это за проклятая напасть? — вырвалось у него, но даже свой собственный крик он толком не смог расслышать. И все тер и тер глаза ладонями, словно надеясь таким способом вернуть себе зрение.

Чувствуя, как его со всех сторон обступает темнота, Данмарк попытался вернуться к тому месту, где привязал своего коня, рассчитывая, что умное животное само сумеет найти дорогу в конюшню Речного дворца или хотя бы в деревню. Голова у юноши кружилась; он понимал, что это происходит из-за быстро усиливавшейся глухоты. Сделав еще шаг, он потерял равновесие, громко вскрикнул, упал с обрыва навзничь и покатился вниз, стукаясь о камни и стволы деревьев. Ужас охватил его душу; он пытался звать на помощь, но не мог расслышать даже собственный голос и не был уверен, что вообще издает хоть какие-то звуки.

Сердце его бешено колотилось: он чувствовал, что умирает. Та жгучая боль и мгновенно последовавшие за ней слепота и глухота... Нет, разумеется, это сама смерть пришла за ним...

И вдруг все прекратилось; исчезла боль и неприятные ощущения. Перед глазами Данмарка была полуночная тьма, в которой проплывали какие-то яркие видения — странные фигуры, то совершенно бесформенные, то очень четкие, игриво и весело, точно играя, сменяли друг друга.

На какое-то время он даже забыл о потере зрения и слуха; его отвлекла эта притягательно прекрасная игра цветов и форм. К тому же оказалось, что он может по своему желанию заставлять эти цветные фигуры петь или играть на неведомых музыкальных инструментах; он чувствовал, как звучит исполняемая ими музыка, несмотря на усиливавшуюся глухоту и слепоту, и даже засмеялся от радости.

Он протянул правую, здоровую руку, чтобы потрогать эти поющие фигуры, и обнаружил, что они меняются, подчиняясь его прикосновениям, и тут же принялся создавать новые формы и оттенки, превращая непонятные фигуры в целые живые картины, которые отлично видел, несмотря на слепоту. Созданные им существа взывали к нему, и он отвечал им — на языке, которого никогда прежде не знал и даже предположить не мог, что сумеет не только понимать его, но и совершенно свободно на нем изъясняться.

А наверху, над обрывом, конь принца Данмарка так и стоял, привязанный к дереву, и смотрел, как его хозяин, сидя на берегу реки Эстрад, размахивает над головой правой рукой и лениво болтает ногами в воде. Принц то бурчал себе под нос что-то невразумительное, то громко вскрикивал, то смеялся, но так и не сделал ни шагу наверх, туда, откуда столь странным образом недавно свалился.


* * *


— Марек, ты только взгляни на эту Анис! — Хелмат Барстаг игриво подтолкнул кузена локтем. — Боги, да она сложена просто прелестно!

Будущий правитель Фалкана бесстыдно пожирал глазами прекрасную грудь Анис Ферласа, выглядевшую особенно соблазнительно в обрамлении пышных кружев, которыми был украшен вышитый лиф платья, специально выбранного ею для столь торжественного обеда. Чтобы несколько остудить свой пыл, Хелмат вновь потянулся к кубку с вином.

— Оставь свои непристойности, — сухо заметил Марек Уитворд. — Вы же с ней родственники!

— Очень дальние, друг мой! Скажи честно, неужели ты отказался бы воспользоваться возможностью остаться с ней наедине? Если б тебе такая возможность представилась, конечно. — Хелмат подозрительно глянул на Марека. — Надеюсь, ты ничего не имеешь против того, чтобы время от времени развлечься с женщиной?

— Разумеется, не имею. Но я стараюсь общаться с теми из них, которые не состоят со мной в родстве... пусть даже и очень дальнем. — Марек понизил голос, заметив, что отец, сидящий по ту сторону стола, весьма неодобрительно смотрит на них, и прибавил шепотом: — Но я готов признать, что Анис действительно хороша.

— Хороша? Да она прекрасна! — невольно воскликнул Хелмат. — Она заставляет меня совершенно забывать о приличиях! Я только и думаю о том, что с удовольствием овладел бы ею прямо тут, на этом вот столе!



— Уверен, что твоя мать по достоинству оценила бы подобный поступок, — саркастически заметил Марек, указав кузену на принцессу Анарию, сидевшую во главе стола.

Мареку нравился Хелмат, хотя его и несколько смущала собственная радость по поводу того, что именно Хелмату теперь предстоит править Фалканом, ибо его старший брат Харкан сгинул в пучине морской семь двоелуний назад. Марек даже испытывал некоторые угрызения совести, потому что совсем не сожалел об этой утрате. Чересчур серьезный и задумчивый Харкан был полной противоположностью веселому, смышленому Хелмату, большому любителю развлечений, и всегда держался отчужденно. И Марек с ужасом думал о том, что в течение многих двоелуний им с Харканом придется вместе править землями Элдарна.

Однако отныне будущим правителем Фалкана считался Хелмат, и Марек с удовольствием размышлял об их будущем сотрудничестве: когда он сам взойдет на трон своих предков в Малакасии, в Восточных землях у него будет просто отличный союзник!

Трагическая гибель Харкана во время шторма вдали от фалканских берегов разбила сердце принцессы Анарии. Теперь она одевалась исключительно в черное, публично демонстрируя свою вечную печаль по старшему сыну.

Сразу после похорон брата Хелмат чувствовал себя очень неуверенно и сомневался в том, что сможет после смерти матери взять на себя управление такой большой страной. Ведь вся его предшествующая жизнь и воспитание были нацелены на то, что он играл второстепенную роль в государственных делах. И сейчас Марек с удовольствием видел, что его кузен наконец оттаял и постепенно привыкает к мысли о том, что вскоре ему придется взять на себя управление самым могущественным и богатым государством Элдарна.

Прекрасная Анис Ферласа, объект вожделений Хелмата, сидела рядом со своей матерью Равеной и бабушкой Детрией Соммерсон, правительницей Праги. Подсчитав разницу в возрасте этих женщин, Марек прикинул, что Анис сейчас, должно быть, двоелуний сто пятьдесят, и покраснел, вспомнив, как мальчишкой безжалостно дразнил эту девочку, которая в детстве была очень высокой, нервной, бледнокожей, с абсолютно прямыми, как палки, волосами и некрасивыми высокими скулами.

Будущий правитель Малакасии украдкой бросил на нее взгляд из-за плеча Хелмата и изумился тому, какой прелестной девушкой она стала за те семьдесят двоелуний, что они не виделись. Его даже жар прошиб, и он, промокнув вспотевший лоб вышитой салфеткой, слегка освободил душивший его воротник.

Хелмат в душе посмеивался над этим слабаком, своим двоюродным братцем из Малакасии, который уже в открытую, слегка повернувшись, любовался Анис через весь огромный обеденный зал.

Заметив настойчивые взгляды молодых принцев, Анис лукаво улыбнулась сразу обоим и одними губами произнесла: «Встретимся позже».

— Ты это видел, Марек? — потеряв всякое самообладание и резко повернувшись к Мареку, воскликнул в полный голос Хелмат и тут же сел прямо, точно аршин проглотил, ибо принцесса Анария обдала его просто ледяным взглядом своих серых, поблескивавших, точно слюда, глаз. Она прекрасно знала, что одного такого взгляда, даже брошенного издали, ей вполне достаточно, чтобы заставить своего легкомысленного сына повиноваться. Хелмат, стараясь вести себя более прилично, снова локтем подтолкнул своего кузена и уже шепотом повторил: — Нет, ты это видел? Говорю тебе с полной уверенностью, друг мой: сегодня вечером нас будут ждать!

В полном восторге и чуть не лопаясь от нетерпения, Хелмат одним глотком осушил третий кубок вина, готовясь к продолжению этого долгого торжественного обеда, которому конца не было видно.

Обеденный зал Речного дворца был очень красив: прекрасные льняные скатерти на столах, разноцветные шелковые флажки, сотни только что срезанных цветов. Знаменитый белламирский квинтет, разместившись в алькове, что-то негромко наигрывал; десятки светильников освещали зал неровным, пляшущим светом. Теплый вечерний воздух, смешиваясь со слабым запахом древесного дыма, придавал огромному залу домашнее очарование и уют, хотя за длинными столами разместились почти две сотни гостей: члены августейшей семьи и их досточтимые родственники и придворные.

Слуги поспешно обносили гостей вином и пивом, но кушанья пока не подавали, поскольку Маркой II с супругой еще не выходили. Многие из сидевших за столами уже начинали беспокойно ерзать под воздействием удушающей жары и скуки; ожиданию тем более не способствовали модные многослойные одежды, украшенные прихотливой вышивкой. Кое-кто из старших родственников уже начинал ворчать негромко, выражая свое недовольство.

Марек, как следует приложившись к кружке с пивом, тихонько заметил, склонившись к Хелмату:

— Говорят, молодой Данмарк до сих пор с охоты не вернулся. Его отец просто в бешенстве.

Хелмат, с трудом оторвав свой взор от весьма откровенного декольте Анис Ферласа, огляделся: да, ни Маркона, ни его семейства в зале еще нет, да и представители острова Ларион так, похоже, и не прибыли в Рону.

— Боюсь, у Маркона далеко не все гладко пройдет, — шепнул он Мареку. — Данмарк так и не появился, а из Горска и вовсе нет никаких вестей. Что касается братьев-волшебников с острова Ларион, то меня совершенно не удивляет их нежелание участвовать в этих переговорах. Они от воплощения в жизнь идей Маркона только проиграют. Они ведь пользовались полной независимостью в течение нескольких тысяч двоелуний. А теперь Маркой собирается включить их в некий управленческий орган, куда также войдут представители всех наших земель. И тогда столь удобному для них самоуправлению придет конец.

— Но они, по-моему, всегда были настроены мирно, — с некоторым удивлением заметил Марек.

— Да, это верно. Тут сомнений быть не может. — Хелмат потянулся было за булочкой, но очередной пронзительный взгляд Анарии заставил его вздрогнуть и отдернуть руку. — Но то, что они привыкли чувствовать себя единственно правыми, способно принести им немало страданий, когда они будут вынуждены иметь дело со всей нашей семейкой. Ведь они больше уже не смогут, замкнувшись в своей неколебимой уверенности, что им известно все на свете, принимать только такие решения, которые важны исключительно для них самих. Нет, тогда их сунут в общий котел с весьма густым супом.

— И все же, отчего ни один из них даже носа сюда не показал? Неужели им не интересно узнать, что будет дальше? — спросил Марек.

— Вот это и мне совершенно не понятно, — откликнулся Хелмат. — Они все же недостаточно могущественны, чтобы попросту игнорировать Маркона. Тем более если все согласятся с его предложениями. У них нет ни армии, ни оружия...

— Зато у них есть магия.

— Да, магия у них есть, но, как ты правильно отметил, люди они миролюбивые. И окажутся в проигравших еще до того, как кончат споры друг с другом о том, стоит ли им применять магию. — Хелмат вздохнул и с голодным видом посмотрел в сторону дворцовых кухонь. — Послушай, я же окончательно опьянею, если они немедленно не подадут обед, и тогда бедной кузине Анис нынче ночью достанется лишь моя убогая оболочка. — Он игриво подтолкнул Марека локтем. — А знаешь, если мы...

Он умолк, не договорив, ибо негромкая музыка — квинтет исполнял какой-то придворный танец в миноре — вдруг сменилась оглушительным и торжественным громом фанфар: правитель Роны принц Маркой II и принцесса Даная наконец-то вошли в огромный обеденный зал и присоединились к гостям.

Маркой казался очень спокойным, но настроен явно был весьма решительно; жена его — как всегда истинное воплощение элегантности — выглядела великолепно в струящемся платье цвета слоновой кости, расшитом серебряной нитью. Прежде чем сесть, Маркой поднял руку, призывая всех к молчанию, и извинился перед гостями за опоздание. А затем велел слугам подавать обед, приглашая всех наслаждаться кушаньями и напитками.

И Хелмат с Мареком наслаждались вовсю. Свежайшая оленина, нежнейший свиной филей, жареные ганзели, огромные говяжьи бифштексы — все это непрерывной чередой подавалось к столу. Когда Марек понял, что не сможет больше проглотить ни кусочка, подали дивный десерт — самые разнообразные сласти и пирожные. Родители Марека — правитель Малакасии принц Дравен и его жена Мернам — были прямо-таки в восторге от этих замечательных яств, но сам он на сласти даже смотреть не мог.

— Боги, я так наелся, что, кажется, вот-вот лопну! — сказал Марек, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Попробуй вон ту розовую штучку, дорогой. — Его мать изящным движением стерла с губ воздушный крем. — Они просто восхитительные и совсем легкие!

— Может, потом, — покачал головой Марек, освобождая ремень на животе.

— У меня сейчас состоится краткая беседа с принцем Марконом у него в приемной, — тихо сказал ему отец, сидевший напротив. — Я бы хотел, чтобы и ты принял в ней участие.

— Да, конечно, с удовольствием, — кивнул Марек, пытаясь скрыть разочарование: видно, Хелмат на свидание с Анис пойдет без него.

Хелмат глянул на него весьма неодобрительно.

— Неужели ты всерьез намерен пропустить свидание с Анис ради свидания с Марконом, где вы будете говорить о политике? — пробурчал он с полным ртом, с удовольствием угощаясь пирожными с кремом.

— Извини, Хелмат, но долг прежде всего. Впрочем, к утру, надеюсь, все тайны будут раскрыты.

— Это еще вопрос, — неожиданно энергично возразил Хелмат. — Ладно, за завтраком увидимся.

Мысль о том, что утром ему снова придется есть, заставила Марека поморщиться. Он уже хотел было пожаловаться Хелмату, но тут Маркой встал и обратился к гостям.

— Доброго вам вечера, всем и каждому! — начал он. — Я страшно рад, что вы нашли возможность прибыть к нам, в Речной дворец, для обсуждения плана, который имеет огромное значение для всех жителей Элдарна. — Маркой помолчал, окинул взором присутствующих и продолжил: — Это замечательно, что все мы сегодня собрались здесь, и я смею надеяться, что вы остались довольны предоставленными вам апартаментами и этим обедом. — Зал ответил довольно шумными аплодисментами — точно пробежала ватага детей в грубых башмаках. — Мы с женой не без душевного волнения и с превеликой радостью принимаем у себя наших дорогих сородичей, потомков великого короля Ремонда Грейслипа, согласившихся принять участие в этом знаменательном собрании, где, возможно, будет принята некая новая система ценностей, способная указать нам путь в новую эру — эру мирного сосуществования и всеобщего благоденствия.

Маркой помолчал, дабы убедиться, что слова его произвели на присутствующих должное впечатление.

Принцесса Детрия хмуро посмотрела через стол, занятый исключительно представителями Праги, на свою дочь Равену, и та поняла: мать сомневается, что ее кузен Маркой обладает всеми теми качествами, которые необходимы истинному вождю для воплощения в жизнь неких новых идей. Но в ответ Равена лишь пожала плечами и вновь обратила свой взор к Маркону.

— Я, безусловно, смог... — начал было Маркой и снова умолк, озадаченно потупившись и словно пытаясь вспомнить строчку из стихотворения, которое когда-то давно знал наизусть. — Я смог бы... — Он снова запнулся и, побагровев от царившей в обеденном зале духоты, машинально вытер пот со лба. — Мы смогли бы прекрасно сотрудничать...

Теннер встал и, явно нервничая, быстро направился к Маркону. Даная взяла мужа за руку, словно желая оказать ему поддержку, а Теннер протянул ему кубок с вином. Маркой взял кубок, как-то криво, словно с трудом, улыбнулся и поднял голову, намереваясь продолжить речь. Лицо его смертельно побледнело, на лбу выступили крупные капли пота. Он несколько раз быстро моргнул, словно пытаясь прояснить затуманившееся зрение, решительно отпил из поднесенного ему Теннером кубка, откашлялся и...

Марек не смог бы с уверенностью сказать, услышал ли он сперва крик Данаи или же увидел, как принц Маркой, словно подрубленное дерево, падает на каменный пол. Зал содрогнулся от встревоженных и сочувственных криков. Многие тут же бросились на помощь упавшему правителю Роны. Вскочившие со своих мест гости сразу же заслонили его от Марека, и он, лишь пробившись сквозь толпу, наконец увидел Маркона, ужасающе бледного, похожего на живого мертвеца. Принца подняли и понесли в королевские покои; рядом с ним шли его жена и личный врач Теннер Уинн.

Отец Марека, принц Дравен, решительно поднялся.

— Идем, — скомандовал он сыну, направляясь к дверям. — Посмотрим, нельзя ли чем-нибудь помочь.

Марек вскочил, чтобы последовать за ним, успев украдкой быстро оглянуться на Хелмата.


* * *


Значительно позже тем же вечером Хелмат лежал в постели, а на нем лежала прекрасная Анис. Ее дивное тело блестело от пота, она тяжело дышала прямо ему в лицо, а теплое дыхание кузины пахло винным перегаром, но Хелмат находил все это исключительно приятным и возбуждающим.

— Боги! Моя дорогая кузина! Мы должны немедленно это повторить! — страстно воскликнул он, сгорая от страсти.

В первый раз они набросились друг на друга яростно, даже как-то свирепо, точно сражаясь друг с другом и не испытывая к «противнику» ни жалости, ни сострадания — каждый стремился одержать лишь свою собственную сладостную победу.

— О да, дорогой кузен... — Анис коснулась его лица своими восхитительными грудями. — Но сперва мне необходимо сделать хотя бы глоток вина.

Хелмат смотрел, как она встает, подходит к шкафчику у дальней стены, достает вино и наполняет темно-красной жидкостью два бокала. Один бокал она почти сразу же осушила до дна, снова его наполнила и опять осушила.

Хелмат улыбнулся:

— Так-так, моя девочка! А знаешь, это ведь вино из нашего фамильного погреба.

— Да, вино прекрасное, — сказала Анис. — Куда лучше той конской мочи, которую выдают за вино у нас в Праге.

Хелмат не мог оторвать от нее глаз, так она была хороша, освещенная слабым неровным светом одинокой свечи. Думать он мог лишь о том, как снова овладеет ею.

— А знаешь, у тебя, по-моему, самая прекрасная попка на свете, — тихо сказал он. — Она безупречна. Уж поверь мне, я знаю, что говорю; я успел повидать в своей жизни немало всяких женских попок.

Анис не ответила; она молча повернулась и неторопливо подошла к постели, держа в одной руке бутылку вина, а в другой — бокал.

— Как хорошо, что ты прихватила всю бутылку! — рассмеялся Хелмат. — Вино отвлечет нас от ненужных мыслей о прошлом и будущем. Мы ведь не хотим, чтобы наша постель остыла, верно?

Но Анис даже не улыбнулась в ответ. Только теперь Хелмат заметил, что на запястье у нее виднеется небольшая ранка, увеличивающаяся прямо на глазах.

— Проклятье! Что это у тебя такое? — Он сел и взял в руки подсвечник с горящей свечой. — Дай-ка посмотреть... Похоже, туда грязь лопала, вот ранка и воспалилась. — Он вдруг встревожился и даже несколько протрезвел, а потому повторил свою просьбу: — Подойди поближе, давай я посмотрю.

Двигаясь с неожиданным проворством, Анис вдруг схватила бутылку за горлышко, разбила ее, сильно ударив об изголовье кровати, и вонзила острую «розочку» из толстого стекла прямо в горло своему возлюбленному.

Кровь так и брызнула, когда Хелмат хрипло выдохнул мольбу о пощаде и с расширенными от ужаса глазами протянул к Анис руку, успев в последние мгновения своей жизни еще раз скользнуть пальцами по ее прекрасной груди, о которой мечтал в течение всего пира.

Пролитое вино на постели смешалось с кровью; кроваво-красная жидкость успела насквозь пропитать простыни, пока Анис Ферласа, нагая и запятнанная кровью, смотрела на бьющегося в предсмертных судорогах любовника, а потом и сама без чувств рухнула на пол.


ЭМПАЙР-ГАЛЧ[2], КОЛОРАДО


Сентябрь 1870 г.

Десятник Генри Милкен нес четыре сломанных заступа так же легко, как охапку хвороста. Он бросил их в вагонетку, и тут же изуродованные долгими годами шахтерского труда мышцы отозвались привычной болью, а правое колено напомнило, что сюда, на западный склон Хорсшу-маунтин, и в самом деле напоминавшей подкову, солнце еще не пришло, хотя первые его лучи уже позолотили вершину горы и скалы над перевалом Уэстон. Тьма, которой укрыт был весь западный склон и долина внизу, делала все вокруг похожим на какую-то странную картину, которую художник еще не успел закончить. Это время суток Генри любил больше всего и редко пропускал возможность полюбоваться первыми лучами зари, возвещающими наступление нового дня в Эмпайр-галч.

Перед ним над дощатой оштукатуренной мастерской и жилыми бараками, точно безмолвные часовые, возвышались вентиляционные и дымовые трубы. В последние несколько недель дымоходы вели себя очень активно, выдыхая в воздух огромные клубы едкого черного дыма. Но сегодня утром дыма над ними видно не было, хотя в воздухе по-прежнему чувствовался противный, липкий запашок ртутных испарений, и Милкен глубоко вздохнул, стараясь набрать в грудь побольше свежего холодного воздуха.

Он всегда с тоской вспоминал те времена, когда золотоносная руда в здешних местах обогащалась на шлюзах. Наверное, таким способом действительно было труднее извлечь все золото из того немыслимого количества руды, которое он и другие шахтеры извлекали из недр горы, где пролегала богатая золотоносная жила, но работа тогда, безусловно, была чище. Солнечные зайчики так и плясали на поверхности воды, бегущей по шлюзам, и время от времени вода сбрасывала маленькие неправильной формы золотые или серебряные слитки в небольшие резервуары с ртутью. Во всяком случае, у этих лотков можно было ходить, выпрямившись во весь рост, и время от времени наслаждаться перекуром, чувствуя, как солнышко приятно пригревает спину.

Милкен улыбнулся, вспоминая те времена в долине; тогда он был еще молод, а долину пересекали многочисленные ручьи, похожие на запутанную схему римских дорог. Милкен однажды сделал себе шлюз почти в триста ярдов длиной.

Теперь, конечно, денег у него стало больше, но порой ему казалось, что за эти годы он прошел долгий путь от пышущих удушливым жаром шахтных печей до омерзительно пахнущих печей рафинировочных, так ни разу и не глотнув чистого воздуха.

Впрочем, сегодня, в воскресное утро, о работе можно было не думать. Милкен, Лестер Макговерн и Уильям Хиггинс остались в поселке, а все остальные шахтеры еще в субботу уехали в Оро-сити. Виски и шлюхи — вот главное развлечение субботним вечером, но Милкен знал, что воскресным утром вся его команда непременно соберется в церкви, когда пастор Меррилл начнет службу. Хорас Тэйбор, владелец шахты «Серебряная тень», требовал, чтобы все нанятые им рабочие по воскресеньям ходили в церковь.

Милкен даже усмехнулся, представив себе, как ребята сейчас ворчат, заставляя себя вылезти из теплой постели и жарких объятий продажных женщин, чтобы к половине восьмого успеть на службу. В Оро-сити пока что не было настоящей церкви, и мистер Тэйбор выделил пастору Мерриллу для воскресных проповедей свой просторный амбар, который отлично ему служил. Пастор каждую неделю приезжал минут за пятнадцать до начала службы, чтобы на скорую руку соорудить нечто вроде алтаря из двух тюков сена и старой доски. Получалось, конечно, не слишком похоже, но пастор вроде бы не возражал.

Шахта «Серебряная тень», как всегда, закрылась в субботу после ужина, а минут через пятнадцать все, быстренько вымывшись, погрузились в фургон и укатили. Остались только Милкен, Макговерн и Хиггинс; им якобы нужно было упаковать и переправить наверх кое-что из оборудования, нуждавшегося в ремонте. На самом деле им предстояло сопровождать в банк, принадлежавший все тому же мистеру Хорасу Тэйбору, крупную партию серебра.

По прикидке Милкена, они должны были доставить в банк серебра на сумму не менее чем 17 000 долларов — добыть столько серебра всего за неделю, пожалуй, еще никому из владельцев здешних шахт не удавалось. «Серебряная тень» приносила своему владельцу, мистеру Тэйбору, примерно 50 000 долларов в месяц, однако 17 000 долларов — это, безусловно, своеобразный рекорд недельной выручки за все время существования шахты.

Милкен заранее известил Харви Смитсона, президента банка, что сегодня в семь утра привезет серебро на депозит и опробование. Тэйбор владел или управлял множеством шахт в долине реки Арканзас и на восточных склонах горной гряды Москито; он прекрасно понимал, что доставка такой крупной партии серебра в банк всегда связана с определенным риском — в горах хватало бандитов и грабителей, могли напасть и золотоискатели-неудачники. Ребятам своим Милкен по большей части доверял, и все же такая куча серебра, особенно если ее везти без охраны через все ущелье, вполне могла вызвать искушение даже у самых верных и надежных.

Так что никто из шахтеров никогда не знал, в какой именно день Милкен повезет серебро в банк. Иногда он уезжал среди ночи или во время обеденного перерыва — но никогда в одно и то же время или в один и тот же день недели.

Почти у каждого здесь имелась небольшая заначка золота или серебра, припрятанная в качестве прибавки к жалованью. Милкен смотрел на эти небольшие утечки драгоценных металлов сквозь пальцы, делая вид, что ничего не замечает; воровали все и понемножку, и за пять лет работы десятником на шахте «Серебряная тень» ему ни разу не пришлось сталкиваться со сколько-нибудь крупной кражей. Он даже постучал по деревянной обшивке вагонетки, чтобы не сглазить.

Восемь мешков серебра были со всеми предосторожностями упрятаны под сиденье кучера, на которое уселся сам Милкен; Лестер Макговерн устроился сзади с заряженной винтовкой наготове. А Уильям Хиггинс должен был ехать рядом с ними верхом на одной из лошадей Тэйбора. Макговерн и Хиггинс каждый месяц получали прибавку к жалованью за то, что сопровождали серебро в банк. Хиггинс был чертовски умелым стрелком — вообще-то здесь мало у кого было огнестрельное оружие, и еще меньше людей умели им пользоваться.

Лестер Макговерн ехал с ними для прикрытия; он был почти семь футов ростом и считался среди здешних шахтеров самым крупным и самым сильным. Таких великанов Милкену за всю жизнь больше не доводилось встречать. Лестер весил более трехсот пятидесяти фунтов, и весьма малую долю этого веса составляли излишки жира. Могучая грудь Макговерна напоминала пивную бочку, а мышцы обрели крепость стали за долгие годы работы в шахте — Лестер считался лучшим откатчиком в здешних местах и мгновенно убирал землю и камень подальше от жилы, чтобы забойщики могли поскорее пробиться к настоящей руде. Из всех работ в шахте работа откатчика считалась наихудшей как самая тяжелая и грязная, но Макговерн справлялся с ней легко и быстро.

Генри Милкен никогда не тревожился по поводу того, что Макговерн может рассердиться и пристрелить кого-нибудь из винтовки; куда сильнее его беспокоила судьба тех, кого в случае рукопашной этот великан мог случайно ударить прикладом — такому человеку суждено было умереть на месте.

Солнечный свет уже заливал не только вершину, но и верхнюю часть склонов Хорсшу-маунтин, когда Милкен прятал последний мешок с серебряными слитками. Дальние вершины на том краю долины окрасил неяркий розовато-оранжевый свет зари, но сама долина все еще была окутана тьмой. И тут вдруг Милкен заметил на тропе одинокого всадника, который направлялся прямо к нему. Прищурившись и моргая, чтобы получше разглядеть незнакомца, Милкен вроде бы увидел на нем синие солдатские штаны и выругался про себя. Черт возьми, вот некстати! Еще один из этих северян, что бродят по западным краям в поисках удачи; еще один новичок, который не выдержал условий работы в шахте да еще так высоко в горах; еще один золотоискатель-одиночка, который, возможно, потерял семью или разум, ибо сражался за Америку с американцами. Скоро зима; ему этот тип совершенно не нужен. Милкен выругался про себя в адрес здешней городской конторы, нанимающей людей на работу. Если бы он, Генри Милкен, давал хотя бы по доллару каждому северянину или южанину, которых они без конца посылали к нему после окончания этой распроклятой войны, Тэйбор наверняка давно бы уже погнал его в шею!

— Лестер, Билли, идите-ка сюда! — окликнул Милкен товарищей, выплюнув последний глоток кофе на землю под вагонетку. — К нам тут очередной новичок направляется. Похоже, мы не одни вниз поедем.

Хиггинс возник в дверном проеме одного из жилых бараков с мешком на плече. В руках он держал здоровенный острый топор с треснувшей рукоятью. И то и другое он молча сгрузил в вагонетку.

— Что, целых четыре «банджо» за неделю отыграли? — спросил Хиггинс, рассматривая заступы, которые Милкен бросил на дно.

— Да уж, никак подходящего для Макговерна не подберу! — усмехнулся в ответ Милкен.

Глянув на тропу и мотнув головой в сторону одинокого всадника, Хиггинс спросил:

— Почему ты решил, что он новичок?

— Сейчас только четверть шестого да еще воскресенье, а он едет себе вверх по ущелью. Не иначе как совсем еще зеленый. Сам знаешь, ни один из опытных золотоискателей так бы себя не вел.

— А ты разве большую часть шахтеров не в городе подбираешь? — спросил Хиггинс.

— Чаще всего я нахожу их в салуне. Пьяными в стельку. Или спустившими в кабаке все до последней нитки. У половины из них даже ночного горшка не имеется, зато они прекрасно знают, как долго время тут наверху тянется, вот и пропивают последний грош, прежде чем снова в горы отправиться. — Генри Милкен по-прежнему не сводил глаз с всадника, упорно поднимавшегося к ним по тропе.

— Ты только посмотри: а ведь лошадь-то у него своя! — заметил Хиггинс.

— Угу. И штаны синие. Еще один северянин.

— Он, должно быть, из какой-то богатой бостонской семейки, раз приехал сюда на собственной лошади.

Мало кто из шахтеров владел собственной лошадью, а большинство и вовсе не умели ездить верхом. Впрочем, и те, что умели, чаще пользовались наемными лошадьми из конюшни в Оро-сити — как в личных целях, так и выполняя поручения мистера Тэйбора.

Сам Уильям Хиггинс верхом ездил отлично, однако собственной лошади у него не было с тех пор, как он десять лет назад стал работать на шахте. Если ему случалось получить в свое распоряжение коня, он непременно надевал шпоры, которые украл, когда был честь по чести демобилизован из кавалерии США. Он гордился своим участием в кровавых зачистках территорий, предназначенных для поселенцев-первопроходцев. И когда он надевал шпоры — даже на те несколько часов, что требовались для поездки в другой конец ущелья и обратно, — это всегда напоминало ему о днях былой славы.

— Он, наверно, коня-то купил, когда с поезда сошел где-нибудь в Денвере или в Айдахо-Спрингс, — буркнул Милкен себе под нос и, повернувшись к Хиггинсу, сказал: — Ладно, зови Макговерна. Сегодня нам надо побыстрее обернуться. До воскресной службы меньше двух часов осталось, а нам еще нужно мистера Смитсона повидать.

Хиггинс снова исчез в бараке, громко крича:

— Эй, Лестер! Пошли! Чапай сюда поскорей, громила! Ехать пора.

Густой бас Макговерна загудел в ответ, точно расстроенная виолончель:

— Иду я, иду.

А всадник между тем не спеша подъехал к баракам. Смотрел он прямо на Генри Милкена, но так и не произнес ни слова, хотя десятник сам подошел к нему и протянул руку для рукопожатия.

— Доброе утро, — вежливо поздоровался Милкен. — Мне, ей-богу, очень жаль, только ты напрасно поднимался сюда, парень. Мы часа на два в город уезжаем, а потом нам в церковь нужно. Тебе разве не сказали, что мистер Тэйбор требует, чтобы все шахтеры по воскресеньям в церковь ходили?

Но всадник ответить Милкену не соизволил и его протянутой руки не пожал.

Десятник предпринял вторую попытку:

— Меня зовут Генри Милкен. Я тут работаю, на «Серебряной тени». Десятник. Вот, у меня немного кофе осталось; вкус у него, правда, говенный, но, если хочешь, угощайся на здоровье, пока мы не уехали. — Он еще минутку помолчал, ожидая ответа, потом, явно начиная злиться, спросил: — Тебя как зовут-то, сынок?

По-прежнему не говоря ни слова, незнакомец схватил Милкена за протянутую руку и грубо дернул на себя, а свободной рукой нанес десятнику такой удар по голове, что у того треснул череп. Умер он мгновенно, и тело его обмякшей тряпкой повисло в руке незнакомца. Когда прекратились предсмертные судороги, всадник небрежно отбросил мертвого Милкена в сторону.

И сразу же один за другим прозвучали три выстрела. На шее всадника и на груди появились дыры от пуль, но он и глазом не моргнул. Неторопливо спешившись, он подошел к вагонетке и вытащил тот острый топор, который всего несколько минут назад положил туда Хиггинс.

Хиггинс снова дважды выстрелил в него и на этот раз попал незнакомцу в висок и в лицо. Пули насквозь пробили череп всадника, вырвав часть затылка и изрядный кусок скулы. Как ни странно, крови почти не было, а незнакомец как ни в чем не бывало двинулся к ним.

Оцепенев от ужаса, Хиггинс выронил револьвер, упал на колени прямо в грязь и стал ждать смертельного удара. Он чувствовал, что оказался не в силах совладать со своим кишечником, но ему отчего-то было все равно. Он лишь отчаянно пытался вспомнить то, что когда-то было ему дороже всего на свете, — мать, жену, дочку, которые остались в Сент-Луисе, — но никак не мог собраться с мыслями.

Хиггинс понимал, что жить ему осталось несколько мгновений. Он в последний раз вознес молитву Всевышнему и ждал конца — но незнакомец почему-то медлил с последним ударом. Когда Хиггинс рискнул все же поднять голову, то увидел перед собой могучие руки Лестера Макговерна. Великан, обхватив молчаливого всадника сзади, приподнял его над землей и душил в своих страшных объятиях. Топор валялся у его ног на земле.

— Убей его, Макговерн! Задави этого ублюдка! — завопил Хиггинс, чувствуя, что в его душе вновь просыпается надежда, однако даже невероятная сила Лестера Макговерна не произвела, похоже, на этого негодяя ни малейшего впечатления.

Извернувшись, незнакомец схватил Макговерна за правое предплечье и так его стиснул, что могучий шахтер пронзительно вскрикнул. И Хиггинс с ужасом услышал, как хрустнули сломанные кости.

Впрочем, Лестер не сдавался и отчаянно боролся за жизнь, пытаясь удержать незнакомца одной рукой, но и тот не медлил. Высвободившись из ослабевших объятий великана, он стиснул обеими руками голову Макговерна, уперся ногой в его обширную грудь и сильно потянул на себя.

Хиггинс в полном оцепенении смотрел, как Макговерн пытается хотя бы крикнуть. Его сломанная рука висела безжизненно, как плеть, но второй рукой он ухитрился вцепиться незнакомцу в лицо, засунув свои толстенные пальцы прямо в рану.

Зрелище было жуткое, но на его противника даже это, похоже, никакого впечатления не произвело: остановить убийцу оказалось невозможно.

Уильям Хиггинс увидел, как шея Лестера Макговерна с левой стороны начинает... отрываться от туловища! Дыхание великана стало коротким, прерывистым; он уже не мог выдавить из себя ни звука. А незнакомец все продолжал тянуть на себя его голову и в конце концов плавным движением отделил ее от плеч и швырнул в вагонетку. Из обезглавленного тела фонтаном хлынула кровь, оно сползло на землю и осталось недвижимым.

Всадник наклонился, подобрал с земли топор и медленно пошел туда, где по-прежнему стоял на коленях застывший от ужаса Хиггинс. Кровь капала с рук убийцы. Хиггинса вырвало, и он дико закричал, моля о пощаде. И опять ожидаемого удара не последовало.

— Ты все совершенно испортил, — сказал всадник, тыча окровавленным пальцем в раны у себя на груди и на лице.

Хиггинс судорожно закашлялся, пытаясь восстановить дыхание, и вдруг вспомнил, что в револьвере осталась еще одна пуля. В последнем всплеске рассудка он достал револьвер и поднес его к виску, но оказался недостаточно быстр или недостаточно тверд в своем намерении. То секундное замешательство, когда он в последний раз попытался вспомнить лицо дочери, стоило ему возможности выпустить в себя пулю и тем самым спастись.

Незнакомец успел перехватить его руку и заставил выпустить пулю в никуда. Теперь револьвер был пуст, однако Уильям Хиггинс все еще жил.

Вдруг он почувствовал жжение на тыльной стороне руки и увидел, что там откуда ни возьмись появилась маленькая круглая ранка с идеально ровными краями. И тогда Уильям Хиггинс пронзительно закричал.


* * *


Габриель О'Рейли открыл парадную дверь банка Айдахо-Спрингс, когда еще не было семи. Он зажег масляные светильники и, довольно улыбаясь, пошуровал кочергой в обитой железом печурке, что стояла в углу: в печке еще с вечера осталось несколько красных головешек.

Хорошо, когда утром не нужно заново растапливать печь, думал он, и остается немного времени, чтобы сварить кофе; к тому же за ночь помещение банка не успело выстудиться. В начале октября дни в каньоне стояли еще теплые, а вот ночью уже частенько подмораживало.

Нынче утром у него разболелся бедренный сустав: это означало, что через день-два на перевале непременно выпадет снег. Старый шрам на этом бедре всегда отлично предсказывал погоду, куда лучше любых газет. На реке Булл-Ран он получил в бедро пулю от конфедератов; это место повстанцы называли еще Манассас. Ногу ему, правда, не разворотило, рана вообще оказалась довольно аккуратной, так что он успел добраться до полевого госпиталя в Кентервилле, прежде чем в рану попала инфекция. В отличие от многих его однополчан ему повезло. Он отлично понимал, что ему никогда бы не добраться до западных границ, если бы он тогда потерял ногу; теперь же он всего лишь слегка прихрамывал, да при перемене погоды возникали не очень сильные, вполне терпимые боли. Нет, конечно же, ему повезло гораздо больше, чем многим другим!

Война в Булл-Ран началась еще в 1861 году, и в двадцать два года О'Рейли закончил службу в армии. Его, правда, еще вполне могли снова отправить на фронт, но случайная встреча с Лоуренсом Чэпменом, когда он приходил в себя после госпиталя, полностью переменила его судьбу. Чэпмен, богатый бизнесмен из штата Виргиния, рассказал ему о золотой лихорадке в Колорадо, а когда О'Рейли спросил, не собирается ли Чэпмен создать там свою добывающую компанию, тот только рассмеялся:

— Нет, сынок! Я там открою свой банк. У меня для шахтерского дела и одежды-то подходящей нет.

В своем родном городе О'Рейли уже успел немного поработать в торговле, пока его не призвали в армию, и Чэпмен тут же предложил ему работу в Колорадо, если, конечно, он готов незамедлительно собрать свои вещички и отправиться на запад.

— Не стоит зря терять время, мой мальчик, — говорил ему Чэпмен, — ведь тамошнее золото только того и ждет, чтобы кто-нибудь обеспечил ему надежное место для хранения, а может, даже стоимость парочки самородков, и в дело вложил.

— Я вам очень благодарен за это предложение, мистер Чэпмен, — сказал О'Рейли, — но мне, наверное, еще в армии послужить придется.

— Ладно, парень, ты пока отдыхай, а я обо всем позабочусь, — ответил Чэпмен.

И через два дня О'Рейли честь по чести демобилизовали прямо там, в Северо-Восточной Виргинии.

До войны О'Рейли считал, что мужчины, старающиеся избежать отправки на фронт, — просто трусы. Но, проведя всего лишь день в Булл-Ран, он успел увидеть столько смертей, что иному и на всю жизнь хватило бы. Да к тому же и сам получил там пулю. Этого оказалось вполне достаточно, чтобы убедить его в том, что надо поскорее изо всего этого выбраться — возможно, и не самое мужественное, но зато самое мудрое решение данной проблемы.

Короче говоря, уже через полгода он перебрался в Айдахо-Спрингс, Колорадо, и стал заниматься созданием новой добывающей компании, ведя все бухгалтерские расчеты для мистера Чэпмена. И хотя здесь, в горах, еще слышались отголоски вражды сторонников объединения и конфедератов и многие еще отправлялись на восток, чтобы записаться в армию, для самого О'Рейли война уже стала далеким воспоминанием.

С тех пор прошло девять лет; теперь мистер Чэпмен, бизнесмен из штата Виргиния, владел в Айдахо-Спрингс банком, салуном, гостиницей и держал в своих руках практически всю торговлю, товары для которой каждую неделю доставляли пароходом из Денвера. А две недели назад он назначил О'Рейли управляющим банком и передал ему руководство всеми банковскими операциями.

Сам же Чэпмен теперь большую часть времени проводил в Денвере, где было немало вполне, кстати, обеспеченных шахтерских вдовушек, которые помогали этому старому холостяку коротать свой досуг. Назначив О'Рейли управляющим, он пожал ему руку, поздравил его с успехом, увенчавшим столько лет тяжкого труда, и подарил фирменную золотую пряжку, на которой сияли крупные выпуклые буквы «БАС» — «Банк Айдахо-Спрингс».

В то утро О'Рейли, сняв ремень, рассеянно полировал свою пряжку, поджидая, когда закипит кофе. Ящики письменного стола были уже отперты, пробирные весы стояли наготове. О'Рейли собирался выпить чашечку кофе и отпереть сейф.

Над стойке у кассы все еще лежала вчерашняя газета, и он одним глазком заглядывал в нее, прихлебывая дымящийся кофе и поджидая первых посетителей. В Оро-сити продолжалось расследование жуткого убийства троих шахтеров неподалеку от шахты «Серебряная тень», но ни свидетелей происшедшего, ни каких-либо специфических улик так и не нашли. Генри Милкен, Лестер Макговерн и еще некто неизвестный были обнаружены там мертвыми еще две недели назад. В общем, ничего особенно необычного: имущественные ссоры между золотоискателями, особенно из-за захвата чужих участков, довольно часто кончались смертоубийством. Однако таинственная и ужасная природа этих смертей не оставляла сомнений в том, что имело место не просто убийство, явившееся следствием заурядной ссоры.

У Милкена был раскроен череп, но поблизости не обнаружили ничего подходящего, чем можно было бы это сделать. У неизвестного мужчины имелось целых пять пулевых ранений, но его тело, должно быть, притащили туда специально, потому что следов крови ни на его одежде, ни там, где нашли тело, почти не было. Но самая жуткая смерть постигла Лестера Макговерна, чья голова была с невероятной силой оторвана от тела и... исчезла.

В газете сообщалось и еще об одной смерти — менее чем в миле от шахты было найдено тело девочки. Она лежала на дороге, ведущей к перевалу Уэстон, и на вид ей было лет восемь-девять. Ее одежда — легкое ситцевое платьице — позволяла предположить, что прибыла она сюда из мест с более теплым климатом. Девочка была босая, и, если не считать небольшой открытой раны на тыльной стороне кисти, на теле у нее не обнаружили никаких признаков физического насилия.

Вести об этих странных смертях быстро распространились по всем шахтерским городкам Передней гряды; та же газета писала, что повсюду в штате Колорадо шахтеры и раньше видели огромных человекообразных монстров, способных любого разорвать на куски и пьющих кровь своих жертв прямо у них из вен. На пятой полосе был напечатан рассказ одного художника о таком чудовище и приведен портрет очень крупного, покрытого волосами существа, черты лица которого странным образом походили на человеческие; особенно сильное впечатление производили его глаза, выдававшие в нем безумного убийцу.

О'Рейли только посмеялся: вот глупые россказни! Здешний суеверный народ запросто можно поймать на любую приманку, которую они — по своему убогому опыту — не в состоянии объяснить. Реальное же объяснение случившемуся, скорее всего, довольно простое: это, разумеется, ограбление, хотя ни у кого, казалось бы, не должно возникать ни малейших сомнений в том, что все шахты в долине принадлежат Хорасу Тэйбору. Лишь самые отчаянные и наглые могли решиться предпринять какую-то попытку передела участков в этих местах. Рудокопы с шахты «Серебряная тень» сообщили следователям, что за ту неделю удалось добыть очень много серебра, но ни грамма этого благородного металла на месте преступления найдено не было.

От чтения газеты О'Рейли отвлек звук открывающейся двери и пробежавший по помещению сквозняк. Ну вот, наверняка скоро пойдет снег. Сквозь вертикальные прутья решетки на окне кассы ему было видно, что в помещение вошел какой-то мужчина, видимо шахтер; в каждой руке он нес по два тяжелых мешка из плотной серой парусины.

Управляющий банком уже несколько недель ничего не слышал о том, чтобы где-нибудь в Эмпайр-галч или в Джорджтауне наткнулись на крупную жилу, хотя подобные новости мгновенно разлетались по всему Айдахо-Спрингс и ушей О'Рейли достигали максимум через день. С недобрым предчувствием он смотрел, как вошедший выкладывает тяжелые мешки на сосновую стойку, покрытую толстым слоем лака.

— Есть еще, — спокойно сказал он, взглянув на управляющего банком, снова вышел на улицу и через минуту вернулся, неся еще четыре таких же мешка. Эти он аккуратно положил на пол.

— Похоже, у вас большая удача. Что, крупную жилу нашли? — разглядывая мешки, задумчиво заметил О'Рейли. — Странно, что в городе ничего об этом не говорят. Ты это с какой шахты привез?

Шахтер промолчал, но О'Рейли этому не слишком удивился.

Только на участке между Айдахо-Спрингс и Джорджтауном имелись сотни шахт, и рабочие чаще всего избегали разговоров о том, где они нашли жилу, — опасались, что любители захватывать чужие участки или просто бандиты выследят их, когда они будут возвращаться в свой поселок.

Так что О'Рейли давить на парня не стал.

— Ну, хорошо, — сказал он, поглядывая в сторону двери, — а где же остальные?

— Я приехал один.

— Один? Тебя сюда одного послали? На кого же ты работаешь?! У хозяина твоей компании точно есть здесь счет? Ты вот что пойми: я, конечно, могу все это взвесить, но за неочищенное сырье я даже кредит тебе выдать не смогу, если только ты не захочешь сдать все по самой низкой, нью-йоркской цене. А может, у твоей компании все-таки есть здесь кредит? Какой у нее номер счета?

— Нет, я приехал один. Сам по себе. И никакого счета здесь у меня нет. Но я бы хотел сегодня открыть его. — Шахтер указал на мешки и прибавил: — Это, кстати, уже очищенное серебро.

О'Рейли некоторое время молча смотрел на него, потом рассмеялся и сказал:

— Так это Милли тебя сюда направил? Или Джейк? Я так и знал, что сегодня, как всегда по четвергам, у меня будет слишком много посетителей, но это уж действительно как-то чересчур...

Он проворно метнулся в дверь, отделявшую служебное помещение и кассу от общего зала, и подскочил к шахтеру, молча стоявшему в окружении восьми тяжеленных мешков, набитых, похоже, под завязку.

О'Рейли протянул руку к одному из них, но прежде спросил:

— Не возражаешь?

— Пожалуйста, сколько угодно, — ответил шахтер, снимая с правой руки кожаную, сильно потертую перчатку. Левая перчатка так и осталась у него на руке.

О'Рейли развязал веревку на горловине мешка, и сердце у него бешено забилось.

— Господи! — невольно воскликнул он.

Да, это действительно было серебро, невероятно много серебра. Причем довольно чистого, хоть оно и выглядело неважно, да и пахло горелой ртутью. Однако О'Рейли было совершенно ясно: здесь, в этой комнате, сейчас серебра не меньше чем тысяч на двадцать долларов!

Взяв себя в руки, он сказал деловитым тоном:

— Значит, ты приехал в город один и привез с собой восемь мешков очищенного серебра? Кобура у тебя есть, вижу, только вот револьвера в ней нет, и с тобой тоже нет никого, кто мог бы подтвердить, что ты не сбежал с шахты, украв у остальных то, что они добыли тяжким трудом, так ведь? И ты еще утверждаешь, что не работаешь ни на одну компанию? Что ты просто хочешь открыть счет?

Шахтер смотрел на О'Рейли ничего не выражающим взглядом.

— Ты что же, так и будешь стоять здесь столбом? Мне ведь целый день придется все это взвешивать и пробу ставить. Да, наверное, и вечер прихватить придется.

Шахтер повторил:

— Я приехал один и хочу открыть здесь счет.

— Ну, ладно... — О'Рейли еще раз посмотрел на мешки и кивнул. — Хорошо. На все это уйдет довольно много времени, и кроме того, мне нужно, чтобы ты заполнил кое-какие документы. Если ты не умеешь писать, я могу тебе просто все прочитать, а ты в нужных местах поставишь какую-нибудь свою закорючку. В общем, это, так или иначе, сделать надо. Могу также клятвенно тебя заверить — если, конечно, ты действительно хочешь все это положить в наш банк, а не просто взвесить и опробовать, — что дам тебе действительно хорошую цену, хотя, конечно, и не такую, как в Нью-Йорке. Там, пару недель назад в газете писали, серебро покупают по сто тридцать два цента за унцию. А при таком количестве серебра я могу предложить тебе... — О'Рейли лихорадочно подсчитывал в уме, сколько сможет заработать банк, продав это серебро по нью-йоркской цене. — Я могу тебе предложить по сто двадцать два цента за унцию. Это в данном случае вполне справедливо. Можешь съездить к Милли или еще куда-нибудь и спросить любого, кто имеет дело с покупкой и продажей серебра, и любой тебе скажет, что это очень хорошая цена. Это даже немного больше, чем я обычно плачу... — Тут О'Рейли, конечно, приврал; он такого количества серебра сроду не видел. — Поверь, это очень хорошая цена! Ты сразу станешь богатым человеком.

— Мне также нужна ячейка в банковском сейфе, — тихо сказал шахтер.

С тех пор как он опустил четыре последних мешка на пол, этот малый, пожалуй, и не пошевелился ни разу. И, не мигая, с мрачным упорством смотрел на О'Рейли, ожидая от него дальнейших указаний.

— Да, такую услугу мы действительно предоставляем. За небольшую дополнительную плату, разумеется. Всего два доллара в месяц.

— Вычтите эту сумму из общего счета.

— Да, сэр, конечно, — сразу засуетился О'Рейли. — Это мы легко можем сделать. Просто нужно заполнить еще один бланк, и я буду отчислять требуемую сумму на счет банка первого числа каждого месяца. Вам даже не потребуется больше помнить об этом, сэр, и я уверен, что раньше умру, чем эта ежемесячная плата хоть как-то отразится на общей сумме вашего вклада.

Он наклонился и хотел было поднять первые четыре мешка, но они оказались слишком тяжелы для него.

— Господи! Ну и ну! Вот это тяжесть! — О'Рейли, задыхаясь, почти волоком перетащил мешки один за другим в заднюю часть банковского помещения. Потом предложил странному клиенту: — А может, вы хотите, сэр, пока где-нибудь перекусить? Я же тем временем приготовлю все необходимые документы и хотя бы приблизительно подсчитаю, на какую сумму здесь серебра. — Он ошалело посмотрел на шахтера. — Знаешь, парень, я просто поверить не могу, что ты все это в одиночку притащил! Ты, должно быть, настоящий силач! Что до меня, то я даже и в шахте-то никогда не бывал. У меня и одежды-то подходящей для этого нет.

Он усмехнулся, вспомнив, как зацепил его когда-то этими словами мистер Чэпмен.

— Я заполню все нужные бумаги прямо сейчас, и мне нужна банковская ячейка, — повторил таинственный шахтер.

О'Рейли уже начинал раздражать этот странный клиент: припер в одиночку сотни фунтов серебра, да так легко, словно эти мешки ничего не весят, но и не подумал помочь ему, О'Рейли, перетащить эту тяжесть в заднюю комнату, к весам! Он, конечно, постарается во всем угождать такому клиенту, вот только как с ним разговаривать-то, если он молчит и плечами пожимает в ответ на любые попытки проявить дружелюбие?

Затем мысли управляющего вернулись к тому невероятному количеству серебра, которое доставил в банк молчаливый шахтер, и он понял, что пока что ему придется проглотить собственное недовольство.

— Хорошо, я сейчас принесу все нужные бумаги. Прости, но ты писать-то умеешь? Или, может, нам лучше вместе их заполнить?

— Принесите бумаги. Я сам напишу все, что надо. — Тон у шахтера был по-прежнему равнодушно-угрюмый.

— Ты уж меня извини, но у нас тут часто такие люди бывают, что ни одного бланка не могут самостоятельно заполнить. Хотя конечно, тот, на кого ты работаешь, вряд ли совсем уж неграмотного человека послал бы в банк с такой кучей серебра.

Нет, решил О'Рейли, этот тип, конечно же, работает на какую-то компанию; ни один человек в одиночку не способен добыть, очистить и перевезти столько драгоценного металла, тут наверняка трудилась команда человек из двадцати по крайней мере.

О'Рейли принес документы на вклад и на аренду ячейки в сейфе и вернулся к взвешиванию и подсчету чистой стоимости серебра. Большая часть шахтеров или представителей компаний всегда настаивали на том, чтобы лично наблюдать за взвешиванием и произведением всех расчетов, но этот парень ни о чем даже не спросил, а О'Рейли и предлагать не стал.

«Пусть-ка ему десятник головомойку задаст сегодня вечером!» — с некоторым злорадством думал он, с огромным трудом втаскивая очередной мешок на сосновый стол у задней стены своего кабинета.

Вот сейчас он запросто мог бы снять сливки с той суммы, что заключена в этих мешках, а может, и себе в карман положить немало, вот только у него непременно возникнут неприятности, если он вздумает сам продать хоть что-то из украденного. Любому скупщику драгоценных металлов, которых немало приезжало к ним на запад из Денвера, было отлично известно, что О'Рейли ни разу в жизни не спускался в шахту и что Чэпмен всегда платит ему наличными. Так что все мысли о воровстве О'Рейли из головы выбросил.

Лишь после нескольких часов непрерывной работы он наконец решился немного передохнуть. Все пальцы у него жгло, потому что перед взвешиванием приходилось без конца очищать серебро от грязи и остатков горелой ртути; поясница ныла из-за бесконечного хождения за водой к насосу. Снаружи между тем становилось все холоднее, и было видно, как за окном, на фоне скалистых вершин порхает легкий снежок. Там, в горах, на высоте десяти тысяч футов, снег валил наверняка уже вовсю, и О'Рейли прикинул, что где-нибудь к вечеру снегопад доберется и до города.

Он уже разобрался с первыми четырьмя мешками и знал, что этот шахтер-одиночка получит за них более 10 000 долларов, даже если он заплатит ему по 122 цента за унцию. Серебро было почти чистым, такое чистое ему редко доводилось видеть. О'Рейли легко мог бы потребовать за него и 132 цента за унцию или даже больше, если б нашелся покупатель, имеющий желание спекулировать драгоценными металлами.

Допив кофе, он налил себе еще чашку и прошел в зал для посетителей, чтобы подбросить в очаг дров; старая рана в бедре тут же отозвалась знакомой болью, предвещавшей непогоду. Небо за окном потемнело, дул порывистый ветер, и собранные в кучки сухие осиновые листья то и дело взлетали в воздух, образуя небольшие смерчи, и бились о стекла, а потом снова падали на землю.

Оказалось, тот шахтер куда-то ушел, так и не сказав О'Рейли ни слова, но все документы были заполнены аккуратным ровным почерком хорошо образованного человека и лежали у окошка кассы поверх той самой вчерашней газеты. О'Рейли внимательно просмотрел их, греясь у печки.

Шахтера звали Уильям Хиггинс. Никаких близких родственников, которые могли бы унаследовать вклад в случае смерти вкладчика, указано не было; зато было указано единственное место проживания: Оро-сити. Стоп! О'Рейли насторожился. Такого просто не может быть. Хиггинс наверняка приехал с этой стороны от ближайшего перевала. А Оро-сити расположен к юго-западу от Айдахо-Спрингс. И чтобы до него добраться, нужно миновать еще целых два перевала. И в том направлении не ходит ни дилижанс, ни поезд, а теперь там и на лошади не проедешь — снег завалил все тропы до следующего апреля. В конце сентября через эти перевалы никто не сможет проехать — да еще и в одиночку, да еще и с повозкой, на которой почти тысяча фунтов серебра! Да его бы уже десять раз успели прикончить всякие неудачники и бандиты, догадайся они, что именно он везет!

Возможно, этот тип действительно когда-то жил в Оро-сити, но работает-то он наверняка где-нибудь близ Джорджтауна, в Эмпайр-галч или в одном из шахтерских поселений в каньоне Клир-Крик. Забыв о кофе, О'Рейли задумчиво покачал головой и решил, что это, должно быть, и есть единственно возможный ответ на все вопросы, а потом продолжил работу над определением той суммы, которая вскоре окажется на счету у мистера Хиггинса.

Уильям Хиггинс вернулся в банк только в пятом часу. Он вошел и молча остановился посреди зала, и, если бы не порыв холодного ветра, залетевший вместе с ним в помещение, О'Рейли даже не заметил бы, что его клиент уже здесь. Шел уже довольно сильный снег, запорошивший шляпу и плечи шахтера.

— Ну что ж, мистер Хиггинс, вот вы и богатый человек! — обернулся к нему О'Рейли. — Я уже почти закончил, и, похоже, у вас на счету имеется...

— Теперь мне нужен ключ от банковской ячейки, — прервал его Хиггинс.

В руках он держал два предмета: металлический цилиндр дюймов пятнадцати высотой и небольшую деревянную шкатулку, вырезанную, видимо, из розового или красного дерева — во всяком случае, этот материал ничуть не походил на узловатый горный дуб, сосну или осину, произраставшие в здешних местах. О'Рейли доводилось видеть подобную резную шкатулку из розового дерева лет десять назад в Александрии, в доме Лоуренса Чэпмена, и он хорошо помнил эту темную тонковолокнистую древесину.

О'Рейли также впервые заметил у Хиггинса на сапогах шпоры. И снова подумал, какой все-таки странный клиент, этот шахтер: надел шпоры, чтобы ехать на повозке?

— Хм... Видите ли, сэр, у нас тут маленькая неприятность случилась, — принялся объяснять О'Рейли. — Дело в том, что ячейки клиентов у нас расположены в верхней части сейфа, и у каждой, естественно, имеется свой отдельный ключ, а копию этого ключа мы всегда храним у себя. Я после обеда проверил сейф, и оказалось, что свободна только одна ячейка, но, к сожалению, запасной ключ от нее утерян. Я точно не знаю, что с ним случилось, наверное, его потерял тот клиент, что в последний раз пользовался этой ячейкой, но я...

— Это не важно. Принесите мне этот ключ.

— Ну, в том-то все и дело! Я обязан хранить этот последний ключ здесь; так что сегодня вам никак не удастся взять его с собой. Итак, вам по-прежнему нужна ячейка?

— Да.

О'Рейли открыл дверь и, пропустив Хиггинса за перегородку к банковскому сейфу, указал ему на ряд ячеек, каждая из которых была снабжена тонкой бронзовой табличкой. Палец О'Рейли уперся в табличку с номером 17С. Вручая Хиггинсу ключ, он извинился и сказал:

— Я сейчас уйду и оставлю вас одного. Если возникнут трудности с замком, крикните, и я тут же приду и помогу вам.

Как только он вышел из хранилища, Хиггинс быстро отпер замок, положил в ячейку то, что держал в руках, и снова запер дверцу с видом человека, завершившего некий тяжелый труд.

Доска с ключами, с которой О'Рейли снял и ключ от ячейки 17С, находилась у окошечка кассы. Хиггинс, осторожно оглянувшись, украдкой снял с нее ключ под номером 12В, а ключ 17С незаметно сунул себе в карман.

— Я закончил! — крикнул он управляющему. О'Рейли торопливо вышел из своего кабинета и подошел к нему. И конечно же не заметил, что вешает на доску не тот ключ.

— И я тоже почти закончил, сэр, — сказал он. — Счет я вам уже открыл. У вас на текущем счету сейчас семнадцать тысяч восемьсот два доллара. Вы привезли около девятисот двенадцати фунтов очищенного серебра, мистер Хиггинс! — О'Рейли внимательно следил за шахтером, ожидая хоть какой-то реакции с его стороны: это же поистине огромная сумма! Но поскольку выражение лица странного шахтера осталось неизменным, управляющий осторожно продолжил: — Если не возражаете, сэр, я задам вам один вопрос. Как вам удалось все это сюда привезти? Как вы умудрились в одиночку протащить такой груз через перевалы? Вы, наверное, только живете в Оро-сити, а работаете на шахтах где-то поблизости, да?

Молчание длилось несколько секунд, но ответа так и не последовало, и О'Рейли пришлось, стиснув зубы, снова заговорить о делах.

— Первого числа каждого месяца мы будем отчислять с вашего счета два доллара в уплату за содержание банковской ячейки. Итак, не требуется ли вам сегодня какая-то сумма наличными?

— Нет. Я приеду, когда мне понадобятся наличные, — сказал Хиггинс, повернулся и, ритмично звеня шпорами, твердым шагом вышел из банка и исчез в сгущавшейся тьме.


* * *


Управляющий банком сидел в одиночестве у себя в комнате, которую снимал над таверной Милли. Ему удалось скопить кое-что, так что деньги у него водились, но он был одинок, и, чтобы скоротать вечерок, приходилось звать Хармонов, Милли и Джейка. Женщин в Айдахо-Спрингс было пруд пруди, но большая их часть зарабатывала на жизнь проституцией, некоторые прямо здесь, у Милли. О'Рейли ни в кого не влюблялся с тех пор, как уехал с востока, и считал, что, пока с ним этого не произошло, ни к чему и дом себе строить.

Обедал он обычно внизу, в баре, но сегодня попросил Милли принести ему еду в номер, чтобы заодно спокойно почитать газету, а потом сразу лечь спать. Просматривая новости, он наткнулся на изображение какого-то исключительно злобного чудовища, которое, по слухам, бродит по шахтам близ Оро-сити.

Оро-сити. О'Рейли так и застыл, забыв о газете, где довольно скучно описывались прочие события в жизни Денвера. Что-то явно тревожило его память, что-то связанное с Оро-сити... Впрочем, вспомнил он довольно быстро. Это была история двухнедельной давности — те загадочные убийства в Эмпайр-галч. Тогда же там исчезло огромное количество серебра. Мог ли Хиггинс добраться оттуда до Айдахо-Спрингс за две недели? Возможно, он был не один. Сегодня на нем были шпоры; О'Рейли их видел собственными глазами.

Скорее всего, сам Хиггинс ехал верхом, а его партнер — или партнеры — ехал в повозке. И какой-то он был чересчур молчаливый. Болтать и не думал, хотя большинство шахтеров, стоит им выбраться хотя бы ненадолго в город — особенно те, у кого есть что положить в банк, — страшно любят поговорить, пока О'Рейли промывает и взвешивает добытый ими металл.

Господи, неужели Хиггинс и есть тот убийца? О'Рейли медленно провел пальцем по выпуклым буквам на пряжке своего ремня. Очищенное серебро. Зачем же хранить его в Колорадо? Почему не отправиться в Калифорнию, Санта-Фе или Канзас-сити? Зачем пытаться продать его прямо здесь, где это вполне может вызвать подозрения? И что сейчас хранится в ячейке 17С?

Глянув на часы, О'Рейли увидел, что уже четверть одиннадцатого. Поздно. Серебро заперто, и ключ от сейфа преспокойно висит на доске у входа в его кабинет. Он решил, что завтра утром непременно повидается с шерифом; да, завтра у него будет вполне достаточно времени, чтобы до конца разобраться в этих странных событиях. Он потер ноющее бедро и выглянул в окно, за которым валил снег. Ничего, завтра он разберется с этим Уильямом Хиггинсом.


* * *


Уже миновала полночь, когда усталая Милли Хармон подавала виски шахтерам, сгрудившимся у одного из столов, и один из них отпустил в ее адрес какую-то шутку. Она заставила себя рассмеяться, хотя шутка молодого человека не показалась ей такой уж смешной. А когда он попытался втянуть ее в разговор, она извинилась и сказала, что ей нужно на кухню. Повернувшись, чтобы уйти, она вдруг заметила Габриеля О'Рейли, все еще в костюме и при галстуке, который направлялся к входной двери.

— Габи! — окликнула она его, но он не ответил. Милли подбежала к двери и резко ее распахнула. Снег валил уже вовсю; за последние три часа нападало больше фута, а порывистый ветер придавал ночи какой-то зловещий характер. Милли машинально придержала у горла шаль, глядя вслед О'Рейли, который был уже на середине улицы.

— Габи! — На этот раз она крикнула гораздо громче, но он опять не ответил и даже не обернулся.

В полосах света, падавшего из окон таверны, крутились крупные снежные хлопья. Милли хорошо видела, что на руках у О'Рейли перчатки, но ни пальто, ни шляпы он почему-то не надел.

— Эй, погоди! Ты бы хоть пальто надел, а то вон какая метель! — крикнула она ему вслед. — Чтобы мне потом не пришлось у твоей постели сидеть, когда тебя, дурня беспечного, лихорадка свалит. Разве можно в такую ночь неодетым ходить?

Но Габриель О'Рейли по-прежнему делал вид, что совершенно ее не слышит, и вскоре исчез в темноте. Странно, думала Милли, возвращаясь в прокуренное тепло таверны, а ведь хромота-то у него вроде бы совершенно прошла, хотя он только сегодня на ногу жаловался!


РЕЧНОЙ ДВОРЕЦ


980 двоелуний назад

Теннер Уинн устало прикрыл глаза и откинул голову на обитый бархатом подголовник рабочего кресла.

«Я просто чуточку отдохну, — пообещал он пустой комнате. — Совсем немного — и снова за работу».

Давно пробило полночь, но Теннер только что спустился к себе из покоев принца Данмарка. Капитан какой-то барки случайно увидел принца, бродившего по берегу реки Эстрад, через два дня после знаменательного собрания всего августейшего семейства Грэйслип в Речном дворце. Данмарк ослеп, оглох и, судя по всему, утратил разум — но никто не знал, чьих это рук дело. Теннер, правда, догадывался, что случилось это, скорее всего, в тот же день, когда отец Данмарка упал как подрубленный, начав во время торжественного обеда произносить перед гостями приветственную речь. Смерть Маркона, как предполагали, была вызвана какой-то заразной болезнью, хотя никто, даже королевский врач, с подобным недугом никогда в жизни не сталкивался. А вот состояние здоровья молодого принца действительно вызывало у Теннера опасения, хотя и совсем иного порядка.

Данмарк Грэйслип — ныне правитель Роны Данмарк III — был обнаружен у самой кромки воды; он брел в неизвестном направлении, спотыкаясь на каждом шагу, бормоча нечто невнятное и отмахиваясь от невидимых демонов, и трудно было в этом неряшливом безумном создании признать прежнего красавца принца. И Теннеру так и не удалось отыскать никакого средства, способного исцелить Данмарка или хотя бы успокоить его душу. Королева Даная не покидала своих покоев со дня похорон. Собственно, королевскими эти похороны назвать было трудно: никакой особой пышности, никаких толп горюющего народа, пришедшего попрощаться с покойным мечтателем. Из-за слухов о неизбежной войне, упорно циркулировавших по всем Восточным землям, Теннер опасался, что похороны Маркона могут послужить слишком притягательной приманкой для тех, кто с помощью террора стремится извлечь выгоду из любого ослабления августейшего семейства.

Он очень хорошо заплатил капитану той барки и велел молчать о состоянии Данмарка, но это не помогло, как не помогло и то, что целых шестьдесят дней принц не показывался на людях. А от Данаи и вовсе не было никакого толку; она продолжала сидеть в своих покоях, сложив руки на коленях, и смотреть в окно — туда, где простиралось невидимое из дворца море. Ела она так мало, что казалось, этого недостаточно даже для того, чтобы хотя бы просто поддерживать в ней угасающую жизнь; если будет так продолжаться, вскоре она неизбежно утратит последние силы, а может, и разум. Теннер, опасаясь, что жизнь для Данаи окончательно потеряла смысл и она чрезвычайно близка к самоубийству, поставил у ее дверей охрану, но принцесса запретила кому бы то ни было входить к ней.

Теннер отлично понимал, что при сложившихся обстоятельствах ему нельзя чересчур задерживаться в Роне. Политическая стабильность в Фалкане также пошатнулась, и теперь ему, за неимением других претендентов, предстояло стать правителем страны.

Его племянник Хелмат был найден мертвым вместе с Анис Ферласа, наследницей пражского престола, и те, кто их нашел, совершенно не сомневались, что именно Анис и убила своего кузена, причем с особой жестокостью, перед этим вступив с ним в кровосмесительную связь. А затем, по всей вероятности, сама пала жертвой того же страшного недуга, который чуть раньше погубил принца Маркона. Когда были найдены тела молодых любовников, и без того шаткий мир между Фалканом и Прагой затрещал по швам. Сестра Теннера и мать Хелмата, принцесса Анария, совершила самоубийство через три дня после своего возвращения в Ориндейл. Она безумно горевала, когда в море пропал ее старший сын, Харкан, но смерть Хелмата и вовсе стала для нее непосильным ударом. И в итоге корона Фалкана перешла к Теннеру — а он подобной ответственности никогда на себя брать не хотел.

Слезы выступили у него на глазах, когда он вспомнил об Анарии. Если бы тогда он вместе с сестрой вернулся домой, а не остался в Речном дворце, желая помочь Роне в столь кризисной ситуации, у Анарии, возможно, хватило бы сил пережить случившееся. Возможно, она даже смогла бы снова взять в свои руки бразды правления. Но он не поехал с нею на север, позволил ей одной везти на родину своего последнего сына — в гробу... Анария очень неплохо правила Фалканом, мало того, она была отличной матерью его, Теннера, племянникам. И он вдруг понял, что никогда ей этого не говорил.

Далеко ли она успела тогда проехать — одна в своей королевской карете, — прежде чем решила покончить с собой? Успела ли она пересечь границу? Увидела ли в последний раз Блэкстоунские горы? Или в течение всей поездки держала шторки на окнах кареты задернутыми? Теннер надеялся, что Анария приняла решение покончить с собой внезапно; ему была невыносима мысль о том, что его сестра целыми днями размышляла о самоубийстве, и он в эти дни должен был быть с нею рядом, должен! Но теперь он уже никогда и ничего не узнает.

Он не поехал в Фалкан на похороны Анарии; слишком сложными были обстоятельства, сложившиеся в Роне, и слишком велика его ответственность. Но в ближайшее время непременно собирался туда отправиться. И тогда, надеялся он, ему, конечно же, удастся помириться с усопшей сестрой и вымолить у нее прощение.

Но через несколько дней после трагической гибели Маркона, Хелмата и Анис Теннер получил из Горска известие о чудовищной резне во дворце Сандклиф. Подробности остались неизвестны но, похоже, уцелели лишь очень немногие из сенаторов, а может быть, и никто. Теннер тут же послал туда конных гонцов и велел им собрать побольше сведений о случившемся, но, как известно, даже самому быстрому всаднику требуется немало дней, чтобы добраться из Роны до Горска. Итак, вся политическая структура Праги и Восточных земель рухнула в один миг. Потомки короля Ремонда I, правившие государствами Элдарна, были буквально стерты с лица земли; из всей огромной королевской семьи уцелели только правители Малакасии Уитворды — принц Дравен, его жена Мернам и их сын Марек.

Весь Элдарн, казалось, был охвачен паникой и неуверенностью в завтрашнем дне. Сообщалось о многочисленных бандитских налетах на границе Роны и Фалкана; несколько торговых судов Праги подверглись в Равенском море нападению фалканских боевых кораблей и были ими захвачены. Надвигалась война, и практически не осталось правителей, способных разрешить миром нависшую над Элдарном угрозу. Всего лишь двоелуние назад подобные обстоятельства казались совершенно немыслимыми, и поэтому Теннер решил пока остаться в Роне, понимая, что обязан обеспечить рождение у принца Данмарка законного наследника, пока сам Данмарк окончательно не лишился рассудка.

Для решения этой задачи требовалась простолюдинка, чтобы никто даже не заподозрил, что она может носить под сердцем наследника ронского престола. Дочь какого-нибудь знатного семейства для подобной роли совершенно не годилась, ибо ее беременность вызвала бы слишком много подозрений.

И тут Теннеру повезло: он нашел Регону Карвик, красивую смуглолицую служанку с южного побережья Роны. Он не пожалел времени, чтобы как следует объяснить девушке всю важность ее предназначения — стать матерью следующего законного правителя Роны, но Регону, безусловно обладавшую недюжинным умом, эта перспектива все же явно пугала. Впрочем, вряд ли ее можно было за это винить: ведь Теннер уже не мог скрыть от нее, в каком состоянии пребывает молодой принц. Когда он рассказал ей о безумии Данмарка и о том, что теперь он не может даже самостоятельно выбрать себе невесту, девушка заплакала:

— Пожалуйста, доктор Теннер, пожалуйста, не заставляйте меня делать это!

— Я, разумеется, не могу заставить тебя, милая, — спокойно сказал он ей, — но пойми: мне очень, очень нужна твоя помощь. Она всем нам очень нужна.

— А он не буйный? — вдруг спросила она, дрожа с головы до ног.

— Нет, конечно. Этого тебе бояться не нужно. Наоборот, он очень тихий и нежный, — заверил ее Теннер, хотя сам отнюдь не был в этом так уж убежден, и тихо повторил: — Регона, милая, все это только ради благополучия Роны! Ты очень нужна ей сейчас.

Регона вытерла слезы и молча кивнула в знак согласия; впрочем, сказать это вслух она так и не смогла.

Теннер выбрал Регону не столько из-за ее несомненной красоты, сколько из-за ее ума. Она была замечательно одаренной девушкой. В отличие от большинства людей, прислуживавших в богатых домах Эстрада и не умевших ни читать, ни писать даже на так называемом общем, простонародном языке Элдарна, Регона умела и то и другое; мало того, она постоянно проявляла неуемное стремление к знаниям и поразительную изобретательность. Когда ей удавалось вырваться с кухни, она рассказывала тем, кто хотел ее слушать, сказки и истории, учила детишек дворцовой прислуги читать, писать и даже считать, придумывая разные игры. И все дети округи предпочитали учиться у этой молодой посудомойки с кроткими оленьими глазами, а не у школьных учителей.

Да, Регона Карвик, безусловно, была девушкой незаурядной, и Теннер Уинн искренне обрадовался, когда она дала согласие участвовать в столь важном государственном деле. Он, конечно, мог бы просто приказать ей выносить наследника ронского престола, и все же одно лишь то, что Регона сама примет решение родить этого малыша, любить его и беречь, могло обеспечить наследнику в будущем полное благополучие.

Поднимаясь вместе с Регоной Карвик по широкой лестнице, ведущей в королевские покои, Теннер сказал:

— Я понимаю: ты бы, конечно, предпочла, чтобы все это было иначе. И сознаю, что в целом моя просьба звучит ужасно, ибо ущемляет одну из самых главных твоих свобод. — Девушка, стараясь держаться храбро, заставила себя ободряюще ему улыбнуться, и он закончил свою мысль: — Но если Данмарк в ближайшее время умрет, будущее Роны окажется отчаянно неопределенным.

У Теннера чуть сердце не разорвалось от нежности, когда Регона понимающе пожала ему руку.

— Ничего, я выдержу, — тихо промолвила она. Она уже приняла решение и по собственной воле готовилась отдаться тому существу — нет, все-таки мужчине, своему правителю, что ждет ее наверху.

Теннер, по-прежнему чувствуя тяжесть своей вины перед нею, легонько обнял ее за плечи и воскликнул:

— Ты удивительно храбрая девушка, Регона! И я искренне горжусь тем, что познакомился с тобой!

Когда Регона впервые вошла в покои Данмарка, она дрожала, как осенний лист на ветру. Вся ее былая решимость испарилась без следа. Однако принц выглядел совсем не так пугающе, как она себе представляла, и, впервые разделив с ним ложе, она бояться почти перестала. Физически он был вполне способен на соитие, но, если не считать ужасающе громкого вопля, которым он каждый раз завершал совокупление с нею, вряд ли действительно понимал, что с ним происходит.

Целых пятнадцать раз через день Теннер вечером приводил Регону в спальню Данмарка, и теперь, месяц спустя, он был совершенно уверен: она носит ребенка Данмарка. Поселил он девушку в уютном домике, вдали от королевского дворца, где было слишком опасно — слишком много любопытных, несмотря на нависшую надо всеми угрозу неизбежной войны, слишком много политических махинаций и смертоносных заговоров.

Нет, никак нельзя было допустить, чтобы наследник всего королевского рода появился на свет в таком ужасном месте. Даже и того, что простая служанка, даже такая одаренная, как Регона, заслужила особое внимание со стороны одного из самых влиятельных людей Элдарна, хватит для самых невероятных подозрений. И сколько бы мер предосторожности Теннер ни предпринимал, все равно слуг и стражу можно подкупить. Так что наверняка вскоре по всему Эстраду распространились бы слухи, что какая-то замарашка с Южного побережья носит под сердцем будущего наследника Грейслипов и прямого потомка короля Ремонда.

Теннер рассчитывал вскоре снова вернуться из Фалкана в Рону и непременно принять участие в воспитании этого ребенка. Он ведь и остался в Речном дворце только для того, чтобы решить им самим поставленную задачу: позаботиться о продолжении ронской королевской линии. Это, возможно, слишком дорого ему обошлось — без него покончила с собой его родная сестра, — но теперь эта важнейшая задача была выполнена и он мог наконец отправиться в Фалкан и принять участие в устранении начавшихся там беспорядков.

Стряхнув с себя тяжкие раздумья о судьбе Анарии, Теннер решительно принялся что-то писать на листе пергамента. Перечитав написанное, он смахнул со щеки непрошеную слезу, кивнул, словно подтверждая правильность собственных намерений, и, подойдя к камину, стал раскачивать один из выступающих камней облицовки, пока тот довольно легко не вынулся из стены.

Положив его на пол, Теннер сложил пергамент вчетверо и сунул в тайник. Затем нагнулся, поднял камень и вставил его на место. Никаких видимых последствий его манипуляций заметно не было. Если не знать, какой именно из камней он только что вынимал, догадаться о том, что здесь есть тайник, было невозможно.

Внезапно в дверь постучали, и Теннер, очнувшись от задумчивости, поспешно отступил от камина, крикнув:

— Войдите!

Вошел слуга, неся на подносе бокал вина и небольшой теплый хлебец — только что из печи.

— Я подумал, что вы, возможно, захотите немного перекусить господин мой. — Молодой человек, заметив грустное лицо врача, потупился и торопливо прибавил, неловко шаркая ногой: — Я случайно заметил, господин мой, что вы еще не ложились, вот и решил...

— Спасибо. С твоей стороны это весьма предусмотрительно — прервал его Теннер, почувствовав вдруг, что страшно голоден. — Там, на кухне, никаких фруктов не осталось?

— Конечно, господин мой, и фрукты имеются, и всякое другое! — обрадовался парнишка. — Только сегодня утром мы получили партию замечательных персиков. Я вам сейчас принесу.

И он поспешно выбежал из комнаты.


* * *


Вернулся он очень скоро и тихонько постучал в дверь, но, поскольку из-за закрытой двери не доносилось ни звука, он решился все же войти и окликнуть доктора.

— Я принес вам три самых лучших персика, господин мой... — нерешительно сказал он и замер на пороге.

Комнату освещал неяркий свет двух свечей да слабый огонь, горевший в камине. Теннер стоял спиной к двери у дальней стены кабинета и яростно срывал со стены большой гобелен.

— Могу я чем-то помочь вам, господин мой? — Слуга с готовностью шагнул вперед и тут же услышал:

— Убирайся! — Странно, но голос Теннера Уинна звучал теперь совершенно иначе.

— Просто, по-моему, вам с этим гобеленом не сладить, господин мой. — И юноша сделал еще шаг вперед.

— Я сказал: убирайся отсюда, и быстро! — резко велел ему Теннер, и тут гобелен наконец отделился от стены и упал, коснувшись его плеча.

Юный слуга послушно отступил к двери, так и не заметив, что Теннер, сунув угол огромного гобелена в камин, поджег его. Когда пламя стало быстро пожирать ткань, он отбросил пылающий гобелен к книжному шкафу, равнодушно глядя, как занимаются полки; он, казалось, даже не замечал, что языки пламени уже лижут его рукав. Огонь быстро распространялся по доскам пола и потолочным балкам, а Теннер так и стоял посреди комнаты, а потом, весь охваченный пламенем, беззвучно упал на пол. Так погиб Теннер Уинн, знаменитый врач и несостоявшийся правитель государства Фалкан.

А за пределами Речного дворца, прячась за кустами кизила, которыми была обсажена одна из дворцовых лужаек, сидел на темном коне некий одинокий всадник в тяжелом теплом плаще и смотрел, как пожар охватывает верхние этажи. Рядом с ним тихо ждала какая-то молодая пара. Мужчина старался держаться храбро и, высоко подняв голову, неотрывно смотрел на свирепое разрушительное пламя. А молодая женщина не могла скрыть своего волнения. Тиская в руках кружевной платочек, она то и дело оглядывалась через плечо на лес, что темнел у нее за спиной.

Из дворца выбегали люди, некоторые громко звали на помощь и пытались погасить пламя. Но внимание всадника было приковано не к ним, а к окнам верхнего этажа. Там какой-то красиво одетый мужчина, кашляя в дыму и размахивая руками, с силой распахнул створки углового окна с цветными стеклами. Одна из створок ударилась о соседнюю стену и тут же отлетела назад; осколки разбитого оконного стекла вонзились мужчине в предплечье, но он, насмерть перепуганный, похоже, этого даже не заметил, продолжая выкрикивать нечто невнятное. Во всяком случае, всадник в плаще не мог разобрать ни слова. Увидев, что никто поблизости не спешит несчастному на помощь, всадник поднял руку, словно указывая на разбитое окно, и прошептал: «А теперь отдохни, принц Данмарк!»

Между тем с попавшим в огненную ловушку безумцем происходили какие-то странные перемены. Когда у него за спиной взметнулись языки пламени, принц Данмарк III, правитель Роны, провел окровавленной рукой по волосам и отбросил с бледного лица спутанные пряди волос. На мгновение взгляд его, похоже, стал осмысленным и сосредоточился на реке Эстрад, поблескивавшей вдали. Затем он глубоко вздохнул, выпрямился и прыгнул из окна. Неловко перевернувшись в воздухе, он с грохотом рухнул головой вперед прямо на горящую крышу конюшни, проломив ее своим телом.

Повернувшись к молодой паре, всадник сказал:

— Пора. Времени у нас мало.

Молодая женщина умоляюще посмотрела на него и сказала:

— Господин мой, может быть, и вы поедете с нами? Я бы чувствовала себя гораздо...

— Не прикасайся ко мне, — осадил ее всадник и, немного смягчившись, прибавил: — У тебя все будет хорошо, не тревожься, но сейчас мы должны ехать.


* * *


Тело принца Дравена было выставлено для прощания в центре малакасийской столицы Пеллии близ фамильной усыпальницы семейства Уитвордов, и тысячная толпа, отдавая своему правителю последнюю дань уважения, медленно текла мимо прекрасного хрустального гроба, украшенного вытравленным на стенках орнаментом.

Несколько дней назад Дравен неожиданно рухнул замертво, когда скакал верхом по берегу реки Велстар. Придворные мгновенно доставили его во дворец, но врачи, увы, оказались бессильны: всю ночь лучшие лекари Малакасии не смыкали глаз, и все же на рассвете Дравен перестал дышать. На теле его не обнаружили ни малейших признаков насилия или болезни, если не считать крошечной ранки на левом запястье. Впрочем, врачи догадывались: Дравена убил тот же страшный недуг, что уже свел в могилу правителя Роны Маркона.

Тело Дравена погрузили на королевский барк и по реке доставили из дворца Велстар в центр города. Теперь в течение десяти дней тело будет выставлено для прощания — десяти дней более чем достаточно, чтобы все жители Малакасии, оплакивающие своего правителя, успели добраться до Пеллии и отдать принцу Дравену свой последний долг.

Многие принесли покойному правителю дары — караваи хлеба, фрукты, дубленые кожи и шерстяные рубахи; все это они оставляли у гроба, желая обеспечить Дравену благополучное путешествие под сень Северных лесов, где о нем отныне станут вечно заботиться лесные боги.

Марек Уитворд, наследник Дравена и нынешний правитель Малакасии, не обращая внимания на слухи об усиливающихся беспорядках, упорно продолжал бодрствование у гроба отца и молча день за днем стоял там, глядя куда-то вдаль. В черных сапогах, черных штанах и черной рубахе с фамильным золотым крестом на груди, единственный сын Дравена выглядел, пожалуй, слишком юным, чтобы уже в ближайшее двоелуние лицом к лицу столкнуться с теми многочисленными трудностями, которые ему предстояло устранить. Порой, не в силах сдержаться, он беззвучно плакал, хотя и не полагалось простому народу видеть, как новый правитель Малакасии прилюдно роняет слезы. По всему городу люди — простолюдины, купцы и мелкое дворянство — без конца судачили о том, до чего же неприятно видеть, как принц Марек стоит у гроба отца и льет слезы, словно надеется усилием воли оживить покойного.

Но на шестой день своего бдения у гроба отца Марек стал выглядеть и вести себя несколько иначе. Он больше уж не смотрел прямо перед собой невидящими глазами, как прежде, а довольно внимательно наблюдал за процессией тех, кто желал воздать принцу Дравену последние почести, — их поток непрерывно струился мимо стоявшего на возвышении и убранного цветами гроба. К тому же по всему городу мгновенно разнесся слух: молодой принц сделал несколько фривольных замечаний женщинам, пришедшим оплакать своего покойного государя, а потом взял каравай свежего хлеба, вместе с прочими подношениями возложенный к гробу покойного правителя, и стал есть. И на груди у него больше нет золотого фамильного креста, зато он дополнил свой и без того мрачный наряд черными кожаными перчатками. А наутро седьмого дня молодой правитель Малакасии и вовсе не пришел к гробу отца.


САМНЕР-ЛЕЙК, КОЛОРАДО


Июль 1979 г.

Майкл Уилсон отрегулировал поток воздуха из баллона и сунул ноги в резиновые тапочки. Потом еще немного подождал, но Тим Стаффорд все еще не был готов.

— Давай, Тим, пошевеливайся, — нетерпеливо сказал Майкл, свешивая с пристани ноги.

Сегодня в горах настоящая жара, но вода в Самнер-Лейк наверняка холодная; она там всегда такая. Хорошо, что он надел костюм для подводного плавания. Тим, беря пример со старшего дружка, тоже надел такой костюм, но в отличие от Майкла капюшон на голову не натянул — сказал, что так у него маска лучше прилегает к лицу и под нее не попадает вода.

Майкл всегда завидовал тому, как здорово Тим переносит холод; сам-то он вообще в ледяной воде озера долго находиться не мог. Хотя оба друга только недавно закончили начальную школу, но дайвингом занимались уже с прошлого лета, когда дружно решили отказаться от сомнительного удовольствия неделю за неделей просиживать на скамейке запасных во время футбольных матчей.

Их матери сидели вместе на берегу возле пристани, читали и сплетничали.

Нырять на этом озере они любили больше всего. Вода в нем благодаря многочисленным горным ручьям большую часть лета оставалась кристально чистой, и видно в ней было не меньше чем футов на пятьдесят, даже в самых глубоких местах, а на дне имелось немало интересных вещей. В шестидесятые годы, например, в озеро упал небольшой самолетик, который так со дна и не подняли. Майкл и Тим не знали, погиб ли его экипаж, но обследовать искореженные останки самолета оказалось страшно интересно. На дне было также несколько скалистых выступов, на которых они находили то потерянные и утонувшие рыболовные снасти, то фотоаппарат, то карманный нож, то какие-нибудь металлические предметы, нечаянно оброненные в воду.

Но интереснее всего было нырять за снаряжением золотоискателей, которого на дне было полно. Это озеро, созданное для снабжения водой жителей Денвера и его окрестностей, образовалось как раз в центре той местности, где более ста лет назад в поисках золота и серебра трудилась целая армия рудокопов. Учитель Майкла рассказывал, что там немало затопленных штолен, но пока что мальчики ни одной не нашли — и втайне Майкл был этому даже рад: он знал, что бесстрашный Тим непременно нырнул бы в такую штольню. Сам-то он вряд ли решился бы это сделать и остался бы ждать у входа, и его, конечно же, стали бы терзать мысли о подводных духах, переливающихся всеми цветами радуги, о противных уродливых рыбах, о толстенных, покрытых слизью водорослях, которые, если он все же осмелится туда нырнуть, обязательно обовьются вокруг ног, сделав его вечным пленником этой чернильно-черной мертвой шахты...

На дне озера повсюду валялись полуистлевшие шахтерские заступы и кирки, обломки горняцкого оборудования и даже целые механизмы, но все это по большей части было слишком тяжелым, чтобы двое мальчишек сумели поднять его наверх. Порой они находили какой-нибудь резец, или потерянный башмак, или грубую серебряную фигурку, так и оставшиеся в шахте после затопления. Помимо регулярных свиданий с утонувшим самолетом и поисков потерянных рыболовных снастей оба мальчика буквально прочесывали дно озера в поисках подобных вещичек, этих артефактов периода здешней золотой лихорадки. Мистер Майерс, старый хозяин антикварной лавки, что за углом рядом с домом Тима, вполне прилично платил им за все сколько-нибудь ценное, что они ему приносили.

— Ты просто посильнее нажми на клапан, и все! — нетерпеливо подсказывал Майкл Тиму, который не отличался ни ростом, ни силой и сейчас упорно сражался с клапаном на трубке, соединявшей кислородный баллон с маской. — Ладно, давай помогу, — наконец не выдержал Майкл, вытаскивая ноги из воды.

— Не надо, я сам, — проворчал Тим, нажал изо всех сил и наконец справился со своей задачей, — Видал? Пошли.

— О'кей, куда сегодня? — спросил Майкл.

Тим задумался, явно мысленно представляя себе дно озера.

— Погружаемся на сорок футов и шестьдесят минут находимся под водой, — предложил Тим. — Сперва проплывем вон под теми большими камнями, на которых рыболовы сидят, а потом двинемся к самолету. И тем же путем вернемся.

— Здорово! Может, найдем утонувшие блесны или еще что-нибудь полезное.

Майкл плюнул в маску, чтобы поменьше запотевало стекло, и, придерживая маску и баллон руками, ловко перекатился с пристани в воду. Машинально прижав подбородок к груди, он почувствовал, как ледяная вода заливается внутрь костюма в щели между лицом и краями капюшона и течет по спине. Это всегда был самый неприятный момент — пока за счет температуры тела не согреется тонкий слой воды между его кожей и неопреновой оболочкой костюма. Буквально через несколько секунд ощущение холода прошло. Услышав всплеск, Майкл посмотрел вверх и увидел, как Тим, солдатиком прыгнув в озеро, поправил маску и, сильно отталкиваясь ногами, стал уходить на глубину.

Пятьдесят минут спустя Майкл знаками показал Тиму: у них осталось всего пять минут, пора возвращаться к пристани. Тим играл у фюзеляжа самолета, воображая, что плывет на нем, как на субмарине, в глубинах озера Самнер. По дороге сюда, возле скалы, выступавшей ярдов на сто к западу, они уже успели найти две блесны и семьдесят пять центов. Тим пришел в восторг от этой находки, и Майкл слышал его радостные вопли даже через маску. После этого они долго плыли над тем местом, которое Тим называл «равниной» — на этой полосе земли не было ничего интересного, только песок, камни да несколько кустов водорослей, вносивших хоть какое-то разнообразие в бурую монотонность дна. Заметив знаки Майкла, Тим один раз махнул рукой и быстро поплыл поперек «равнины» прямиком к пристани. Плавал он быстрее Майкла, и тому пришлось опустить голову и изо всех сил работать ногами, чтобы не отставать.

Они были примерно на середине пути, когда внимание Майкла привлекла какая-то странная штука, похожая на маленькую морскую звезду, наполовину зарывшуюся в песок. «Звезда» самым невероятным образом поблескивала в солнечных лучах, пробивавшихся сквозь воду, и Майкл остановился, ожидая, пока улягутся поднятые им песчинки. Подплыв к похожему на морскую звезду предмету, он протянул руку и хотел его поднять, но не смог и только тогда сообразил, что эта штуковина гораздо крупнее, чем ему казалось сначала. Он потянул сильнее, подняв целое облако песка и ила, увидел весьма странной формы предмет и поднес его к маске, закрывавшей лицо: да это же старинная шпора! Он крикнул было Тиму, но тот уплыл уже далеко и его не услышал. Майкл потер шпору большим пальцем и сумел разобрать буквы «US», изящно выгравированные сбоку в том месте, где шпора прикрепляется к сапогу.

Это была великолепная находка, самое большое сокровище, какое двум юным ныряльщикам когда-либо удавалось поднять со дна Самнер-Лейк. Одни буквы, выгравированные на шпоре, чего стоят! Во время Гражданской войны ее, должно быть, носил какой-то кавалерист! Майкл с трудом сдерживал волнение, продолжая осматривать песчаное дно и надеясь обнаружить что-нибудь еще — мистер Майерс наверняка заплатит не меньше пяти долларов даже за эту единственную шпору, а уж если он сейчас отыщет ей пару, то можно получить и значительно больше. Майкл проверил давление в баллоне и увидел, что воздуха у него осталось всего сотни на две вдохов. Оглядевшись, он постарался мысленно запомнить это место: они с Тимом непременно вернутся сюда в следующие выходные.

Он в последний раз сунул руку в песок и вдруг увидел ключ. Выглядел этот ключ несколько необычно: длинный, плоский, и зубчики с обеих сторон совершенно разные. На нем виднелись какие-то выпуклые буквы, а с другой стороны — номер: 17С. Наверняка подойдет для кувшина мистера Майерса, в котором тот собрал целую коллекцию разных ключей, — этот огромный стеклянный кувшин, как уверял старый Майерс, его прадед использовал для приготовления пикулей еще в начале девятнадцатого века, когда жил в Австрии. А теперь в этом кувшине хранились сотни ключей; многие из них подходили к замкам старинных письменных столов и деревянных шкафов, которые были выставлены на продажу в магазине мистера Майерса. Остальные лежали в кувшине просто так, «мечты ради», как говорил старик.

«Это ключи от нашего мира, — уверял он всякого, кто спрашивал его, зачем ему эти ключи. — Если загадать желание, когда бросаешь в кувшин какой-нибудь ключик, то это желание непременно исполнится».

Майкл считал себя слишком взрослым, чтобы верить подобным сказкам, но Тим очень любил бросать ключи в огромный кувшин.

Майкл сунул и эту находку в карман, покрепче сжал в руке шпору, точно это было случайно найденное сокровище из Национального музея, и торопливо поплыл к пристани.


АЙДАХО-СПРИНГС, КОЛОРАДО


Прошлой осенью

Стивен Тэйлор медленно пересек улицу, направляясь к дверям первого национального банка Айдахо-Спрингс. Во внешности Стивена было нечто такое, что заставляло прохожих невольно обращать на него внимание. Невысокий, пожалуй, даже чуть ниже среднего роста, но под копной его непослушных каштановых волос сияли потрясающие ярко-зеленые глаза. Кроме того, он отличался необычной бледностью, но скорее по причинам чисто генетическим, а не в связи с врожденной нелюбовью к солнечным лучам. Кстати сказать, загорал он плохо, и его обычно бледная, практически цвета слоновой кости кожа с наступлением летней жары сразу покрывалась розовыми пятнами, а если упорствовать, то дело доходило и до настоящих ожогов.

На лице Стивена точно спорили друг с другом тревожные морщины на лбу и смешливые лучики в уголках глубоко посаженных глаз и вокруг рта удивительно красивой формы. Он очень нравился тем немногим женщинам, которые знали его достаточно хорошо, причем привлекал их скорее своим умом, чем внешностью; впрочем, он с удовольствием по выходным занимался спортом и пребывал в отличной физической форме, несмотря на дурную привычку есть за один раз помногу и совсем не то, что полезно. Одежда Стивена казалась заимствованной у двух совершенно разных людей: у довольно полного мужчины с «низкой посадкой» и у невысокого, но стройного худощавого атлета с хорошо накачанными мышцами рук, плеч и торса. Итак, без четверти восемь Стивен стоял у дверей банка и шарил в кармане в поисках ключей. В одной руке он держал папку с документами, а в другой — бумажный стаканчик с кофе, который ему в итоге пришлось взять зубами за край и держать так, пока он рылся в карманах своего отличного шерстяного блейзера. Время от времени он поглядывал на горы, вздымавшиеся над каньоном Клир-Крик и уже сменившие свой летний зеленый наряд на пестрые осенние одежды, на которых яркими пятнами выделялись красные листья осин, летом совершенно не заметных среди могучих сосен. В каньон осень приходила рано. И грядущая зима снова обещала быть долгой.

«Надо мне все-таки выбираться отсюда, — вновь подумал Стивен и сам же над собой посмеялся: — Каждое утро я думаю об этом, а проку чуть! »

— Привет, Стивен! — окликнула его миссис Уинтер, подметавшая тротуар перед своей кондитерской, соседствовавшей с банком, и приветственно помахала Стивену рукой.

— Доброе утро! — ответил он невнятно, поскольку по-прежнему сжимал зубами край стаканчика с горячим кофе.

Лучше бы он ничего не говорил: кофе тут же обжег ему верхнюю губу, и он выронил стаканчик на тротуар, обрызгав себе башмаки.

— Проклятье! — выругался он негромко, а миссис Уинтер, словно ничего не замечая, спросила:

— Как дела у Марка?

— У него все отлично, миссис Уинтер, — ответил Стивен. — Сегодня он читает своим ученикам лекцию, посвященную закону о гербовом сборе, так что вчера сидел допоздна, пытаясь сделать эту скучную тему несколько более удобоваримой для детской аудитории.

С Марком Дженкинсом они были старыми друзьями и вместе снимали квартиру. Марк был учителем истории в средней Школе Айдахо-Спрингс.

— О, это так интересно! Ведь этот закон стал одной из причин Революционной войны[3]. Передай ему: пусть рассказывает об этом как следует.

Миссис Уинтер знала Стивена с детства, с тех пор, когда его семья еще только переехала в Айдахо-Спрингс. Ее кондитерская, как и многие местные магазинчики, держалась на плаву только благодаря туристам, останавливающимся здесь, чтобы заправить свои автомобили. Редко кто из них проводил в Айдахо-Спрингс более чем несколько часов; местные шахты «Латто» и «Сидней» не слишком привлекали тех, кто проезжал мимо, направляясь на лыжные курорты Брекенриджа, Вейла или Аспена.

Стивен начал работать в банке после окончания Денверского университета, получив диплом магистра делового администрирования. Он считался весьма способным и успешным студентом и еще до окончания университета получил несколько предложений от инвестиционных фирм из Сан-Франциско, Нью-Йорка и Чикаго, но слишком замешкался с окончательным решением, и наиболее выгодные места от него попросту уплыли.

Списав это на волю судьбы и невезение, Стивен вернулся в каньон Клир-Крик и занял место помощника управляющего банком в Айдахо-Спрингс, подписав годичный контракт и собираясь в самом ближайшем будущем сменить работу и место жительства, приняв первое же пристойное предложение, которое, как он считал, непременно поступит.

С тех пор прошло три года. Теперь Стивен уже и вспомнить не мог, почему все это время колебался, не решаясь согласиться на те предложения, которые ему действительно поступали. Он совсем не любил банковское дело, не интересовался проблемами инвестирования — во всяком случае, все это увлекало его значительно меньше, чем Марка — работа в школе. Стивен и в университете изучал бизнес только потому, что знал: в этой области хорошо платят, но данная тематика не вдохновляла его ни на расширение собственных теоретических знаний, ни на дальнейшее изучение нюансов применения финансовых теорий на практике.

На самом деле, даже порывшись в памяти, он вряд ли отыскал бы среди полученных им знаний хоть что-то, действительно способное хотя бы немного его вдохновить. Так что не особенно удивился, когда обнаружил, что и через три года после окончания университета по-прежнему торчит в Айдахо-Спрингс. Стивен никогда особого вдохновения в работе не искал, но рассчитывал, что в один прекрасный день оно придет к нему само, явится как некая метафизическая эпифания. Например, он утром проснется и обнаружит, что великий зов сердца уже поджидает его вместе с утренней газетой. Этот зов, правда, пока что не звучал ни разу, и Стивен по-прежнему открывал в 8.00 банк, хотя сегодня утром ему и пришлось войти туда без привычной порции кофе и в перепачканных ботинках.

Ситуацию усугубляло то, что сегодняшний день обещал быть особенно унылым. Непосредственный начальник Стивена, управляющий банком Хауард Гриффин, велел ему полностью проверить все банковские счета клиентов — а ведь некоторые из них были открыты в шестидесятые годы девятнадцатого столетия! Стивен начал эту кошмарную — чисто секретарскую! — работу еще вчера и предвкушал, что ее вполне хватит и на сегодня, хотя отдачи будет крайне мало.

— У тебя безусловные задатки лидера, Стивен. Я бы хотел, чтобы в дальнейшем ты занялся у нас в банке более сложными делами, — с энтузиазмом сказал ему управляющий перед началом работы.

Но сам Стивен отчетливо сознавал, что чем дальше, тем сильнее разочаровывает его эта дурацкая возня со счетами, от которой его отвращение к карьере финансиста только усиливается.

— Разве это способно кого-нибудь вдохновить? — громко вопрошал он, включая свет и подходя к старинному сосновому прилавку перед окошком кассы.

Сунув в окошко папку с документами, он снова пересек зал и включил освещение на той стене, где висели старые фотографии шахтеров и кое-какой шахтерский инструмент — все это было найдено в шахтах на северном склоне каньона Клир-Крик; на той же стене в рамках были представлены оригиналы документов на владение банком, фотография Лоуренса Чэпмена, его основателя, и несколько страниц из бухгалтерских книг того периода. Стивен редко обращал внимание на все эти вещи, но понимал, что хорошо, когда клиентам есть на что посмотреть, пока они томятся в очереди.

Именно состояние его туфель в то утро заставило его остановиться и присмотреться к одной фотографии — на ней были изображены сам Лоуренс Чэпмен и какой-то сотрудник банка, видимо управляющий, одетый в военную форму и ужасно неуклюжие, по крайней мере с виду, башмаки; на нем также была белоснежная сорочка чуть ли не с брыжами, подтяжки и широкий ремень с пряжкой, на которой отчетливо читались буквы «БАС» — «Банк Айдахо-Спрингс».

— Ну что ж, мои башмаки, возможно, мокры насквозь и пропахли кофе, но я хоть таких утюгов не ношу, да и одет вроде получше, — сказал Стивен и побрел к своему кабинету.

Проглядывая электронную почту, он обнаружил послание от Джеффри Симмонса, аспиранта из Денвера, который разделял со Стивеном его любовь, нет, настоящую страсть к теоретической математике. Это была единственная любовь в жизни Стивена.

— Ты работаешь в банке, одеваешься как профессор философии пятидесятых годов и обожаешь всякие математические абстракции. Странно, что тебе не приходится отгонять от себя женщин логарифмической линейкой, — частенько подшучивал над ним Марк.

Но хотя его старый друг и не способен был оценить красоту дифференциальных исчислений или гениальность добротного алгоритма, Стивен очень любил Марка; они жили в одной квартире с тех пор, как Стивен вернулся в Айдахо-Спрингс. С точки зрения Стивена, Марк Дженкинс был идеальным учителем истории: он обладал необъятными знаниями и острым как бритва умом. Он искренне считал, что Марк — самый знающий и находчивый из всех его знакомых, хотя, разумеется, никогда бы самому Марку в этом не признался.

А вот Джеф Симмонс вполне мог понять, какой восторг способно вызвать, скажем, решение какого-нибудь особенно сложного уравнения; будучи математиком, он частенько посылал Стивену для размышлений или для решения различные задачи в виде дедуктивных парадигм, способных вызвать ярость своей неудобочитаемостью. И сегодняшнее послание было примерно в том же ключе.

Джеф писал: «Ты пользуешься обеими вещами каждый день, но наверняка никогда не задумывался, почему цифры в мобильном телефоне и в калькуляторе организованы по-разному».

Стивен уже собирался достать из ящика письменного стола калькулятор, но услышал звонок над входной дверью, а это означало, что в зал кто-то вошел.

— Стиви, ты здесь? — раздался знакомый голос.

Господи, неужели сам Хауард Гриффин сподобился прийти в восемь часов утра? Необычайно рано для него; наверное, решил отменить свои обычные занятия перед работой на спорткомплексе «Стэрмастер».

Стивен улыбнулся при мысли о том, какова ирония судьбы: человек заводит себе специальные лестницы для физкультурных упражнений, хотя живет в Айдахо-Спрингс, на высоте семи с половиной тысяч футов над уровнем моря, где по обе стороны каньона Клир-Крик высятся горы высотой более двенадцати тысяч футов.

Стивен забавлялся, размышляя о том, что Гриффин, наверное, когда-то проиграл некое пари, заключенное с самим дьяволом, и теперь вынужден вечно карабкаться по лестницам — этакий полный, шумливый Сизиф, — хотя мог бы запросто каждое утро выходить прогуляться по здешним холмам.

Впрочем, Стивен знал, в чем тут дело; Гриффин еще в шестидесятые годы переехал в Боулдер, что на севере Колорадо, из Нью-Джерси; потом, обнаружив, что молодость не будет длиться вечно, поступил в университет Колорадо, получил диплом, перебрался в Айдахо-Спрингс и стал управляющим небольшого городского банка.

Теперь, в свои пятьдесят пять, Гриффин облысел и приобрел приличное брюшко, с которым упорно боролся каждое утро, взбираясь на самую высокую гору штата Колорадо — то есть упражняясь на своем спорткомплексе. Его преданность физкультуре была поистине достойна восхищения, однако у него имелась слабость, которая частенько брала верх над стремлением вернуть былую стройность: Хауард Гриффин обожал пиво. В полдень его почти всегда можно было застать за стойкой бара в «Пабе Оуэна», что на Майнерз-стрит. Стивен иногда ходил к Оуэну с ним вместе, да и Марк порой присоединялся к ним, чтобы выпить пивка или даже пообедать.

— Эй, Стиви! — снова окликнул его управляющий, и Стивен вышел в зал чтобы с ним поздороваться.

— Доброе утро, Хауард. Как дела?

— Это не имеет значения. У меня все в порядке, спасибо, но дело совсем не в этом. — У Гриффина частенько мысли опережали слова. — Вчера вечером звонила Мирна. Она сегодня прийти не сможет. Заболела или что-то в этом роде. Так что мне пришлось прийти и ее подменить. Как продвигается аудит?

— Прекрасно. Я уже проверил все текущие счета. Их тысячи, между прочим. А сегодня я проверю самые старые, потому что они по большей части никем не проверялись с тех пор, как были открыты. Из них только ежемесячно отчислялись определенные суммы на хранение вклада и содержание банковских ячеек, а основной вклад так и оставался нетронутым.

— Отлично. Займись этим. А я пока поработаю кассиром. За ланчем сверим результаты. Ты против «Оуэна» не возражаешь?

— Ничуть. С удовольствием отвлекусь от этого занудства.

Стивен вернулся к себе в кабинет, вытащил ключи от подвального помещения и, собравшись с духом, приготовился к свершению бесконечных трудовых подвигов.


* * *


— Взгляните-ка на это. — Когда они отправились в паб перекусить, Стивен прихватил с собой несколько страниц своих заметок. — У нас двадцать девять счетов, на которых деньги уже лет двадцать пять лежат мертвым грузом. Многие из этих счетов попросту забыты, ибо те, кто их открыл, давно мертвы. Спасибо еще, что у меня есть сведения о ближайших родственниках, приведенные теми, кто заполнял исходные документы. Однако восемь счетов, похоже, принадлежат холостякам, погибшим во время Второй мировой войны, а еще пять счетов датированы концом девятнадцатого века — и на один из них деньги были положены только один раз и потом ни разу не снимались, и никаких иных операций с ними тоже не производилось.

— Ничего удивительного, — спокойно сказал Гриффин, то и дело прихлебывая пиво из огромной кружки. — Деньги, скорее всего, положил в банк какой-то шахтер, а потом вернулся на шахту и погиб, или его там убили, или у него незаконным образом отняли участок, или еще что-нибудь в этом роде. Тогда ведь времена были жестокие. Хотя именно благодаря таким вкладам нашему банку, например, удалось пережить Великую депрессию — да-да, благодаря только этим вкладам и еще молибденовым рудникам...

— Я еще не все сказал, Хауард, — прервал его Стивен. — Самое неприятное я приберег напоследок. На этом счету числится только один вклад, но он составляет более семнадцати тысяч долларов! Или девятьсот фунтов почти чистого серебра. Банк когда-то здорово нажился на этом — ведь того парня накололи больше чем на десять центов за унцию даже по сравнению с рыночной ценой. — Стивен умолк, с удовольствием откусил большой кусок сэндвича с ветчиной и прибавил: — Я, правда, не совсем понял, какой компании пришло в голову послать в банк девятьсот фунтов серебра в сопровождении всего лишь одного человека. Да еще и позволить ему недобрать по меньшей мере десять центов за унцию. И больше никого ни разу не послать за наличными. Мало того, сам этот парень даже и не из Айдахо-Спрингс. Он из Оро-сити. Я даже и не знаю, где этот городишко находится.

— Находился, Стиви, находился. Оро-сити прежде назывался Лидвиллем, но в тысяча восемьсот семьдесят седьмом его переименовали. Впрочем, ты прав: тут дело нечисто. Тогда в Оро-сити уже имелись свои банки. Интересно, зачем этому парню понадобилось тащиться сюда? — Гриффин допил пиво и подал знак бармену Джерри, чтобы принес еще. — А ты будешь? — с надеждой спросил он у Стивена.

— Господи, Хауард, конечно нет! Сейчас ведь только двадцать минут первого, а у меня еще работы полно.

— Ты знаешь, я и сам себе частенько удивляюсь, но я все-таки выпью еще пивка. Но, в общем, ничего особенного в этом счете нет, зря ты так разволновался. Просто какой-то золотоискатель отвез значительную часть своей, действительно громадной, добычи в банк, а горсть серебра взял с собой в паб и стал там хвастаться, потом напился в стельку, и его прирезали. Тут ведь постоянно такое случалось.

Гриффин повозил по тарелке кусочком жареной картошки, подбирая жир, накапавший с гамбургера.

— И все-таки, Хауард, разволновался я не зря. Дело в том, что вклад в семнадцать тысяч долларов, сделанный в октябре восемьсот семидесятого года, теперь вырос до шести и трех десятых миллиона! И по-прежнему лежит себе в банке, а этот парень не указал в документах ни членов своей семьи, ни ближайших родственников. Так что мне некому даже позвонить и сказать, что судно с принадлежащим ему сказочным богатством только что причалило здесь, прямо у подножия Скалистых гор. — Стивен хотел было продолжить, но его внимание привлекла хорошенькая молодая женщина, которая вошла в паб и присоединилась к компании, занимавшей отдельный кабинет у дальней стены. Сердито тряхнув головой, он тут же снова повернулся к своему начальнику. — В общем, я должен спросить у вас вот что: этот парень, Уильям Хиггинс, он что...

Стивен, неожиданно для себя утратив нить размышлений, умолк, а Гриффин тут же предложил ему:

— Ступай и постарайся с ней заговорить. Ты слишком мало времени уделяешь развлечениям. Смотри, какая хорошенькая девушка! Между прочим, моложе ты не становишься. Тебе сколько лет? Двадцать семь? Двадцать восемь? Значит, скоро ты станешь таким же старым и безобразным, как я. Нет уж, пусть меня лучше зажарят и съедят, прежде чем я увижу, как ты становишься таким же пивным бочонком!

— Нет, может, в другой раз.

Стивен помолчал. Со времен университетской жизни у него не случалось ни одной любовной истории. Он, конечно, время от времени встречался с женщинами, но так ни разу и не встретил ни одной, с кем ему захотелось бы строить серьезные отношения.

Он улыбнулся Гриффину и вновь вернулся к разговору о том счете:

— Между прочим, этот парень абонировал в нашем банке ячейку под номером семнадцать «си» — это еще в старом сейфе. И я подумал: а что, если туда заглянуть? Может, мы сумеем найти там какую-то подсказку? Например, адрес каких-то его родственников. Ведь тогда им можно было бы сообщить, что они богаты.

— Нет, это совершенно невозможно.

— Но почему? По-моему, это единственный способ разрешить данную проблему.

— Нет. Таковы правила банка. Люди платят за банковскую ячейку деньги. И мы не суем туда носа, пока они не придут сами.

— Да, я понимаю, но задумайтесь на минутку. Ведь что обычно кладут в банковскую ячейку? — Стивен понимал, что это чисто риторический вопрос, и не ждал ответа. — Наверное, что-нибудь такое, что можно взять оттуда в течение своей жизни. Вряд ли, во всяком случае, человек положил бы туда вещь, которую не хотел бы передать своим потомкам — внукам или даже правнукам. Этот парень наверняка собирался сам прийти за тем, что он туда положил, что бы это ни было. Вещи, которые мы не имеем намерения брать в руки в течение ближайших ста тридцати пяти лет, обычно выбрасываются в мусорное ведро. Их явно не хранят в банковском сейфе.

— И все равно это невозможно. Эти вещи положены в сейф с полной уверенностью в том, что там они абсолютно надежно защищены. За хранение мы неизменно отчисляем со счета этого человека по двенадцать долларов девяносто пять центов в месяц. И ячейка всегда остается запертой. Это нормальная банковская практика и очень хорошая традиция, Стивен. Наши клиенты должны нам доверять.

— Доверять? Да этот парень давно истлел в могиле! А вот если бы у него отыскались какие-то родственники, им, наверное, интересно было бы узнать, что у нас для них скопилось целое состояние.

— Извини. — Гриффин допил последнюю кружку, и на верхней губе у него осталась небольшая полоска пивной пены. — Но законы пишу не я. — И он, криво усмехнувшись, прибавил: — А вот за ланч я с удовольствием заплачу.


* * *


Сумерки в Айдахо-Спрингс наступали рано, стоило солнцу скрыться за горными вершинами на западной стороне каньона Клир-Крик. Вот и сейчас, хотя было всего четверть шестого, по полу протянулись прямоугольные полосы, отбрасываемые последними лучами заката. Стивен включил настольную лампу и в последний раз просмотрел счет Уильяма Хиггинса. Ежемесячная плата за банковскую ячейку. Больше никаких отчислений с этого счета не производилось с тех пор, как Хиггинс его открыл, то есть с октября 1870 года. И хотя плата за ячейку со временем росла, процентная прибавка с лихвой покрывала эти незначительные расходы. Это явно был один из забытых счетов, который даже никто не проверял, а необходимые отчисления производились с него как нечто само собой разумеющееся. И никого до сих пор не интересовало, вступал ли сам Хиггинс или его наследники еще в какие бы то ни было отношения с банком.

Оторвавшись от бумаг, Стивен посмотрел на дверь кабинета Гриффина. В коридоре, рядом с этой дверью на стене под стеклом висел набор ключей от банковского сейфа — хотя, если честно, это были скорее музейные экспонаты, а не инструменты.

В старом сейфе имелось три ряда по двадцать ячеек в каждом, а на доске осталось всего сорок семь ключей. Тринадцать были потеряны за те долгие годы, что миновали с тех пор, как в 1860 году Лоуренс Чэпмен купил в Вашингтоне, округ Колумбия, сейф фирмы «Баулз и Майклсон». Из этих тринадцати ячеек двенадцать так и оставались пустыми. Занята была только ячейка 17С.

Этот сейф раньше стоял на английском пароходе, который сел на мель на реке в нескольких милях от родного города Чэпмена Александрии, штат Виргиния. Предприимчивый, Чэпмен быстренько выкупил право распоряжаться имуществом затонувшего корабля и буквально «раздел» судно, оставив от него голый остов. Большую часть такелажа он продал местным судовладельцам, но расстаться со старым сейфом оказался не в состоянии, так что, отправившись дальше за запад, организовал его доставку в Айдахо-Спрингс, где и открыл тамошний первый банк.

Стоя возле доски с ключами, Стивен все думал об этом Уильяме Хиггинсе. Встречался ли он с Лоуренсом Чэпменом в тот день 1870 года? Сам ли Чэпмен уговорил этого шахтера положить все серебро в этот банк, а не отвезти его в пробирную палату? И что все-таки хранится там, в ячейке 17С? Стивена разозлила неуступчивость Гриффина; он не сомневался, что в запертой ячейке можно найти какую-то информацию, способную вывести их на родственников этого Хиггинса, и решил все же непременно заглянуть туда.

Ключа с номером 17С на доске не было, только пустой крючок. Стивен на минутку задумался: а что, если подобрать другой ключ? Это наверняка будет нетрудно. Только делать все придется очень быстро, иначе Гриффин успеет заметить на экране монитора охраны, как он заходит в помещение сейфа. Можно, конечно, сказать, что он просто решил вытереть там пыль или немного подмести... Да, так он и скажет; это послужит ему пропуском в подвал. Теперь нужно найти время, чтобы подобрать ключ к ячейке. Ничего, как-нибудь вечером он немного задержится на работе, спустится вниз и попытается открыть сейф.

Надо надеяться, что это ему удастся сделать достаточно быстро, чтобы Гриффин ни о чем не догадался. И все непременно получится. Ему нужно совсем немного времени, чтобы...

И тут Стивен остановил себя: «Господи, и о чем ты только думаешь, Стивен Тэйлор!»

Он провел рукой по лбу, чувствуя, что тот взмок.

«Ладно, все. Довольно. Иначе я, пожалуй, стану единственным высокоученым любителем математики со степенью магистра делового администрирования, которого уволят с поста помощника управляющего банком какого-то заштатного городишка».

Стивен, поджав губы, протянул руку и повернул крючок от ключа 17С на сто восемьдесят градусов.

— Ну что ж, теперь, так или иначе, на этом крючке никогда и ничего висеть не будет, — сказал он вслух.

Схватив куртку и папку с документами, он вышел из банка, размышляя над решением той задачки о телефонах и калькуляторах. Счет Уильяма Хиггинса по-прежнему в полной безопасности, и его банковская ячейка на веки вечные останется в целости и сохранности.


ЗАПРЕТНЫЙ ЛЕС


Одно двоелуние назад

Гарек Хайле подкрадывался к оленю с наветренной стороны. Свою кобылу Ренну он привязал у заводи на берегу реки Эстрад, в двух сотнях шагов к югу от этой поляны. Несмотря на густой подлесок, двигался он почти бесшумно, и олень продолжал мирно пастись в высокой траве. Стрелу в лук Гарек уже вложил, однако надежда на удачный выстрел из такой позиции была невелика. Хорошо бы подобраться немного поближе и при этом не спугнуть животное; еще хотя бы десять — пятнадцать шагов, и достаточно.

Гарек был худощавым и довольно высоким; ему приходилось пригибаться почти к самой земле, чтобы не пораниться о колючие ветки кустарника, но благодаря своим сильным ногам и ягодицам, закаленным многими двоелуниями езды верхом, он довольно легко передвигался на корточках, осторожно приближаясь к ничего не подозревавшей жертве.

Утреннее солнце уже освещало большую часть поляны, но подлесок, где прятался Гарек, пока скрывался в тени. Еще несколько мгновений, и он выстрелит точно в цель. До края поляны было еще шагов сорок, но умелый лучник с такого расстояния убивает наверняка. А Гареку стрелять доводилось куда чаще, чем Саллаксу или даже Версену; именно поэтому он и получил прозвище Приносящий Смерть. Он стрелял удивительно метко благодаря бесконечной практике. Мало кто из лучников Элдарна мог сравниться с ним по скорости и точности стрельбы. С той стороны, где пасся олень, потянуло ветерком — значит, этой ночью в небе будет сиять южная из двух лун-близнецов.

Гареку казалось, что издалека даже слышен грохот огромных волн, разбивающихся о берега Роны.

Он улыбнулся, хотя лучше б ему было оставаться совершенно неподвижным. Да, здесь он в своей стихии. Саллакс просто подавится от досады, когда он, Гарек, вечером подаст к столу свежую оленью вырезку. Саллакс считал, что ни один охотник не может проникнуть в Запретный лес на южном берегу реки, и уж тем более добыть там оленя, да еще и не попасться в лапы воинам Малагона. Но он-то, Гарек, бродит по здешним лесам большую часть своей жизни, и уж он-то знает, где сможет подстрелить добычу.

Готовясь к этой утренней охоте, он учел все; запомнил даже расписание патрулей, проходящих по северному берегу реки. Он был уверен: малакасийцам хорошо известно, что местные жители то и дело пробираются на запрещенную территорию; время от времени браконьеров даже вешали в порядке назидания, но чаще всего офицеры оккупационных войск делали вид, что ничего не замечают. И нынче утром главной проблемой для Гарека было не войти в Запретный лес, а выйти из него, да еще и с крупной добычей.

Он прикинул, что если сумеет быстренько преодолеть открытое пространство близ утесов над омутом Данаи, то уже к обеду вернется в таверну. Вытянувшись на земле под низко растущими ветками, Гарек на какое-то мгновение потерял оленя из виду. Пришлось приподняться и выглянуть из-за куста. Нашарив на земле колчан, он заново прицелился, неглубоко вдохнул и замер, готовясь выстрелить. Гарек не мог позволить себе выслеживать раненого оленя по всему лесу, так что стрелять следовало наверняка.

Греттаны напали на него сразу с трех сторон. Гарек, затаив дыхание, ничком рухнул на землю, в густые заросли. Греттаны так далеко на юге? Нет, это же просто невозможно! Он с трудом подавил желание немедленно удрать, вскочив верхом на быстроногую Ренну. Проклиная себя, он твердил, что никогда больше не приблизится ни к какой дичи с наветренной стороны. Один из греттанов засел совсем близко от него, в низком кустарнике: если бы Гарек двигался с южной стороны поляны, то греттан наверняка уже убил бы его. Так, теперь нужно добраться до Ренны... Гарек молился всем богам Северных лесов, чтобы кобыла оказалась жива, а греттаны его не заметили. Обогнать греттана он все равно не сможет, хотя до Ренны всего пара сотен шагов...

Гарек украдкой глянул в ту сторону, где несколько греттанов уже рвали на куски несчастного оленя. Огромные, точно крестьянские тяжеловозы, греттаны весьма быстро передвигались на своих мощных лапах, снабженных страшными смертоносными когтями, а их чудовищные пасти были полны острых как бритва клыков, которыми они мгновенно душили свою жертву, одновременно разрывая ее когтистыми передними лапами на куски. Их тела покрывала густая черная шерсть, на макушке торчали маленькие кошачьи уши, а их широкие морды отдаленно напоминали лошадиные — такие же широкие ноздри и широко расставленные черные глаза, хотя глаза у греттанов были гораздо меньше красивых лошадиных глаз. Под мохнатой шкурой этих хищников перекатывались плотные шары мускулов, но, впрочем, соперников у них в этих краях водилось не так уж много.

Гарек насчитал восемь греттанов на самой поляне и вокруг; самым крупным был самец, горой возвышавшийся над останками оленя, которого эти твари успели обглодать почти до костей за считанные мгновения; с кустов еще свисали теплые окровавленные внутренности.

И как это он не заметил следов этих чудовищ? Наверное, думал только о том, как бы незаметно выбраться из леса с добычей. Ладно, сейчас нужно все это выбросить из головы и полностью сосредоточиться. Самое главное — сохраняя спокойствие, как можно тише и осторожней подобраться к Ренне. За Ренной никто не может угнаться, так что им, вполне возможно, еще удастся спастись. Нужно только успеть на нее вскочить.

Гарек осторожно выбирался из подлеска, стараясь не наступить на сухую ветку, не зашуршать опавшими осенними листьями, толстым слоем лежавшими под ногами. От напряжения он весь взмок, несмотря на весьма прохладный утренний ветерок; от жгучего пота щипало глаза; ноги и ягодицы так напряглись, что их чуть не сводило судорогой. Пришлось остановиться и немного передохнуть, неуклюже приткнувшись под низко растущими колючими ветками ежевики, чтобы перенапряженные мышцы хоть немного расслабились. Ему впервые по-настоящему было страшно, и он отлично понимал это, а потому несколько раз глубоко вздохнул и усилием воли заставил себя успокоиться, чтобы сердце перестало наконец колотиться как бешеное где-то в горле, не давая нормально дышать. Вот проклятье! Но как могли греттаны оказаться здесь? Какие кошмарные события заставили их сюда явиться? Что этим проклятым тварям здесь понадобилось?

Выбравшись из кустов, Гарек заставил себя спокойно спуститься — ни в коем случае не бежать! — по лесистому берегу к воде. Ренна по-прежнему стояла на привязи у неглубокой заводи; лошадь раздувала ноздри, чуя страшных хищников, и нетерпеливо рыла землю копытом, посматривая на осторожно приближавшегося к ней Гарека.

— Спокойно, девочка, спокойно, — прошептал Гарек. — Все у нас с тобой будет хорошо.

Он был менее чем в двадцати шагах от кобылы, когда она вдруг пронзительно заржала. У молодого охотника кровь застыла в жилах, когда в ответ на ржание Ренны донесся дьявольский рев греттанов, за которым последовал страшный треск и топот — вся стая греттанов ломилась к ним сквозь заросли.

— Псы вонючие! — завопил Гарек, одним прыжком преодолевая оставшееся расстояние и прыгая в седло. — Давай, Ренни! Давай скорее! Надо убираться отсюда, пока целы!

До омута Данаи оттуда было совсем близко; он находился к востоку от них, в излучине лениво текущей реки Эстрад. Если прыгнуть в омут прямо со скалистого берега, еще вполне можно спастись. Только бы Ренне удалось уйти от греттанов.

До этого Гареку лишь однажды довелось видеть греттана — когда они ездили на охоту в северный Фалкан. А уж обогнать этого зверя он никогда не пробовал. Он знал, что бегают греттаны очень быстро; рассказывали, что наиболее крупные особи легко охотятся на лошадей в долинах Фалкана.

Ренна мчалась во весь опор, почти стелясь над землей, и Гареку потребовалось максимально сосредоточиться, чтобы она не сбилась с пути во время этой бешеной скачки. Солнце поднялось в небе уже высоко, но обильная утренняя роса еще не успела высохнуть на мощных папоротниках и нижних ветвях деревьев, так что Гарек промок насквозь. Быстро глянув на свои мокрые штаны и сапоги, он вдруг понял, что выход найден — только бы они успели добраться до омута Данаи, прежде чем Ренна порвет себе сухожилия.

Самые быстрые из греттанов уже настигали их; Гарек слышал их голодное ворчание, заглушённое топотом копыт Ренны. Молясь в душе, чтобы Ренна сумела сохранить прежнюю скорость без его направляющей руки, он чуть повернулся в седле и выстрелил в здоровенного самца, который, злобно щелкая зубами, почти нагонял Ренну. Стрела попала чудовищу в шею, но это, похоже, не произвело на него никакого впечатления; он даже ничуть не замедлил бег. Гарек снова выстрелил, и эта стрела вонзилась греттану прямо в горло — но и дважды раненный, греттан продолжал неутомимо преследовать лошадь, уже начинавшую уставать.

Ренна вела себя поистине героически, стараясь уйти от погони, но Гарек уже чувствовал, как она понемногу начинает замедлять бег. Небольшой греттан, зайдя с фланга, прыгнул и ухитрился задеть кобылу лапой. Ренна пронзительно заржала, но скорости не сбавила, хотя кровь так и хлынула из раны у нее в плече.

Гнев волной поднялся в душе Гарека, на какое-то время полностью заглушив страх. Он поискал впереди какую-нибудь низко растущую ветку, но, не увидев ни одной, привстал в стременах, повернулся почти на девяносто градусов и выстрелил в того греттана, что ранил Ренну. Стрела вонзилась рычащему монстру в голову, чуть выше глаза. И Гарек в душе возблагодарил богов за то, что взял с собой большой лук, а не малый, с каким обычно охотился в лесу; из малого лука ему бы ни за что не удалось пробить прочный череп этой твари.

Стрела, глубоко войдя в голову греттана, заставила его остановиться посредине прыжка и замертво рухнуть на землю. Четыре греттана, бежавших позади, вдруг прекратили преследование и набросились на еще дергавшееся тело, страшными клыками и когтями разрывая его на куски. Отмахиваясь друг от друга окровавленными лапами, эти чудовища-каннибалы дрались за лучшее место у истерзанного трупа своего сородича!

Однако два греттана по-прежнему гнались за Ренной, и Гарека охватило отчаяние: он боялся, что они не успеют достигнуть скалистого обрыва над омутом.

И тут обрыв вдруг открылся перед ним — всего шагах в двухстах, за деревьями.

Поросшие мохом валуны были еще мокры от утренней росы; среди них вилась узенькая тропинка, ведущая на край обрыва, нависшего над самым глубоким местом. Огромный греттан, у которого из горла так и торчали стрелы, выпущенные в него Гареком, прыгнул, ухитрившись сорвать лапой одну из седельных сумок. На тропу выпали два кролика и фазан в пышном ожерелье из перьев, и второй греттан, чуть поменьше, остановился, чтобы воспользоваться столь неожиданным угощением. Однако раненый самец преследования не прекратил.

Когда Ренна вылетела на край обрыва, хищник бежал почти вровень с нею, готовясь снова прыгнуть. Гарек выхватил из-за пояса охотничий нож, чтобы вонзить его греттану в грудь, если он все же настигнет их, и постарался направить Ренну точно по той узкой тропке, что вела к обрыву; греттану пришлось догонять их, прыгая по мокрым валунам.

Затея удалась! Хищник поскользнулся и на мгновение потерял равновесие, но этого мгновения оказалось достаточно, чтобы Ренна выиграла несколько шагов.

Оглянувшись, Гарек увидел, что греттан, оправившись от падения, снова мчится за ними по тропе. Теперь времени уже не будет, чтобы, осторожно лавируя среди скал, спуститься к воде.

— Придется нам прыгать, Ренни! — крикнул Гарек кобыле, и та, похоже, отлично его поняла.

Опустив голову и ни на миг не замедляя бега, она вылетела на край утеса и, собрав все силы, прыгнула вниз. Греттан, упорно ее преследовавший, тоже прыгнул, на какое-то мгновение словно зависнув над омутом.

Омут Данаи возник из-за того, что несколько крупных подводных скал у северного берега реки Эстрад, где течение лениво поворачивало на юг, как бы преграждали воде путь, заставляя ее отступать и образуя небольшой водоворот. В итоге вода выбила в этом месте глубокий и широкий, от берега до берега, омут.

В ярком утреннем свете эти подводные скалы виднелись, как ржаво-коричневое неясное пятно, и Гареку на мгновение стало страшно: он опасался, что перепуганная Ренна прыгнет слишком далеко, и тогда они приземлятся прямо на весьма негостеприимные острые камни у противоположного берега.

Но когда они уже летели вниз, он понял, что прыжок оказался слабее, чем он думал, и хорошо бы им не угодить на те скалы, что торчат из воды прямо под ними. Гарек отчаянно замахал руками и ногами, пытаясь соскочить с Ренны и прыгнуть в воду как можно дальше от нее. Он все еще надеялся, что успеет сделать это, когда они уже ударились о воду. И хотя ему казалось, что полет их длился минуты, удар оказался настолько силен, что у него перехватило дыхание, и он сразу погрузился очень глубоко в воду, почти на самое дно.

Вынырнув и хватая ртом воздух, Гарек тут же поплыл к северному берегу. Впереди он сразу увидел Ренну, которая значительно его обогнала; судя по всему, она пережила этот прыжок без особых повреждений. А вот про себя он бы этого не сказал: сильно болела грудь, и, похоже, было серьезно повреждено правое колено.

«Расслабься, — приказал себе Гарек, — теперь все будет хорошо, так что расслабься и постарайся успокоиться».

Он позволил себе некоторое время плыть по течению, стараясь наладить дыхание, а потом, приподнявшись над водой, увидел, что греттан с трудом выбирается из воды на южный берег реки; две стрелы по-прежнему торчали у него из шеи. Выбравшись, зверь повернулся мордой к реке и несколько раз проревел — от этого жуткого рева у Гарека просто кровь в жилах застыла, хотя было уже ясно: они — слава всем богам Северных лесов! — выбрались-таки из этой страшной переделки.

Ренна уже бегала по берегу, поджидая хозяина. Увидев плывущего Гарека, она понимающе, как человек, кивнула ему головой и, изящно перебирая ногами, спустилась к воде. Уцепившись за ее гриву и стараясь щадить поврежденные ребра и правое колено, Гарек вместе с нею поплыл через реку к далекому северному берегу.


* * *


Алмор молча ждал на южном берегу реки Эстрад. Он видел, как тот юноша бежал через лес, преследуемый стаей отвратительных черных хищников, которые теперь, рыча и скаля покрытые кровавой пеной пасти, возвращались назад ни с чем. Потом некоторые греттаны остановились, чтобы напиться из мелкого лесного озерца, а остальные двинулись дальше, к окровавленным останкам растерзанного ими оленя. Голод сводил алмора с ума. Та неведомая, мудрая и могущественная сила, что всегда управляла им, еще утром призвала его для выполнения одной, вполне понятной ему задачи. Да, охота скоро начнется, но сперва алмору было необходимо как следует подкрепиться, а заодно и собрать сведения об окружающем лесе.

Самый крупный из греттанов, огромный самец, который чуть было не нагнал того юношу, грубо растолкал остальных и, подойдя к озерцу, принялся жадно пить. Две выпущенные молодым охотником стрелы глубоко вонзились ему в шею, и было ясно, что он все равно вскоре подохнет от потери крови. Его сородичи, понимая это, ждали поблизости, не решаясь напасть на него, пока он совсем не ослабел. Но алмор ждать не стал.

Скользнув в воду, он как бы расплылся, трепеща мерцающей неярким светом плотью, и растаял, совершенно исчезнув из виду. А через мгновение огромный греттан вдруг дернулся, словно по телу его прошла судорога, потом застыл, как изваяние, и замертво рухнул на берег реки.

Пока остальные хищники готовились прыгнуть на упавшего вожака, чтобы его прикончить, греттан-самец снова открыл глаза, и шкура его вдруг начала быстро светлеть, а огромная туша сперва раздулась, а потом мгновенно съежилась. И от этого великана осталась лишь жалкая оболочка пепельного цвета: его в один миг досуха высосал изголодавшийся алмор. На берегу валялись лишь стрелы Гарека, несколько крупных костей да сморщенная шкура, которая уже начинала разлагаться.


ПЕРВЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ БАНК АЙДАХО-СПРИНГС


— Я никак не пойму, почему это обязательно должен быть квадрат, — сказала Мирна, стоило двери закрыться за единственным в то утро посетителем банка. — Почему бы, собственно, им не измерять площадь круга с помощью чего-нибудь круглого? Разве круг — не идеальная форма?

— Да, конечно, но круг не совсем подходит для измерения площади, и египтяне это понимали, — ответил ей Стивен из своего кабинета. — Каждый, кто имел дело, например, с площадью многоугольника любой формы, правильной или неправильной, в итоге приходил к выводу, что лучше всего измерять площадь с помощью такой геометрической фигуры, в которую способны вписаться углы, в том числе и внутренние, того или иного помещения, городской территории, поля или чего угодно другого. — Стивен обвел ногтем угол своего кожаного пресс-папье и продолжил: — Так что они сошлись на квадрате, потому что круглые геометрические фигуры при измерении площади не вписываются в углы. Квадрат гораздо легче для умозрительного восприятия и, поскольку у него четыре одинаковые стороны, гораздо проще в использовании. — Стивен помолчал, обдумывая только что сказанное, и прибавил: — По крайней мере, я думаю, что все было именно так.

Утром Стивен получил очередную математическую загадку от Джефа Симмонса и поделился ею со своей сотрудницей Мирной Кесслер, работавшей у них в банке кассиром. Он частенько убивал время на работе, решая подобные задачки. Эту загадку он собственно, уже разгадал и теперь поддразнивал Мирну, которая мучительно пыталась отыскать какое-то собственное решение. Мирна всегда заявляла, что ненавидит математику — она собиралась изучать гуманитарные науки, как только соберет достаточно денег на учебу. Три года назад она закончила школу в Айдахо-Спрингс, но родители пока не сумели оплатить ей учебу в колледже.


* * *


Управляющий банком отказывался вместе со Стивеном и Мирной решать подобные задачки, если они не имели никакого отношения к каким-либо финансовым компромиссам или спекуляции земельными участками.

— В старших классах нам целый год преподавали теоретическую математику, — рассказывал им Гриффин, — и я до сих пор не знаю, за каким чертом они это делали. Производные функции, дериваты — хрен его знает, что это такое и зачем оно человеку нужно?

— Мы с вами завтра непременно поболтаем на эту тему, Хауард, — пообещал ему Стивен. — А сегодня у нас на повестке дня древние египтяне.

И он вслух прочел Мирне письмо, полученное им по электронной почте:

— «Архитекторы Древнего Египта определяли высоту пирамиды, пользуясь диаметром круга, площадь которого была равна площади квадратного основания пирамиды. Как же они вычисляли диаметр этого круга? »

— Ты знаешь, из-за этих математических задачек ты порой похож на балаганного шута, который шутки ради откусывает голову живому цыпленку, — сказала Мирна. — Тебе все-таки нужно подыскать себе другое хобби.

— Да, он такой, и хобби себе нашел какое-то кошмарное. Так что ты лучше оставь его в покое и держись от него подальше. — Голос Гриффина доносился откуда-то из глубин его кабинета.

— Никакой я не шут! — попытался защититься Стивен. — Ну, согласен, доля истины в этом, может, и есть, только математика тут совершенно ни при чем. Если я и стал отчасти шутом, то исключительно по своей вине. Во всяком случае, шут я, безусловно, благородный!

— И вообще мне эта задачка про египтян уже надоела. Мне больше нравится другая — насчет телефона и калькулятора. Хотя я совершенно не представляю, как ее решать. — Мирна умолкла, потому что дверь банка открылась и перед окошком кассы появился клиент.

— Я тоже, — пробормотал себе под нос Стивен.

Он, правда, не слишком много и размышлял над ней с тех пор, как Джеф ему ее прислал. Решить ее оказалось куда труднее, чем представлялось с первого взгляда. Стивен потыкал было в кнопки своего мобильника, но это занятие тут же прервал Гриффин, который, появившись в дверном проеме, спросил:

— Ты сегодня разве в Денвер не собираешься?

— Собираюсь и хотел бы уйти пораньше, пока одна антикварная лавка на Южном шоссе не закрылась. А что?

— У Майка Томпсона есть лишний билет на воскресную игру. Ты не мог бы по дороге заехать к нему и взять у него этот билет для меня?

Гриффин отнюдь не был таким уж футбольным фанатом, но поход на футбольный матч — это отличный повод выпить пива с жареными колбасками, так что в душе управляющего тут же пробудилась горячая любовь к футболу.

— Да, конечно. Вы только позвоните ему и предупредите, что я приеду.

Стивен поморщился: он терпеть не мог эти поездки в Денвер. Возможность полюбоваться живописными холмами предгорий и чудесной перспективой вечно портили чудовищные пробки на шоссе. Хотя если он уйдет с работы часа в два, то, возможно, успеет попасть на шоссе до основных пробок, и к тому же у него будет еще пара часов, чтобы купить подарок своей сестре Кэтрин, которая наконец-то согласилась выйти замуж за человека, с которым встречается уже целых два года. Свадьба была намечена на середину декабря, и Стивен хотел прямо сейчас купить ей подарок — то ли немного запоздалый по случаю помолвки, то ли чуть преждевременный к свадьбе.

В детстве, помнится, Кэтрин просто обожала старинный китайский шкафчик, который стоял у матери в столовой. Шкафчик был из красного дерева, а тонкие стекла на дверцах обрамляли изысканные резные рамки. Обе стороны Южного шоссе просто утыканы антикварными магазинами, но Стивен давно приметил объявление о том, что в связи с прекращением торговли объявляется распродажа в старинном магазине «Антикварная лавка Майерса». Он был уверен, что уж там-то сумеет найти для Кэтрин что-нибудь подходящее.

Он скучал по сестре. Они часто разговаривали по телефону, и она поддразнивала его, когда он посылала ей по электронной почте всякие математические задачки, однако ему хотелось бы чаще видеться с нею. В детстве его всегда больше привлекали приятели, или занятия спортом, или еще какие-то неотложные дела, которых у подростка всегда находится сколько угодно. Теперь он даже вспомнить не мог, чем это был тогда так занят. Он редко находил время для сестренки, хоть и знал, что является для нее чуть ли не идолом.

Думая об этом теперь, пятнадцать лет спустя, Стивен чувствовал, что одна из самых больших неудач в его жизни — то, что он так и не постарался стать для младшей сестры действительно хорошим братом. Кении, тот парень, за которого она собиралась замуж, был специалистом по компьютерным технологиям и программированию. Стивен встречался с ним только раз, во время рождественских каникул в доме у Кэтрин в Сакраменто. Словно в насмешку, на Рождество тогда стояла тридцатиградусная жара и было очень влажно и душно, но все равно праздник прошел весело. Стивен, вернувшись в Айдахо-Спрингс, тут же поставил у себя в комнате елку, чтобы насладиться Рождеством в окружении снегов хотя бы с опозданием на неделю.

Он хотел подарить сестре на свадьбу что-нибудь такое, чтобы она поняла: он и тогда обращал внимание на то, что ей нравилось, что было для нее важно. Пусть она узнает об этом слишком поздно; все равно он надеялся, что ей станет ясно, как много она всегда значила для него. И для этого ему было совершенно необходимо найти именно такой шкафчик, какой ей непременно понравится.

Стивен собрал нужные документы на заявку по поводу займа для развития какого-то малого бизнеса, сложил их в папку, подошел к Мирне и сунул папку ей. Мирна тут же спрятала какие-то бумажки с чертежами, над которыми явно трудилась все это время, под раскрытый журнал, до этого лежавший чуть в стороне, на кассе.

— Похоже, на тех листках были нарисованы всякие окружности и квадраты? — улыбаясь, спросил Стивен.

— Ничего подобного! Ну хорошо, были, но больше я ломать голову над этим не желаю, — решительно заявила Мирна и сменила тему. — Что это за папка?

— Это документы. Заявка на заем. Тут все проверено и одобрено. Ты не могла бы засунуть все это в компьютер? А потом отослать письмо по электронной почте, как только Хауард его подпишет? — попросил он.

— Я отнюдь не ваша секретарша, Стивен Тэйлор! — притворно возмутилась Мирна, очень стараясь, чтобы голос ее звучал обиженно.

Стивену Мирна нравилась. Он часто замечал, что не жалеет времени, чтобы поговорить с ней о таких вещах, о каких, к сожалению, никогда прежде не говорил с Кэтрин. Мирна была весьма хорошенькой девушкой двадцати одного года от роду, с короткими черными как вороново крыло волосами, светлой кожей и голубыми глазами. Три года назад она еще училась в том самом выпускном классе, где Марк преподавал историю, и Стивен понимал, что для него она всегда останется одной из бывших учениц Марка. Хотя ему нередко доводилось слышать, как Мирна договаривается с друзьями о вечеринке, или о поездке на курорт, или о том, что они устроят «после лыжной прогулки».

Отец Мирны был вынужден оставить работу, получив серьезные травмы во время автомобильной аварии, и она бралась за любую временную работу, чтобы помочь матери выплачивать проценты по закладным. С финансами у них последние несколько лет было туговато, но прошлой зимой ее мать повысили в должности — до помощника управляющего местным супермаркетом, — и отец ее тоже подыскал себе работу в столовой местной больницы. Мирна мечтала поступить в колледж, и Марк всячески старался ей помочь. Они вместе составили заявку на стипендию, и если все сложится хорошо, то следующей осенью Мирна должна была стать студенткой Колорадского университета.

— Да знаю я, знаю, — покорно закивал Стивен. — Я просто очень надеялся, что ты мне поможешь. Мне сегодня очень нужно уйти пораньше, чтобы успеть свадебный подарок сестре купить.

— Ну ладно, раз так, я тебе, конечно, помогу. — Она кокетливо ему улыбнулась. — Хотя сидеть здесь — такая тоска! Особенно сегодня почему-то.

— Спасибо, — сказал он и крикнул в сторону открытой двери в кабинет Гриффина: — Я ушел, Хауард! Билет занесу вечером или, если будет слишком поздно, завтра утром. А ты, Мирна, сегодня вечером постарайся вести себя хорошо. Держись подальше от игровых автоматов и не злоупотребляй выпивкой, а то совсем сбрендишь.

И он улыбнулся ей, просовывая руки в рукава своего твидового пиджака.

— Откуда ты знаешь, Стивен? Ты ведь никогда никуда не ходишь! Вот скажи, когда ты в последний раз пил «Jager-meister»?

— Это, возможно, единственный немецкий «шнапс», который я пробовал, но если ты действительно хочешь уподобиться какому-нибудь лысому немецкому банкиру, то эта дрянь как раз тебе подойдет. В общем, веди себя хорошо.

Мирна видела в окно, как Стивен ждет у перехода, чтобы перейти на ту сторону улицы. Три года назад она с ума по нему сходила, а теперь воспринимала его скорее как старшего брата и защитника, чем потенциального ухажера. Вдруг Стивен оглянулся, ласково посмотрел на нее через плечо, покачал головой и повернул назад, в несколько прыжков преодолев ступеньки, ведущие к двери.

Мирна выжидающе уставилась на него:

— Ну, что еще?

— Стороны квадрата в основании этой пирамиды составляют восемьдесят девять процентов от диаметра окружности, равной этому квадрату по площади. Египтяне вычислили это задолго до того, как узнали о числе «пи». Ладно, в понедельник увидимся.


ТАВЕРНА «ЗЕЛЕНОЕ ДЕРЕВО»


Гарек Хайле во весь опор гнал коня через всю деревню к таверне «Зеленое дерево». Он лишь чуть-чуть задержался у омута Данаи, чтобы промыть раны, оставленные когтями греттана на крупе Ренны, однако раны эти нужно было поскорее зашить. Гарек надеялся, что у Саллакса найдется подходящий травяной отвар, чтобы усыпить кобылу, а зашить ей раны сумеет и Бринн. Сейчас, правда, кровотечение значительно уменьшилось, и Ренна вполне смогла довезти его до Эстрада. Гареку не терпелось сообщить всем, что на юге в лесу появились греттаны.

Вылетев на площадь, он вдруг потянул на себя поводья, заставив Ренну идти шагом; лошадь так резко затормозила, что из-под копыт у нее полетели комья грязи. На площади было не менее дюжины малакасийских солдат; они привязывали своих коней к коновязи возле таверны. Их даже издали легко было узнать по черным с золотом мундирам. Некоторые из них пока остались снаружи, призывая любопытных прохожих проходить и заниматься своими делами; остальные же вошли в таверну — причем не только через парадный, но и через черный ход.

Этому отряду, конечно, вряд ли удалось бы справиться с толпой местных жителей, однако все Восточные земли и Прага так давно находились под пятой Малакасии — за это время успело смениться несколько поколений, — что вряд ли кому-то в голову могла вдруг прийти мысль взяться за оружие и пойти войной против принца Малагона.

Борясь со страхом, Гарек подъехал к мелочной лавке на противоположном конце площади; лавка также принадлежала Саллаксу и Бринн Фарро. Там он и привязал Ренну — чтобы малакасийцы в случае чего не забрали ее с собой. Приторочив лук и охотничий нож к седлу, Гарек, прихрамывая, прошел через общественный выгон, надеясь войти в таверну со двора.

— Погоди-ка, парень, — велел ему пожилой дородный сержант, — у нас тут небольшое дельце.

Похоже, долгая служба в армии превратила его в тупое и послушное орудие Малагона. К тому же он был на целую голову выше остальных солдат, а под кожей у него так и перекатывались шары мускулов.

— Я же без оружия, — сказал Гарек. — У меня там друзья.

— Я сказал, стой здесь, — невозмутимо велел сержант. — Если у твоих друзей хватит ума, то им сегодня ничего не будет.

Гарек смотрел, как солдаты перекрывают вход с площади. Они были куда лучше вооружены, чем обычные малакасийские патрули, время от времени проходившие по городу и без конца искавшие повстанцев на северном берегу реки. Нет, сегодня что-то явно случилось.

— А вы не похожи на обыкновенный патруль, — осмелился предположить Гарек. — Что, в городе беспорядки?

— Не лезь не в свое дело, парень! — резко ответил ему сержант. Потом, словно смягчившись, прибавил: — Ну, вообще-то, ты прав. Мы ищем группу бандитов, которые прошлой ночью захватили караван на Торговой дороге чуть севернее Эстрада. — Он провел пальцем по лезвию короткого кинжала, висевшего у него на поясе, и сказал: — Но ты-то, разумеется, ничего об этом не знаешь, верно?

— Ой, конечно нет, господин мой! — жалким голосом начал Гарек. — Я и раньше-то...

Он внезапно умолк, привлеченный шумом борьбы, доносившимся из таверны. Забыв обо всем, он двинулся было к двери, но тут же получил здоровенную оплеуху и остановился, слегка оглушенный, даже покачиваясь. Потом перед глазами у него возникла странная пелена, и он упал навзничь, но сознания все же не потерял и, с трудом привстав, тяжело опустился на деревянную ступеньку крыльца.

— Ну, парень, повезло тебе, — тихо сказал ему сержант. — Я ведь тебя запросто и убить мог, но сегодня настроение у меня хорошее, так что будь умником и сиди тихо. А если еще раз полезешь на кого-то из моих людей, я из тебя голыми руками лепешку сделаю.

Гарек сильно сомневался, что и на ногах-то удержится, не говоря уж о том, чтобы с кем-то драться. В голове у него звенело, и этот звон, как он ни прислушивался к звукам, доносившимся из таверны, заглушал все на свете. Впрочем, остальные малакасийцы вскоре вышли наружу и вскочили на коней, готовясь ехать дальше. Среди них Гарек заметил молоденького лейтенанта, который что-то приказал солдатам резким, неприятным голосом, затем хмуро глянул на Гарека и, махнув рукой, повел свой отряд из города куда-то на север.

Гарек помотал головой, пытаясь стряхнуть дурноту, и поднялся.

— Ну что ж, бывай здоров, парень, — сказал ему сержант на прощание, еще разок довольно сильно ударил его кулаком в плечо и поскакал прочь.

Гарек наконец вошел в таверну, и оказалось, что там все не так уж и плохо. Во всяком случае, не хуже, чем после очередного праздника Двоелуния. Один из хорошо одетых господ — в нем Гарек узнал Джеронда Охиру — лежал у окна без сознания; остальные завсегдатаи помогали расставлять перевернутые во время обыска столы и стулья. Лесоруб Версен Байер, ближайший друг Гарека, стоял на коленях возле Джеронда, пытаясь привести его в чувство. Все присутствующие были Гареку хорошо знакомы, кроме одного купца — да, видимо, это все-таки был купец, если судить по его добротным башмакам, шелковой рубахе и вышитому шерстяному плащу.

— Чего это они приезжали? — спросил Гарек, пробираясь к буфетной стойке.

— Господи, что с тобой? — спросила в ответ Бринн, торопливо подбегая к нему и помогая усесться. Потом бережно взяла его лицо в ладони и принялась краешком чистенького фартука стирать у него с виска кровь.

На вопрос Гарека ответил Саллакс:

— Они сказали, что ищут троих — якобы это часть банды, которая прошлой ночью ограбила караван на Торговой дороге. Говорят, троих они прикончили, а еще троим удалось сбежать.

По глазам Бринн Гарек догадался, что она сильно встревожена. И прошептал так, чтобы только она одна могла его услышать:

— Я уверен, что он жив.

Слезинка повисла у нее на ресницах, сорвалась и потекла по щеке, но она тут же смахнула ее рукавом.

А Гарек, наклонившись ближе к Саллаксу, спросил:

— А зачем они тут-то ищут? Почему именно ваша таверна им такой подозрительной показалась?

— Они явно ищут что-то еще. Это же сразу чувствуется. Ты сам видел, как они отсюда рванули — прямиком из города, невесть куда, и никаких тебе дополнительных вопросов. Со мной такие штуки не проходят, меня не обманешь.

— А чего они на Джеронда набросились? — Гарек указывал на лежавшего без чувств мужчину.

— Да он сам виноват: с утра уже успел несколько кружек пропустить, а сам после вчерашнего сабантуя у Мики еще и не протрезвел как следует, — с досадой пояснил Саллакс. — Вот и раскрыл пасть — стал насчет мужества Малагона прохаживаться, ну, этот чертов лейтенантишка и врезал ему как следует палашом.

— Нам сейчас Гилмор просто необходим! — вмешалась Бринн. Гарек кивнул и воскликнул, поворачиваясь к могучему лесорубу, присевшему возле него на корточки:

— Послушай, Вере, ты просто не поверишь! Я налетел на целую стаю греттанов в... — Он вовремя сумел остановиться и быстро глянул в сторону того незнакомца, что сидел у камина. Потом прошептал Версену в самое ухо: — Представляешь, я наткнулся на них в лесу у реки. Этим утром. Их восемь штук было!

— Ерунда, Гарек, — отвечал Версен, добродушно смеясь. — Может, ты вчера пива перебрал, вот тебе и померещилось? Греттанов никогда прежде к югу от Блэустоунских гор не видели. С чего бы это они стали в такую даль забираться?

— Ну и что, что не видели? Они, наверное, и сейчас еще там. Ты лучше взгляни на круп Ренны, если тебе доказательства нужны. Мы с ней едва шкуры свои спасти сумели. — Гарек даже вздрогнул, вспоминая их отчаянный прыжок в реку, и прибавил: — Мне каким-то чудом удалось убить одного, а второй за нами прямо в реку прыгнул. Нам еще здорово повезло — греттаны ведь плавают не больно-то хорошо.

— Плавают? Да неужели? — насмешливо переспросил Версен. — Так тебе от них уплывать пришлось? Ну, ты у нас действительно Приносящий Смерть!

— А как они выглядят? — спросила Бринн.

— Как плод кровосмесительного брака пумы, лошади и медведя, — ответил ей Версен. — Они громадные, некоторые даже больше лошади. Если они действительно сюда идут, так надо людей предупредить, чтобы поаккуратней со скотиной были, в хлев загоняли и все такое.

Незнакомый купец встал и подошел к буфетной стойке. Он был молод и, безусловно, хорош собой, хотя, пожалуй, немного постарше их. Во всяком случае, Бринн очень старалась не пялить на этого красавца глаза.

Бросив на прилавок перед Саллаксом несколько монет, купец заявил:

— Я как-то в Фалкане видел, как стая этих тварей сожрала целую крестьянскую фуру. Они были настолько голодны — или настолько рассвирепели, — что почти уже прикончили эту чертову телегу, когда до них дошло, что она несъедобная. — Он немного помолчал и, повернувшись к Бринн, прибавил: — Прошу прощения за утренний беспорядок у себя в комнате. И огромное спасибо за завтрак. И пиво мне ваше очень понравилось. Спасибо, милая. И всем вам доброго здоровья!

Бринн покраснела и, смущенно глянув на красивого незнакомца, пригласила:

— А вы приходите к нам еще. Уж мы в следующий раз постараемся, чтоб у нас тут никто не безобразничал.

Он ей не ответил, и последние слова она произнесла, когда он был уже у двери. Впрочем, по дороге он успел поставить на место перевернутый стул и еще раз улыбнуться Бринн, а потом вышел и больше уж не оглядывался.

— Он кто? — спросил Гарек, глядя в окно, как незнакомец идет через площадь.

— Не знаю, — сказал Саллакс. — Он вчера поздно вечером пришел. Мы его лошадь в дальнюю конюшню поставили. Сумки седельные у него большие. Должно быть, торгует вразнос по городам.

С некоторых пор в Эстраде появлялось все меньше и меньше бродячих торговцев. Еще принц Марек — пять поколений назад — закрыл порт и наложил запрет на южные леса, так что судоходство в Эстраде постепенно сошло на нет, в отличие от других портовых городов Роны. Ходили слухи, что Марек закрыл также порты в Праге и во всех Восточных землях, сославшись на то, что его военные суда недостаточно многочисленны, чтобы патрулировать все судоходные пути близ южного полуострова.

Впрочем, кое-кто считал, что Мареку просто не терпелось накинуть на шею Роне удавку — ведь именно это южное государство король Ремонд считал своим домом, а Эстрад всегда служил элдарнскому монарху столицей и основной резиденцией. А поскольку родина самого Марека, Малакасия, была расположена далеко отсюда на северо-западе, то он, перекрыв в Роне большую часть торговых и морских путей, заставил здешнее население проявлять большую верность новой столице Элдарна — малакасийскому городу Пеллии.

В настоящее время Малакасия была единственным государством в Элдарне, которое обладало военно-морским флотом; но даже и при этом условии порт Эстрада так и не открыли для торговых судов. И полу задушенная еще Мареком морская торговля в Роне почти совсем сошла на нет, что существенно сказывалось на жизни ее населения.

Прижимая мокрое полотенце к виску, на котором зрела здоровенная шишка, Гарек все продолжал думать о тех малакасийских солдатах, и самые дурные предчувствия обуревали его. Элдарн явно стоял на пороге каких-то ужасных событий, и тревога охватывала Гарека, стоило ему представить себе, как Гилмор со своим маленьким отрядом сражается с оккупантами на Торговой дороге. Гилмор считался вожаком ронских повстанцев; именно он убедил их создать партизанские отряды, начать нападать на караваны и отнимать у них оружие. Оружие, говорил он, совершенно необходимо, если они хотят завоевать свободу и вновь самостоятельно управлять своей страной. Гилмор лучше всех разбирался в политике Малакасии и отлично знал, какова в действительности армия Малагона. Так что он наверняка знает и то, почему именно в таверну «Зеленое дерево» этим утром заявился целый отряд хорошо вооруженных малакасийцев.

Гарек выглянул в окно и на той стороне площади увидел Ренну, по-прежнему крепко привязанную к столбу коновязи. Тихо попрощавшись с Саллаксом и Бринн, Гарек встал и вышел из таверны. И сразу же почувствовал, какой холодный сильный ветер дует с побережья. Набирала силы южная из двух лун-близнецов, неся с собой порывистые ветры и высокие приливы.

Гарек, не подумав, резким движением запахнул куртку и чуть не вскрикнул, такой острой болью отозвалось в ребрах это движение. Он помнил, как сказал Бринн, что Гилмора среди убитых на верхней дороге наверняка нет. Но, выйдя на площадь и направляясь к Ренне, он понял, что ему очень хотелось бы надеяться, что его слова оказались правдой.


* * *


Малакасийский отряд разбил лагерь к северу от Эстрада, на поляне у реки. Коней они распрягли, и те мирно паслись, пощипывая травку; над лагерем висел запах горящих ореховых веток и жарящегося мяса. В эту идиллическую картину совершенно не вписывались шестеро мертвецов — трое лежали на дне открытой повозки, и тела их были насквозь пронзены стрелами, а еще трое, с аккуратно свернутыми набок шеями, свисали с ветвей огромного дуба на краю поляны. Тела их висели совершенно неподвижно, хотя ветви дерева и покачивались на ветру, дувшем с юга.

Красавец купец, которого Гарек совсем недавно видел в таверне «Зеленое дерево», неторопливо подъехал к часовому и потребовал:

— Мне нужно немедленно поговорить с лейтенантом Бронфио.

— А кто ты такой, красавчик? — насмешливо откликнулся часовой.

С невероятной быстротой купец схватил солдата за ухо и стал так яростно его выкручивать, словно собирался оторвать. Из надорванного уха бедняги брызнула кровь и между пальцами купца закапала на землю. Часовой настолько ошалел от боли и неожиданности, что не мог ни пошевелиться, ни крикнуть. Он лишь молча извивался в руках своего безжалостного мучителя, который, склонившись к нему с седла, тихо промолвил:

— Повторяю: мне необходимо немедленно поговорить с лейтенантом Бронфио, красавчик! Ступай быстрее! Не то я прямо тут выпущу тебе кишки, как жалкому кабану.

Оказавшись в палатке Бронфио, купец принялся ругать лейтенанта:

— Нужно все-таки лучше поддерживать дисциплину среди своих людей! Я требую наказать этого часового. Повстанцы вот-вот начнут нападать на наши сторожевые заставы. И если солдаты будут так вести себя, нам это проклятое сопротивление не подавить.

— Да, господин мой, — отвечал лейтенант, — я понимаю. Я немедленно обо всем позабочусь. — Он хмуро посмотрел на купца и спросил: — Вам что-нибудь удалось узнать в этой таверне, господин мой?

— Да, — кивнул тот. — Теперь у меня есть доказательства того, что партизаны используют заброшенный дворец как место встреч и хранения краденого оружия и припасов. Благодаря вашему появлению сегодня утром они уверены, что в данный момент мы ищем всего лишь каких-то троих разбойников. — Он помолчал, глядя в просвет между палатками туда, где с самого утра висели на ветвях дерева трое уже пойманных бандитов. — Им возможность нашей атаки на дворец и в голову не придет, пока они убеждены, что мы заняты чем-то совсем другим. — Купец снова помолчал и прибавил: — Итак, лейтенант, мы атакуем на рассвете в день полного двоелуния. Надо послать гонца к лейтенанту Рискетту. Пусть его люди присоединятся к вам здесь. Я же вернусь накануне вечером или найду вас уже в Эстраде и сообщу дальнейшие указания.

— Хорошо, господин мой. — Бронфио явно колебался, но потом все же спросил: — А вы ничего не узнали насчет местонахождения этого Гилмора, господин мой?

— А вот это, лейтенант, совершенно не ваша забота, — ледяным тоном ответил купец. — С Гилмором я сам буду иметь дело, и тогда, когда сочту нужным. Вы, безусловно, способный молодой офицер. Не портите себе карьеру излишним любопытством по поводу вещей, которые не имеют к вам ни малейшего отношения.

— Простите, господин мой. Просто повсюду ходят слухи, что принц Малагон использует... ну, в общем, всякие другие способы, чтобы обнаружить Гилмора, — сильно смутившись, выдавил из себя Бронфио.

— Мне совершенно не интересно, что там делает этот проклятый сукин сын, — сказал купец, и в его спокойном голосе явственно послышалась угроза. — Я сам найду Гилмора, я сам убью Гилмора, и я сам съем за завтраком у Малагона его сердце, поднесенное мне на резной тарелке из орехового дерева. Вы меня достаточно хорошо поняли, лейтенант?

И Брофио поспешно ответил:

— Да, господин мой, конечно. Я свяжусь с лейтенантом Рискеттом, и оба отряда будут ждать ваших дальнейших указаний в канун двоелуния, господин мой.

Купец улыбнулся, дружески похлопал молодого человека по плечу и сказал:

— Прекрасно, лейтенант. Все люди должны находиться под вашей ответственностью, пока я не вернусь или дополнительно не свяжусь с вами. — Не дожидаясь ответа, он резко повернулся и вышел из палатки, не обращая ни малейшего внимания на косые взгляды собравшихся вокруг малакасийских солдат; затем он вскочил на коня и поскакал обратно в Эстрад.


* * *


Малакасийский шпион и величайший мастер своего дела Джакрис Марсет поправил манжеты шелковой рубашки и задумался, сидя в седле. Он совершил ошибку, в столь грубых выражениях отозвавшись о правителе Малакасии, когда целый отряд солдат, собравшись за стенами палатки, подслушивал их разговор с Бронфио. Он знал немало случаев, когда за подобные слова людей вешали, а то и подвергали куда более страшным казням... Малагон ни от кого не принимал ни малейшей критики в свой адрес. Что ж, придется избавиться от всего этого отряда, причем как можно скорее. Впрочем, еще неизвестно, многие ли из них переживут грядущую атаку на Речной дворец. Но и те, кому это удастся, никогда в Малакасию не вернутся.

«И начну я с того, — думал он, — что, вернувшись вечером в лагерь, перережу горло тому часовому, который так нагло со мной разговаривал. Пусть это послужит остальным хорошим уроком — чтобы впредь знали, что нужно держать язык за зубами и следовать данным приказам».

Джакрису было даже приятно, что он наконец оказался в районе боевых действий: во-первых, здесь он далеко от Малагона, а во-вторых, это значит, что пока можно радоваться тому, что ты еще жив. Те, кто постоянно находился в непосредственной близости от правителя Малакасии, рисковали собственной жизнью куда чаще, чем он, Джакрис, ведя шпионскую деятельность в Праге и Восточных землях и разыскивая таких главарей повстанцев, как Гилмор и Канту.

Джакрис Марсет считался самым лучшим шпионом в Малакасии, но был уверен, что наибольшее его достижение — это возможность как можно дольше оставаться вдали от дворца Велстар. Здесь, на таком расстоянии от малакасийских границ, он чувствовал себя в безопасности. Здесь он полностью владел собой. Здесь он, по необходимости, конечно, отнимал порой у кого-то жизнь, но в целом держался незаметно и ничем не отличался от других людей. Гилмора и Канту он считал самыми, наверное, опасными своими противниками и с удовольствием уничтожил бы обоих. Но с другой стороны, если королю Малагону суждено в ближайшее время умереть или пасть жертвой заговора, он, Джакрис, особенно горевать бы не стал.

Миновав таверну «Зеленое дерево», Джакрис не остановился, а поехал дальше, по направлению к Речному дворцу. Ему хотелось повнимательнее изучить территорию, прилегающую к этому давным-давно пустующему дворцу. Он был уверен: именно здесь находится тайное убежище ронских мятежников, здесь они хранят деньги и оружие, а возможно, и запасных лошадей прячут. Любой недоумок способен запомнить порядок патрулирования этой местности отрядами Бронфио и Рискетта; что же удивительного в том, что партизаны преспокойно ходят через Запретный лес и организуют там встречи, складируют во дворце запасы оружия и собираются там, чтобы разрабатывать планы дальнейших террористических действий на оккупированной малакасийской армией территории.

Размышляя об этом, Джакрис вновь вспомнил о Малагоне. С принцем явно что-то было неладно. Впрочем, неладно было и с его отцом, и с его дедом — во всяком случае, об этом не раз рассказывали Джакрису старейшие из малакасийских военачальников. Какой-то страшный недуг отправлял правителей Малакасии на тот свет одного за другим. Сегодня, казалось, страной правит молодой и полный сил человек, а уже завтра он превращался в параноика, одержимого одним желанием: убивать.

Местные жители называли это «проклятием Малакасии»; все это началось много двоелуний назад, когда все представители королевского рода Элдарна были загадочным образом умерщвлены в течение нескольких дней и в живых остались только принц Дравен, тогдашний правитель Малакасии, и члены его семьи. Они и стали править Элдарном, но словно благодаря одному условию: каждый из них был обречен на безумие.

На самом деле Джакрис подозревал, что дело здесь совсем не в болезни и не в утрате рассудка, а в происках некоего извечного зла.

Впрочем, молодой лейтенант Бронфио тоже прав. По всем Восточным землям ходят слухи о том, что Малагон обладает способностью призывать на помощь некие порождения дьявола — существа невообразимой силы и могущества, — дабы найти и уничтожить своих врагов. И эти слухи Джакриса тоже ничуть не удивляли; он чувствовал, что его услуги Малагону становятся не нужны. Если бы ему сейчас приказали вернуться в Малакасию, это означало бы одно: смерть.

Шпион криво усмехнулся. А может — хотя бы во имя самосохранения — ему самому стоит отправиться на запад и прикончить Малагона?


АНТИКВАРНАЯ ЛАВКА МАЙЕРСА


Антикварная лавка Майерса выглядела сейчас как салон Бидермайера после артиллерийского обстрела[4].

Кое-какие, явно случайно подобранные, экспонаты были, правда, выставлены в просторной передней комнате, но так, что это повергло бы в смущение любого, даже самого терпимого, декоратора. К одной стене была сдвинута мебель из ореха, дуба и красного дерева, а у другой толпились книжные стеллажи, китайские шкафчики и разномастные буфеты. В центре сиротливо торчали столы и разрозненные стулья. Впрочем, среди них попадались и подобранные «в пару» — по мере разумения самого старого Майерса, конечно, — столы, стулья, диваны и кушетки. Видимо, ему казалось, что эти вещи еще могут неплохо послужить, скажем, в гостиной или на кухне.

Это были этакие мебельные «приемные дети», объединенные по типам фанеровки, древесины, краски или лака. Среди них попадалось и кое-что, привлекшее внимание Стивена Тэйлора: например, очень недурен был музыкальный ящик образца сороковых годов с огромной рекламой сигарет на передней панели.

За ним вились плетеные провода от трех газовых светильников, дававших как раз достаточно мутного света, чтобы Джек Потрошитель сумел вспороть живот очередной ничего не подозревающей проститутке из Ист-Энда. Несколько странно выглядела форма лейтенанта армии США, надетая на безголовый манекен. На одном плече у лейтенанта красовалась сабля в ножнах, на другом — четыре ярко окрашенных обруча «хула-хуп», предметы из того самого будущего, за которое он так храбро сражался.

С потолка зала свисало объявление, написанное крупными красными буквами: ВЫХОД ИЗ БИЗНЕСА И ПОЛНАЯ РАСПРОДАЖА! В уголке кто-то приписал черным фломастером: «плюс 50% скидка на все».

«Вот тут я точно что-нибудь найду», — думал Стивен, глядя, как несколько десятков покупателей бродят по заставленному мебелью помещению.

Откуда-то сверху доносились звуки венского вальса; Штраус, сообразил он, причем играют на каком-то жутком подобии визгливой арфы, да еще и расстроенной к тому же, а может, и на механической цитре.

Это напомнило Стивену фильм Джозефа Коттона, который он видел во времена учебы в колледже; сюжет он, правда, припомнить не смог — что-то такое связанное с послевоенным черным рынком, — но механическую цитру он запомнил, потому что исполняемая на ней одна и та же мелодия, звучавшая в течение всего фильма, потом долго его преследовала. На взгляд Стивена, это звучало как тирольская песенка, исполняемая на цирковой каллиопе[5].

Стивен, присоединившись к толпе покупателей, пробрался к дальней стене магазина, где стояли китайские шкафчики и горки. Высмотрев несколько довольно симпатичных вещей из красного дерева — и, похоже, в отличном состоянии, — Стивен повеселел: он почти не сомневался, что найдет здесь отличный подарок для сестры.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

Стивен обернулся и увидел продавщицу, которая ласково ему улыбалась. На груди у нее на длинном шнурке висели очки, а в руках был большой блокнот со списком выставленных на продажу предметов и предполагаемых цен. Она была высокая, в длинной юбке, в теннисных туфлях и белых носочках. Ее чуть тронутые сединой светлые волосы падали почти до плеч, а глаза так и сверкали. Несмотря на возраст — Стивен прикинул, что ей сильно за пятьдесят, — выглядела она на редкость привлекательно.

— Нет, спасибо. Я пока просто смотрю, — ответил он.

— Хорошо, смотрите и не торопитесь; а мы с Ханной всегда будем рады вам помочь, если вас что-нибудь заинтересует.

— А вы и есть хозяйка этого магазина? — спросил Стивен. — Миссис Майерс?

— Соренсон. Дженнифер Соренсон. Дитрих Майерс был моим отцом. Он открыл этот магазин еще в конце сороковых, когда переехал в эти края. А два месяца назад он умер.

— Ох, простите! Мне очень жаль... — Ничего другого Стивену просто в голову не пришло.

— Пожалуйста, не извиняйтесь. Ему было девяносто лет, и он прожил очень счастливую жизнь. Мне только жаль, что у меня нет времени и дальше заниматься этим магазином. В общем, если что, зовите нас.


* * *


Было уже около шести вечера и покупатели по большей части разошлись, когда Стивен наконец решил купить шкафчик начала XX века в стиле Дункана Фифа[6]; шкафчик был в прекрасном состоянии, если не считать небольшой трещинки на задней панели.

Стивен провел в магазине уже три часа и очень устал, проголодался и вспотел, потому что пришлось без конца двигать мебель, чтобы хоть что-то рассмотреть получше. Впрочем, сейчас ему явно полегчало: найденный шкафчик оказался почти близнецом того, что стоял у матери. Стивен уже предвкушал, как обрадуется Кэтрин такому подарку, и хвалил себя за то, что не стал торопиться и выбрал как следует.

Потом он вдруг обошел вокруг шкафчика и засмеялся:

— Ах ты, черт! Как же мне в машину-то эту дуру засунуть? А ведь мне его еще и в Калифорнию доставить нужно!

И он снова с недоумением уставился на этот весьма, кстати сказать, внушительных размеров предмет мебели со стеклянными дверцами.

— Ну, до машины-то я могу вам помочь его дотащить, а уж в Калифорнию вы как-нибудь сами переправляйте.

Стивен даже подпрыгнул от неожиданности, услышав это, и быстро обернулся.

Однако, увидев, кто перед ним, он вздохнул с облегчением и прислонился спиной к какому-то здоровенному книжному шкафу.

— Фу, как вы меня напугали! — вырвалось у него.

— Извините, пожалуйста, но дело в том, что мы уже закрываемся, и я хотела выяснить, не могу ли я чем-нибудь вам помочь. Вы так старательно выбирали! Еще раз извините, но раньше я никак не могла подойти к вам. У нас сегодня день совершенно сумасшедший.

Стивен почти не слышал того, что она ему говорит. Он был потрясен. Казалось, Дженнифер Соренсон за последние три часа совершила по временной оси путешествие лет на тридцать назад. Молодая женщина, стоявшая перед ним, была сногсшибательно красива. Ее длинные волосы, высоко зачесанные в хвост, спадали на левое плечо — очень удобная прическа для человека, целый день проработавшего в такой духоте и суете, к тому же, открывая лицо девушки, она подчеркивала ее изящные черты. Ее чуть смугловатая кожа влажно поблескивала от жары, и пахло от нее сиренью. Лицо ее освещала улыбка, из-за которой в уголках глаз виднелось по три веселых тоненьких морщинки — такую крошечную, но очень выразительную деталь не смогли бы, наверное, повторить даже самые великие скульпторы мира. На девушке тоже была длинная, как и у ее матери, юбка и блузка с закатанными по локоть рукавами. И сразу бросались в глаза узкие бедра и тонкая гибкая талия спортсменки — бегуньи или велосипедистки. У Стивена даже голова закружилась, пока он смотрел на нее.

И уже во второй раз за этот день он почувствовал, что совершенно не в состоянии отыскать нужные слова. У него даже дыхание перехватило.

— Да-да, — пробормотал он. — А что это за музыка? Молодая женщина рассмеялась:

— О, это все затеи моего дедушки! Ему эта штуковина очень нравилась. С утра я от этих звуков просто с ума схожу, но через некоторое время мне удается практически не обращать на них внимания. Неужели вам нравится? — Она быстро поправила очки и вопросительно посмотрела на Стивена: — С вами все в порядке? Вы хорошо себя чувствуете?

— Да, конечно! И чувствую я себя прекрасно! Просто здесь очень жарко, а мне... хм... мне пришлось все время двигать эти шкафы... — Стивен рукой вытер взмокший лоб, лихорадочно пытаясь сообразить, что бы такое еще ей сказать. — Дело в том, что мне очень нравится этот шкаф. Я бы хотел подарить его сестре на свадьбу. Она выходит замуж за одного парня, которого я не слишком хорошо знаю, и мне хотелось преподнести ей что-нибудь такое особенное...

Зачем он говорит ей все это? Но остановиться он уже не мог.

— Моя сестра уехала отсюда несколько лет назад, и только когда ее вдруг рядом со мной не оказалось, я понял, что мог бы и получше обращаться с нею, когда мы были еще детьми. — Так, теперь он, кажется, несет уже полную чушь! — Но этот шкаф слишком большой; боюсь, у меня в машине места для него не хватит. Придется еще раз прийти сюда, возможно прямо завтра, чтобы его увезти. Можно попросить вас не продавать его до завтра?

В данную минуту ему больше всего хотелось, чтобы у него случился инсульт и он мгновенно, прямо на этом самом месте скончался.

— Ну, вообще-то, я уже собиралась запирать дверь, — сказала девушка, — а в зале остались только вы один. Так что вряд ли до завтра возникнут какие-то проблемы.

— Да? Вот и прекрасно! Большое спасибо. У моего друга есть пикап, а я обычно по субботам не работаю, так что, если можно, я прямо с утра и подъеду.

— Надеюсь, что не обманете. — Она снова улыбнулась, и сердце у Стивена в груди так и подпрыгнуло.

Он не сомневался, что даже ей заметно, как сильно колотится у него сердце под рубашкой.

Но девушка как ни в чем не бывало продолжила:

— Многие говорят, что зайдут завтра, но так больше и не приходят. Впрочем, это нормально. Но я все же надеюсь, что вы придете. Мы с мамой очень хотели бы в ближайшие пару недель все здесь распродать... — Она быстро окинула взглядом помещение. — Хотя тут еще столько!..

— Нет, я обязательно приду! — пылко воскликнул Стивен. — Мне, правда, придется добираться из верхней части каньона, так что, возможно, я приеду не к самому открытию, а немного попозже.

— Хорошо, не беспокойтесь. Я эту вещь не продам. — И она ласково коснулась его руки. — Меня зовут Ханна.

Стивен тупо посмотрел на ее руку, которую она, правда, тут же и убрала. Дыхание странным образом застревало у него в груди, вырываясь наружу короткими толчками, и он вдруг подумал, как это будет глупо грохнуться в обморок прямо к ее ногам. С трудом взяв себя в руки, он представился:

— Стивен Тэйлор.

— Ну что ж, тогда до завтра, Стивен Тэйлор, — сказала Ханна и повела его к дверям.


* * *


Антикварная лавка Майерса открывалась в восемь утра. Стивен припарковался у ее входа в четверть восьмого.

«Лучше уж так, чем опоздать», — сказал он себе и побрел по Южному шоссе, выискивая местечко, где можно было бы выпить кофе.

Всю ночь он только и думал о Ханне, вспоминая тот миг, когда она взяла его за руку. Он так стремился снова увидеть ее что не смог заснуть, и в 6.20 уже выехал на шоссе, взяв у Марка его пикап. Интересно, замужем ли она? Или, может, помолвлена? Вчера он, правда, не заметил у нее на руке никакого кольца. А что, если она с кем-то встречается? Не слишком ли рано прямо сегодня пригласить ее пообедать?

Стивен твердо решил растянуть время завтрака по крайней мере на час, чтобы она не догадалась, как сильно ему хотелось ее увидеть. Господи, она такая красивая! Стивен чувствовал, что просто не в состоянии ясно мыслить в ее присутствии, и немного опасался, что будет выглядеть чересчур глупо, если появится у магазина точно в 8.00 и станет пытаться взглянуть на нее хотя бы одним глазком через зарешеченные окна. Точно Квазимодо, жаждущий увидеть Эсмеральду.


* * *


В дверях антикварной лавки Стивен появился ровно в четверть десятого, невероятно гордясь тем, что сумел так здорово растянуть время. Он съел пончики, затем омлет с двумя хлебцами из непросеянной муки, две порции тостов и выпил чашек шесть кофе, ожидая, когда же наконец часы покажут девять, и неотрывно глядя на едва ползущую стрелку наручных часов. Минуты были похожи на геологические эпохи. Стивен даже невесело усмехнулся: если он до девяти часов не умрет от чрезмерного возбуждения, то его наверняка прикончит избыточное количество поглощаемого им холестерина.

В магазине уже вовсю толклись покупатели — передвигали мебель, пробовали на прочность стулья, перелистывали букинистические издания и ощупывали китайские сервизы в поисках мельчайших трещинок или щербинок. Но Стивен сразу убедился, что китайский шкафчик, предназначенный им для Кэтрин, стоит на том же месте у дальней стены.

Стивен направился было к нему, но тут его кто-то окликнул:

— Простите, мистер Тэйлор! — Это оказалась Дженнифер Соренсон.

Ханны поблизости видно не было.

— Да, мэм? — откликнулся он, обходя беспорядочно расставленные части спального гарнитура, преграждавшие ему путь.

— Я помогу вам дотащить этот шкаф Дункана Фифа до вашего пикапа. Ханна сопровождает один из заказов, и, кроме того, я попросила ее зайти на почту — но она предупредила меня, что вы придете.

— Да, мэм, все правильно. — Стивен лихорадочно пытался придумать какую-нибудь отсрочку, чтобы дождаться возвращения Ханны. — А... вы не знаете, есть от этого шкафчика ключи?

В шкафу было две двустворчатые дверцы, и в обеих имелись замки, но ключи из них не торчали.

— Если только их не прикрепили где-нибудь внутри, то, скорее всего, вам в этом отношении не повезло. Есть, правда, одно место, где вы могли бы поискать, если, конечно, времени не жалко.

— Это где же? — Стивен почувствовал, что надежда оживает в его душе.

— А вон среди тех «ключей от нашего мира», — ответила ему хозяйка, с грустью прибавив: — Мой отец складывал все найденные ключи в один огромный кувшин. Большая их часть, наверное, уже ни к чему не подходит, но ему очень нравилось, когда детишки бросали ключи в кувшин и загадывали желания. Дети порой забавлялись у этого кувшина, пока их родители бродили по магазину. А иногда приходили сами, чтобы бросить в кувшин еще несколько найденных ключиков.

Мысль о том, чтобы отыскивать нужный ключ среди множества других ключей, скопившихся в каком-то сосуде за целых шестьдесят лет, Стивена не слишком вдохновляла, но это был верный способ дождаться возвращения Ханны, которая к этому времени наверняка успеет выполнить все поручения матери.

— Как интересно! — сказал он. — Просто потрясающе! Показывайте мне ваш кувшин, и я сразу приступлю к поискам.

«Кувшин» на самом деле оказался здоровенным стеклянным контейнером размером с небольшую бочку. Они с Дженнифер с трудом подтащили его туда, где Стивен смог сесть и заняться подбором ключей к своему шкафчику. По его прикидкам, в кувшине было не менее двух-трех тысяч ключей; решение подобной задачи наверняка потребует нескольких часов — но чем дольше он просидит в антикварной лавке, тем больше наберется смелости и, возможно, все-таки сумеет пригласить Ханну пообедать с ним сегодня.


* * *


К одиннадцати часам чудовищный завтрак, которого вполне достаточно было бы и для четырех человек, все еще лежал у Стивена в желудке тяжелым цементным комом, зато теперь он ничуть не сомневался, что именно в этом стеклянном кувшине и заключены все ключи от нашего мира. Во всяком случае, за это время он перебрал ключи всевозможных видов, стилей и размеров; здесь имелись ключи от домов и склепов, от всевозможных лодок, яхт и прочих судов и даже от Форта-Эдселя, горной гряды в Антарктиде к востоку от моря Росса. Стивен видел этот Эдсель только в кино и все же нашел от него ключи. А потом бросил их в общую кучу, которая уже собралась у его ног.

Стивен не только очень любил путешествовать автостопом, но и много ездил по горам на велосипеде, так что помнил каждый поворот и перекресток на многих дорогах и тропах Национального парка в Скалистых горах. Когда ему надоедала работа в банке Айдахо-Спрингс, он отдыхал от нее, предаваясь мечтам о горах и с любовью вспоминая каждую деталь того или иного восхождения на вершину или путешествия на велосипеде по дорогам этого горного хребта, делящего континент пополам.

Его порой даже начинала тревожить эта, явно эскапистская, тенденция, ибо она, безусловно, являлась составляющей его все более крепнущего стремления не думать о текущем моменте. С другой стороны, она же помогала ему бороться со стрессами и напоминала, что любому, даже самому скучному делу всегда приходит конец.

Перебирая ключи, Стивен обнаружил, что все время вспоминает тот долгий подъем, который они с Марком совершили недели три назад на вершину горы Грея чуть ниже перевала Лавленд. Он вспомнил, как там было красиво, какие чудные осенние ароматы витали вокруг, как похрустывали камешки под ногами... Вскоре эти воспоминания целиком поглотили его, и он рассеянно, почти машинально копался в старых ключах, забыв, для чего, собственно, ему это надо.

И тут он вдруг услыхал ее голос — он донесся до него словно издалека, с той стороны улицы или даже с того конца Южного шоссе.

— Я только хотела узнать, удачно ли продвигаются поиски ключа?

Да, это действительно была она, Ханна.

Очнувшись от грез, Стивен резко вскочил, невольно задев ногой и разметав по всему поблекшему плиточному полу груду отложенных им ключей.

— Вот черт! Ох! Вы уж меня извините! — Он неуклюже опустился на четвереньки и принялся собирать разлетевшиеся в разные стороны ключи. — Я быстро!

— Ничего, давайте уж я вам помогу, — засмеялась она и тоже присела на корточки с ним рядом. — Насколько я понимаю, вы ни одного подходящего так и не нашли?

— Нет, пока не нашел. — Стивен перестал собирать ключи и внимательно посмотрел на Ханну.

В уме у него крутилась одна и та же фраза: «Ну конечно, Квазимодо, звонарь из собора Нотр-Дам!»

Ханна тоже перестала собирать рассыпавшиеся ключи и ползать среди бесконечных предметов мебели из красного дерева и ореха и сказала:

— А знаете, вы ведь уже больше половины всех ключей перебрали. Я могу помочь вам перебрать и остальные, как только мы эти соберем.

— О, это было бы так мило с вашей стороны! — Стивен наконец позволил себе вздохнуть полной грудью.

Ханна была одета почти так же, как и вчера, но волосы сегодня в хвост не собрала, и они свободно лежали на плечах, порой падая на лицо.

— Да, кстати... — Ханна смущенно умолкла. — Кстати, у вас вообще бывает обеденный перерыв?

— Обычно бывает... Если, конечно, Хауард не заставляет меня идти с ним вместе в пивную к Оуэну.

Ханна тихонько засмеялась и растерянно на него посмотрела.

— Да нет, глупый, я имела в виду сегодня. Сегодня вы свободны? Вы можете пообедать со мной?

Стивен остолбенел. Она застала его врасплох. И хотя сердце у него готово было выскочить из груди, а в ушах звучал оглушительный барабанный бой, он все же сумел почти полностью овладеть своим голосом, когда сказал ей в ответ:

— С огромным удовольствием!


* * *


Пока они шли к мексиканскому ресторану, который выбрала Ханна, говорила в основном она — рассказывала о своем дедушке и его магазине. И Стивен с наслаждением ее слушал. Он был даже рад помолчать, ограничиваясь кивками и поддакиваниями: ведь уже столько раз он начинал нести всякую чушь с тех пор, как познакомился с ней! В ресторане было полно народу, как всегда по субботам во время ланча, но Ханна сумела высмотреть отдельный кабинет в самом дальнем углу, который вполне обеспечивал некую призрачную иллюзию уединения. Проголодаться Стивен, разумеется, еще не успел — завтрак по-прежнему тяжелым камнем лежал у него в желудке, — но на всякий случай заказал всего побольше, чтобы растянуть этот ланч. Впрочем, вскоре стало ясно, что и Ханна совсем не спешит вернуться в магазин.

Она училась на дневном отделении юридического факультета в университете Денвера. Сперва, правда, ее больше интересовала политология, но, проработав три года в одной благотворительной организации, она поняла, что попавшим в беду людям сможет куда лучше служить в качестве юриста.

— Я вряд ли сумею там хорошо зарабатывать, но постепенно надеюсь существенно укрепить свой профессиональный авторитет, — объясняла она, с удовольствием макая кусочки цыпленка в острый соус.

Когда Стивен попытался деликатно намекнуть на тему других мужчин в ее жизни, она рассказала, что недавно порвала серьезные и несколько затянувшиеся отношения со своим бой-френдом — они вместе учились в колледже, а потом он переехал в Атланту.

— Разве это такая уж даль? Не вижу в его переезде особых проблем, — сказал Стивен, внутренне приободрившись.

— Нет, он, по-моему, совсем к серьезным отношениям не стремился. И все время заводил всякие мимолетные интрижки. В этом-то вся и проблема. — Она сунула в рот еще кусочек и с полным ртом спросила: — А у тебя как с этим дела?

— У меня? Господи, да у меня уже три года вообще с этим никаких дел нет. Я закончил университет, получил степень магистра по управлению бизнесом, проворонил парочку вполне приличных предложений — отчасти потому, что там нужно было рисковать, а отчасти потому, что они были... ну, главным образом потому, что там нужно было рисковать. А я рисковать не особенно люблю, — признался он, теребя салфетку.

— Я знаю. Я сразу это поняла. Интересно, сколько еще ключей ты собирался испробовать, прежде чем решиться поговорить со мной? И я еще рано утром заметила твой пикап у дверей магазина. Вот и решила сама рискнуть и помочь тебе выбраться из этого дурацкого положения. — Она посмотрела на Стивена, ожидая ответа. — Ну и как ты к этому относишься?

— Ну, ты действительно нарушила мой тщательно спланированный график семичасового воспитания в себе мужества, которого должно было хватить на то, чтобы двенадцать секунд заикаться, преодолевая себя, а потом еще два часа заниматься жалким подхалимажем, но одно другого стоит: я рад, что ты так поступила. — Он широко улыбнулся. — Честное слово, рад!

— И я тоже, — сказала Ханна и взяла его за руку.

Как и в прошлый раз, когда ее пальцы стиснули его запястье, Стивен почувствовал, как сердце его на мгновение подпрыгнуло, а потом сразу куда-то ухнуло. А Ханна, вдруг смутившись, как если бы поняла, что слишком торопит события, отдернула руку, подозвала официанта и заказала кофе.

Стивен тут же сменил тему:

— А знаешь, я ведь перебрал в этом сосуде уже половину ключей. Было бы стыдно бросить дело на середине и оставить ключи от моего шкафчика лежать где-то на дне, так и не позволив им воссоединиться с родным замком.

— Я ведь уже предложила тебе свою помощь, — сказала Ханна. Стивен смотрел, как она размешивает сахар в чашке, и думал: да, это действительно одна из самых красивых женщин, каких я когда-либо видел в жизни; мало того, она красива, но отнюдь не старается казаться красавицей. Он всегда с тайной тоской смотрел на всяких супермоделей и кинозвезд, зная, что их совершенная внешность создана целой командой специалистов — косметологов, визажистов, модельеров.

Он представил себе, как Ханна утром скатывается с постели, накидывает первую попавшуюся фуфайку, раскрывает газету и... выглядит все так же восхитительно — кожа безупречна, волосы водопадом струятся по спине...

Стивену отчаянно хотелось протянуть руку и коснуться ее лица, но он боялся, что это ее спугнет. Нет, он, конечно, единственный мужчина на земле, способный испытывать такую неловкость, неуверенность и такое волнение при попытках произвести впечатление на хорошенькую женщину. Надо будет не забыть потом спросить Марка, что он по этому поводу думает.

И, стараясь не дать себе возможности снова начать колебаться и обдумывать свои дальнейшие действия, он вдруг выпалил:

— Я должен снова с тобой увидеться.

Ханна встала. Стивен подумал, что и ему, наверное, тоже нужно встать, но не был уверен, что ноги его послушаются. Она улыбнулась.

— Ладно, пойдем, поищем твои ключи, а там решим.


* * *


Когда они возвращались из ресторана, Ханна держала его за руку так, словно это была самая естественная вещь в мире. Теперь уже рассказывал Стивен — о своей жизни здесь, в предгорьях, о работе в банке, о намерении со временем подыскать какую-нибудь более интересную и перспективную работу, хотя он и сам толком не знал, что это должна быть за работа. А потом, на всякий случай предварив свое признание словами «ты только не смейся», он рассказал Ханне даже о своем увлечении математикой.

Несмотря на его предупреждение, Ханна все-таки громко рассмеялась, а потом совершенно серьезно спросила:

— Так почему бы тебе действительно математикой не заняться?

Стивен с силой поддел носком башмака валявшуюся на тротуаре крышку от бутылки.

— Ну, во-первых, потому что математикой много денег не заработаешь, а во-вторых, я совсем не уверен, что у меня хватит способностей. Математику я действительно очень люблю, но, по-моему, — да нет, я просто уверен! — я чересчур медлителен. Некоторые математические задачи, например, я уже несколько месяцев решить пытаюсь.

Дженнифер Соренсон, похоже, совсем не рассердилась, что ее дочь устроила себе такой длительный обеденный перерыв, и, когда они вошли в магазин, приветственно помахала им рукой от дальней стены.

— Пойду только спрошу, не нужно ли маме чем-то помочь, — сказала Ханна. — А ты пока продолжай искать свой ключ.

— Я хочу еще что-нибудь купить, чтобы твоя мать убедилась, что я не зря время тут потратил, — крикнул он ей вслед и стал бродить по магазину в поисках чего-нибудь необычного, чтобы можно было подарить Марку или Хауарду.

И вскоре обнаружил вазу, которая выглядела так, словно попала сюда прямиком из американского бара двадцатых годов, где незаконно торгуют спиртными напитками. Ваза была из дутого стекла и имела форму обнаженной женщины, держащей в руках цилиндр и трость.

«Редкостная безвкусица, — подумал Стивен, — но в самый раз для кабинета Хауарда».

— Я, пожалуй, назову ее Грета, — сказал Стивен, прижимая к себе вазу. — Хауард просто в восторг придет — он большой любитель широких бедер, и, кроме того, у нее ведь прямо из макушки пиво пить можно.

— Ты только не думай, что непременно обязан купить у нас что-то еще, — сказала Ханна. — Мы с мамой даже и не рассчитываем все распродать за этот срок.

— Что ты! Да ты только посмотри на нее! Это же дивный китч! Поистине идеальный подарок человеку, абсолютно не имеющему вкуса. Я, между прочим, не шучу. Хауард просто в восторг от нее придет.

Следующий час они проболтали, роясь в сосуде с ключами; куча забракованных ключей все росла и вскоре закрыла собой весь проход.

Наконец Ханна вздохнула:

— Все, хватит. Извини, но мне правда очень жаль, что ключей от твоего шкафа там не оказалось. Столько работы пришлось сделать впустую! — Она принялась пригоршнями сгружать ключи обратно в кувшин.

— Я бы не сказал, что впустую, — горячо возразил Стивен и, смутившись, даже слегка отвернулся.

— Да, наверное. Ты прав. Я тоже не считаю, что это было впустую, — сказала она и быстро поцеловала его в губы. — Хорошо. Я пойду и выпишу чек на шкаф, а ты пока сложи ключи в кувшин, ладно?

Стивен судорожно сглотнул — он все еще никак не мог побороть смущение — и крикнул ей вслед:

— Не забудь Грету к счету прибавить! Я ее обязательно с собой заберу.

И он, все еще прижимая вазу к груди, сел прямо на пол перед китайским шкафчиком, который купил для сестры. Поцелуй Ханны окончательно лишил его душевных сил, и теперь ему просто необходимо было посидеть несколько минут, чтобы вновь взять себя в руки. Стивен закрыл глаза и мечтательно провел пальцами по губам. Потом опустил глаза и увидел, что еще целая гора ключей-сирот ждет на полу, когда их наконец снова вернут в родной сосуд.

— Хорошо, хорошо, сейчас я отправлю вас всех домой, — пообещал им Стивен. — Ключи от нашего мира — это, конечно, хорошо, но с меня хватило бы и ключей от этого проклятого шкафчика!

И вдруг перед ним мелькнула знакомая выпуклая надпись: «БАС» — «Банк Айдахо-Спрингс»!

Сжимая Грету в левой руке, правой Стивен поднял ключ и поднес к глазам. Так и есть: 17С! Грета с грохотом полетела на пол и разбилась вдребезги; по плиточному полу рассыпались ее пышные груди и ягодицы.

— Черт возьми! Это же ключ от ячейки Хиггинса! — прошептал Стивен, не замечая изумленных взглядов покупателей, привлеченных грохотом и звоном. — Но как он сюда-то попал? — Он снова поднес ключ к глазам. — Нет, как все-таки ключ от банковского сейфа оказался в антикварной лавке?

Стивен ошалело смотрел на ключ. Потом, вспомнив наконец, где находится, сунул его в карман, пробормотал, сердясь на самого себя:

— Нет, парень, ты, похоже, и впрямь спятил!

И, неловко, точно оживший манекен, поднявшись с пола, принялся собирать осколки вазы, предназначавшейся в подарок Хауарду Гриффину.

А затем пошел извиняться перед Дженнифер.


В САДУ


Версен Байер огляделся, потом сильно натянул поводья и выехал на улицу. Этим утром Эстрад был особенно тих; молодой лесоруб прислушался: не слышно ли где поблизости топота малакасийского конного патруля? За спиной у него на дне повозки скорчился Гарек, старательно следивший за тем, чтобы никто не сумел разглядеть их драгоценный груз, укрытый парусиной.

Попав на грязноватой улице в глубокую колею, повозка вдруг пошла юзом, и один угол парусины все-таки приподнялся, предательски обнажив то, что было спрятано под ним. Гарек тут же, конечно, все снова укрыл, надеясь, что никто из горожан ничего не успел разглядеть сквозь щели в ставнях.

Дело в том, что везли они не сельскохозяйственные продукты, не лес для каминов и не увязанное в тюки сено, а сотни мечей и рапир и еще щиты, кольчуги и боевые луки. Они направлялись к развалинам королевского дворца, высившимся посреди Запретного леса, и им еще нужно было проехать через старый сад, что окружает дворец.

Поездка туда, да еще в такую рань любому может показаться подозрительной, однако иного пути во дворец не было, вот и приходилось тащиться с таким грузом у всех на виду. И оба молились про себя только о том, чтобы их не остановил ни один патруль.

Наказание за перевозку оружия — да еще и в таком количестве — будет, разумеется, страшным и молниеносным. Их попросту повесят на ближайшем дереве и оставят висеть до следующего праздника Двоелуния в качестве устрашения для тех, кто вздумает заняться чем-либо подобным. Гарек видел немало казненных таким образом; в дождливый сезон трупы разлагались особенно быстро, и мало у кого тело «доживало» до окончания положенного срока. Плоть начинала как бы сползать с шеи и плеч повешенного, оседая порой до самой земли.

Гарек заставил себя выбросить из головы все эти «веселые» мысли; лучше уж быть проткнутым насквозь мечами малакасийцев, чем висеть вот так на веревке! Версен испытывал примерно те же чувства и твердо знал: они, конечно же, будут сражаться до последнего, если их все-таки поймает патруль.

Оба они, и Гарек, и Версен, отлично умели стрелять из лука, но сегодня они даже вооружены не были, чтобы не привлекать к себе излишнего внимания. Большой лук всегда бросается в глаза, и они, хоть и неплохо владели также боевыми топорами и мечами, все же находили это оружие довольно неуклюжим; так что, если сегодня им придется драться, это почти наверняка будет иметь печальный исход. Гарек закрыл глаза, с нетерпением ожидая, когда они выберутся наконец с этой грязной улицы и окажутся под защитой леса, хотя и не слишком надежной.

Его тревожные мысли прервал Версен, сказав:

— Что-то чересчур людно становится. Не нравится мне это. И действительно, несмотря на ранний час, улицы довольно быстро заполнялись народом.

— Давай свернем в переулок и немного срежем путь, проехав прямиком через сад, — предложил Гарек. — Или, по крайней мере, давай хоть за домами спрячемся.

— Пожалуй, слишком светло сейчас, чтобы в сад-то сворачивать. Любой бы задумался: с чего это вдруг тяжело нагруженная повозка с мостовой свернет и прямиком по грязи через сад поедет? Значит, тем, кто ею правит, есть что прятать! — Версен помрачнел. — Нет, если кто-нибудь заметит, что мы в сад свернули, нас можно уже покойниками считать.

— Нам бы только до угла доехать, — с тоской сказал Гарек. — Оттуда уже видно, какой знак в окне над харчевней Мики, и сразу станет ясно, что делать.

Когда они приблизились к перекрестку, Гарек быстро оглядел улицу впереди и шепнул Версену:

— Лучше ты посмотри. Нам обоим одновременно глаза поднимать нельзя: любой, кто за нами наблюдает, сразу сочтет это подозрительным.

Они не могли знать наверняка, сколь активно действуют сейчас шпионы в Эстраде, выслеживая повстанцев, но решили ни в коем случае не предоставлять своим врагам ни малейшего шанса.

Венсен, напустив на себя исключительно равнодушный вид, как бы между прочим глянул вверх и тихо сказал:

— Одна тонкая свечка. Незажженная.

— Давай отсюда быстрее! — прошипел Гарек, прикрыв рот ладонями, сложенными ковшиком и старательно дыша на них, потому что утро выдалось на редкость холодное.

Джакрис Марсет наблюдал за ними из окна соседней купеческой лавки. Увидев, что повозка, неторопливо свернув в переулок, направилась к старому яблоневому саду, раскинувшемуся вокруг бывшего королевского дворца, и вскоре скрылась из виду, он подал знак малакасийскому солдату, терпеливо ожидавшему приказаний в соседней комнате, и шепнул ему:

— Успеете нагнать их через две улицы. И сразу же берите!

Солдат бегом бросился вниз через черный ход, вскочил в седло и повел свой патрульный отряд к месту возможного перехвата. Улицы были уже полны народа. Кони патрульных, тяжело топая и разбрызгивая грязь, нагоняли повозку. Они быстро миновали боковую улочку, развернулись и преградили повозке путь, окружив ее и заставив остановиться.

— Слезайте, — велел Версену и Гареку краснорожий капрал.

— Да мы же безоружные. — И Версен медленно поднял руки над головой.

Гарек сделал то же самое, однако послушно выпрыгнул из повозки.

— На колени! — приказал капрал. — Вон там, перед лошадьми. Теперь они подчинились оба. Гарек, чувствуя, что никак не может унять дрожь в руках, положил их себе на макушку и крепко вцепился пальцами в волосы, как в якорь.

— Мы фермеры, — сказал он, — на рынок едем.

Поняв, что голос у него все же немного дрожит да и звучит хрипловато, он решил пока что больше ничего не говорить, если, конечно, не возникнет особой необходимости.

— Все проверить! — приказал капрал стоявшему рядом солдату.

Тот спешился и принялся распутывать веревки, которыми была привязана парусина. Наткнувшись на непослушный узел, солдат вытащил из-за пояса нож и резанул по веревке, задев при этом и парусину, отчего весь груз оказался как на ладони. Гарек украдкой глянул на Версена, и тот заговорщицки ему улыбнулся.

— Яблоки, капрал! — крикнул солдат. — Это просто яблоки.


ДЕСЯТАЯ УЛИЦА, ДОМ № 147


— Как ты думаешь, почему они называют это мусоросборником? — Марк Дженкинс изо всех сил старался запихнуть большую коробку из-под пиццы в бачок для мусора. — По-моему, он ничего не собирает — сколько мусора туда собирается, столько же вскоре оттуда и вываливается. И получается не мусоросборник, а настоящая мусорная куча. — Он сломал коробку пополам, ударив о колено, точно хворостину для костра. — По-моему, стоит переменить это название. Мы можем, например, назвать этот бачок центром по сбору и хранению мусора. — Он минутку подумал и прибавил: — Нет, это, пожалуй, не годится, а ты как думаешь?

Но Стивен Тэйлор его не слушал. И как только они вошли в дом, забрался в уголок дивана в гостиной и крепко о чем-то задумался, вертя в руках ключ от сейфа Хиггинса.

На самом деле Стивену никогда еще не было так хорошо: эта неделя вообще оказалась одной из лучших в его жизни. В субботу они с Ханной вместе обедали, а китайский шкафчик работы Дункана Фифа спокойно ожидал своей участи в кузове принадлежащего Марку пикапа, пока Стивен и Ханна выбирали подходящий ресторан, объехав чуть ли не весь Денвер. А на следующий день отправились вместе автостопом в горы над каньоном. Во вторник они снова вместе обедали, потому что Стивен, повинуясь внезапному порыву, вдруг примчался после работы в город и заявил, что не может ждать до пятницы, чтобы снова ее увидеть.

Впрочем, реакция Ханны на его неожиданный приезд оказалась такой, что это вполне искупило головную боль, возникшую у Стивена после поездки по битком забитому транспортом шоссе в час пик. Увидев, как он входит в магазин, Ханна тут же извинилась перед покупателем, с которым разговаривала, и с улыбкой устремилась прямо к нему, а последние три-четыре шага даже пробежала. Ни одна женщина никогда так к нему не бежала; это было просто восхитительно и страшно возбуждало.

Короче, Стивен был совершенно без ума от Ханны Соренсон и все это время буквально витал в облаках. Что, впрочем, не мешало ему краешком мозга все время думать о том, что этот Уильям Хиггинс мог хранить в арендованной ячейке 17С.

Марк принес из кухни две откупоренные бутылки пива и одну протянул Стивену.

— Ты с пиццей покончил?

— Да, было очень вкусно. — Стивен с наслаждением отхлебнул холодного пива и сунул ключ от сейфа в нагрудный карман рубашки.

— Знаешь, нам, наверное, пора научиться кое-что и самим готовить, — сказал Марк. — Это диета из блюд китайской кухни, бесконечных вариаций пиццы и бутербродов с арахисовым маслом когда-нибудь все-таки нас доконает.

Он горестно задумался, и Стивен невольно рассмеялся, глядя на него.

Его лучший друг Марк Дженкинс в свои двадцать восемь лет пребывал в отличной физической форме. Замечательно сложенный, как и многие афроамериканцы, он каждое утро проплывал несколько миль вместе со своими воспитанниками из школьной плавательной секции и всегда был готов к забегу на любую дистанцию и к любым, даже самым утомительным, поездкам на горном велосипеде, какие только Стивен мог для них обоих придумать. Сам Стивен тоже был в хорошей форме, но Марк, казалось, и родился уже настоящим атлетом.

— Ты что, шутишь? Ты только посмотри на себя! — сказал Стивен другу. — Ты же у нас выдающийся спортсмен. Ты выглядишь так, словно твою внешность сконструировали на компьютере девочки-подростки во время какой-то вечеринки, воплощая в жизнь всеобщую девчачью мечту. — Стивен показал язык и прибавил: — Впрочем, я с тобой согласен: нам действительно следует подумать о том, как улучшить качество своего питания.

— Начнем послезавтра. Еще один, прощальный, суперужин — когда можно жрать от пуза — мы устроим завтра. Прикончим этот ящик пива и с пятницы начнем испытательный период здорового питания. Договорились? — Марк протянул приятелю руку.

— Договорились. Значит, в пятницу мы... ну, я не знаю... Запечем в духовке рыбу, или приготовим овощи на пару, или еще что-нибудь в этом духе.

Стивен понятия не имел, что еще можно запекать в духовке или готовить на пару. Марк, по всей видимости, тоже плохо себе это представлял.

— А пароварка у нас есть? — спросил он.

— Понятия не имею. Возможно, нам удастся отыскать в Интернете какие-нибудь идиотские советы по кулинарии или даже поваренную книгу.

Марк поднял бутылку с пивом:

— Итак, за рыбу и овощи, приготовленные на пару!

Стивен не остался в долгу. Мгновение подумав, он предположил:

— А может, подобные вещи тоже купить можно? Или их где-нибудь готовят навынос?

Оба захохотали, и Марк снова отправился на кухню: если они серьезно намерены избавиться от старых привычек, то лучше, разумеется, ничего из прежних запасов не оставлять. Сложив оставшиеся куски пиццы на две тарелки, он вдруг сказал:

— А знаешь, тебе бы, наверное, следовало отдать этот ключ Хауарду.

— Я знаю. Но ничего не могу с собой поделать. Мне страшно хочется узнать, что там лежит. Я даже о работе думать не в состоянии. — Стивен выключил телевизор, где шла скучнейшая бейсбольная игра, практически в одни ворота. — Завтра Хауард уходит раньше, и банк запираю я. Когда он уйдет, я найду какой-нибудь предлог, чтобы спуститься в сейф. Я только быстренько взгляну, что там, и вернусь домой как раз к ужину — к нашему последнему настоящему ужину: да здравствуют жиры, сахар и холестерин!

Марк сунул ему тарелку с пиццей и сказал:

— На, наслаждайся пока: мы будем скучать по всему этому, когда сами себя лишим подобных вещей. Я вижу, что ты сгораешь от любопытства, и все-таки то, что там лежит — что бы это ни было, — хранится там слишком давно. И тебе, по-моему, все же стоило бы отдать ключ Хауарду. Пусть он сам решает, открывать ячейку или не открывать.

— Он скажет «нет».

— Ну да, он ведь управляющий банком. Разумеется, он скажет «нет».

— Черт бы его побрал! — Стивен рассеянно откусил кусок пиццы. — Один лишь взгляд украдкой, и я тотчас же выброшу этот ключ в Клир-Крик. И навсегда забуду о нем.

Марк покачал головой.

— Ну да, очередная дохлая кошка. У нас тут по всему городу дохлые кошки закопаны. Надеюсь, что в этой сейфовой ячейке вот уже сто тридцать пять лет хранится обыкновенный сэндвич с тунцом. И благодаря его запаху твое преступление тут же выплывет наружу. — Решив сменить тему, Марк вдруг спросил: — А когда же я наконец познакомлюсь с прелестной Ханной?

— Мы в этот уик-энд собрались в горы, чтобы напоследок поснимать осины. Погода-то меняется; возможно, это будет уже последняя возможность полюбоваться осенними видами, пока снег не выпал. Если хочешь, пошли с нами.

— Отлично. — Марк как-то рассеянно поправил запыленную и потрепанную суперобложку на большом альбоме Пикассо, лежавшем на кофейном столике, и сказал: — Ты в последнее время часто с нею встречаешься. Должно быть, действительно хорошая девушка, да?

И Стивен, вдруг просияв, ответил:

— Я просто поверить этому не могу! Она совершенно меня с ума свела. Я только о ней все время и думаю. — И тут же поправился: — Ну, если не считать того, что у меня этот проклятый сейф из головы не выходит! — Он прибавил: — Но я и в такие минуты не могу не думать о ней. Со мной никогда раньше ничего подобного не было. Но я почему-то уверен, что вскоре все это так или иначе полетит к чертям, причем по моей вине — может, я буду ехать к ней на машине и нечаянно собью ее, или подожгу ей волосы из огнемета, или еще что-нибудь ужасное сотворю...

Марк усмехнулся:

— Нет, мне просто не терпится на нее взглянуть! Только, если тебе случайно где-нибудь тут попадется огнемет, ты запомни: сами по себе огнеметы людей не убивают. Это только люди умеют.


* * *


Несколько часов спустя Стивен, которому никак не удавалось уснуть, понял, что ему отчаянно хочется поговорить с Ханной. Его, правда, беспокоило, что он может ее разбудить, но он все же решился.

— Нет, я еще не спала, — сказала она. — Глупо, но все последние двадцать часов я только и делала, что скучала по тебе. У меня такое ощущение, словно я опять стала школьницей.

— А я совсем и не против. — И, набравшись смелости, Стивен прибавил: — Я так давно не испытывал ничего подобного... Не знаю... может, и вообще никогда.

Голос Ханны стал еще тише:

— И я тоже... Мне бы так хотелось увидеть тебя хоть на минуту, хотя бы просто сказать тебе «спокойной ночи»...

— Я приеду через сорок минут, — сказал Стивен.

— Мы могли бы встретиться на полпути, скажем, у закусочной в Голдене, — тут же предложила она, не зная даже, серьезно ли он это сказал.

— Хорошо, через двадцать минут в Голдене, — сказал Стивен и повесил трубку.

Было уже за полночь, когда Стивен заметил на стоянке в Голдене автомобиль Ханны. Она стояла рядом и пила что-то из пластмассового стаканчика. Окна в закусочной ярко сияли, и кожа Ханны светилась каким-то нереальным теплым светом. На ней были старенькие джинсы, кроссовки и темно-синяя футболка. Волосы, собранные в хвост, падали на плечо, как и в тот день, когда они впервые встретились.

Он крепко обнял ее и чуть наклонился, вдыхая нежный запах сирени, исходивший от ее волос, потом приподнял ее лицо за подбородок и крепко поцеловал в губы. Она ответила на его поцелуй столь же страстно. Он мучительно хотел ее; подняв руку и нежно проведя пальцами по ямке у нее под горлом, он невольно почувствовал под футболкой ее затвердевшие соски.

Не отрываясь от его губ, Ханна взяла его руку и положила себе на грудь, сама нежно его поглаживая. Стивен еще крепче прижал ее к себе, притиснув спиной к дверце автомобиля.

Она тихонько застонала, но не отстранилась, а лишь сильнее прильнула к нему, и ему показалось, что он прямо сейчас взорвется — вот тут, на парковке возле закусочной. Ласки Ханны становились все настойчивей, и он, слегка отстранившись от нее, с трудом пробормотал:

— Завтра тебе придется непременно просмотреть утреннюю газету.

— Что? Что это ты говоришь?.. Почему?.. — Ханна явно не придала его словам никакого значения.

— Ты просмотришь завтра газету, — повторил он, — чтобы убедиться, что я благополучно добрался домой.

— Ты это о чем? — Она опять занялась его ртом, лаская языком губы и время от времени страстно в них впиваясь.

— Потому что я почти уверен, что разобью машину еще до того, как доберусь до хайвея.

Ханна рассмеялась — несколько удивленно и довольно громко, и Стивен от этого потрясающего смеха чуть сознание не потерял.

Потом он тоже засмеялся, и Ханна выпустила его из своих объятий.

Сунув ладони в задние карманы его джинсов, она, надув губки, заявила:

— Ну хорошо, раз уж ты говоришь, что я должна перестать...

— Я думаю, так будет лучше. Мне бы очень не хотелось, чтобы врач в «скорой помощи» обсуждал с фельдшером подозрительное мокрое пятно спереди у меня на джинсах — господи, и что они тогда скажут моей маме? «Хм... Видите ли, миссис Тэйлор, он, разумеется, был в трусах, но и трусы оказались насквозь мокрыми...» Хорошо еще, что мне тогда все это будет безразлично, ибо я до такого позора уже не доживу!

Ханна расхохоталась и игриво оттолкнула его от себя.

— Ступай уж, дурачок. Но в выходные мы начнем прямо с того, на чем остановились сегодня. И никаких извинений я не приму. — Она тихо зарычала. — Ничего, солдатик, ты об этом не пожалеешь!

— Не сомневаюсь. И точно знаю, что это будут самые лучшие одиннадцать секунд за всю мою взрослую жизнь! — Он наклонился и еще раз поцеловал ее в губы.

Они еще немного посмеялись вместе, и Ханна, нежно поцеловав его на прощание, шепнула:

— Спокойной ночи. И пусть тебе приснюсь я!

— Можешь быть совершенно уверена: именно ты мне и приснишься.


* * *


Марк шел по Майнерз-стрит к «Пабу Оуэна». В октябре сумерки, как всегда, наступали рано. Днем уже немного шел снег, и ученики у него на уроке истории совершенно расслабились, уверенные, что начинается метель, а посему школу должны непременно закрыть и нечего понапрасну терять время. Но Марк понимал, что это еще не настоящий снегопад, а всего лишь первая пороша. Хотя вид зданий, укутанных тончайшим белым покрывалом, действовал на него чрезвычайно бодряще: казалось, город переоделся во все свежее, а резкий осенний ветер дочиста вымел улицы, опустевшие после летнего наплыва туристов. Башмаки Марка оставляли на засыпанном снегом тротуаре довольно отчетливые следы.

Он был рад, что скоро выходные, хотя, похоже, из-за снегопада запланированный поход в горы придется отменить. Легкий снежок в городе вполне может означать слой снега глубиной в несколько футов выше зоны лесов.

Айдахо-Спрингс в пятницу вечером представлял собой весьма интересную дихотомию для философски настроенного наблюдателя: приветливо распахнутые двери и зазывно мерцающие огни магазинов, предназначенных в основном для туристов, и полное отсутствие этих самых туристов на улицах. Впрочем, без туристов город нравился Марку гораздо больше.

В общем-то, Айдахо-Спрингс служил для многочисленных туристов всего лишь перевалочным пунктом — именно так и не более того — и практически ни для кого никогда не являлся конечной целью путешествия. Хотя и эта основная его функция давала жителям города кое-какие существенные преимущества.

Марк мысленно перечислил наиболее важные для него самого: например, довольно широкий приток свежей информации — Марк, уроженец Нью-Йорка, обожал покупать «Нью-Йорк таймс» или даже «Бостон глоуб» и узнавать оттуда новости о северо-востоке страны. Кроме того, здесь варили прекрасный кофе, и это, возможно, был самый важный вклад Айдахо-Спрингс в национальную экономику со времен золотоискательского бума; в городе можно было купить или заказать в кафе любые, даже самые экзотические, разновидности кофе — от бразильского до турецкого, и все это было доступно ежедневно.

Стоило Марку подумать о кофе, и рот его тут же наполнился слюной.

Он проверил часы и перешел на другую сторону Майнерз-стрит. Стивен должен был закрыть банк в половине шестого, а Хауард собирался уйти еще на полчаса раньше, чтобы успеть занять местечко в своем любимом баре. Приятели еще собирались сегодня в последний раз насладиться на ужин горячей пиццей, но никогда нельзя знать заранее, как сложится вечер, если руководить всем взялся Хауард Гриффин.

Войдя в паб, Марк еще на пороге вдруг остро почувствовал себя чернокожим. Зал был битком набит белыми людьми, и, хотя он был знаком с большинством из них, все равно в такие моменты он всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Это, впрочем, случалось нечасто — многие представители местного сообщества хорошо его знали и уважали, потому что он учил их детей в школе; но тем не менее в Айдахо-Спрингс всегда было маловато цветных, и время от времени Марк чувствовал себя не то что изгоем, но как бы существующим отдельно от других, хотя уже настолько привык к этому городу, что считал его почти родным.

А те люди, что проносятся в своих автомобилях по скоростному шоссе, соединяющему два штата, и понятия не имеют, до чего же это хорошо — жить вблизи высоких гор. Они все так спешат поскорее добраться до конечного пункта своего путешествия, что остановка в Айдахо-Спрингс значит для них не больше, чем те мимолетные взгляды по сторонам, которые они бросают, покупая местную газету или размешивая сахар в чашечке с кофе.

Марка тянуло к горам с ранней юности, с тех пор как родители взяли его с сестрой в путешествие через всю страну. Волшебная красота Скалистых гор произвела тогда на отца Марка настолько сильное впечатление, что он из этих краев и уезжать больше никуда не хотел. Родители Марка давно запланировали эту поездку и копили на нее деньги, рассчитывая добраться до берегов Тихого океана и выпить дорогого вина в Сан-Франциско. А вместо этого их путешествие застопорилось в Скалистых горах, где они застряли на несколько дней.

Похоже, отец Марка никак не мог заставить себя снова сесть за руль и по Межконтинентальному шоссе добраться до штата Юта. Вместо этого они вдруг стали путешествовать автостопом, участвовать в туристических поездках по шахтам, кататься по старой Кольцевой железной дороге в Джорджтаун и даже пытались удить рыбу на муху в Национальном парке. Если сестре Марка все это быстро надоело, то сам Марк был просто счастлив; ему хотелось как можно дольше оставаться в этих горах.

И он уже тогда знал, что когда-нибудь непременно сюда вернется.

Крупнозернистые увеличенные (восемь на десять дюймов) снимки роскошных горных видов украшали стены дома Дженкинсов на Лонг-Айленде, а через десять лет отец Марка вернулся в эти места, чтобы помочь сыну, переезжавшему в Форт-Коллинз, в общежитие Колорадского университета. И обоим тогда показалось, что они вернулись домой. Отец Марка всю жизнь не мог забыть, сколь сильное впечатление произвело на него то, самое первое их путешествие в Скалистые горы, и странным образом связывал свою необычайную привязанность к этим местам с воздействием на него зубчатых горных вершин, низкорослых лесов на склонах гор и буйной зеленой растительности в ущельях.

И сейчас, стоя на пороге «Паба Оуэна», Марк вспомнил об отце и решил завтра же позвонить домой, а затем, нырнув в толпу посетителей, стал высматривать Хауарда Гриффина. Как и в любом другом здешнем баре, здесь уже к пяти часам было полно народу, и на фоне неумолчного общего гула слышались чьи-то отдельные восклицания или голоса спорящих — люди с удовольствием беседовали о политике, о любви, об октябрьских бейсбольных матчах и о приближающемся лыжном сезоне.

Марк считал пятничные вечера в «Пабе Оуэна» особенно удачными, если на маленькую сцену в дальнем углу поднималась пожилая итальянская пара и устраивала импровизированный концерт. Винсент и Мария Каспарелли с пятидесятых годов прошлого века играли вместе, и Марк был уверен: нет ни одной песни или мелодии во всемирном джазовом репертуаре, которых бы они не знали.

Возбужденные музыкой завсегдатаи бара совершенно неудобочитаемым почерком царапали свои просьбы на бумажных подставках для стаканов и клали их вместе с несколькими долларами на крышку рояля, на котором играла Мария. Винсент, бросив мимолетный взгляд на записку, молча кивал Марии — видимо, общались они исключительно с помощью телепатии, — и дуэт тут же начинал играть; они исполняли одну вещь за другой и никогда даже с ритма не сбивались.

Винсент играл на саксофоне, импровизируя в перерывах между песенными куплетами, но главная роль принадлежала, конечно, Марии. Ее исполнение джаза граничило с виртуозностью; Марку редко доводилось слышать, чтобы она, даже аккомпанируя пению или саксофону, повторяла один и тот же риф, хотя день за днем играла сотни песен и мелодий и повторение одних и тех же мелодических фраз было бы, казалось, делом совершенно естественным.

Винсент постоянно носил один и тот же костюм и старомодный галстук «Аскот» с пейслийским узором[7], и его шляпа, больше похожая на пирог со свининой, вечно висела на вешалке над роялем.

Мария же всегда одевалась строго, как настоящая пианистка: темная юбка и белая блузка, а над грудью приколот букетик розовых воздушных цветов. Если попозже вечером угостить Винсента ржаным виски со льдом, он всегда готов был рассказать какую-нибудь историю о том, как они много лет подряд проводили лето в горах Катскилл, или о том, как они играли в ночных клубах Нью-Йорк-сити с джазом Вуди Хермана.

Обнаружить Хауарда Гриффина было несложно. Он стоял, прислонившись к стойке, лицом к окружавшим его юнцам, едва достигшим совершеннолетия, среди которых Марк заметил и свою бывшую ученицу Мирну Кесслер. Подойдя поближе, Марк услышал, как Хауард во весь голос разглагольствует — он наверняка уже успел пропустить не одну кружечку пивка:

— ... И любой, кто когда-либо видел, как он играет, сразу понял бы, что если уж и ставить на какую-то бейсбольную команду, то только на эту! Да этот парень просто понятия не имел, что значит проиграть! Хотя, с другой стороны, кому теперь какое до этого дело? Да поместите его хоть в Зал Славы[8]... — Обнаружив весьма мало сочувствия в толпе молодых выпивох, Гриффин умолк и сдался. — Ах, все равно вы еще слишком молоды, чтобы его знать! — Тут он заметил Марка и радостно крикнул: — Эй, Марк, сюда, сюда!

Стивен появился только без четверти шесть, и Марк сразу заметил, что его старый приятель нервничает. Стивен поздоровался со всеми, положил свой кейс на стойку и с благодарностью кивнул бармену Джерри, который уже успел налить ему темного бочкового пива. Хауард, заметив, что Стивен полез за кошельком, настоял, чтобы Джерри и эту кружку приписал к его счету.

— Что ж, Хауард, спасибо, — сказал Стивен, чокаясь кружкой со своим начальником.

— Не за что. Надеюсь, ты все хорошенько запер? — Хауард попытался оторвать от тарелки кусочек тортильи, намертво приклеившейся к ней растаявшим и засохшим сыром.

— Нет, я решил, что сегодня, пожалуй, стоит все оставить настежь открытым — пусть проветрится, в том числе и помещение сейфа. — Стивен заставил себя улыбнуться; на Марка он старался не смотреть.

— Чересчур умных, Стиви, никто не любит, — рассмеялся Хауард.

— Стивен, — поправила его Мирна, но Хауард не обратил на девушку внимания.

Компания выпивала вместе еще, наверное, час, и уровень шума в баре все повышался, становясь поистине оглушительным. Марк, наблюдая за Стивеном, заметил, что тот несколько успокоился, прикончив третью кружку. Ему было совершенно ясно: Стивен лазил в сейф, осмотрел ячейку, принадлежащую Хиггинсу, и теперь испытывает чувство вины. Впрочем, думал Марк, никакого особого преступления Стивен не совершил, и хорошо бы он не попал из-за собственного любопытства в беду. Марк встал и, тщетно пытаясь перекрыть царивший вокруг шум, крикнул Стивену:

— Слушай, пожалуй, домой пора!

— Погоди, возьми мой телефон и закажи пока пиццу, чтобы мы ее по дороге забрали. Я только «до свидания» скажу и сразу выйду. — И он, повернувшись к Хауарду, склонился к самому его уху и прокричал: — Мы завтра довольно поздно с Ханной встречаемся, так что вы можете не беспокоиться насчет того, чтобы банк пораньше закрыть, я его сам закрою, мне все равно ее ждать.

И Марк догадался, что Стивен хочет еще какое-то время провести в помещении сейфа так, чтобы ему никто не мог помешать.

Хауард кивнул, вытер рот тыльной стороной ладони и по-отечески обнял Стивена, сказав:

— Мне тоже пора отсюда копыта уносить. Я и так знаю, что завтра утром во рту у меня будет, как у араба под мышкой. Так что не ждите меня раньше восьми.

Марк взял из огромного пустого аквариума на стойке бара коробок спичек, сделанный в виде книжечки, на обложке которой имелся телефон бара: попозже можно будет позвонить и узнать, когда снова будут выступать Каспарелли. Он мечтал послушать в исполнении старых итальянцев интерпретацию какой-нибудь замечательной мелодии, скажем, Арта Татума или Фэтса Уоллера.

Выйдя наружу, они лениво поплелись к пиццерии. Вспомнив свой список «обжорств», Марк специально заказал пиццу № 3, так называемую «великолепную».

— Значит, ты все-таки открыл банковскую ячейку? — повернулся он к Стивену.

— Каюсь, открыл.

— И что?

— А что «что»?

— И что там было? Надеюсь все же, не сэндвич с тунцом, как я предполагал? — поддразнил его Марк.

— Понимаешь, я не знаю... Я, наверное, даже объяснить не могу, что это такое. И поэтому... — Стивен умолк и быстро оглянулся. — Поэтому я взял эту штуку с собой. Она у меня в кейсе.

Марк от души расхохотался.

— Да ты же настоящий уголовник! — с трудом выговорил он, все еще смеясь, но тут до него дошло, что на самом деле совершил Стивен, и он, не мигая, уставился на него. — Господи, но ведь это действительно уголовное преступление! Ты же просто-напросто ограбил тот банк, в котором служишь. Нет, я просто не могу в это поверить!

— Никакой банк я не грабил! — запальчиво возразил Стивен. — И я уже пообещал Хауарду, что сам закрою его завтра вечером — естественно, прежде я положу эту штуку на место. И вообще, это скорее похоже на археологические изыскания, чем на воровство.

— Да уж, мистер Осквернитель Гробниц! А кстати, что это за «штука» такая? — Марка и самого разбирало любопытство. — Или, может, мистер Хаггард прятал в своей ячейке не один, а несколько предметов, не поддающихся идентификации?

— Не Хаггард, а Хиггинс, — поправил его Стивен. — Да, там действительно были две вещи, но я не знаю предназначения ни той ни другой. Надеюсь, ты мне поможешь определить, что это такое, когда мы домой придем.

— Ну, разумеется, волоки и меня за собой в тюрьму, дружок. Почему бы, собственно, нам и не посидеть вместе? Во всяком случае, у меня будет отличная возможность встряхнуть в памяти все известные мне спиричуэлз, пока я считаю камни в стенах своей темницы, будучи скованным с тобой одной цепью.

Марк свернул к пиццерии; Стивен последовал за ним. Пока они ждали у прилавка, когда им принесут упакованную навынос пиццу, Марк спросил:

— А как ты поступил с камерой видеонаблюдения?

— Я сделал вид, что заканчиваю работу с документами, еще до того, как Хауард ушел, и до самого его ухода все мелькал в зале и даже в подвал спускался, якобы вытирая там пыль. Завтра на видеопленке будет отлично видно, как я вхожу в старый сейф Чэпмена с ведром и тряпкой. — Принесли пиццу, и Стивен, расплатившись кредитной карточкой, сказал Марку: — Не забудь, напомни мне, чтобы я сегодня же вечером заполнил тот чек.

— Что? И расплатишься своей «Визой»?

— Да. Я понимаю, что могу свести свой счет к нулю. Но завтра первым делом я намерен отослать этот чек — нет, чтобы быть совсем уж уверенным, я лучше прямо сегодня положу его обратно в ячейку. Я буду спать спокойнее, зная, что он уже в пути.

Марк пожал плечами.

— Поздравляю. Нет, я просто в восторге! Итак, ты решил отпраздновать этот день тем, что ограбил свой собственный банк?

— Может, ты все-таки оставишь эту тему хотя бы на время?

— Может быть. А может, и нет. Но если мне это удастся, то я непременно дам тебе знать.


* * *


Позже тем же вечером, когда пицца была почти съедена, а кухня вся завалена скорлупой от арахиса и пустыми жестянками из-под пива, Стивен и Марк плюхнулись на диван в гостиной, поставив на пол между собой запертый кейс. Марк зевнул, потянулся и лениво спросил:

— Ну что, давай откроем?

— Давай. — Стивен положил кейс на кофейный столик рядом с диваном, отпер его и вытащил какую-то резную деревянную шкатулку. — Вот.

— Ага, розовое дерево, — заметил Марк, взяв шкатулку и низко наклоняясь над ней. — И делали это явно не у нас в горах.

— Это точно, — кивнул Стивен. — И, по-моему, эта штуковина тоже нездешняя. — Он показал Марку какой-то странный, вытянутой цилиндрической формы контейнер, некоторое время подержал его на весу, а затем положил на стол. — Я не могу этого объяснить, но эта штука вызывает во мне какие-то непонятные желания, словно хочет, чтобы я ее открыл. — Он помолчал, потом, старательно подбирая слова, повторил: — Ну да, эта шкатулка хочет, чтобы я немедленно открыл ее.

— Ну, знаешь! Это, по-моему, уже слишком. — Марк подошел поближе, чтобы рассмотреть контейнер. — Черт, какой тяжелый! — удивленно воскликнул он, а потом, как-то странно глянув на Стивена, прибавил: — А знаешь, ты и мне, похоже, рассказами о своих ощущениях голову заморочил — теперь и мне кажется, что я чувствую нечто очень странное. Мне словно прямо-таки необходимо увидеть, что там внутри! — Он присел на краешек дивана и вздохнул. — С другой стороны, зачем тогда было и банк грабить? Ну, давай!

Стивен взял в руки шкатулку из розового дерева. Она была кубической формы и высотой дюймов шесть; два золоченых запора плотно удерживали крышку. Внимательно осмотрев петли, Стивен хотел было чем-нибудь поддеть крышку и в крайнем случае сломать замочки, но стоило ему нажать на один из запоров, как шкатулка открылась.

Сердце у него бешено забилось; ему пришлось даже вытереть о джинсы вспотевшие руки, прежде чем он решился, затаив дыхание, приподнять крышку. Но и крышка тоже приподнялась очень легко, словно петли ее в течение этих ста с лишним лет смазывали каждый месяц. В шкатулке оказался кусок ткани, похожей на бархат, в которую был бережно завернут... какой-то небольшой камень. Похоже, самый обыкновенный осколок скалы.

— Что это такое? — спросил Марк.

— Ну, кроме того, что это — камень, я больше ничего не могу пока что тебе сказать. — И Стивен вынул камень из шкатулки.

Марк, гнусно хихикая, сказал, явно изображая предстоящее объяснение с полицией:

— Нет, капитан, всю наличность мы, разумеется, так и оставили в шкатулке, а вот с камнем расстаться не смогли. Да, конечно, вы правы, у нас таких полон двор, но вдумайтесь: ведь именно этот камень почему-то выбрал покойный шахтер!

— Прекрати! — раздраженно бросил Стивен. — Что мы с тобой, в сущности, понимаем в геологии? Может, это огромный слиток чего-то действительно ценного.

— Ну еще бы! — тем же тоном откликнулся Марк. — Только по-моему, это просто камень. Ты разве не слышал о симптомах отравления ртутью? А ведь эти шахтеры работали в совершенно антисанитарных условиях, и кое-кто из них определенно лишался рассудка из-за паров ртути. И мне кажется, один такой и явился некогда в ваш банк, чтобы оставить там на вечное хранение свой любимый камешек, назвав его, скажем, Бетси.

Марк продолжал ерничать, испытывая, однако, весьма странные ощущения — непонятные мурашки ползли у него по позвоночнику, проникая, казалось, в самые сокровенные утолки души. Он снова озадаченно посмотрел на камень, затем перевел взгляд на Стивена и предложил:

— Ну что ж, теперь давай этот цилиндр откроем? Может, в нем окажется что-нибудь более стоящее.

Надежда Стивена вспыхнула с новой силой, когда он взял в руки контейнер и принялся откручивать крышку. Но стоило ему чуть-чуть повернуть ее, и все вокруг сразу изменилось. В комнате явно что-то происходило. Цилиндр гудел, словно напевая некую мелодию, и весь дрожал от выделяемой им энергии; в воздухе повисла дымка — казалось, какой-то промышленный увлажнитель воздуха гонит тучи невидимого до сих пор пара прямо к ним в гостиную. По лицу Марка ничего понять было невозможно — на нем застыла маска отчаянной решимости; зато на лице Стивена отчетливо читалось раскаяние, и он был похож на восьмилетнего мальчика, которому очень стыдно, что он стащил горсть дешевых сладостей.

— Все, я закрываю, — вдруг объявил он.

— Нет, зачем же, ведь все нормально, — остановил его Марк и подошел еще ближе.

Стивен между тем продолжал отвинчивать крышку цилиндра, и с каждым поворотом воздух в комнате, похоже, все больше насыщался электричеством. Марк, явно чувствуя себя не в своей тарелке и не зная, куда деть руки, пробормотал:

— Даже дотронуться до чего-нибудь страшно! Тут повсюду статические разряды...

Странное сияние разлилось по комнате, и Марку показалось — хотя он готов был поклясться, что видит это воочию, — что перед ним как бы проплывают различные предметы: каминные щипцы, бумажная тарелка с цветочным орнаментом, блестящая серебряная кружка для пива... Эти вещи то попадали в поле его зрения, то исчезали.

— Это, наверно, какая-то радиация, — вырвалось у него. — Я совершенно не понимаю, как это...

— Нет, — прервал его Стивен. — Это ткань. Какая-то очень странная ткань. Отодвинь кофейный столик, и мы расстелем ее на полу перед камином.

Марк поспешно и как-то чересчур нервно придвинул столик вплотную к дивану, а сам попятился к камину. На кухне зазвонил телефон, однако никто и не подумал снять трубку — оба точно завороженные смотрели на этот кусок странной материи, скатанной в трубку. Затем Стивен опустился на колени и принялся осторожно ее расправлять.

— Смотри, ее можно развернуть и в длину, и в ширину, — сказал он, не глядя на Марка.

— Давай скорей! — подбодрил его Марк, не чувствуя, впрочем, в собственном голосе должной уверенности в том, что это такая уж хорошая затея.

Прижав согнутые руки к груди, он оперся подбородком на сжатые кулаки и, казалось, готов был в любой момент броситься куда угодно, хоть в дымоход, лишь бы обрести путь к спасению.

Наконец Стивен развернул весь кусок странной материи. Он был прямоугольным, в ширину футов десять, похожим на гобелен.

— Ты только посмотри! — с неподдельным ужасом воскликнул Марк, когда над расстеленным «гобеленом» заплясали зеленые и желтые вспышки света, точно светлячки влажным летним вечером.

— Но ни прикасаться к нему, ни находиться с ним рядом совершенно не больно, — растерянно заметил Стивен. — И все-таки это, наверное, электричество. А может, и радиация, как ты предполагал. Во всяком случае, воздух в комнате стал совсем другим. Это ведь запах озона, верно?

— Да, кажется. — Теперь Марку стало по-настоящему страшно. — Лучше бы нам кого-нибудь позвать. Может, этот парень случайно наткнулся у себя в шахте на самородок плутония или радия. Скорее всего, это вещество содержится в том камне. Наверное, со временем оно оказало некое воздействие и на ткань, в которую было завернуто.

— Просто глазам не верится! И как такой большой гобелен мог, черт возьми, поместиться в такой маленькой шкатулке?

Размышляя вслух, Стивен поправил завернувшийся угол загадочной ткани и почувствовал, что этот угол, как живой, выскользнул у него из рук.

— Как ты думаешь, Марк, что это за рисунок? — спросил он, разглядывая странные фигурки и предметы, разбросанные по всему полотнищу.

— Понятия не имею, — пожал плечами Марк. — Наш континент ведь помогали открывать не только африканцы, но и множество выходцев из стран Азии. Возможно, это какой-то азиатский артефакт. Свиток или еще что-нибудь в этом роде.

— Ну, не знаю... По-моему, ни на один азиатский алфавит или иероглифы это не похоже. Посмотри вон на тот значок, возле твоей ноги. — Стивен показал, куда нужно смотреть. — Это что, дерево?

— Дерево? Погоди-ка минутку... — Марк решил разом прервать эти бесполезные рассуждения. — Послушай, Стивен, если эта штука и впрямь радиоактивна, то мы уже умираем. Да-да, умираем прямо здесь и сейчас. И нам надо поскорее убираться отсюда!

Стивен некоторое время молчал, лихорадочно пытаясь сообразить, как ему теперь избежать увольнения за то, что он вскрыл чужую банковскую ячейку. Потом согласно кивнул головой и сказал:

— Ты прав. Пошли. Двинем прямиком к Оуэну и оттуда по телефону вызовем спасателей из Горного института, или полицию, или еще кого-нибудь. — Стивен осторожно попятился к двери. — Ты, главное, на эту штуку старайся не наступать.

— Да уж. Идем скорее отсюда. — Марк аккуратно обошел расстеленный гобелен по краю и, уже стоя у двери, попросил Стивена: — Прихвати, пожалуйста, мою куртку. Она на спинке стула висит, в холле.

Стивен прошел в холл, прихватил куртку Марка, затем заглянул на кухню за своим бумажником, лежавшим на столе, и вернулся к дверям гостиной. Однако Марка там уже не было: он исчез.


ПОБЕРЕЖЬЕ РОНЫ


Ноги у Марка подкосились, и он упал на колени. Пытаясь встать, он обнаружил, что находится не в помещении и под ним мягкий влажный песок, слегка осевший под его весом.

— Черт! Что же это такое? — услышал он собственный голос, звучавший на редкость тускло и монотонно, что его отнюдь не успокаивало. — Нет. Тут что-то не так. Этого просто не может быть. Где я? Как я сюда попал?

Совершенно растерявшись, он попытался успокоиться и медленно прошелся по песку, нервно осматриваясь. Особенно его удивило, до чего светла ночь. Оказалось, что он стоит, по щиколотку утопая в сыром песке, на берегу маленькой речушки, впадающей, похоже, прямо в океан.

— Нет, этого просто не может быть! — повторил он и несколько раз глубоко вздохнул. А потом громко сказал, обращаясь к самому себе: — Погоди-ка. Не пытайся все сразу понять. Пока что просто осмотрись. Сперва нужно успокоиться, а там, глядишь, в происходящем и появится какой-то смысл. Но непременно нужно сначала успокоиться.

Чувствуя, как лодыжек его ритмично касаются волны, набегающие на берег, и холодная вода уже хлюпает в ботинках, Марк начал постепенно приходить в себя.

— Это наверняка та пицца, — вслух размышлял он. — Наверное, мне просто попался какой-то плохой гриб, или кусок старого сыра, или еще что-нибудь в этом роде. И все это просто галлюцинация, вызванная отравлением. — Поскольку данное предположение показалось ему вполне правдоподобным, он несколько успокоился, но все же продолжал громко разговаривать с самим собой. — Значит, нужно просто немного подождать. Это как с похмельем — перетерпишь какое-то время, и все проходит.

Марк вышел из воды и побрел от реки в сторону просторного пляжа.

— Я думаю, все будет нормально, — сказал он себе, вдыхая солоноватый воздух и чувствуя, как усиливается дующий с моря ветер. — Если у меня просто галлюцинации, то это еще не самое страшное.

Значит, этот пляж ему просто привиделся. Ну конечно, здесь ведь намного теплее, чем сейчас в Айдахо-Спрингс. Марк стянул с себя свитер, затем тяжело плюхнулся на песок и стал возить каблуками туда-сюда, оставляя в песке две глубокие борозды; эти монотонные повторяющиеся движения отчего-то успокаивали. Он откинулся на спину, чувствуя затылком хрустящий песок, и закрыл глаза.

Ветер свидетельствовал о том, что начинается прилив; ощущение было знакомо с детства, и это помогло Марку расслабиться. Теперь он дышал глубоко и ровно, вспоминая дни, проведенные на берегу океана, когда был еще совсем мальчишкой. Родители частенько погружали их с сестрой в похожий на бегемота «универсал» и вывозили подальше от города на Джонс-бич. Потом он тащил по раскаленному песку целую кучу пластиковых игрушек в ярко раскрашенном ведре, а мать шла рядом с огромной корзиной для пикника, полудюжиной полотенец и пляжными подстилками. Сзади отец в одних плавках, отчего он казался еще более высоким, тащил в одной руке автомобильную сумку-холодильник, полную пива, а в другой — огромный желтый пляжный зонт диаметром, наверное, футов десять.

Затем все вместе они подыскивали себе подходящее местечко среди целого моря разноцветных пляжных зонтов, воздвигали своего желтого великана, словно предъявляя территориальные права на площадку размером десять на десять футов, и начинали обустраиваться так, словно находились не на пляже, а в гостевой комнате у тети Дженни.

Уже через несколько минут каждый сантиметр аккуратно расстеленного полотенца или одеяла покрывал тонкий слой песка слишком тонкий, чтобы испортить радость от прихода на пляж, но вполне достаточный, чтобы раздражать кожу взрослым, заползать в подгузники к маленькой сестренке Марка и «приятно» похрустывать в каждом кушанье.

Эти воспоминания заставили Марка улыбнуться, однако, вернувшись к реальной действительности, он помрачнел и сердито воскликнул:

— Ничего подобного! Ничего этого на самом деле нет. Я просто болен. Должно быть, съел какую-то дрянь, и теперь у меня бред и галлюцинации. Нужно просто проснуться — и все будет хорошо.

Он сел и, набрав полные горсти песка, вдруг вспомнил тот гобелен, который Стивен развернул на полу в гостиной.

— Ну да! Наверняка это имеет какое-то отношение к той штуковине! — пробормотал он, встал, снял носки и башмаки и пошел к воде, по-прежнему негромко разговаривая с самим собой. — Ну, если это действительно радиация, то я, можно сказать, уже покойник.

Он закатал штанины и вошел в пенистую воду.

— Нет, какой же я покойник? Ведь покойнику все равно, промок он или нет.

Марк наклонился и попробовал океанскую воду на вкус. Она показалась ему чуть солонее, чем на пляжах Лонг-Айленда. Все еще ощущая легкое похмелье — все-таки они выпили слишком много пива! — Марк вытер рукавом лоб и взмолился:

— Господи, хоть бы я все-таки еще не умер! Ужасно попасть на тот свет в таком пришибленном состоянии и навечно остаться в чистилище!

Сдавшись на милость времени и надеясь, что оно непременно в итоге позволит ему понять, что же с ним произошло, Марк Дженкинс побрел по мелководью вдоль берега и, обогнув какой-то лесистый выступ, вдруг остановился как вкопанный. Прямо перед ним над горизонтом висел ответ на его вопрос, почему этот вечер показался ему таким необычайно светлым: с ночного неба на него молча смотрели две луны, точно глаза какого-то бодрствующего в этот поздний час морского божества.

— Две луны, — тихо и задумчиво пробормотал Марк себе под нос и вдруг заорал: — Стивен! Да что же это за штуку ты принес? — Сердце у него стучало так, что кружилась голова. Он без сил рухнул на колени, повторяя как заведенный: — Нет, это невозможно... невозможно... невозможно... — И ему показалось, что это звучит как заклинание.

Затем медленно, словно боясь спугнуть то, что способно направить его мысли на единственно правильный ответ, Марк поднял голову и стал изучать созвездия в небесах. Они все были ему незнакомы, он не узнавал ни одной звезды.

Нет, это не галлюцинация. И он не отравился и не умер.

Но более никаких ответов от ночного неба он не дождался и сел на песок, подобрав колени к груди и обхватив их руками, несмотря на то, что ночь была очень теплой и влажной.


* * *


— Марк! — крикнул Стивен, растерянно оглядываясь. — Ты что, в ванной?

Ответа не последовало. Дверь в ванную комнату была открыта, и свет там не горел. И наверх Марк тоже никоим образом попасть не мог: для этого ему нужно было бы пройти через кухню, а там был он, Стивен.

— Да он, наверное, уже вышел на улицу, — пробормотал Стивен и бросился назад по коридору, то и дело окликая приятеля.

Но наружная дверь оказалась крепко запертой.

— Господи, зачем ты ее запер-то? Я ведь следом иду, разве не ясно? — крикнул он, находя весьма странным, что Марк запер дверь снаружи, не подождав его.

Потом отпер дверь, вышел на крыльцо и только тогда услышал, как в кармане куртки Марка что-то негромко брякает. Спеша поскорее убраться подальше от «радиоактивного» гобелена, принадлежавшего Уильяму Хиггинсу, Стивен не сразу догадался, что это ключи. Ключи Марка, которые по-прежнему лежат у него в кармане куртки! На всякий случай он сунул руку в карман, и подозрения его полностью подтвердились. Тогда он снова вернулся в дом и принялся искать и звать Марка.

— Идем, — кричал ему Стивен, — нам надо поскорее отсюда убраться!

В кухне снова зазвонил телефон. Наверное, это Ханна, думал Стивен; хочет просто напомнить, что завтра вечером у них свидание. Ему очень хотелось снять трубку, но в данный момент необходимо было прежде всего отыскать Марка. Ничего, Ханне он позвонит позже, от Оуэна.

Стивен прислушался, не слышно ли где в доме шагов: нет, тихо. В гостиной над полом по-прежнему висело странное дрожащее марево, и за проблесками желтого и зеленого света Стивен, казалось, видел темные камни старинной каминной облицовки.

Он медленно повернулся, вошел в гостиную и стал смотреть на таинственный гобелен на полу — яркая мешанина цветов и оттенков словно изливалась из волшебного горшочка, которому сказали: «Вари!» Гобелен был, правда, самого простого плетения и, насколько мог понять Стивен, соткан из шерсти. Впрочем, теперь он уже не мог вспомнить, мягкой ли была эта ткань на ощупь, когда он доставал ее из шкатулки. Рисунок на ней был весьма прихотлив и странен: множество различных фигурок и предметов, изображенных необычайно подробно, но совершенно ему, Стивену, не известных. Это было настолько непонятно и в тот же время настолько очевидно, что он почувствовал дурноту и чуть не лишился чувств.

— О господи! — прошептал он. — Нет, только не туда... Нет, этого просто не может быть!

Но что-то в глубине души говорило ему: да, это именно так, и совершенно не имеет значения, может это быть или не может. Каким-то образом эта проклятая ткань вобрала в себя его друга!

— Марк! — заорал он прямо в пол, — Марк, ты меня слышишь?

Его крики, эхом отдаваясь от стен, заставляли тоненько звенеть металлические колокольчики в механизме настенных часов. Стивен перестал орать, и перезвон колокольчиков тут же прекратился, но ему на смену пришел скрип досок под тяжелыми шагами — Стивен, точно раненый зверь, метался за диваном туда и обратно, надеясь услышать ответ. Но ответа не было.

«Думай! — велел он себе. — Надо побыстрее что-нибудь придумать! »

Но несмотря на полное отчаяние, ни одной мысли в голову ему не приходило. А может, поставить опыт? Он подошел к письменному столу, сдвинул шкатулку из розового дерева вместе с «драгоценным» камнем Уильяма Хиггинса в сторонку и поискал карандаш. Потом снова повернулся лицом к расстеленному на полу гобелену.

— Итак, — начал он рассуждать вслух, — я пока что чувствую себя нормально. И эта штука вроде бы не наносит мне никакого особого вреда. С другой стороны, я никогда в жизни не имел дела с радиоактивными материалами, так что не могу быть полностью в этом уверен. — Он покатал карандаш в пальцах. — Впрочем, так или иначе, вряд ли она могла полностью дезинтегрировать Марка или заставить его попросту испариться за те пятнадцать секунд, которые мне понадобились, чтобы сходить на кухню и вернуться. Особенно если учесть, что уже и сейчас стою здесь как минимум минут десять... — Стивен просто проклинал себя за неспособность мыслить ясно и четко в таких вот стрессовых ситуациях. — Ну ладно, допустим, в доме его нет. Но тогда, значит, он должен быть... — Стивен поднял карандаш и указал им на ткань. — Там, внутри.

Он бросил карандаш и с ужасом увидел, как тот описал в воздухе дугу, дважды слегка подпрыгнул, сверкнув своим ярким оранжево-синим логотипом — Стивену как раз хватило времени, чтобы прочитать слова «Денвер Бронкос», напечатанные на карандаше чуть ниже остро заточенного конца, — но на пол так и не упал. Стоило карандашу оказаться в мерцающем над полотном мареве, как он исчез, точно растворившись в воздухе.

— Пресвятая Богородица! — вырвалось у Стивена, и он принялся искать еще что-нибудь, чем можно было бы кинуть в гобелен.

Скрепки для бумаг, скатанный в шарик счет за телефон, две пустые жестянки из-под пива и оставшаяся от пиццы корка — все это немедленно исчезало, и теперь Стивену стало по-настоящему страшно. Прихватив с собой куртку Марка, он выбежал на улицу и спринтерской рысью бросился вниз по улице, завернул за угол и наконец на Майнерз-стрит увидел «Паб Оуэна». Сияющий огнями, полный шума и громкой музыки, он был точно мираж былых воспоминаний на фоне соседних домов, молчаливых и темных. И тут, хоть Стивен и мчался по ночному городу, словно убегая от смерти, страшные мысли все же нагнали его и заставили замедлить шаг. А ведь, пожалуй, если он явится в полицию с подобной историей, все это попросту сочтут бредом сумасшедшего...

Стивен остановился и даже присел на уличную скамью, понурив голову и тщетно пытаясь отыскать хоть какую-нибудь разумную версию случившегося — нужно же придумать что-нибудь такое, отчего полицейские не бросятся немедленно звонить в ближайший пункт скорой помощи и вызывать психиатрическую неотложку.

Стивен сильно потер пальцами виски и сердито воскликнул:

— Но этому нет никакого разумного объяснения! Ты просто трусишь, черт бы тебя побрал! Ничего, придется тебе все-таки самому выяснять, что случилось с Марком. И не кто-нибудь, а именно ты сам должен непременно его найти!

И, чувствуя себя страшно одиноким и виноватым, Стивен Тэйлор поднялся и пошел назад, домой.


* * *


Прошло два часа, а он все еще сидел на садовом стуле на крыльце дома № 147, наблюдая за своей гостиной через окно. Никакого разумного объяснения случившемуся он так и не нашел, и ему было слишком страшно снова входить в дом. Он все еще надеялся, что Марк внезапно появится откуда-нибудь целый и невредимый, и тогда ему, Стивену, не придется предпринимать никаких решительных действий. Они просто передадут этот гобелен тому, кто будет знать, что с ним делать, а потом пусть Хауард Гриффин задаст ему вполне заслуженную головомойку, когда узнает, что он все-таки открыл сейф, принадлежащий Хиггинсу.

Интересно, думал Стивен, сколько людей повели бы себя в такой ситуации так же, как я? Он сознавал, что страх полностью подчинил его себе, сломил его настолько, что он совершенно лишился способности здраво мыслить и никак не мог придумать, как же ему быть дальше и что предпринять. Нет, храбрецом он никогда не был. И сейчас был напуган до смерти. Наверное, что-то из далекого прошлого, что-то такое, отчего еще в раннем детстве он испытывал безотчетный страх, заставило его стать таким, избрать в жизни именно эту дорожку; и это нечто постепенно все росло и росло в его душе, накапливая страхи слой за слоем, и вот теперь он оказался буквально парализован охватившим его ужасом.

Они с Марком часто смеялись и подшучивали над тем, до чего Стивен не любит рисковать. В его жизни всему должно было быть свое время и место: он должен был знать, что лежит за видимым горизонтом, о чем пишут в газете, и только тогда чувствовал себя спокойно. Отпуск он начинал планировать за двенадцать месяцев, чтобы уж точно никаких случайностей не возникло. Марк был совсем другим — отважная душа, он охотно ввязывался в разные рискованные ситуации и всегда, казалось, выходил сухим из воды.

— Ну почему не я провалился сквозь этот чертов гобелен? — спросил Стивен у тихой осенней ночи, словно надеясь получить у нее ответ, способный хоть немного унять терзавшее его беспокойство.

Вот Марк наверняка бы знал, что ему делать — в крайнем случае просто прыгнул бы прямо в центр загадочной ткани, храбро устремившись навстречу тому, что его ждет по ту сторону. А он, Стивен, не может заставить себя хотя бы встать и снова войти в дом, не говоря уж о том, чтобы шагнуть на этот гнусный коврик! И сколько бы он себя ни подстегивал, он так и продолжал сидеть на крыльце, предаваясь мучительным угрызениям совести.

— Сукин ты сын! — выкрикнул он с такой ненавистью к самому себе, что даже несколько растерялся.

Прошло еще немного времени, и первые лучи зари окрасили розовым вершины гор, возвещая приход нового дня. С исчезновения Марка прошло уже почти восемь часов, но Стивен по-прежнему сидел на крыльце, страдая от невыносимых, ужасных мыслей и видений.

Трус! И нет ему ни спасения, ни прощения! Можно, конечно, было бы попросить кого-то о помощи или просто самому войти в дом и отдаться на милость этого странного гобелена, который он позавчера украл из сейфа. Но ни то ни другое его не привлекало. И то и другое требовало куда большей храбрости и стойкости, чем он сумел выработать в себе за всю свою жизнь.

Глядя, как горы медленно меняют свой цвет под лучами зари, Стивен вспоминал лекции по истории искусств. Художники-импрессионисты считали, что солнечный свет, падающий на любой предмет, меняется примерно каждые семь минут. Он посмотрел на часы: 5.42. Не сводя глаз со скалистых вершин над каньоном Клир-Крик, он ждал, рассчитывая непременно увидеть, как через семь минут свет переменится и солнечный свет окутает горные хребты сияющей дымкой; а еще через полминуты он, Стивен Тэйлор, встанет и отправится на поиски Марка.

В 5.45 какая-то машина проехала по Десятой улице: это Дженнифер Стаки направилась к себе в пекарню, чтобы сунуть в печь первые утренние караваи. Солнечный свет еще на дюйм спустился по отвесным стенам каньона; Стивен ждал, буквально впитывая в себя эти последние мгновения. Он даже припомнить не мог, когда столь же остро чувствовал каждую минуту своей жизни. Что ж, сегодня утром он сможет полностью оценить эти семь оставшихся ему минут.

Впрочем, никогда в жизни он и не испытывал подобного страха. Это утро во всех отношениях было особенным. Интересно, вдруг подумал Стивен, а часто ли Моне или Ренуар выжидали целых семь минут, чтобы увидеть, как изменится освещение какого-нибудь цветка или маленького пруда? Сейчас он видел вокруг настолько больше, чем когда-либо, и настолько яснее, что это помогало ему заглушить снедавшее его беспокойство; необычайная глубина и ясность видения давали ему надежду и пробуждали в душе тонкий лучик мужества, чтобы он мог достойно встретить то, что с ним случится чуть позже.

В 5.49 Стивен поднялся и в последний раз окинул взглядом каньон. Импрессионисты были правы. Он действительно увидел, как меняется освещение. Сжимая в одной руке куртку Марка, Стивен открыл дверь, быстро прошел через прихожую и без колебаний шагнул в дрожащее марево над расстеленным на полу гобеленом.



КНИГА ВТОРАЯ

Рона

СТАРЫЙ ЗАМОК


Брексан Кардерик пригнулась к шее коня, надеясь, что это поможет ему мчаться еще быстрее. Прядь мокрых спутанных волос, засунутых ею за воротник, выбилась и хлестала ее по лицу, мешая видеть.

«Остричь их надо!» — сердито подумала Брексан, отбрасывая с лица надоедливую прядь.

Ее патрульный отряд ушел далеко вперед, а у Брексан не было ни малейшего желания скакать в одиночку через весь Ронский лес. Рано утром лейтенант Бронфио отправил ее в Эстрад с шифрованным посланием. Брексан нужно было всего лишь найти определенную гостиницу и подождать напротив, пока к ней не подойдет местный купец и не спросит, как пройти на площадь к таверне «Зеленое дерево»; ему она и должна была отдать конверт и небольшой сверток, а потом незамедлительно вернуться в лагерь.

Брексан ожидала, что этот купец прибудет к месту встречи сразу после нее, и страшно разозлилась, поскольку ждать его пришлось полдня. Уже давно миновало время обеда, когда к ней наконец приблизился весьма модно одетый молодой человек и спросил:

— Не скажете ли, как мне добраться до площади, на которой находится таверна «Зеленое дерево»?

— Конечно скажу, — откликнулась Брексан, включаясь в игру. — Вот по этой улице, а там увидите...

— Нечего объяснять мне, как туда добраться, тварь безмозглая! — сердитым шепотом прервал ее незнакомец. — Давай сюда пакет и проваливай!

Брексан просто потрясла его грубость.

— Вот, возьмите! — сердито сказала она и расстроилась: ну почему она не сдержалась и показала этому человеку, что его хамство ее задело?

Зато купец сразу успокоился.

— Спасибо, солдат. Ты отлично справилась с заданием. — И он, порывшись в карманах, подал ей несколько листков пергамента. — А это незамедлительно передай лейтенанту Бронфио.

— Слушаюсь, господин мой, — сказала Брексан и еще долго смотрела вслед этому красивому и хорошо одетому молодому мужчине, который неспешной походкой удалялся от нее по улице.

Когда она вернулась в лагерь, оказалось, что ее отряд уже отправился патрулировать участок Запретного леса вдоль северного берега реки Эстрад и к вечеру должен был встретиться со вторым патрульным отрядом. Решив непременно нагнать своих, Брексан погнала коня к югу и вскоре, даже не замедляя хода, влетела в лес.

Стоять в одиночку на центральной площади Эстрада было, в общем, безопасно, однако в лесу опасность подстерегала любого малакасийца, случайно лишившегося надежной поддержки соотечественников из своего отряда. Вряд ли кто-то из ронцев стал бы нападать на солдата оккупационных войск в городе или даже в деревне, где расследование впоследствии может вывести на чистую воду любое, даже самое непредсказуемое, количество соучастников этого преступления. Но если такой солдат случайно попадал в южные леса в одиночку, это было совсем другое дело.

Поэтому Брексан постаралась поскорее выбраться на берег моря; она бы с удовольствием провела здесь сколько угодно времени, бегая по плотному песку у воды. Через день должно было наступить двоелуние, и она наслаждалась сильным ветром, дующим с океана. У берегов Роны приливами управляла южная луна-близнец, и в это утро волны были особенно высоки и с глухим грохотом обрушивались на берег, так что лошади Брексан приходилось идти по щиколотку в воде — даже до самой наездницы долетали соленые брызги, вылетавшие из-под копыт. Происходящие в окружающем мире перемены были столь ощутимы, что казалось, сама природа празднует очередной поворот колеса времени.

Обогнув песчаный выступ, Брексан увидела у самой кромки воды какого-то одинокого мужчину. Он сидел очень прямо и неотрывно смотрел в море. Поспешно натянув поводья, она тут же свернула к опушке леса, стремясь укрыться среди деревьев. Грохот прибоя совершенно заглушал топот копыт, и ей удалось незаметно исчезнуть с пляжа. В лесу Брексан спешилась, привязала лошадь в укромном месте и стала медленно пробираться к опушке, осторожно раздвигая ветви кустов.


* * *


А Марк Дженкинс по-прежнему неотрывно смотрел в море. Когда усталость и нервное напряжение стали совсем уж непереносимыми, ему удалось даже несколько часов поспать прямо на пляже, и теперь поясница у него ныла от лежания на неровной поверхности. Проснулся он с четверть часа назад и ужасно расстроился, увидев, что все еще находится на этом незнакомом пляже, а не у себя в постели. К тому же отупляющее похмелье еще не совсем прошло, и он, страдая от головной боли, все старался понять, как же его занесло на берег океана. И по-прежнему перед ним в небесах висели две луны, хотя теперь они, пожалуй, стали друг к другу ближе, и Марк даже подумал, что если так будет продолжаться, то в скором времени они просто врежутся одна в другую и тогда случится глобальная, хотя и редкостная, общегалактическая катастрофа.

Подумал он и о том, что вскоре ему все-таки придется встать и пойти на поиски еды или хотя бы телефона... Он упорно боролся с пренеприятнейшим ощущением того, что и незнакомые созвездия, и две луны, сияющие в небе, — это далеко еще не самые странные из открытий, которые ему предстоят в ближайшем будущем.

Марк, обладая чересчур развитым логическим мышлением, был совершенно не готов смириться с тем фактом, что его попросту переместили в какое-то иное пространство. Не верилось ему также, что он мог просто умереть и обнаружить в загробном мире эти загадочные луны-двойняшки. Рядом с ним в песке были сотни маленьких отверстий — это он протыкал плотный песок пальцем, пытаясь создать некое подобие карты видимых на небосклоне звезд и созвездий. Но ни одна из получившихся схем ровным счетом ничего ему не говорила.

Еще хуже было то, что он ни разу за это время не услыхал ни гула самолета, ни рева автомобиля и не заметил в море ни одного суденышка, а на пляже — ни одного любителя бегать трусцой. Нигде не валялись окурки, пустые жестянки из-под соды, обертки от жевательной резинки. И на всем огромном песчаном пространстве он не нашел ни одного человеческого следа, если не считать отпечатков его собственных ног, оставленных прошлой ночью.

Он опасался, что находится здесь в полном одиночестве, и ему даже подумать было страшно о том, сколь же велик мир, которому принадлежит и это море, и этот берег, на котором ему пока что не удалось отыскать никаких признаков присутствия людей.

— Ну что ж, — сказал Марк и вздохнул. — Нельзя же торчать тут вечно. Пожалуй, пора начинать куда-то двигаться.

Он уже совсем собрался встать, когда в вое прибрежного ветра вдруг расслышал собственное имя. Его явно кто-то звал! Поспешно стряхивая песок с одежды, Марк щурился и, напрягая глаза, пытался разглядеть на дальнем конце пляжа какую-то прыгающую точку. Потом точка превратилась в человеческую фигурку, в которой он, непрерывно моргая от напряжения, узнал Стивена и тут же разразился громогласными и совершенно непечатными проклятиями.

Подхватив с земли свитер и башмаки, Марк спринтерским аллюром понесся по песку навстречу Стивену, испытывая прямо-таки невероятное облегчение. Разумеется, оба так и не заметили девушки, украдкой наблюдавшей за ними с опушки леса.


* * *


Скорчившись в зарослях, Брексан видела, как темнокожий незнакомец вскочил и стрелой помчался куда-то по берегу. Ей, солдату малакасийской армии, в диковинку были его заморские одежды: какие-то странные синие штаны, ярко-красная вязаная рубаха и белое исподнее, обнажавшее руки. Брексан понятия не имела, в какой стране делают такую странную одежду, но знала, что обязана как можно скорее сообщить о нарушителе границы лейтенанту Бронфио, а также командиру местного пограничного отряда.

Нащупав под курткой листки пергамента, которые тот купец в Эстраде велел ей передать Бронфио, она ползком поспешила к привязанному в укромном месте коню.

Когда же она туда добралась, ее чуть не вырвало от разливающейся в воздухе жуткой вони. Конь лежал мертвым, разлагаясь под жарким солнцем Роны с неестественной быстротой. Онемев от ужаса, Брексан огляделась и обратила внимание на то, что дерево, к которому она совсем недавно привязала коня, тоже погибло. Это был крупный прибрежный кедр, украшенный множеством густых колючих зеленых веток. Теперь же он совершенно поблек, посерел и выглядел так, словно вся его немалая жизненная сила просто ушла в песок. Казалось, кедру пришлось вернуть самой природе некий давно просроченный должок, расплатившись с нею собственной жизнью.

Мертвая лошадь вдруг как-то странно содрогнулась, и Брексан отскочила от нее, словно опасаясь, что полуразложившееся животное может каким-то образом вскочить и прыгнуть на нее, разбрызгивая кровь и прочие телесные жидкости, что собрались под нею в лужу. Но прошло еще несколько мгновений, и труп вдруг стал быстро высыхать и вскоре оказался полностью мумифицированным. Соки, что сочились из мертвой плоти, странным образом впитались в землю, и омерзительный запах гниения сам собой развеялся на океанском ветру.

Брексан нервно вытерла ладони о рубаху и стала думать, как ей быть дальше. Седло и оружие остались пристегнутыми к трупу лошади, и ей ничего не оставалось, как осторожно приблизиться к омерзительным останкам.

Когда она начала отстегивать короткий кинжал и небольшой лесной лук, перед ней вдруг откуда ни возьмись появился алмор. Выскочил, как чертик из шкатулки. Брексан пронзительно вскрикнула: «О великие боги, спасите меня!» — и рухнула навзничь, неловко попятившись и налетев на торчавший из земли корень. Лежа на песчаной земле, она смотрела этому дьявольскому созданию прямо в лицо и с ужасом видела, что и его полупрозрачный лик обращен к ней и глаза демона смотрят на нее.

Брексан не раз слышала леденящие душу истории об этих ужасных тварях, способных опустошить весь Элдарн, но они вроде бы водились здесь тысячи двоелуний назад, и, кроме того, сама она всегда считала подобные россказни вымыслом, страшными сказками. Ведь со временем, по мере того как эти истории передаются из уст в уста, чудовища всегда становятся еще страшнее и могущественнее, демоны — коварнее, а волшебство — загадочнее.

Но теперь, видя перед собой лик своего первого в жизни алмора, Брексан понимала, как сильно она заблуждалась. Этот демон был истинным воплощением зла. Его серые, глубоко сидящие глаза то и дело меняли форму, пока монстр, как бы оценивая, созерцал ее. Стоял алмор, похоже, на задних лапах, но они были какими-то жидкими, бесформенными, и его рост тоже все время менялся — то он был ростом с человека, хотя и довольно высокого, то с дерево.

Казалось, это ужасное существо целиком состоит из какой-то молочно-белой жидкости, напоминающей густой туман, но, если сказки не врут, оно должно было обладать нечеловеческой силой и ловкостью, так что сражаться с ним совершенно бесполезно. Единственное, что теперь оставалось Брексан, — ждать, захочет алмор отнять у нее жизнь или нет. Она старалась закрыть глаза, чтобы не видеть, как эта тварь станет высасывать из нее жизненную силу капля за каплей, но от страха никак не могла совладать с собой; глаза немедленно снова открывались, и ей приходилось по-прежнему смотреть на склонившийся над нею ужасный лик.

Алмору, впрочем, пока что вполне хватило лошади и большого кедра. Оба отдали ему свою энергию. Какое-то мгновение он, впрочем, колебался, не взять ли заодно и эту молодую женщину, что скорчилась перед ним на земле, и уже потянулся было к ней, но тут ему напомнили, кого именно он должен найти.

Нет, ему была нужна совсем не эта женщина. Просто алмором двигали инстинкты, но теперь, когда его потребность в пище была удовлетворена, потребность отыскать поставленную цель возобновилась с новой силой. Его действиями управляла издалека некая могущественная сила, полузабытый голос которой некогда держал его в полном подчинении. И сейчас он опять услышал этот голос: он не сможет вернуться назад, пока не разыщет и не уничтожит того волшебника. И алмор, вытянув перед собой расплывчатую бесформенную лапу, ощупал перед собой землю, определил, где расположена корневая система росших поблизости тополей-осокорей, и исчез, просочившись в нее.

Брексан, задыхаясь, так и лежала в грязи. Потом перекатилась на бок, приподнялась, и ее вырвало прямо в заросли сладко пахнущих папоротников. А потом она потеряла сознание.


* * *


— Господи, неужели я нашел тебя? Просто поверить в это не могу! — кричал Стивен, когда друзья встретились на берегу. — Я был совершенно уверен...

И он внезапно умолк, так сильно Марк его обнял и прижал к себе.

— Я тоже думал, что уже умер, что это некая «жизнь после смерти» или просто чудовищная галлюцинация... — Марк, не договорив, вдруг резко отодвинул Стивена от себя и спросил: — Но ведь ты действительно здесь, передо мной, да?

Стивен сунул ему скатанный в шарик клочок бумаги. Марк развернул его: это был их телефонный счет за август.

— Что это? — с любопытством спросил он. — Зачем тебе эта старая квитанция?

— Понимаешь, мы куда-то попали. Но не умерли. И это не сон. — Марк оторопело смотрел на него, но он продолжал: — Все дело оказалось в той ткани, которую я принес из банка. Я экспериментировал: скатал эту бумажку в шарик, подбросил ее в воздухе над этим чертовым гобеленом и собственными глазами видел, как она исчезла.

— Что? Значит, это либо машина времени, либо некая дыра в пространстве? Что же это все-таки? И как мы вместе с нашим телефонным счетом сюда попали? — Марк был почти в отчаянии. — Слушай, Стивен, мы ведь живем в Колорадо, а это очень далеко от моря, но здесь мы очутились на берегу океана... причем неизвестно какого. Я не знаю даже, есть ли тут еще люди, кроме нас с тобой.

— Я не знаю, как эта штука действует, не знаю, куда она нас забросила, но куда-то мы точно попали.

— Но зачем?

— Что значит «зачем»?

— Я хотел сказать, зачем ей было отправлять нас куда-то? С какой целью она это сделала? И зачем она, эта штука, вообще существует? — Марк почувствовал, что у него снова разболелась голова, и потер виски.

— Понятия не имею. Возможно, это военные спрятали у нас в банке некое экспериментальное устройство по перемещению тел в пространстве.

Марк с явным сомнением уставился на него:

— Военные спрятали? Сто тридцать пять лет назад?

— Может, и не сто тридцать пять лет назад, а всего лишь полгода. Просто мы ничего об этом не знали. Но, так или иначе, я не сомневаюсь в том, что те, кто может ответить на все эти вопросы безусловно, не последуют за нами сюда и не станут нас здесь искать.

Первая стрела воткнулась в землю рядом с правой ступней Стивена. От неожиданности он подпрыгнул, отскочил в сторону и крикнул:

— Это еще что такое, черт побери?

Ответить ему Марк не успел: вторая стрела вонзилась в песок буквально в дюйме от первой.

— Стойте спокойно, — донесся до них чей-то голос с опушки леса. — И не вздумайте бежать.

Увидев, что Марк поднял руки, Стивен последовал его примеру, уронив на песок принесенную ему куртку.

— Мы и не собираемся бежать, — крикнул Марк в сторону леса. — Мы заблудились, и нам очень нужно позвонить. Не одолжите ли ваш мобильник? И мы сразу же уберемся отсюда, как только такси вызовем.

— Говорите по-человечески! — грозно приказал им тот, кто прятался в лесу, подкрепив свое требование еще одной стрелой.

Стивен ошалело посмотрел на Марка.

— Я его понимаю... Точнее, могу пересказать то, что он говорит.

— И я тоже. — На лице Марка страх постепенно сменялся любопытством. — Но это точно не немецкий язык. И я почти с уверенностью могу сказать, что это и не русский. Как же мы их понимаем? Разве такое возможно?

Стивен не ответил; отвернувшись, он смотрел в сторону леса. И Марк тоже увидел, что оттуда к ним идут двое.

— Черт возьми! Нет, ты только погляди на них! — прошептал он. — Да они, похоже, из другой эпохи явились. И одежда... и оружие... Ничего себе!

Незнакомцы были одеты примерно одинаково: высокие сапоги, узкие штаны из хлопчатобумажной или шерстяной ткани и плотные полотняные рубахи или скорее туники, подпоясанные ремнем. Один держал в руках короткий кинжал и нечто вроде рапиры, а второй, немного пониже ростом, был вооружен большим луком, и Марк отлично видел, что в лук уже вложена стрела. Те три стрелы, что аккуратно вонзились в песок у самых их ног, безусловно означали, что перед ними чрезвычайно меткий стрелок и любая попытка бежать будет означать для них верную смерть.


* * *


Гарек и Саллакс осторожно приближались к незнакомцам.

— Я таких никогда раньше не видел, — шепнул другу Гарек, держа под прицелом светлокожего мужчину. — Ты только посмотри, как они одеты!

— Да уж, не похоже, чтобы они явились из тех стран, где я когда-либо бывал, — вторил ему Саллакс. — Впрочем, готов спорить: они все равно окажутся малакасийцами.

— Тот, темнокожий, вполне возможно, и впрямь с южного побережья. Вот только одет как-то нелепо.

— У него красная рубаха. Возможно, он королевской крови. — Версен насмешливо хмыкнул. — А что, если их сюда специально послали, чтобы они в ряды повстанцев затесались?

— Как можно было на это рассчитывать? Эти типы выглядят уж чересчур подозрительно. — Гарек пожал плечами. — Неужели Малагон такой дурак?

— Дурак он или нет, я не знаю, — откликнулся Саллакс, — а вот Гилмор это знает наверняка. И про этих он тоже сразу все поймет. Давай-ка отведем их в Речной дворец.

— И как мы это сделаем? — Гарек озабоченно огляделся. — Нам и самим не полагалось из засады высовываться, а если эти вот тревогу поднимут и сюда еще такие же сбегутся, так и вовсе беда.

— Ничего, тогда мы их обоих убьем, а сами сбежим, — спокойно возразил Саллакс и прибавил: — Слушай, а на каком это языке они говорили? Ты понял?

— Нет. Но это точно не малакасийский.

— Великие боги! Неужели они придумали какой-то особый шпионский язык? Мало им, что они целых пять поколений правят нами и нашей страной! Для чего им еще и шпионский язык понадобился? — Вид у Саллакса был такой грозный, словно он только и мечтает проткнуть обоих незнакомцев своей рапирой.

Погоди. Гилмор сразу разберется, кто они такие. — Гарек быстро оглянулся по сторонам. — Надо побыстрее их взять да и убраться отсюда восвояси, пока малакасийцы не набежали.


* * *


Стивен и Марк так и стояли с поднятыми руками, пока Саллакс и Гарек не подошли к ним совсем близко. Саллакс, гневно глянув на Стивена, приказал:

— На колени, шпион!

— Мы же сказали, что оружия у нас нет, — неуверенно возразил Стивен и умоляюще протянул к незнакомцам руки. — Послушайте, мы вам сейчас все объясним...

— Мы просто заблудились, — вмешался Марк, но тут же умолк, увидев, что кончик острой рапиры уперся Стивену прямо в грудь.

— Я же велел вам разговаривать по-человечески, твари вонючие! — взревел Саллакс. — Говори, как полагается, или я прямо сейчас вас обоих прикончу!

Марк посмотрел на Стивена, глубоко вздохнул, заставляя себя расслабиться, и неуверенно повторил:

— Мы заблудились. — Он был настолько потрясен, что не смог скрыть торжествующую улыбку. Глядя на Гарека, он почти с восторгом воскликнул: — У меня получилось! Я... я могу разговаривать на вашем языке!

— Вот-вот, так-то оно лучше, — буркнул в ответ Гарек и жестом велел ему продолжать.

— Я не знаю, как все это вышло... — снова заговорил Марк. — В общем, мы были у себя дома... А этот гобелен мы нашли. Хотя на самом деле он его украл... — Немного подумав, Марк поправился: — Нет, не украл, конечно. Это была просто шутка... Короче говоря, этот коврик нас сюда и отправил. Мы и сами не знаем, как это произошло, и совершенно ничего не понимаем. Но вот мы здесь, где бы это «здесь» ни находилось, и нам очень хотелось бы вернуться.

— Так вы, значит, воры? — спросил Саллакс.

— Нет, нет, — быстро ответил Марк. — Я — учитель, а он работает в банке. Мы из Колорадо. Вы слышали о Колорадо?

Нет, — сказал Гарек. — И ты лжешь: нет такого места — Колоредадо!

— Колорадо, — поправил его Стивен и тут же, словно извиняясь, поднял руки.

— Такое место есть, — решительно возразил Марк, — и мы как раз оттуда. Только мы понятия не имеем, как это нам удается разговаривать с вами на вашем языке. Боюсь, мы попали в какое-то иное время и место — в такое, какого и вообразить себе не могли. И что уж совершенно невероятно — сразу заговорили на вашем языке. Уверяю, никаких дурных намерений у нас нет. Мы — люди мирные. И просто очень хотели бы снова вернуться домой.

— Лжецы, шпионы и воры! — Стивен каждый раз испуганно моргал, потому что Саллакс, как бы подчеркивая значение каждого произнесенного им слова, взмахивал у него перед носом своей рапирой. — Я всех вас презираю! На колени!

Гарек вытащил несколько кожаных тесемок из висевшего у него на поясе мешочка, крепко связал незнакомцам руки за спиной и поднял с земли свитер Марка и его куртку. А Саллакс велел им подниматься по берегу к опушке густого лиственного леса.

— Как тебе это удалось? — чуть слышным шепотом спросил Стивен у Марка.

— Не знаю. Я просто расслабился, и слова сами пришли ко мне, — тихо ответил тот. — Хотя, по-моему, это совершенно невозможно! Знаешь, мне кажется, нас занесло куда-то в прошлое, и это нечто вроде средневековой Европы. Только я тогдашних языков не знаю... и ты, по-моему, тоже. — Марк прошел еще немного, оглянулся на своих пленителей и прибавил: — Нет, ты только послушай, что я говорю! Мы вернулись назад по временной оси!

— Что ж, раз так, единственное, что нам остается, это ждать и смотреть. Когда я увидел, как счет за телефон и банки из-под пива исчезли в этом мерцающем мареве над гобеленом, до меня стало доходить, что происходит нечто такое, чего мы никогда и вообразить себе не могли, — Стивен даже зажмурился, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце и скачущие мысли. И стоило ему немного расслабиться, как несколько совершенно неведомых ему до этого иностранных слов сами собой сложились в предложение: — Где мы?

Марк, услышав из его уст местную речь, быстро на него глянул и весело сверкнул зубами:

— Ну вот! И у меня получилось точно так же.

— А это не твое дело, тварь вонючая, где мы, — рявкнул Стивену в ответ Саллакс, пинком подгоняя обоих друзей. — Вы давайте, ногами-то побыстрее шевелите!

Стивен пробормотал:

— Извините, у меня просто случайно вырвалось.

Марк сдавленно фыркнул, и Стивен сразу приободрился; он вообще сразу почувствовал себя гораздо увереннее, когда они вновь оказались вместе. Ему пришлось собрать все свое мужество до последней капли, чтобы решиться и шагнуть на то таинственное мерцающее полотно. А когда он понял, что стоит на песчаном берегу какого-то мелкого залива, то первое, что ему пришло в голову, — что они действительно и совершенно случайно приоткрыли завесу над чем-то сверхъестественным и абсолютно неожиданным.

Странно, но, оказавшись на этом пляже, Стивен не особенно испугался; куда страшнее было всю ночь ждать неведомо чего, сидя на крыльце и не зная, что предпринять. Это ожидание буквально парализовало его волю, и теперь он был рад, что все же рискнул, хотя его жизни и угрожала смертельная опасность.

— Ты так и не сказал мне, захватил ли ты с собой пиво, — тихо сказал ему Марк. — Или, может, ты, кретин, как всегда думая неизвестно о чем, прихватил с собой пустые банки? Вполне в твоем духе... Господи, с каким удовольствием я бы сейчас холодного пивка выпил!

И Стивен, сам себе удивляясь, не выдержал и фыркнул. Но уже в следующее мгновение снова ощутил спиной легкий укол рапиры.


* * *


Близился вечер, когда они наконец добрались до леса, окружавшего полуразрушенный Речной дворец. Остановившись, Саллакс рывком поставил пленников на колени и кратко сообщил им, прислонившись к стволу старого клена:

— Ждем здесь до наступления темноты.

Марк посмотрел на развалины замка, которые были хорошо видны за деревьями, и спросил:

— А чего мы ждем?

Ему, пожалуй, больше хотелось выяснить реакцию этих людей на свой вопрос, чем получить какой-то конкретный ответ.

— Не твое вонючее дело! — прорычал Саллакс.

А Гарек, присев на корточки рядом с пленниками, спокойно пояснил:

— Отсюда до дворца всего несколько сотен шагов, но пространство перед ним совершенно открытое. Если вы действительно малакасийские шпионы, вам легко догадаться, почему мы пережидаем здесь. И, по-моему, вы также отлично понимаете, почему мы не можем вас отпустить, раз уж вам так много стало известно. — Он говорил почти извиняющимся тоном.

— Но мы не шпионы, — сказал Стивен, глядя на него и стараясь держать себя в руках. — Мы ведь уже объяснили...

— Да, — прервал его Гарек, — вы сказали, что некая волшебная ткань перенесла вас в наш лес из какого-то места под названием Колоридио или как-то там еще. Но вы же должны понимать, что нам трудно поверить подобным сказкам.

— Но это же сущая правда! — попытался втолковать ему Стивен. — Вчера вечером мы были еще у себя дома. Да вы посмотрите хотя бы на нашу одежду: там, где мы живем, гораздо холоднее.

— Да, — согласился Гарек, — в Малакасии действительно гораздо холоднее, чем у нас.

Стивен и Марк лишь молча посмотрели друг на друга и дружно пожали плечами. Обоим без слов было ясно, что надо снова попробовать объясниться с этими людьми, когда они доберутся до старого замка. Даже с такого расстояния было понятно, что дворец быстро превращается в груду развалин: заградительный ров с водой пересох, а внешняя зубчатая стена во многих местах осыпалась, и в ней виднелись обширные бреши. Этот замок, где из поколения в поколение обитали члены королевского рода, некогда был истинным шедевром архитектурного искусства, однако теперь служил лишь печальным напоминанием о былом процветании этой страны. Марк заметил даже, что над крыльями дворца провалилась кровля, видимо окончательно обветшав.

Быстро глянув на Гарека, он сказал:

— Господи, что же вы сотворили с этим дворцом?

— Это не мы, а время, непогода, кочевники, даже местные каменщики, которым был нужен камень, — все они внесли свою лепту в разрушение Речного дворца. Говорят, в нем когда-то обитал сам король со своим семейством. И я иногда пытаюсь представить себе, как этот дворец тогда выглядел, — задумчиво, как бы самому себе сказал Гарек.

— А кто там живет сейчас? — спросил Стивен.

— Сейчас никто. Там жили раньше, — поправил его Гарек, — члены королевской семьи, правители Роны. Но вот уже девятьсот восемьдесят двоелуний как никого из них здесь нет. — Заметив, что Стивен и Марк озадаченно переглянулись, он вдруг рассердился: — Только не притворяйтесь, будто вам все это в новинку! Это же из-за вашего поганого правителя мы в таком положении оказались. Проклятый ублюдок! Я теперь вынужден украдкой ходить по лесу в собственной стране! А уж к дворцу нам даже близко запрещено подходить — нам, коренным жителям Роны! Да этот дворец следовало бы сохранить как национальное сокровище, а он обречен на гибель, постепенно разваливается без присмотра, а мы и глаза на него поднять боимся — ползаем вокруг, раздавленные тяжкой десницей этого пса-убийцы, этого тирана, вашего правителя Малагона!

И Гарек, гневно глянув на пленников, поднялся и пошел на опушку леса, за которой виднелось абсолютно открытое пространство, отделявшее их от старого дворца.

Марк, быстро осмыслив полученную от Гарека информацию, поспешил обменяться возникшими у него мыслями со Стивеном. Говорил он по-английски:

— Значит так: это место называется Рона. И эта Рона враждует с некоей Мала... в общем, не важно. И правитель этой последней, как я понял, несколько тяжеловат на руку.

Больше он ничего не успел сказать, потому что Саллакс довольно сильно ударил его по виску тыльной стороной ладони.

— Я же велел тебе говорить на общепринятом языке! — проревел он. — Ты погоди: если только Гилмор скажет, что вы должны умереть, я с особым удовольствием вырежу твое сердце и скормлю его первой же деревенской собаке!

Марк тряхнул головой, пытаясь унять звон в ушах.

«Все, — решил он, — довольно!»

Он рывком схватил Саллакса за ноги, с силой ударил его под колени и, свалив на землю, в мгновение ока его оседлал. Хотя высвободить руки он так и не успел, зато успел как следует боднуть Саллакса в нос, прежде чем Гарек успел его оттащить.

Из расквашенного носа у Саллакса ручьем текла кровь. Он возвышался над Марком, тяжело дыша и держа наготове свою рапиру.

— Ладно, для допроса нам хватит и одного шпиона, — прорычал он, прямо-таки кипя от гнева. — Можешь попрощаться с жизнью, дружок!

Саллакс замахнулся, и Марк попытался уклониться от удара, однако удара не последовало. Гарек решительно встал между ними и крепко обхватил великана обеими руками, уговаривая его опустить оружие.

— Нет, Саллакс, нет! Это же самое настоящее убийство. А мы не убиваем безоружных пленников. Мы ведь из Роны, вспомни!

Саллакс не отвечал — он был слишком разгневан, чтобы что-то сказать, — и Гарек продолжил:

— Давай, вытри кровь и выпей. — С этими словами он вытащил из заплечного мешка фляжку и протянул ее Саллаксу.

Марк поспешил отползти в сторону, поближе к Стивену, но не успел — Саллакс все же с силой ударил его по ребрам носком сапога и прорычал:

— У нас с тобой еще все впереди, шпион!

— А ты развяжи меня, проклятый ублюдок! — с трудом переводя дыхание от боли, гневно выкрикнул Марк. — Освободи меня, и мы посмотрим, какой ты умелый и ловкий. Да я тебя, дерьмо собачье, эту рапиру проглотить заставлю!

— Марк, успокойся, — шептал Стивен, пытаясь остановить друга и предотвратить этот немыслимый поединок, тем более что Саллакс вроде бы несколько притих. — Нас же обоих из-за тебя убьют! И я не сомневаюсь, что если это произойдет, то и там, дома, мы тоже будем мертвы. Так что, ради бога, заткнись!

И Марк сдался, ругаясь и проклиная все на свете. И даже прилег на землю, отчаянно кашляя и пытаясь восстановить дыхание.


* * *


Брексан очнулась и почувствовала, что у нее страшно болит голова. Она не знала, сколько времени пробыла без сознания, но решила, что не так уж долго.

Брексан села, оглядывая истоптанный и окровавленный песок, потом подобрала к груди колени, обхватила их руками и опустила на них голову. Она сидела так довольно долго, пока немного не утихла боль в висках. Потом снова опасливо осмотрелась, но никаких признаков присутствия алмора не заметила.

«Если бы именно я была ему нужна, то наверняка уже валялась бы тут мертвая», — сказала она себе и попыталась встать.

На земле у своих ног она заметила листки пергамента, которые утром передал ей странный купец, и, поднимая их, поняла, что восковая печать сломана. Еще раз внимательно осмотревшись, прежде чем развернуть письмо, она углубилась в чтение.

Письмо было написано, точнее нацарапано, тонким неразборчивым почерком, и в нем содержался подробнейший план Речного дворца и окружающего его леса. На прилагающейся схеме стрелками и другими символами были обозначены пути наступления на дворец двух крупных вооруженных отрядов, а также направление главного удара атакующих после того, как они окажутся во внутреннем дворе замка, преодолев его внешние укрепления.

Видимо, отряд лейтенанта Рискетта должен был пробиться к дворцу с юга через бреши в крепостных стенах и через огромное окно в восточном крыле здания. А отряд лейтенанта Бронфио, к которому была приписана и сама Брексан, должен был нападать с севера и, войдя во двор через ворота с опускающейся решеткой, проникнуть в здание, разбив окна западного крыла.

Брексан задумчиво скатала листки в свиток; ей было совершенно ясно, что это письмо нужно как можно скорее доставить лейтенанту Бронфио. Голова все еще болела, но Брексан, не обращая на боль внимания, бегом бросилась вдоль опушки леса к окраинам Эстрада.

«Интересно, — думала она, — а не причастны ли к этой неожиданной атаке на дворец те странные чужеземцы, которых она видела утром на берегу?»

Проклиная свое невезение, Брексан рысью бежала по звериной тропе: она непременно должна добраться до лейтенанта Бронфио к рассвету! Если ей не удастся передать ему это письмо и план замка, жизни ее боевых товарищей будет, возможно, угрожать смертельная опасность; ну а на ее собственной карьере в армии принца Малагона можно тогда вообще поставить крест.

Брексан была одной из трех женщин, служивших в отряде Бронфио, и ей без конца приходилось лезть вон из кожи, прилагая куда больше усилий, чем ее соратникам-мужчинам, чтобы заслужить уважение и восхищение офицеров.

То, что она потеряла коня и не смогла вовремя доставить важное шпионское донесение, запросто уничтожит всякую надежду на ее дальнейшее повышение по службе — даже звания капрала ей теперь не видать, по крайней мере, ближайшие десять двоелуний.

И Брексан все бежала и бежала, страдая от страха и одиночества и отчаянно надеясь, что ей удастся избежать встречи в этом лесу с ронскими повстанцами, которые могут не только взять ее в плен, но и убить на месте. А все потому, что она, глупая и безответственная женщина, умудрилась отстать от своего отряда и оказалась в самом что ни на есть партизанском логове.

Лишь ближе к вечеру Брексан добралась наконец до лагеря, куда уже прибыл отряд лейтенанта Рискетта. Сам Рискетт широкими шагами мерил пространство вокруг палатки Бронфио. Люди вокруг готовились к предстоящему сражению. И Брексан поспешила к лейтенанту Бронфио, чтобы передать ему послание шпиона.

Объясняя свое опоздание, она не стала рассказывать о нападении алмора: она совсем не была уверена, что и без того чрезвычайно раздраженный лейтенант Бронфио ей поверит. И теперь с тревогой ждала, вся липкая от пота, грязная, усталая, пока лейтенант прочтет переданное ею послание.

Она еще там, в лесу, решила ничего не говорить о своей встрече с алмором: большинство малакасийцев считали этих демонов всего лишь выдумкой, сказочным персонажем, и она не сомневалась, что ее рассказ будет воспринят всего лишь как хитроумная попытка оправдать потерю одного из боевых коней принца Малагона. Поэтому Брексан сослалась на обыкновенный несчастный случай, какие нередко случаются при езде верхом.

И сейчас, стоя в напряженном ожидании у входа в палатку Бронфио, она старалась не обращать внимания на то, как пялятся на нее солдаты из отряда Рискетта. А ее сослуживцы из отряда Бронфио улыбались, проходя мимо, — одни сочувственно, Другие насмешливо. В общем, было ясно: пройдет немало времени, прежде чем ей позволят забыть, что она потеряла боевого коня.

Лейтенант Бронфио, вынырнув из-под полога палатки, смерил Брексан взглядом и приказал ей готовиться к атаке на Речной дворец.

— Коня себе выбери из вьючных. Там есть несколько достаточно крепких, — сказал он. — Твоя настойчивость и решимость непременно вовремя доставить мне столь важный документ, безусловно, достойны похвалы. Однако же в будущем я требую, чтобы ты, будучи солдатом малакасийской армии, проявляла большую осторожность в обращении с конями принца Малагона.

— Слушаюсь, господин лейтенант, — ответила Брексан и, осторожно глянув в сторону однополчан, тихо прибавила: — И еще, господин лейтенант... Там, на берегу, были чужие. Они...

— Пока что забудь об этом, — прервал ее Бронфио, которого раздражала чрезмерная наблюдательность юной посланницы. — Займись лучше подготовкой к завтрашнему бою.

И Брексан пришлось умолкнуть.


* * *


Наконец стало темно, и Гарек жестом приказал пленникам встать.

— Мы идем во дворец, — сказал он. — Старайтесь пониже пригибаться. И чтоб ни слова, пока не окажемся за крепостной стеной. Если хоть один из вас раскроет рот, оба ваших трупа так и останутся лежать тут до весеннего половодья.

Стивен и Марк дружно покивали.

Саллакс промолчал и первым вышел на открытый луг перед замком. Чтобы преодолеть это пространство и скрыться за внешней полуразрушенной стеной, им потребовалось меньше минуты, но Стивену показалось, что прошла целая вечность. Вспомнив, с какой меткостью Гарек стрелял утром, вонзая стрелы рядом с его ступней, он опасался, что и среди противников ронских повстанцев могут найтись столь же меткие лучники.

— Я даже не знаю, против кого, собственно, они борются, — проворчал он себе под нос, старательно пригибаясь к самой земле, но все равно чувствуя, что его спина и зад словно специально выставлены напоказ, так что любому лучнику попасть в них не труднее, чем в окорок, вывешенный в витрине мясной лавки.

Но когда они подошли к Речному дворцу вплотную, Стивену показалось, что он попал на съемочную площадку какого-нибудь крупнобюджетного фильма. Даже в своем убогом нынешнем состоянии этот старый замок производил поистине неизгладимое впечатление, черной громадой возвышаясь над ними на фоне звездного ночного неба. Трудно было поверить, что столь огромный, импозантный дворец построен для одной лишь семьи. Только в его основной части можно было бы, наверное, легко разместить несколько сотен важных гостей. А теперь замок стоял перед ними, словно безнадежно обветшавший монумент некогда великому прошлому, суть которого пока что Стивену была абсолютно недоступна. Впрочем, где-то в глубине души он все же чувствовал приятное возбуждение, мечтая поскорее попасть внутрь этого дворца и осмотреть его.

Мысли Стивена были прерваны тем, что Гарек взял его за руку и повел к узкому проходу в крепостной стене. Стивен несказанно обрадовался тому, что им с Марком не придется карабкаться через стену со связанными за спиной руками. Внешние каменные стены крепости вздымались вверх футов на тридцать, и, хотя они местами были уже сильно разрушены, взобраться на них было бы не так-то легко даже таким опытным скалолазам, как они с Марком. Стивен следом за Гареком протиснулся в узкий пролом и оказался на просторном дворе.

Заметив, что Гарек и Саллакс наконец-то вздохнули с облегчением, он понял, что здесь относительно безопасно. Но разговаривать они с Марком все еще не решались и молча шли через двор к основному зданию.

В одной из внешних стен замка Стивен заметил прямо-таки невероятной величины окно с цветными стеклами. Стивену доводилось путешествовать по Европе, когда он учился в старших классах школы и в колледже, так что он видел немало различных витражей и не сомневался, что этот не идет ни в какое сравнение даже с самым большим из виденных им. По его прикидкам, он был не менее ста футов в высоту и футов пятьдесят в ширину. Даже ночью, при свете лишь здешних лун-близнецов, было ясно, что это поистине удивительный образец изобретательности и инженерного искусства, хотя некоторые из стеклянных панелей сильно пострадали — скорее всего, пали жертвой мальчишек, любителей швыряться камнями по окнам, а затем удирать от возможного наказания через многочисленные дыры в полуразрушенной крепостной стене.

Стивен все еще не мог отвести глаз от изысканной работы создателей этого витража, по-прежнему прекрасного в лунном свете, когда Марк вдруг довольно сильно толкнул его локтем в ребра и молча указал на нижний левый угол здания, откуда просачивался мягкий, какой-то неземной свет. И Стивен понял, что они в замке не одни. Внутри их ждали другие люди.


ЮЖНОЕ ШОССЕ, ДЕНВЕР


— А ты к нему в банк заезжала? — спросила Дженнифер Соренсон, придвигая тяжелое дубовое кресло-качалку поближе к Ханне, которая, точно на жердочке, примостилась на заднем бампере пикапа, на котором они обычно развозили мебель заказчикам. — Он ведь сегодня должен быть на работе.

Ханна вытерла лоб рукавом футболки, и на ткани осталось влажное пятно. На улице было прохладнее, чем в магазине, и она с радостью согласилась сама погрузить в пикап довольно крупные покупки, сделанные одной пожилой парой.

— Заезжала, но его там нет. И мистер Гриффин сказал мне, что с самого утра его не видел. Они, кажется, вчера все вместе были в пабе, но Стивен и Марк довольно рано ушли. Я вечером звонила ему несколько раз домой, но каждый раз нарывалась на автоответчик.

Ханна благодарно кивнула матери, когда та подала ей моток веревки, и принялась связывать вместе два маленьких столика.

Некоторое время она работала молча, потом снова заговорила:

— Я, разумеется, могу понять, что иногда ему хочется провести вечерок не со мной, а в прежней компании. Мы и так перезваниваемся с ним по три-четыре раза на дню, и я порой чувствую себя просто ученицей выпускного класса. Но вот почему он сегодня на работу-то не пришел?

— Может, они слишком много выпили? — предположила ее мать. — Что, если они вообще дома, просто телефон выключили, чтобы их не беспокоили с похмелья?

— Вряд ли. Стивен — слишком ответственный человек, чтобы так поступить. Да и Марк, по-моему, тоже. Я знаю, они вполне могут как следует выпить, но чтобы утром не пойти на работу... Нет, здесь что-то другое.

— Ну что ж, вы ведь с ним, кажется, сегодня вечером куда-то собирались, верно? — спросила Дженнифер и, когда дочь согласно кивнула, прибавила: — Вот и ступай домой. Приведи себя в порядок и жди его звонка. А если он все же не позвонит, позвони ему сама еще раз, только учти: в жизни случается всякое. Иногда человек вдруг обнаруживает, что...

— Да, я понимаю. Он, возможно, действительно меня избегает. И все-таки, уверяю тебя, такое поведение на него не похоже. — И она подчеркнула свою уверенность тем, что решительно затянула узлом крепежную веревку в кузове пикапа. — Пожалуй, мы слишком быстрыми темпами достигли столь близких отношений, и если сейчас Стивен попросту от меня бегает, так в этом и я виновата не меньше, чем он. А сейчас я просто хочу узнать, не случилось ли с ним чего, потому что даже если он и начал меня динамить, то работу он, конечно же, пропускать бы не стал.

Ханна легко спрыгнула на тротуар, пожала руки пожилым покупателям и помахала им, когда они, сев в пикап, поехали прочь.

Дженнифер Соренсон любовно обняла дочь за плечи.

— Я уверена, что он и не думает тебя динамить. А если это и так, значит, он не тот, кто тебе нужен.

— Спасибо, мама... Но я в полном порядке, не волнуйся. Может, я даже съезжу к нему сегодня вечером и спрошу, что происходит. Если он действительно болен, ему, наверное, даже приятно будет меня увидеть. А если он решил дать мне отставку, я, пожалуй, предпочту, чтобы это произошло сегодня, а не завтра, когда в половине пятого утра мы потащимся на пик Декейтер. — Ханна тоже обняла мать и неожиданно прибавила: — Мне, кстати, совершенно не повредит поспать несколько лишних часов, да и тебе моя помощь здесь пригодится, тем более в субботу.

— Вот и отлично. Однако уже шестой час, так что поезжай-ка ты лучше домой и приведи себя в порядок. А я тут все уберу и закрою магазин. Если ты все еще будешь дома, когда я вернусь, мы с тобой куда-нибудь сходим.

— Спасибо, мам. — Ханна нежно чмокнула мать в висок.

Она отперла замок на цепи, которой ее мотоцикл был прикован к чугунной скамье перед магазином, и лихо вскочила в седло, намереваясь с ветерком промчаться по знакомым улицам. Шлем так и остался болтаться на руле, и Дженнифер сердито крикнула ей вслед с крыльца магазина:

— Шлем на голову надень, Ханна!

Надевая шлем, Ханна шутливо крикнула ей в ответ:

— Вот так? А я-то все удивляюсь, откуда у меня на голове эти проклятые шишки? За это лето я, по-моему, потеряла очков сорок или пятьдесят из своего ай-кью, стукаясь головой о разные предметы. Боюсь, мам, на старости лет тебе придется еще заботиться о своей незамужней дефективной дочери.

И она, послав матери нежнейшую улыбку, нажала на стартер.

Дженнифер Соренсон медленно поднялась в магазин, позволив двери самой закрыться за нею. А потом еще некоторое время постояла, собираясь с мыслями. И сейчас, через двадцать семь лет, она по-прежнему удивлялась тому, как много любви, тревоги и сочувствия испытывают родители по отношению к своему ребенку. У нее это началось в ту самую минуту, когда новорожденную Ханну впервые положили ей на грудь, и неизменно продолжается до сих пор, в течение всех этих двадцати семи лет.

В юности она даже не догадывалась, что именно воспитание дочери окажется самой осмысленной и важной вещью в ее жизни. И теперь, чувствуя себя неумелой, неспособной помочь Ханне справиться с очередной сердечной драмой, которая, возможно, уже поджидает ее, Дженнифер повернулась, снова открыла дверь, быстро выбежала наружу и тихо окликнула дочь:

— Ради бога, Ханна, будь осторожна!

Но та, наверное, была уже в нескольких кварталах от магазина и, конечно же, услышать ее не могла. И все же у Дженнифер стало легче на душе.

Несколько успокоившись, она вернулась в магазин, чтобы все прибрать и запереть двери.


* * *


Ханна, приехав домой, не обнаружила на автоответчике ни одного отклика от Стивена на свои многочисленные телефонные послания, а потому ждать не стала. Быстро приняв душ, она натянула джинсы, кроссовки и старый шерстяной свитер, который купила себе еще в средней школе. А потом, схватив ключи от машины и ветровку, вышла из дома и поехала прямиком в каньон Клир-Крик.

Ханна терпеть не могла всякие дамские сумочки, предпочитая носить небольшой кошелек в кармане куртки или в заднем кармане джинсов. Она редко пользовалась макияжем, но для тех редких случаев, когда ей необходимо было произвести впечатление, она возила с собой специальный рюкзачок, в который была свалена целая куча разнообразных косметических средств.

Втайне она была даже рада, что сегодняшний вечер не требует от нее подобного уровня подготовки; а потому свой рюкзачок с косметикой она оставила дома на стуле.

Дорога, ведущая на запад, в горы, была забита медленно ползущим транспортом. Лыжный сезон еще, правда, не начался, однако в эти октябрьские выходные многие приезжали, чтобы полюбоваться одетыми в яркий осенний наряд осинами на склонах гор, так что на соединяющем два штата шоссе № 70 хватало тех, кого местные несколько презрительно называют «отдыхающими».

Ханне совсем не хотелось раньше времени предаваться отчаянию — сперва нужно было узнать, действительно ли Стивен ее избегает, — и она, открыв окно, пыталась наслаждаться хрустким воздухом осеннего вечера в горах.

Ханна очень любила осень и начинала поджидать ее прихода с наступлением первых холодных вечеров, что в Денвере обычно происходило в конце августа.

Наконец, оставив большую часть транспорта на основном шоссе, идущем на запад, она свернула в каньон, по боковой дороге довольно быстро добралась до Айдахо-Спрингс и очень удивилась, увидев оба автомобиля — и Стивена, и Марка — припаркованными на дорожке возле дома № 147. Судя по припорошившему тротуар снежку, ни та, ни другая машина весь день не трогались с места. То ли приятели решили этим утром отправиться на работу пешком и по какой-то причине где-то застряли, то ли вообще не выходили из дома.

В гостиной, в холле и на кухне горел свет, но снаружи не было видно, есть ли кто-нибудь в доме. Ханна постучалась, но ей никто не ответил. Она снова постучалась, потом, сдвинув решетку для барбекю, стоявшую на крыльце, вытащила из-под ее заднего колеса запасной ключ — Стивен сам в прошлые выходные показал ей, где этот ключ хранится. Она еще раз постучалась, но, поскольку на ее стук так никто и не отозвался, вздохнула и, решительно открыв дверь, вошла в квартиру.

И почти сразу же поняла, что в доме что-то неладно. У нее было такое ощущение, будто она физически, кожей, чувствует странное трепетание в воздухе, словно в доме гуляет сквозняк после того, как неожиданно налетевший ураган вдребезги разбил одно из окон. А войдя в гостиную, Ханна увидела нечто и совсем удивительное. Больше всего это было похоже на пляшущие в воздухе разряды статического электричества.

— Стивен! — крикнула она в пустоту дома. — Марк, Стивен, вы здесь?

Но ей никто не ответил, и она так и осталась стоять на пороге гостиной, завороженная желтыми и зелеными огоньками, неярко мерцавшими в воздухе над старым, разваливающимся диваном, купленным в комиссионке, который ребята отчего-то просто обожали. Эти огоньки были настолько странными, что Ханна почувствовала себя не в своей тарелке и решила поскорее уйти, оставив Стивену записку, и продолжить его поиски где-нибудь в другом месте.

— Может, они оба сидят у Оуэна? — бормотала себе под нос Ханна, пытаясь найти какой-нибудь листок бумаги.

Потом подошла к письменному столу Стивена, стоявшему у стены, надеясь хоть там обнаружить что-нибудь, на чем можно было бы нацарапать записку.

Не обнаружив на столе ни одной ручки, Ханна отодвинула в сторону стул и выдвинула верхний ящик стола — и когда она это сделала, странные огни, дрожавшие в воздухе, вдруг стали совершенно неподвижными, словно кто-то невидимый повернул в соседней комнате выключатель.

— Какого черта? — сказала Ханна, споткнувшись и опуская глаза.

Она не сразу заметила, что кофейный столик придвинут вплотную к дивану и на нем удобно раскинулась странная ткань, похожая на гобелен, спадающая на пол и покрывающая всю центральную часть гостиной. Ханна присела на корточки и пощупала ткань. На ощупь ткань оказалась мягкой и удивительно приятной, однако ничего похожего на нее Ханне до сих пор видеть не доводилось: явно гобеленового плетения, ткань эта была еще и искусно расшита разноцветными символами, фигурками и непонятной формы предметами.

Некоторые из этих изображений напоминали примитивные рисунки деревьев и гор, другие явно представляли собой руны — но весьма необычные, она таких никогда не видела, хотя прочитала немало книг по древней истории и культурологии. Эта ткань была, безусловно, старинной, и Ханна изо всех сил пыталась определить, к какому периоду она относится, но не могла припомнить, чтобы даже дед, антиквар и большой любитель истории, когда-либо показывал ей такой странный орнамент.

— Я просто потрясена твоим вкусом, Стивен! — сообщила Ханна пустой комнате и решила, что непременно как следует расспросит Стивена об этой замечательной ткани, как только его найдет.

Она снова повернулась к письменному столу, не заметив, что задние ножки стула, который она отодвинула, задели краешек ткани и она теперь собралась вокруг них волнами. Но ни ручки, ни даже огрызка карандаша с обкусанным кончиком Ханна ни на столе, ни в ящике так и не нашла.

Она задвинула ящик и, оглянувшись, увидела на каминной полке в старом кувшине сразу несколько карандашей и ручек, а рядом — фотографию Марка Дженкинса, гордо стоявшего рядом с велосипедом на какой-то горной тропе, судя по всему, на Трэйл-Ридж-роуд в национальном парке Колорадо.

— Ага! — воскликнула Ханна и двинулась к вожделенным пишущим предметам. Ни о чем не подозревая, она машинально убрала со своего пути стул, придвинув его к письменному столу, и ткань, собравшаяся вокруг ножек стула, мгновенно расправилась, расстилаясь прямо у нее под ногами.

Ханна Соренсон ступила на нее и исчезла.


КАМИН


— Эй, Гарек, Саллакс! — Версен Байер махал им рукой с того конца длинного дворцового коридора. — Где это вас целый день носит?

Вглядываясь в полумрак коридора, Стивен увидел, что группа людей таскает вниз, видимо в подземелье, большие деревянные ящики. Он разглядел также широкие каменные ступени, ведущие в довольно просторное темное помещение, едва различимое в свете факелов, но разобрать, что именно они там складывают, не сумел. К ним подошел какой-то могучий человек со светлыми волосами, мальчишески наивным лицом и огромными мускулистыми ручищами. Одет он был примерно так же, как и Гарек с Саллаксом, а на поясе у него висели длинный охотничий нож и небольшой обоюдоострый топорик, наточенный, похоже, как бритва.

— А что это, Саллакс, у тебя с носом? — лукаво улыбаясь, спросил Версен.

— Это все он! — И Саллакс сердито мотнул головой в сторону Марка.

— Ага! И кто же мы такие? — Версен повернулся к чужеземцам. — Судя по тому, как вы связаны, я бы сказал, что вы, голубчики, оказались шпионами. А если судить по вашей одежде, то вы, похоже, надеетесь ввести новую моду и ждете, что в ближайшее двоелуние все оденутся так же.

— Мы не шпионы, — сухо ответил Стивен.

Заметив расквашенную физиономию Марка, Версен спросил:

— Эге? А с тобой что случилось?

Марк заставил себя улыбнуться и мотнул головой в сторону Саллакса:

— Это все он!

Стивен, Версен и Гарек дружно засмеялись, а Саллакс надулся и, не желая на них смотреть, отвернулся к стене. Услышав смех, к ним подошла и Бринн.

— Неужели я единственная, кому кажется странным, что вы вот так смеетесь все вместе? Особенно если учесть, что двое из вас связаны? — спросила она.

На лбу у нее блестели капельки пота, потому что она вместе с другими людьми тоже таскала тяжелые ящики, и в целом вид у нее был довольно непрезентабельный, но Марку она почему-то показалась удивительно привлекательной.

Гарек обнял Бринн за плечи и подвел ее к связанным чужеземцам.

— Это Марк Дженкинс и Стивен Тэйлор. Они из Колор... Колорадо? — Он вопросительно посмотрел на Стивена. Тот кивнул. — Очевидно, они провалились сквозь магическую ткань, которую украли... нет, нашли, и их занесло на берег рядом с мысом.

Саллакс вмешался:

— А точнее, это малакасийские шпионы, и явились они сюда за сведениями о ронских повстанцах.

— В такой одежде? — недоверчиво посмотрела на него Бринн.

— Так я о том и говорю! — осмелился вставить Стивен. Он все пытался как-то ослабить кожаные ремешки, которыми были стянуты за спиной его руки, но это ему плохо удавалось, и натертую до крови кожу только сильнее жгло с каждой новой попыткой. Устав бороться со своими путами, он решил немного оглядеться и вскоре понял, что этот дворец, точнее большая его часть, стал жертвой сильнейшего пожара. В воздухе еще витал запах застарелой гари, и под ногами похрустывали угольки. Стивен понимал, что чем дольше им с Марком удастся поддерживать беседу с этими людьми, тем больше они узнают о том, куда попали, и тем больше у них появится шансов на спасение, как только они освободятся — если, конечно, сумеют освободиться.

И Стивен постарался ни о чем не думать, расслабиться и позволить словам чужого языка беспрепятственно проникать в его мозг.

— Как вас зовут? — спросил он девушку.

— Бринн Фарро, — ответила она, вытирая тонкой рукой вспотевший лоб.

— А скажите, Бринн Фарро, — снова спросил он, — у вас не найдется немного еды или хотя бы воды? Мы целый день на ногах и ничего не ели с тех пор, как...

— Ничего, поедите, когда я вам разрешу! — грубо прервал его Саллакс. — Бринн, отведи их наверх и запри в одной из комнат на третьем этаже.

— Почему бы тебе самому это не сделать? — пожала она плачами.

— Потому, моя дражайшая сестрица, что уж лучше я вместо тебя потаскаю в подвал эти ящики. — Саллакс сунул девушке свой охотничий нож. — На. И если они попытаются бежать, перережь им горло. — Он повернулся к Марку и Стивену и прибавил: — Я бы не советовал вам проверять, хорошо ли Бринн умеет управляться с охотничьим ножом. Она им владеет на редкость умело. Как и любым другим оружием. Учтите это, мои странно одетые друзья!

Гарек дал Бринн еще несколько кожаных ремней, и она повела пленников к огромной лестнице в дальнем конце коридора. Когда они проходили мимо деревянных ящиков, Стивен осторожно бросил взгляд на тот, что еще не был заколочен, и прошептал Марку по-английски:

— Это оружие! В этом ящике, должно быть, не менее тысячи стрел, точно таких, какими Гарек стрелял в нас сегодня утром.

— Они, наверно, к войне готовятся — с этими, как их там?..

Марк умолк, заметив, что Бринн, стоя чуть выше, на лестничной площадке, внимательно наблюдает за ними, прислушиваясь к чужой речи. В руках она держала факел, которым освещала ступени перед собой. Глядя на нее, Марк решил, что она на редкость хороша собой. Ее бледное лицо удивительным образом оттеняли темно-каштановые волосы, и было видно, что она, несмотря на хрупкое телосложение, достаточно крепка и вынослива.

«Должно быть, — думал Марк, — она вполне может постоять за себя в любой схватке. Тут хочешь, не хочешь — научишься, особенно когда растешь вместе с таким братцем, как Саллакс!»

И то, как Бринн держала охотничий нож — острием вперед, готовая вспороть брюхо любому подвернувшемуся врагу, — лишь доказывало справедливость его предположений. Однако же руки у нее были очень изящные с нежной, точно фарфоровой, кожей — руки женщины, которая, когда у нее есть время, с удовольствием заботится о своей внешности. И в эту минуту Марк мечтал об одном: освободиться от пут и хотя бы коснуться этих прелестных ручек, сжимавших опасный клинок.

А Бринн, с любопытством глядя на них, спросила:

— На каком языке вы говорите?

— На этом языке говорят у нас в Колорадо и вообще в тех местах, откуда мы родом, — ответил ей Стивен на языке Роны, чувствуя, что чужие слова уже гораздо легче складываются в предложения и срываются с языка.

— Хотя мы, если честно, никак не поймем, каким образом научились говорить на вашем языке, — прибавил Марк. — Причем это, должно быть, произошло почти сразу, как мы сюда попали. — Бринн не ответила, и он тут же сменил тему: — Скажи, зачем вы прячете оружие в подвале этого старого замка?

Бринн вгляделась в темноту нижнего этажа, где оставались ее друзья, и жестом велела Стивену и Марку следовать за ней дальше.

— Я вам по пути расскажу, — шепнула она.

Они миновали площадку второго этажа, и Стивен мельком заметил нечто вроде парадного зала для приемов. Это было поистине громадное помещение, к дверям которого от лестницы вел короткий широкий коридор. На невысоком постаменте еще виднелись останки трона. Почерневший и обугленный, трон этот, казалось, терпеливо ждал возвращения изгнанного короля. Но Бринн продолжала идти по лестнице вверх, и зал тут же скрылся во тьме. Сейчас путь их освещал лишь свет факела.

— Если вы шпионы, — снова заговорила Бринн, — то вам и так известно, зачем нам оружие. Если же вы не шпионы... Впрочем, я понятия не имею, откуда вы могли явиться.

Она снова умолкла. Теперь они поднялись уже на самый верх огромной парадной лестницы, и казалось, что тот коридор, откуда они начали свой подъем, находится где-то далеко-далеко внизу. Бринн остановилась и повернулась к ним лицом.

— Мы живем под пятой у Малакасии с незапамятных времен — уже четыре или пять поколений. Ее правитель Малагон Уитворд — человек злобный и жестокий; и воины его оккупационных войск тоже становятся все более жестокими, хотя и посланы поддерживать мир у нас в Роне. — Бринн с каким-то отчаянием отбросила прядь волос, упавшую ей на глаза. — Вот мы и сражаемся, чтобы отвоевать у них свою свободу и право управлять своей страной; мы хотим жить по своим законам, а не по тем, которые навязывает нам Малагон; мы хотим вновь стать самостоятельным государством, а не «оккупированной территорией».

— Что ж, звучит вполне разумно, — тихо сказал Стивен.

— Да уж, — согласился Марк. — Точно такие же цели ставили перед собой многие революционные и освободительные движения на протяжении долгого времени. Похоже, и здесь происходит примерно то же самое. Хоть мы и не знаем, где это «здесь» находится.

— Но вам все же необходимо понять, — вмешался Стивен, — что мы-то сами не имеем ни к чему, здесь происходящему, ни малейшего отношения. Мы просто заблудились. Да, мы совершили ужаснейшую ошибку... Нет, это я совершил ужаснейшую ошибку! Из-за этого мы сюда и попали. И теперь нам совершенно необходимо найти кого-то, кто мог бы помочь нам вернуться. — Стивен даже шею вытянул, пытаясь заглянуть девушке в глаза и надеясь увидеть там хотя бы искорку сочувствия. — Ты не знаешь, есть ли хоть один человек, способный нам поверить — и помочь?

Бринн помолчала, явно колеблясь, потом сказала:

— Да, я знаю такого человека. Вообще-то мы ждем, что он скоро здесь появится, но не знаем точно, сможет ли он вернуться. Если кто и может вам помочь, так только он. — И она, тяжело вздохнув, прибавила: — Хотя, по жестокой иронии судьбы, именно он может оказаться тем, кто прикажет вас убить. Впрочем, если вы действительно заблудились и не служите правителю Малакасии, то, надеюсь, он вам все же поможет. Мы здесь столько смертей видели — ведь Малагон убивает наших людей даже просто так, если его левой ноге этого захочется. Мне бы очень не хотелось, чтобы и вас убили — тем более если вы невиновны. И тем более что наши, ронцы... народ Роны всегда считался доброжелательным и миролюбивым.

Бринн острием ножа указала в сторону длинного коридора с каменными стенами.

Видимо, где-то здесь и расположена наша темница, догадался Стивен.

— А разве вы не можете... — начал было Марк, пытаясь продолжить этот разговор, но Бринн подняла руку, призывая его к молчанию, и твердо сказала:

— Нет. И больше никаких разговоров.

Они в полном молчании миновали несколько дверей и наконец добрались до последней, в самом конце коридора. Дверь была широкая, двустворчатая; резные ее створки обгорели дочерна и неуклюже болтались на сломанных петлях.

Бринн распахнула дверь и жестом приказала пленникам войти внутрь. Но в неярком свете факела Стивену и Марку стало ясно, что помещение, в котором они оказались, служит лишь прихожей для целой анфилады других комнат. Если учесть их количество и размеры, то становилось ясно, что в этих покоях некогда проживала весьма важная персона. Большую часть одной из стен занимал здесь камин, красиво облицованный природным камнем.

Бринн велела пленникам сесть по разные стороны от низко висящей и совсем почерневшей потолочной балки и, закинув несколько кожаных ремешков на эту балку, сперва прикрепила их к стене, а потом с помощью весьма хитроумных узлов привязала обоих мужчин к деревянной колонне посреди комнаты. Затем, подняв факел повыше, быстро глянула на Марка Дженкинса, сунула нож за пояс, пригнулась, скользнула в изуродованную пожаром дверь и исчезла в коридоре.

Комнату мгновенно окутала непроницаемая тьма. Некоторое время Стивен и Марк сидели в полном молчании.

— А она, по-моему, ничего, — наконец произнес Марк. Стивен расхохотался в ответ, что было скорее непроизвольной реакцией на царивший в его душе страх, и сказал:

— Еще бы. И вполне возможно, она даже пригласит тебя к себе и познакомит с родителями. Но все же постарайтесь, юноша, чтобы домой она возвращалась не позднее одиннадцати, иначе ее братец своим боевым топориком запросто превратит вас в мясной фарш и будет им рыбок в аквариуме кормить!

Марк тоже засмеялся.

— А знаешь, мне сейчас даже и думать не хочется о том, где мы, как сюда попали и почему так ловко говорим на каком-то неведомом языке. Давай-ка лучше постараемся как-нибудь освободиться от этих пут, а потом осторожненько спустимся по лестнице и выберемся из этого замка. У тебя перочинный ножик с собой?

— Нет, — удрученно ответил Стивен. — Он в кухне на столе остался.

— Ну, знаешь, у меня просто нет слов! Ты собирался прыгнуть на этот волшебный коврик, причем тобою же и украденный, не зная, куда попадешь — в какую страну и какую эпоху, — и даже ножа перочинного с собой не прихватил!

— Понимаешь, я был уверен, что наверняка погибну, — попытался оправдаться Стивен. — Ты исчез. Я решил, что ты попросту испарился или с тобой еще какая-то чертовщина произошла, и был уверен, что и со мной произойдет то же самое. В общем, извини, я не подумал, что мне и в загробной жизни штопор понадобится.

— Ты прав. И твоя смелость заслуживает восхищения. Ты поступил храбро, хотя и глупо. Я-то ведь нечаянно на эту чертову тряпку наступил — споткнулся об угол камина и угодил в ловушку. — Марк тщетно пытался хотя бы немного ослабить ремни, которыми был крепко привязан к столбу. — А знаешь, если как следует постараться, то мы, пожалуй, все-таки сумеем освободиться. Надо выбираться отсюда, пока солнце не взошло.


* * *


Через некоторое время пошел дождь. Он так стучал по крыше, словно решил смыть в океан всю южную Рону. Сильный ветер, который они отлично почувствовали на берегу еще утром, и ночью тоже не улегся, напротив, продолжал дуть с удвоенной силой, занося косые струи дождя в комнату через лишенные стекол окна и оставляя лужи на каменном полу. Стук дождевых капель и вой ветра заглушали все остальные звуки, и было невозможно определить, не идет ли кто-нибудь по коридору к их двери, поэтому Стивен, упорно напрягая слух, не сводил усталых глаз с дверного проема.

Друзья совместными усилиями старались порвать или хотя бы ослабить свои путы; когда один после сотни тщетных усилий окончательно выдыхался, его тут же сменял другой, пытаясь перетереть ремень о ребро колонны, к которой они были привязаны. Однако вскоре они обнаружили, что, как бы они ни были измучены, засыпать на полторы-две минуты, а потом снова просыпаться куда хуже, чем вообще не спать, и решили для бодрости громко считать вслух. Марк считал по-немецки, по-русски, затем снова по-немецки, но уже задом наперед. Один раз он даже попытался посчитать свои рывки на языке Роны.

— Ein Hundert[9], — отсчитав очередную сотню, выкрикнул Марк, перекрывая рев ветра и шум дождя. Поскольку Стивен и не подумал подхватывать эту бесконечную мантру, Марк подтолкнул его локтем. — Эй, Стив! Твоя очередь. Давай на этот раз попробуем по-французски. Ты ведь учил французский в колледже, правда? — Ответа не последовало: его дружок крепко спал. — Ну хорошо, хорошо. Я еще немного поработаю. Ты ведь и впрямь всю прошлую ночь не спал. Только не рассчитывай, что у меня хватит сил более чем на двести рывков. Кстати, я просто не знаю, как по-немецки считать после двухсот. — Он задумался и покачал головой. — Целых два семестра я учил немецкий и умею считать только до двухсот! А вот на языке этой Роны я мог бы сосчитать и до миллиарда, хоть я даже в первом классе здешней школы не учился! Кто бы мог подумать!

Поскольку Стивен по-прежнему не отвечал, Марк умолк и продолжил свои монотонные усилия, считая уже по-ронски.

Дойдя до двух тысяч пятисот шестидесяти четырех, он почувствовал, что ремень, которым он был привязан к столбу, лопнул. Несмотря на то что руки у него были стерты в кровь, а ягодицы и ляжки сводило от бесконечного раскачивания и подпрыгивания, он наконец-то был свободен от пут!

Адреналин буквально хлынул ему в кровь, когда впервые за несколько часов ему удалось встать и выпрямиться. Впрочем, руки у него все еще оставались связанными за спиной, но он решил, что Стивен сумеет развязать их или в крайнем случае даже перекусить ремешки зубами. Марк даже с некоторым сочувствием смотрел на друга, в неуклюжей позе спавшего на каменном полу: ведь Стивен умудрился проспать такое волнующее событие!

Дождь как будто пошел потише, и Марк, шаркая затекшими ногами, подошел к окну: первые проблески зари уже пробивались меж грозовых туч.

— Эй, Стивен, проснись! Времени у нас совсем мало. — Стивен не пошевелился, и Марк повысил голос: — Ну же, Стив! — И он сердито тряхнул друга за плечо. — Пока что мы еще можем успеть отсюда убраться. Давай, просыпайся!

Марк торопливо осмотрел комнату; при вспышках молний он успел заметить в каменной облицовке камина несколько странных трещин и, прижавшись спиной к облицовке, стал связанными руками ощупывать ее. Неуклюже повернувшись в темноте, он чем-то поранил себе плечо и, двигая руками вверх и вниз, обнаружил острый край какого-то камня, более других выступавшего над каменной кладкой. Нагнувшись и прислонившись к этому камню лбом, он громко воскликнул, ни к кому не обращаясь:

— Господи, ну почему это так трудно?!

Истерзанные руки его свело судорогой, и он некоторое время постоял с закрытыми глазами, ожидая, когда боль отпустит его. И вдруг почувствовал, что камень сдвинулся с места. Тогда Марк сильнее нажал на него, и он еще немного сместился. Он толкал камень то одной стороной лба, то другой, и с каждым его усилием камень все сильнее раскачивался. Лоб у него был уже весь в крови, но он не отступал, пока камень с оглушительным грохотом не упал на пол.

— Черт! Как это неудачно! — сердито пробормотал Марк и прислушался, не услышал ли этого шума кто-нибудь внизу.

Но никаких шагов ни на лестнице, ни в коридоре он не услышал и принялся изо всех сил тереть кожаным ремнем, стягивавшим ему запястья, об острый край разрушенной каминной облицовки. На этот раз дело пошло на лад, и через несколько минут ему удалось перетереть путы и освободить руки.

Уже занимался серый рассвет, и Марк собрался было растолкать Стивена, но понял, что нужно, наверное, сделать так, чтобы повстанцы не застали их врасплох, если случайно войдут в комнату до того, как Стивен тоже сумеет освободиться от пут. Он поднял с пола выпавший камень и уже хотел вставить его обратно, но тут заметил в стенке камина тайник, а в нем — несколько кусков свернутого в трубку пергамента.

— Что это?

Марк пробежал глазами написанное на листках, но сумел разобрать лишь несколько слов ронского языка — пока что говорить ему на нем явно было значительно проще. Он даже поднес листки к окну, где было немного посветлее, но и тогда разобрать написанное не смог и лишь равнодушно пожал плечами.

Скорее всего, это просто любовное послание какой-то давным-давно жившей здесь дамы. Ничего, в кармане у него есть коробок спичек, который он позавчера прихватил в «Пабе Оуэна», так что с помощью этого пергамента будет гораздо легче развести в лесу огонь, если, конечно, им удастся до леса добраться.

Марк решительно сунул куски пергамента в задний карман, аккуратно вложил камень на прежнее место и пошел будить Стивена.


* * *


Лейтенант Бронфио приказал своим солдатам спешиться задолго до того, как они достигли луга, посреди которого высился Речной дворец; он, впрочем, отлично понимал, что пешие воины куда более уязвимы в случае нападения ронских повстанцев, которые в последнее время что-то уж очень подняли голову. Сквозь еще висевшую над землей рассветную дымку он видел, как солдаты отстегивают свои луки и проверяют, свободно ли ходят в ножнах мечи и рапиры. Кое-кто уже выжидающе поглядывал на командира — когда же тот подаст команду и они пойдут на штурм этой старой крепости, которая с опушки леса кажется совершенно заброшенной.

Лошадей привязали к деревьям на лесной поляне, и Бронфио поднял руку, безмолвно отдавая приказ продвигаться к дворцу. Они должны были напасть с севера и в первую очередь сжечь канаты, на которых держится решетка ворот, чтобы мгновенно и беспрепятственно проникнуть внутрь. Цель, поставленная лейтенантом Бронфио, солдатам была ясна: нужно захватить парочку партизан для допроса, а остальных либо уничтожить на месте, либо взять в плен и в дальнейшем публично повесить на центральной площади.

В задних рядах своего отряда Бронфио заметил троих солдат, с трудом тащивших к опушке леса какой-то бочонок. Бочонок был хоть и невелик, но весил явно немало. Лейтенант знаком велел Брексан помочь им, затем первым выбрался к самому краю леса и, стоя там в укрытии, приказал отряду пока что замедлить ход: ему хотелось немного понаблюдать за двором, чтобы удостовериться, что партизаны действительно там. Тот купец-шпион не предоставил ему никаких сведений о том, сколь сильного сопротивления здесь следует ожидать, и молодому офицеру это очень не нравилось. Как, скажите, штурмовать замок, если не знаешь ни количества партизан, ни насколько хорошо они вооружены? Впрочем, бочонок с горящей смолой должен в любом случае уравнять силы, и Бронфио собирался применить его еще до начала схватки. Рискетт тоже запасся таким бочонком.


* * *


А по ту сторону луга, в обеденном зале дворца шевельнулся, просыпаясь, Гарек. Они совсем недавно закончили носить вниз ящики с краденым оружием, доспехами и серебром и складывать их в старую цистерну для воды и теперь улеглись прямо на полу, надеясь до восхода солнца урвать хотя бы несколько минут сна, а потом поскорее убраться отсюда, чтобы избежать встречи с утренним патрулем. Гарек планировал незаметно увести людей повыше в горы, и уже там, над рекой, залечь и проспать до полудня.

Он не очень хорошо представлял себе, как Саллакс намерен поступить с пленниками, но при мысли о том, что их придется убить, его пробирала дрожь.

«Жаль, — думал он, — Гилмора нет! Уж Гилмор точно знал бы, как тут поступить».

Гарек верил в то, что их борьба способна вернуть свободу землям, оккупированным армией Малагона, и ради этого готов был даже убивать и уже убивал не раз, понимая, что для окончательной победы необходимы чрезвычайные жертвы. И все же убивать безоружных пленников — это отвратительно! Гарек не испытывал ни малейшей уверенности, что способен на такое.

Он сел, любуясь рассветными лучами, проникавшими сквозь разноцветные стекла витража, видневшегося на том конце коридора и украшавшего площадку на парадной лестнице.

— Пожалуй, пора, — пробормотал он себе под нос и принялся натягивать сапоги.

— Не уверен, что сегодня утром вам вообще удастся отсюда уйти, — услышал он за спиной чей-то тихий голос и резко обернулся, хватаясь за охотничий нож, который, прежде чем уснуть, как всегда положил рядом с собой на пол.

— Кто там? — негромко спросил он, вглядываясь в темноту. На фоне еще более темной стены вспыхнул знакомый теплый огонек; Гарек почувствовал слабый запах фалканского трубочного табака и сразу узнал его.

— Гилмор! Боги, как ты меня напугал! — Гарек снова лег на пол, неотрывно глядя на этот огонек. — Как ты сюда пробрался?

— Гилмор? — Версен, мгновенно проснувшись, повернулся к нему и зевнул во всю пасть, точно серый болотный медведь. — И правда, Гилмор. Пес тебя задери, до чего же я рад, что ты здесь!

Он с трудом поднялся на ноги и бросился обнимать старика. Понемногу и все остальные проснулись и собрались вокруг них, радостно приветствуя Гилмора.

Это был старый человек, одетый в длинную шерстяную рубаху, выпущенную поверх кожаных штанов, заправленных в сапоги; несмотря на обычную для южной части Роны жару, на нем, как всегда, был дорожный плащ с капюшоном. Бородатый, но с изрядно облысевшей головой, Гилмор был невысок ростом, даже, пожалуй, пониже Бринн, но в плечах широк и еще достаточно силен, да и ноги у него были вполне крепкие и быстрые. Хотя он, конечно, был уже немолод — никто и не знал, сколько ему двоелуний, — но его ясные глаза и часто улыбавшиеся губы порой казались совсем молодыми на дочерна загорелом лице. Во время вечных своих странствий Гилмор никогда не носил с собой никакого оружия, кроме короткого кинжала; впрочем, Гарек ни разу не видел, чтобы он и этот-то кинжал из ножен вытаскивал.

— Что ты имел в виду, говоря, что нам сегодня никуда отсюда не уйти? — спросил он Гилмора.

— А то, что вам, точнее нам, сегодня отсюда просто не выбраться, потому что дворец окружен двумя большими отрядами малакасийцев, готовых к штурму, — сообщил старик, задумчиво попыхивая трубкой.

— Дьяволы вонючие! — вырвалось у Саллакса, и он бросился к окнам, пытаясь хотя бы примерно определить, велики ли силы противника.

Мика, обиженно скривив губы, спросил:

— А откуда, интересно, они узнали, что мы здесь? Впрочем, все равно — куда нам с двумя вооруженными отрядами тягаться. Мы ни себя защитить не сможем, ни дворец.

— Версен, Гарек, Мика! — крикнул Саллакс. — Тащите-ка обратно два последних ящика да поскорее их открывайте. Нам понадобятся луки и очень много стрел.

Трое партизан бросились выполнять его поручение, а Гилмор по-прежнему сидел, опершись спиной о стену и попыхивая трубкой, и наблюдал за их действиями.

— Бринн, — крикнул Гарек, готовясь нырнуть в старую цистерну, — ты бы лучше привела сверху тех двоих. Может, нам удастся ими воспользоваться, если до переговоров дело дойдет; обменяем их, чтоб самим отсюда вырваться.

— Или используем их в качестве живого щита, — буркнул Саллакс, глядя, как его сестра, прыгая через ступеньку, бежит по лестнице.

— Каких это двоих? О чем речь? — осведомился Гилмор с неожиданным интересом.

— Да мы с Гареком двух шпионов возле мыса вчера поймали. Бринн их где-то наверху привязала. — Саллакс протянул старику большой лук.

Гилмор некоторое время задумчиво смотрел на оружие, затем осторожно положил его на пол.


* * *


Завывания ветра к утру несколько стихли, так что Стивен и Марк успели услышать шаги торопливо поднимавшейся по лестнице девушки.

— Скорей, назад к столбу! — велел Стивен, когда Бринн остановилась у их двери.

Марк кивнул и заметил:

— Правильно, особенно если вспомнить, что Саллакс говорил о ее умении управляться с охотничьим ножом.

Войдя в комнату, Бринн внимательно посмотрела на двух чужаков, которых на всю ночь оставила привязанными к столбу, и по лицу ее скользнула гримаса отвращения, словно она поверить не могла, что способна на такой отвратительный поступок. Впрочем, она быстро взяла себя в руки и, твердо сжав губы, выхватила нож и решительно двинулась к пленникам. Но не успела она взмахнуть ножом, чтобы перерезать ремни, которыми чужеземцы были привязаны к стене и балке, как вдруг изумленно вскрикнула: Марк ловко перехватил ее руку, крепко стиснув запястье. Он вовсе не собирался ломать ей кости и, как только она выронила нож, сразу же ослабил хватку.

Бринн хотела позвать на помощь, но Стивен опередил ее, крепко зажав ей рот и нос ладонью. Марк тем временем поднял нож Бринн и сказал:

— А теперь ты пойдешь с нами. И будешь нашим пропуском на выход отсюда.


* * *


— Я их не вижу, — крикнул Саллакс Гареку, который торопливо распаковывал ящики с мечами, луками и стрелами, — хотя солнце уже почти взошло. Чего они ждут?

Ветер наступающего двоелуния несколько умерил свою давешнюю ярость, но деревья все еще сильно раскачивались и сгибались под его порывами. В период двойного полнолуния ветры всегда дули очень сильные. Саллакс до боли в глазах вглядывался в лесную опушку, высматривая хотя бы малейшие признаки начинающейся атаки, но в густой зелени было совершенно невозможно разглядеть воинов противника. Приходилось ждать, пока они выйдут на открытое пространство и двинутся к замку. В сердцах Саллакс даже пнул обугленный кусок какого-то древнего бревна.

А Гилмор на том конце зала преспокойно выбил пепел из трубки и набил ее свежим табаком из своего кожаного кисета.

Гарек, подтянувшись на руках, вылез из цистерны и склонился вниз, чтобы принять у остававшегося внизу Версена ящик со стрелами. Краем глаза он видел, что Гилмор встал и идет к нему, но взгляд его почему-то прикован к широкой лестнице в конце зала.

— Ну что ж, доброе утро, друзья мои! Я давно уже вас поджидаю. — Гилмор говорил так, словно был чем-то приятно удивлен.

Гарек озадаченно посмотрел на него.

— Гилмор, ты это о чем? — Потом, проследив за взглядом Гилмора, снова наклонился над цистерной и крикнул: — Версен, Мика, быстро наверх!

Гарек, схватив свой лук из розового дерева, мгновенно вложил в него стрелу и прицелился в сторону лестницы.

Неожиданно возникший шум заставил Саллакса оторваться от окна; он обернулся и сразу же заорал, выхватывая из ножен свою рапиру и бросаясь к лестнице:

— Ах вы, ублюдки вонючие! Клянусь, на этот раз я вас обоих уложу!

И Гарек снова услышал спокойный голос Гилмора:

— Все в порядке, друзья мои. Спускайтесь. — Но никто из партизан не обратил на старика внимания, приготовившись к бою.

— Ни шагу дальше! — крикнул Марк Саллаксу, который уже начал подниматься по лестнице им навстречу. — Иначе я перережу ей горло еще до того, как ты до меня доберешься.

И он приставил к горлу Бринн отнятый у нее охотничий нож.

— Убей его, Гарек, — приказал Саллакс. — Да стреляй же! Ты наверняка попадешь!

Версен, также вооружившись большим луком, вылез наконец из цистерны.

Стивен присел на корточки за Марком, который в свою очередь прикрывался Бринн, как живым щитом. Несмотря на сопротивление, Марк легко удерживал девушку, одной рукой крепко обнимая ее за плечи; второй рукой он приставил к горлу Бринн страшный клинок, прижав его так, что при каждой попытке освободиться из-под лезвия выступали капельки крови. Красные струйки стекали на лиф ее платья, и она каждый раз вскрикивала — правда, скорее от страха и удивления, чем от боли.

— Луки на пол! — крикнул Марк и, чтобы побудить партизан к более быстрым действиям, легко, почти нежно, коснулся острым кончиком ножа горла Бринн.

Но этой крошечной ранки оказалось достаточно: Версен и Гарек с грохотом бросили луки на пол.

— Зачем вы это делаете? — спросил своих друзей Гилмор. — Они ведь не шпионы.

— Что ты сказал? — Саллакс даже слегка повернулся, чтобы посмотреть на него. — Ты что это имеешь в виду, а?

Но ответить Гилмор не успел: бочонок с горящей смолой влетел в огромное окно с цветными стеклами, сокрушив дивный витраж и усыпав градом осколков серый каменный пол, который так и засверкал всеми цветами радуги. И почти сразу же едкий черный дым стал заполнять огромный обеденный зал.

Гарек, увидев, что некоторые из малакасийцев уже пролезли в брешь в крепостной стене и идут на приступ, подхватил с пола свой лук, вложил стрелу и начал стрелять. Солдаты тут же поспешно отступили к основному отряду, скрывшись за стеной. Однако донесшийся оттуда крик боли доказывал, что стрела Гарека свою цель все же найти успела.

— Назад, наверх, быстро! — негромко скомандовал Марк Стивену и Бринн и, схватив девушку за локоть, увлек ее на верхние этажи дворца.

— Старайтесь не вдыхать этот дым! — послышался громкий голос Саллакса. — Хватайте оружие и быстрее к окнам! Мика, найди что-нибудь и прикрой этот бочонок.

Водой горящую смолу залить невозможно, так что их единственной надеждой было хоть как-то уменьшить задымление. Впрочем, эта надежда Саллакса разлетелась вдребезги, когда в окно на противоположном конце зала влетел второй бочонок с горящей смолой.

Саллакс повернулся к Гареку и что было сил заорал:

— Постарайся не пустить их ближе! Если дым здесь станет слишком густым, быстро поднимайтесь на площадку второго этажа и занимайте позиции у того окна. Пока что нам тут есть куда отступать, но все же не хотелось бы, чтобы нас в угол загнали.

— Вот именно! — крикнул в ответ Гарек, забрасывая за спину два больших колчана со стрелами.

А Саллакс, выхватив из кучи оружия, лежавшего возле цистерны, боевой топор, ринулся по лестнице за убегающими пленниками.

— Я сейчас вернусь! — крикнул он.

— Оставь их в покое, Саллакс. Все равно им отсюда никуда не уйти, — попытался остановить его Версен.

Но Саллакс его не слышал: прыгая через три ступеньки, он мчался в сторону покоев, расположенных на самом верхнем этаже дворца.


* * *


Стивен метнулся по длинному коридору, на бегу высматривая знакомую дверь.

— Сюда! — крикнул он Марку, который тащил за собой упирающуюся Бринн.

Без излишних церемоний втолкнув девушку в комнату, Марк поспешил на помощь Стивену, пытавшемуся задвинуть засов на искореженной пожаром и временем двери.

Когда с этим было покончено, Марк, сунув нож за ремень джинсов, повернулся к Бринн и попытался извиниться:

— Послушай, я бы не хотел, чтобы ты думала, будто...

Он не договорил: молодая женщина влепила ему такую пощечину, что он отлетел к двери и, не устояв на ногах, тяжело плюхнулся на каменный пол.

— Ты мне шею порезал, хрен поросячий! — завопила она, размахивая у него перед носом кулаками.

Стивен быстро влез между ними и обхватил Бринн руками.

— Послушай, сейчас у нас куда более важные проблемы, ты потом с ним разберешься. Кто эти солдаты? Это малакасийцы?

— Да! — Глаза ее гневно сверкали. — Интересно, откуда им стало известно, где мы прячем оружие? Как они могли догадаться — разве что вы помогли?

И, подбежав к окну, она посмотрела вниз. Сверху хорошо было видно, что большая часть солдат укрылась за зубчатой внешней стеной двора, поджидая, пока горящая смола не удушит или не ослепит партизан.

— Они наверняка нас убьют, — сказала Бринн с горечью, — или, что еще хуже, казнят на площади для всеобщего устрашения.

Марк, стоя рядом с ней у окна, спросил:

— А что, если мы сдадимся? Ведь мы-то не имеем к этой войне никакого отношения.

Она резко повернулась к нему; ее глаза были всего в нескольких дюймах от его лица.

— Да если это так, то они вас на ближайшем дереве повесят, и вы будете висеть там все ближайшее двоелуние в назидание всем, кто еще осмелится примкнуть к повстанцам!

Ни Марк, ни Стивен понятия не имели, что это за «двоелуние» и как долго оно длится, но тем не менее подобная перспектива обоих нисколько не радовала.

Оба довольно долго молчали, потом Стивен с надеждой спросил:

— А может, нам просто спрятаться где-нибудь здесь?

— Лучше бы нам примкнуть к схватке! — сердито сказала Бринн, указывая окровавленным пальцем на дверь.

— Чтобы твой братец тут же перерезал нам глотку? Нет уж, спасибо, — с горечью возразил Марк. — Придется все же подождать. Будем надеяться, что либо твои друзья их прогонят, либо они просто нас не найдут — даже если войдут во дворец. Он все-таки очень велик. Может, мы сумеем пока что отыскать какой-нибудь другой выход...

Договорить Марк не успел: по двери яростно загрохотал боевой топор Саллакса.

— Я сейчас вас обоих прикончу! — орал он, оставляя глубокие зарубки на почерневшем дереве.

Щепки так и летели, а Саллакс в своей неуемной ярости все продолжал рубить. Марк озирался в поисках какого-нибудь тяжелого предмета, который можно было бы придвинуть к двери и хоть немного ее укрепить. А Стивен словно застыл на месте; лицо у него было не просто бледным, а мертвенно-серым. Бринн медленно пятилась, отступая в соседнюю комнату и торопливо оглядываясь в надежде обнаружить еще какой-нибудь выход. Но другого выхода отсюда не было. Ну что ж, значит, Саллаксу придется вырубить ту дверь, чтобы ее освободить. И хорошо бы это произошло до того, как внизу прорвутся малакасийцы.


* * *


В Речном дворце действительно имелись еще одни, запасные, ворота с подъемной решеткой — внутри крепостной стены. Первые ворота, огромные, сделанные из мощных стальных балок и дубовых бревен, перекрывали основной вход в древнюю твердыню. Они так и остались там, где рухнули много двоелуний назад, когда последние обитатели Речного дворца бежали от страшного пожара, уже унесшего жизнь принцессы Данаи, ее сына Данмарка III и Теннера Фалканского.

Правитель Роны Маркой II установил эти дополнительные ворота, чтобы обезопасить западные двери дворца, из которых можно было прямиком попасть в королевские покои. В течение того недолгого мира, что предшествовал его смерти, принц Маркой велел мастерам Роны создать во дворце самый большой и красивый витраж во всех Восточных землях. Целая команда талантливых мастеров в течение многих двоелуний работала над этим произведением искусства, и наконец витраж был установлен в восточной стене большого зала дворца.

Однако это гигантское окно представляло собой настоящую «ахиллесову пяту» всей оборонительной системы замка: любая атака неприятеля центром своих усилий непременно избрала бы именно эту стену дворца, ибо огромное цветное окно в ней воспринималось, разумеется, как легко достижимая цель.

И вот, чтобы до некоторой степени предотвратить подобное развитие событий, Маркой приказал создать дополнительные ворота, о наличии которых, естественно, никто из нападающих знать не мог. Обороняя эти ворота, всего лишь несколько хорошо вооруженных воинов могли довольно долго и без особых усилий выдерживать натиск значительно превосходящих сил противника.

И вот теперь лейтенант Бронфио решительно направлялся прямо к решетке этих ворот. Он не сомневался в успехе, и уверенность эта еще больше окрепла, когда его отряд без особых потерь пересек открытое пространство перед дворцом. Напряженно вглядываясь сквозь толстую решетку ворот, он видел, что дым от горящей смолы густыми клубами вырывается из окон зала.

Бронфио махнул рукой стоявшему чуть позади него лучнику, а когда тот подошел к самым воротам, велел ему поджечь стрелу и выстрелить в мощный канат, надежно прикрепленный к внутренней стене и удерживавший ворота. Бронфио рассчитывал таким образом поднять решетку ворот — уничтожив веревки, которыми она крепилась к весьма хитроумной системе запоров.

На какое-то мгновение ему стало страшно: ведь если тяжелые бревенчатые ворота внезапно рухнут, под их весом может рухнуть и вся примыкающая к ним часть стены — причем прямо на малакасийцев. Однако каменная перемычка оказалась прочной, и, когда освобожденная от крепежных веревок решетка ворот поднялась, его люди смогли осторожно и без потерь подобраться к соседней стене.

Бронфио улыбнулся, довольный собой, и отдал приказ идти на штурм.

— Используйте дым как прикрытие, — тихо сказал он солдатам. — Нам неизвестно, сколько их там.

Его подчиненные, в том числе и Брексан, понимающе кивали. Затем Брексан, поднырнув под нависавшую решетку ворот, взбежала по каменным ступеням на крыльцо, скользнула в вестибюль и оказалась в обеденном зале дворца.

Бронфио ждал, когда последний из его солдат тем же путем проникнет во дворец, затем выхватил меч и тоже двинулся к входу. Когда он, пригнувшись, прошел под решеткой ворот и выпрямился, прямо перед ним вдруг возник Джакрис Марсет, тот самый купец-шпион из Эстрада.

— Я давно уже поджидаю вас здесь, лейтенант, — ледяным тоном заявил Джакрис. — Мы ведь никак не можем допустить, чтобы вы поделились высказанным мною мнением с его величеством, не правда ли?

И Бронфио почувствовал, как между ребрами у него входит лезвие кинжала. И даже немного удивился тому, что боль оказалась не такой уж и сильной. Затем странный испепеляющий жар стал распространяться от раны во все стороны; спину жгло, точно раскаленным железом; та же жгучая боль охватила и грудь, и он забился в судорогах. Ноги молодого офицера несколько раз непроизвольно дернулись, колени подогнулись, но он не упал: Джакрис крепко держал его сзади.

Бронфио попытался крикнуть, позвать на помощь и только тут понял, что этот фатоватый с виду «купец» крепко зажал ему рот и нос, не давая дышать. И Бронфио сдался. Пронизывающая его насквозь жгучая боль затмила теперь все на свете.

Мир вокруг начал медленно меркнуть, словно огромное облако дыма от горящей смолы окутало его со всех сторон. И он вдруг подумал о матери... о том, как когда-то они играли с нею в мяч у фонтана на площади. В тот день еще шел дождь. Мягкие каштановые волосы матери выбились из косы, обычно такой тугой, и свободно рассыпались по плечам. А он, Бронфио, был еще совсем маленьким... Затем эти воспоминания исчезли где-то в глубине его меркнущего сознания, и лейтенанта со всех сторон обступила тьма.


* * *


Брексан прижималась к земле: ей казалось, что так легче дышать. Сперва она хотела проползти дальше, внутрь, навстречу врагу, но передумала. Девушка слышала вокруг тяжкое дыхание, кашель, но не была, уверена, кто это — малакасийцы или партизаны; все люди кашляют одинаково.

Затем ей показалось, что позади происходит какая-то потасовка, шум которой заглушают этот кашель и отхаркивание. Изогнувшись, но не вставая с земли, она оглянулась, выхватив меч, — мятежники вполне могли предпринять атаку с фланга. И только тут увидела, что кто-то лежит у самой решетки ворот.

Глаза сильно слезились, и, лишь как следует проморгавшись, Брексан сумела разглядеть тело лейтенанта Бронфио. Было ясно, что он умер, так и не успев сделать ни шагу к дверям дворца и сразиться с мятежниками. Бронфио просто зарезали. Прямо тут, у ворот. Это было неправильно. Все должно было быть совсем не так. Ведь операция шла в соответствии с четким планом. И никаких особых потерь в их рядах не предполагалось — во всяком случае, таких потерь.

Желудок у Брексан сжался, и она почувствовала, что ее сейчас вырвет. Судорожно сглатывая, она изо всех сил старалась сдержать тошноту, понимая, что теперь недопустимо проявлять слабость, ибо события, похоже, разворачивались совсем по-другому.

Услышав шорох и стук камней, осыпающихся с разрушенной крепостной стены, она полностью сосредоточилась на этих звуках. Какой-то хорошо одетый молодой мужчина ловко перебирался через стену; несколько его неосторожных движений и вызвали этот небольшой камнепад. Брексан вгляделась и тут же узнала давешнего купца, передавшего ей план штурма старого дворца.

Значит, все это было подстроено! Значит, этот купец специально заманил сюда Бронфио, вызвав его с севера, чтобы иметь возможность убить! Но зачем?

Никаких ответов Брексан пока не находила и все оглядывалась на темное облако дыма, заполнившее уже весь огромный обеденный зал. Потом решительно сунула меч в ножны и бегом бросилась вслед за убийцей.


* * *


Гарек задыхался в клубах густого дыма, но настроение у него несколько поднялось, когда он заметил, что большая часть этого вонючего облака движется в одном направлении. Малакасийцы совершили ошибку, бросив второй бочонок с горящей смолой в окно, находящееся на противоположном конце зала: разбив это окно, они создали довольно сильный сквозняк, причем не только в зале, но и во всем дворце, и дым быстро уносило прочь.

Гарек и Версен заняли позицию на парадной лестнице между первым и вторым этажами. Отсюда сразу можно было заметить любого, кто попытается проникнуть в зал через то или другое окно.

«Хвала богам Северных лесов, — думал Гарек, — что мы с Саллаксом успели опустить решетку на запасных воротах и закрепить канаты после того, как прошлой ночью вернулись во дворец вместе с этими чужеземцами».

Хотя до сих пор не ясно, как все-таки Гилмору удалось проникнуть в здание совершенно незамеченным; впрочем, сейчас не время думать об этом. Он знал, что еще несколько минут — и малакасийцы подожгут крепежные канаты на решетке ворот, а затем с помощью лошадей откроют тяжелые металлические и деревянные запоры и прорвутся во внутренний двор. В таком дыму остановить их будет совершенно невозможно, так что зал они вскоре захватят, и тогда ему, Гареку, и остальным его друзьям останется лишь отступать на более высокие этажи дворца. Что они будут делать, когда окажутся в ловушке на самом верху, — это уже другой вопрос.

Мика, Намонт и Джеронд луками владели плохо и, вооруженные мечами и боевыми топорами, охраняли окна обеденного зала, то и дело поглядывая друг на друга и словно черпая в этом дополнительные силы для предстоящей схватки, ибо всем им было страшно. А Версен и Гарек, притаившись на верхних ступенях лестницы, готовились излить смертоносный дождь стрел на тех солдат, что полезут через разбитое окно с цветными стеклами. Те малакасийцы, что успели первыми добежать до стен дворца, выбили почти всю нижнюю часть гигантского витража, но двое из них уже лежали мертвыми, и стрелы Гарека торчали у них из груди.

Время шло, но горящая смола, несмотря на сильный сквозняк, все продолжала распространять удушливый дым, почти до потолка уже заполнивший зал.

— Версен, — окликнул друга Гарек, — поднимись-ка еще немного и выбей окно на следующей лестничной площадке. Надо впустить сюда побольше вольного ветра.

Но хотя великан и сделал то, о чем его просил Гарек, это помогло мало, и плотный едкий смрад продолжал душить их.

Глаза у Гарека слезились так сильно, что было трудно рассмотреть что-то внизу сквозь эту темную пелену. В какое-то мгновение ему показалось, что в разбитое окно с цветными стеклами лезет какой-то малакасийский солдат, и он, почти не целясь, выстрелил.

Раздался крик удивления и боли — словно подтверждение тому, что Гарек, один из лучших лучников Роны, даже в таком дыму стреляет на редкость метко. Потом все снова стихло, а он продолжал мучительно вглядываться в клубящийся дым, пытаясь понять, какова ситуация на данный момент. Проклятый дым был таким густым, что Гарек с трудом мог разглядеть даже Верена, притаившегося всего в нескольких шагах от него.

— Теперь-то уж они, наверное, подняли решетку и прошли в ворота, — прошептал Гарек куда-то в дым, надеясь, что Версен его услышит.

— Видимо, да, — тихо откликнулся тот. — По-моему, надо перебираться повыше. Этот дым делает именно то, на что они и рассчитывали.

И, словно подтверждая его слова, с противоположного конца зала донесся задушенный крик.

— Поднимайтесь сюда! Скорей! — закричал Гарек. — Они уже в зале! Отступайте, отступайте!

Мика вдруг вынырнул из дыма всего в нескольких шагах от него, и Гарек чертыхнулся — он чуть не выпустил в собственного друга стрелу. Следом за Микой появился и Джеронд; о Намонте ни тот ни другой ничего не знали.

— Намонт! — крикнул Гарек, медленно спускаясь по лестнице. — Эй, Намонт! Иди сюда! Поднимайся наверх!

— «Иди сюда, Намонт!» — передразнил его снизу чей-то незнакомый голос. — К сожалению, ваш Намонт пока что никак не сможет присоединиться к вам, однако вы его непременно увидите чуть позднее.

Незнакомец язвительно засмеялся.

И Гарек, хоть и не видел его, все же выстрелил на голос прямо в облако дыма.

— Суки вонючие! — с каким-то удивлением простонал невидимый противник. — Да я же всех вас перебью до последнего!

Версен тоже спустился к Гареку.

— Похоже, ты в него попал, — сказал он.

— Надеюсь, что так, — ответил тот. — По-моему, они схватили Намонта.

— Сейчас не время думать об этом, Гарек. Нужно поскорее отсюда выбираться.

И Версен стал торопливо подниматься на третий этаж.

Окна, которые он выбил, пропускали достаточно ветра, и лестница над площадкой второго этажа оказалась практически свободна от дыма. И теперь четверо молодых мужчин, поднимаясь по ней, вовсю кашляли, стараясь изгнать из легких едкий привкус горящей смолы.

Вдруг Гарек снова остановился и обернулся назад.

— А где Гилмор? — спросил он. Мика тоже остановился и сказал:

— Я не видел его с тех пор, как в окно влетел первый бочонок со смолой.

— Тогда я возвращаюсь в зал, — решительно заявил Гарек.

— И тебя убьют еще до того, как ты с лестницы спуститься успеешь, — сердито возразил ему Версен. — Не волнуйся, Гилмор вполне способен сам о себе позаботиться. Давай-ка лучше поторопимся.

Эти слова Гарека явно не убедили, но он, понимая, что в данный момент и впрямь ничего сделать не может, неохотно последовал за Версеном. Войдя в коридор третьего этажа, они увидели на дальнем его конце Саллакса, с диким упорством рубившего топором какую-то дверь.

— Саллакс! — сердито окликнул его Гарек. — Ты что здесь застрял? Лучше бы нам помог! Малакасийцы уже в здании — и поднимаются за нами следом по лестнице.

Саллакс перестал махать топором и подошел к ним; лицо его прямо-таки пылало гневом.

— Ничего дурного они ей не сделают, — заверил его Гарек. — Она им нужна только для того, чтобы выбраться отсюда. Идем скорее!

Версен, свернув куда-то вбок, провел их по узкому незаметному коридору к винтовой лестнице.

— Здесь, надеюсь, мы сумеем какое-то время продержаться, — сказал он.

Винтовая лестница, отделявшая третий этаж дворца от находившихся выше королевских покоев, была довольно короткой, но зато и самой узкой из всех каменных лестниц во дворце, благодаря чему превращалась в весьма удобную оборонительную позицию внутри здания. Нападающие могли подниматься по ней только по одному, так что справиться с ними не составило бы особого труда.

Гарек, быстро поднявшись по этой лесенке на верхний этаж, пробежал по коридору мимо множества закрытых деревянных дверей и остановился у окна, выходившего во двор. Стрелять отсюда было одно удовольствие: любой, кто осмелился бы подойти к дворцу, виден был бы как на ладони. В рукопашной схватке Гарек никогда не чувствовал себя достаточно умелым и сильным, так что с радостью предоставил возможность защищать винтовую лестницу Саллаксу и остальным своим товарищам.

Присмотревшись, вдали, за крепостной стеной, он, как ему показалось, увидел быстро промелькнувшую знакомую фигуру — это был тот самый хорошо одетый молодой купец, которого он видел в таверне «Зеленое дерево».

«А что он-то там делает?» — удивился Гарек и тут же позабыл о купце, заметив Гилмора.

Старик стоял на опушке в том месте, где окружавший дворец луг глубоким мысом врезался в лес. Там же, к югу от дворца, виднелись и привязанные к деревьям лошади малакасийцев. Гарек видел, как Гилмор поднес ко рту сложенные рупором ладони и что-то крикнул в сторону леса. Слов Гарек расслышать не мог, но страшно удивился, когда после этого Гилмор вдруг обернулся, посмотрел вверх, на замок, и помахал ему рукой — словно знал, что Гарек на него смотрит!

Затем Гилмор, осторожно выбравшись из леса, направился в сторону дворца. С первого взгляда могло показаться, что это самый обыкновенный старик, вышедший утречком прогуляться.

Вдруг у Гарека за спиной, в коридоре, раздался удивленный возглас, и Саллакс требовательно окликнул его:

— Вернись-ка сюда!

Гарек поспешил к винтовой лестнице. Малакасийская стрела глубоко вонзилась в деревянную дверную раму прямо напротив лестницы. Саллакс молча указал ему на стрелу, а потом потыкал пальцем куда-то вниз, в то место, откуда начиналась узкая лестница, и Гарек мгновенно понял его. Какой-то малакасийский лучник попытался — и это ему почти удалось! — используя рикошет, попасть в защитников винтовой лестницы.

Гарек вложил в лук стрелу и, мысленно прикинув угол наклона лестницы, быстро нагнулся и выстрелил. Он успел еще увидеть, как стрела, ударившись о стену, исчезла из виду, и почти мгновенно тишину разорвал яростный вой. Уже в третий раз сегодня, стреляя вслепую, Гарек сумел послать свои смертоносные стрелы точно в цель.

Глядя вниз, он прямо-таки светился от гордости, словно говоря всем своим видом: «Вот я каков! Я действительно лучший лучник в стране!» Впрочем, длилось это всего несколько мгновений; вскоре радость его угасла, и он, снова полностью овладев собой, лег на пол, чтобы удобнее было стрелять, — и вовремя: тут же еще одна малакасийская стрела рикошетом вонзилась в деревянную дверную раму.

Саллакс с улыбкой помог ему встать.

— Здорово это у тебя получилось, — сказал он. — Благодаря твоим хитрым приемам и нашим боевым топорам мы, наверное, целый день сможем эту лестницу удерживать.

— А что мы будем делать, если они за подкреплением пошлют? — спросил Мика. — Они же знают, что мы не можем тут вечно торчать.

— Не можем, — согласился Саллакс, — и скоро нам придется подумать, как незаметно выбраться отсюда.

— Ага, а они будут стоять внизу, поджидая нас, — вмешался Джеронд. — Им ведь только и надо — дождаться, когда мы сами будем вынуждены отсюда спуститься.

— Это верно, но пока что продолжим оборону: это, по крайней мере, даст нам время обдумать дальнейшие действия.

И Гарек, собрав с пола рассыпавшиеся стрелы, сунул их в колчаны и уже собрался вновь занять выигрышную позицию у окна, когда из лестничного проема повалил все тот же вонючий темный дым.

— О нет! — простонал Гарек.

На этот раз было ясно, что бежать им некуда.

Вскоре уже и весь коридор заполнился едким дымом. А снизу все чаще летели стрелы, и вскоре уже штук восемь торчало из той двери, что была напротив лестницы. Гарек продолжал отстреливаться вслепую, но криков боли больше не слышал ни разу, так что вряд ли можно было предположить, что он в кого-то попал. И он, и все остальные задыхались от дыма, горло драло как наждаком. Было ясно, что долго им здесь не продержаться.

Они по очереди стерегли выход с лестницы, чтобы остальные могли хотя бы ненадолго отойти к окну, вдохнуть чистого воздуха и освободить легкие от ядовитого дыма. Однако так продолжалось недолго; вскоре первый малакасиец все же сумел прорваться наверх. Он выскочил из дымного облака, дико визжа и как бешеный размахивая своим мечом. Гарек успел присесть, уходя от удара, и услышал жуткий лязг меча, обрушившегося на каменную стену.

А потом до него донесся — и почему-то очень долго еще звучал у него в ушах — какой-то тошнотворный гул; затем послышался оглушительный треск и вопль такого невероятного первобытного ужаса, что у Гарека просто кровь в жилах застыла. Он почувствовал, как в лицо ему плеснуло какой-то жидкостью, и поднял руку, чтобы утереться; рука тут же стала липкой — это явно была не вода. И он, несмотря на окутывавшие его клубы темного дыма, увидел, что весь забрызган кровью одного из нападавших.

Но осматривать себя времени не было; ему пришлось броситься ничком на пол, чтобы избежать свирепых ударов мечом, которые точно безумный, не глядя, наносил один из малакасийцев. На полу Гарек наткнулся на что-то теплое и мягкое, похожее на подушку, но какой-то странной формы. Ощупав загадочный предмет, он понял, что это человеческая нога, отрубленная выше колена чудовищным ударом боевого топора Саллакса.

Похолодев от гнева и отвращения, Гарек пополз обратно к лестничному проему, почти ничего не видя в густом дыму, и стал стрелять вниз, выпуская одну стрелу за другой. Малакасийцы тут же отступили от лестницы, и Гарек услышал снизу крики боли.

«Вряд ли, — думал он, — я смогу вынести еще одну такую же атаку; нет, лучше уж постараться держать врагов на расстоянии, пока хватает стрел».

И он, стреляя вслепую, все вкладывал в лук новые стрелы, пока сильные руки Саллакса не обхватили его сзади, остановив эту лихорадочную стрельбу.

— Все, Гарек... остановись... они уходят.

— Уходят? — Гарек не верил своим ушам. И пробормотал, потрясенный до глубины души: — Что значит, уходят?

— Пойдем, сам увидишь.

Саллакс подвел его к окну, и Гарек увидел множество малакасийцев, бегущих к лесу. Некоторые что-то кричали и отчаянно махали руками, другие стреляли из луков, казалось, прямо по деревьям. Проследив взглядом за одной из стрел, Гарек понял, в чем причина столь поспешного отступления вражеских отрядов. На привязанных в лесу лошадей напала стая греттанов; жуткие твари рвали беззащитных животных зубами и когтями, а те, сбившись в кучу, отчаянно ржали от боли и ужаса. Гарек даже уши заткнул, чтобы не слышать этих жалобных криков.

— Боги! — выдохнул он, не веря своим глазам.

— Да уж! — возбужденно откликнулся Мика. — Они оставили там лошадей и пошли в атаку пешими... Внезапность им нужна была! — Он вдруг усмехнулся и сказал, повернувшись к Саллаксу: — Они, наверное, и думать не думали, что здесь греттаны водятся, вот и привязали лошадей посреди леса — все равно что в колокол прозвонили, созывая греттанов на обед!

Саллакс с победоносным видом шлепнул Гарека своей ручищей по спине — видимо, желая его подбодрить, — и сказал:

— Ладно, сейчас возьмем Бринн и постараемся побыстрее выбраться отсюда, пока они назад не вернулись.

С этими словами он поспешил к лестнице и стал спускаться вниз.

Стараясь не шуметь, они подошли к дверям, за которыми вместе с Бринн укрылись Марк и Стивен. Глаза Саллакса горели бешеным гневом; Гарек заметил, что он даже не потрудился вытереть с лезвия своего топора кровь последнего из убитых им малакасийцев. В ярости своей Саллакс не замечал того, что сразу же заметил Гарек, который едва слышно прошептал:

— А дверь-то открыта!

Сразу стало ясно: пленники сбежали, прихватив с собой Бринн.

— Ах, вонючие ублюдки! — взревел Саллакс, пинком отворив дверь и ворвавшись в комнату. — Знают, небось, что у нас времени нет искать их по всему этому поганому дворцу!

— Давайте для начала найдем Гилмора, — предложил Гарек. — Возможно, он сумеет нам как-то помочь.

— Если сам еще жив, — мрачно заметил Мика.

— Пока, я думаю, жив.

Друзья пробрались в тронный зал, и там, в стене, примыкавшей к возвышению, на котором стоял трон, Мика уверенно отыскал какую-то узкую неприметную дверцу, пройдя через которую они в итоге оказались у другой винтовой лестницы, ведущей вниз, под обеденный зал. Там находился туннель, соединявший подвальное помещение с размещенными в нем цистернами для воды с дворцовой кухней, расположенной во флигеле. Этот подземный переход также мог служить идеальным путем отступления в случае чрезвычайной опасности.

— Почему мы никогда раньше этим ходом не пользовались? — спросил Джеронд.

— Дворцовую кухню в случае нападения врага защищать куда труднее, чем верхние этажи дворца, — ответил ему Саллакс. — И Маркой это отлично понимал. К тому же сегодня утром мы ведь понятия не имели, где основная часть этих малакасийцев. Может, они как раз на кухне и собрались.

— Вот как? — удивился Джеронд, но Саллакс больше ничего ему объяснять не стал.

Когда друзья вылезли из подземного перехода посреди кухни, их там уже поджидал Гилмор.

— Где же ты был? — бросился к нему Мика. — Мы уж решили, что ты погиб.

— Нет, я очень даже жив, — ответствовал Гилмор и прибавил печально: — Чего, однако, не могу сказать о Намонте.

— Как это было? — спросил Саллакс.

— Они напали на него в дыму и перерезали горло. Я уже перенес его в другое крыло. Попозже, вечером, мы сможем за ним вернуться.

— Это ты правильно сделал, — кивнул Саллакс. — А Бринн ты не видел?

— Нет, — ответил старик. — Они все еще наверху. Впрочем, с ней все будет хорошо. Вообще-то я рассчитываю, что через день-два эти ребята сами станут искать нас.

— Я что-то не понимаю... — Гарек рукавом стер со своего лица кровь. — Почему эти двое к остальным-то малакасийцам не присоединились, когда те из дворца уходили?

— Потому что они не малакасийцы и не шпионы, — сказал Гилмор. — Вы все со временем и сами поймете. А пока что можете быть уверены, что с ними Бринн ничего не грозит. Ладно, пошли. Нам надо поторапливаться.

И Гилмор, выйдя из кухни, первым нырнул в немыслимый лабиринт дворцовых переходов; остальные последовали за ним.


САУТПОРТ, ПРАГА


Ханна рухнула на колени и низко пригнулась; ей все еще казалось, что она падает, и, лишь почувствовав ладонями твердую землю, покрытую травой, Ханна поняла, что падение прекратилось и она больше уже не в гостиной Стивена. Перед глазами у нее все плыло; руки, на которые она опиралась, вдруг стали как ватные, и она ничком упала на землю. Было трудно дышать, и Ханна мучительно закашлялась. Потом посмотрела вверх и с изумлением увидела низко нависавшие над нею ветви деревьев и густую осеннюю листву, колышущуюся на ветру. Тишина, в которой слышался лишь шум листвы, полностью подтверждала то, что она действительно в данный момент находится где-то в другом месте, а отнюдь не в доме № 147 по Десятой улице в Айдахо-Спрингс.

Ханна попыталась восстановить в памяти последние секунд тридцать: так, она стояла у письменного стола Стивена, потом увидела карандаш на каминной полке, отодвинула стул и — оказалась здесь, в этом лесу. Все. И это ровным счетом ничего не прояснило. Ей упорно казалось, что с ней произошло нечто из ряда вон выходящее, но как она ни сердилась на себя за неспособность распутать эту проблему, ничего не помогало, и она решила сесть и осмотреться.

На самом деле это оказался не лес, а небольшая рощица на вершине холма, поросшего густой травой и возвышавшегося над неким обширным водным пространством, более всего похожим на океан. Ханну даже затошнило от страха, но она, поборов второй приступ дурноты, заставила себя мыслить по возможности здраво, хотя больше всего ей хотелось сейчас плюнуть на все и с диким воплем ринуться с этого холма вниз — куда глаза глядят.

«Ну хорошо, — думала она, — раз я не в комнате, то почему бы мне и не оказаться на берегу океана?»

И она решила рассматривать каждое из возможных — а точнее, абсолютно невозможных! — обстоятельств по очереди, пытаясь понять суть той ситуации, в которую попала.

Ханна осторожно поднялась на ноги и заставила себя проглотить слюну, чтобы хоть немного смочить пересохшее горло; ей страшно хотелось пить. Осмотревшись, она пришла к выводу, что разум никаких шуток с ней не играет: все казалось вполне реальным — это действительно был океан или, по крайней мере, море, ибо водное пространство простиралось до самого горизонта. На мгновение в голову ей даже пришла абсолютно иррациональная мысль: ее перенесли, причем куда-то в другое место, ибо если то, что она сейчас видит перед собой, это территория Денвера, то весь он и все, кого она знала, сейчас на дне океана.

Окинув взглядом береговую линию, Ханна заметила неподалеку какой-то город на длинном мысу, далеко выступающем в океан. Город этот не был похож ни на один из знакомых ей прибрежных городов — Сиэтл, Бостон, Сан-Диего или те приморские городки-курорты, в которых она частенько бывала, учась в колледже. Этот город как бы стекал по склонам узкого горного гребня, поросшего редким лесом, прямо к раскинувшемуся внизу морю и напоминал гигантского жирафа, сунувшего голову в воду.

С вершины своего холма Ханна отлично видела на набережной лошадей и мулов, тащивших деревянные повозки к пришвартованным в гавани шлюпам и фрегатам; а подальше от берега, на глубине, стояли на якоре несколько могучих галеонов, и от них к берегу так и сновали лодки с людьми и грузами. На берегу Ханна не заметила ни сигнальных устройств, какие обычно имеются в любом современном порту, ни грузовиков, ни подъемных кранов, ни вильчатых подъемников, проносящих тяжелые клети над многочисленными пакгаузами. Странным было и то, что она не узнавала ни одного из флагов, реявших на мачтах тех судов, что стояли у причалов.

Глядя, как медленно гаснет солнце, опускаясь в море за линию горизонта, Ханна стояла совершенно неподвижно и ждала — вдруг из глубин сознания все же выплывет какой-нибудь ответ, способный объяснить ей полную нелепость происходящего.

«Ах да, конечно, теперь я понимаю!» — сказала бы она себе тогда, вздохнув с облегчением.

Но, увы, ответа она так и не находила. Зато спустилась ночная тьма, и Ханна, глядя на бескрайний океан, поняла, что ночь лишь подтвердила ее худшие опасения: прямо перед нею в небо медленно поднялись две луны.

Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Ханна тяжело плюхнулась на жесткую траву, подтянула ноги к груди и опустила голову между коленями, стараясь как можно глубже дышать, напрягая диафрагму.

Луны между тем все больше сближались, и с каждым часом легкий бриз, который так нежно шелестел листвой, становился все сильнее и наконец превратился в довольно сердитый ветер, который разметал Ханне волосы так, что длинные пряди хлестали по лицу. Но она, словно не замечая этого, все сидела неподвижно, глядя на море, пока луны не скрылись за южным краем земли и солнце не стало готовиться к очередному восхождению на небосклон. В небе уже горела заря, когда Ханна, измученная до предела, крепко заснула.


* * *


Проснулась она, наверное, около полудня. В раскинувшейся перед ней гавани какой-то фрегат явно готовился к выходу в море; даже на таком расстоянии ей были хорошо видны офицеры у него на борту, отдающие приказы матросам. Перекатившись на бок, она смотрела, как на судне ставят паруса, а фок и брамсель хлопают на резком ветру. Забыв о страхе — ведь она по-прежнему не знала ни где оказалась, ни как сюда попала, — Ханна в немом восторге смотрела, как моряки, точно бесстрашные лемуры, карабкаются по вантам и реям.

«А что, если это просто какой-то туристский центр? — вдруг подумала она. — Что, если на этом корабле полно надутых бизнесменов или важных юристов, купивших себе это недельное приключение в открытом море?»

И тут она вспомнила о двух лунах. Если и эти старинные суда, и эти деревянные повозки, запряженные мулами, она вполне могла объяснить, как вполне могла и предположить, что это просто какой-нибудь фестиваль или ярмарка, устроенные в духе праздников XVIII века, то появление в небе двух лун никаким объяснениям не поддавалась.

Ханна села, отклеила прилипший к щеке листок и некоторое время вертела его в руках: листок имел странную форму, она таких никогда не видела — не осина, не клен, не дуб и не вяз. Она внимательно осмотрела деревья в роще. Там было несколько деревьев с толстенными стволами, но их названий она не знала, хотя больше всего они напоминали древние дубы. Она даже сунула несколько странных листочков в карман куртки.

Этот вполне земной процесс рассматривания листьев вдруг пробудил в душе Ханны желание жить и выжить, и она поняла, что ужасно хочет есть.

— Я бы сейчас, наверное, целую лошадь съела, — задумчиво сказала она, и звук собственного голоса после целой ночи тишины несколько удивил ее.

Но успокоения не принес. Наоборот — напомнил ей, что она потерялась, причем в самом прямом смысле этого слова. И, услышав собственные высказанные вслух мысли о такой обычной вещи, как чувство голода, Ханна поняла, что стоит все же уделить больше внимания неестественности той ситуации, в которой она оказалась.

Еще вчера она жила в таком месте, где презренному страху никогда не удавалось парализовать ее волю, где ей никогда не приходилось ночевать под открытым небом, размышляя о каких-то небесных аномалиях. Еще вчера она была уверена, что является хозяйкой собственной жизни и сама определяет и свои отношения с другими людьми, и свое будущее.

А сегодня она уже не понимала, может ли еще хоть чем-то в своей жизни распоряжаться. И уже почти смирилась с тем, что никакого понимания и просветления на нее так и не снизойдет, так что придется ей спуститься с этого холма на дорогу, ведущую в город. А там постараться все получше разузнать и, если повезет, отыскать путь домой.


* * *


Боль в плече Хойта Наварры стала мучительной. Он переменил положение, опершись о неровную поверхность скалы, но так стало совсем неудобно, и он, вытащив из заплечного мешка плащ, свернул из него нечто вроде подушки и, сунув себе под спину, продолжал читать.

Близился полдень: Хойт был рад, что ему удалось почти два полных авена провести за чтением. В последнее время ему редко удавалось поработать спокойно, не думая о том, что его может заметить малакасийский патруль или один из тайных осведомителей, которых теперь в Праге полным-полно. А уж Саутпорт и вовсе кишит теми, кто жаждет стать шпионом или за несколько серебряных монет продать даже собственных детей эмиссарам принца Малагона.

Репутация Хойта как врачевателя была весьма высока, что делало его особо востребованным среди участников пражского сопротивления.

Жилистый, худой, с длинными волосами, стянутыми на затылке, и достаточно крепкий физически, внешне Хойт Наварра вполне мог сойти за закаленного в боях воина. С другой стороны, его легко можно было принять и за нищего бродягу, вечно голодного и усталого. Однако же внимательный, вдумчивый взгляд и тонкие, точно вырезанные искусным мастером черты лица выдавали в нем человека умного и с отвращением отказывающегося от тяжелой пищи во имя собственного здоровья.

Точного своего возраста Хойт и сам не знал: наверное, двоелуний сто восемьдесят — двести. Да это, в сущности, было ему и не важно; и он лишь наполовину шутил, говоря: «Полагаю, что все же умру, когда проживу достаточно долго».

Здесь, в роще на холме, Хойт обрел наконец надежное и тихое убежище, где можно было хотя бы отчасти наверстать упущенное и как-то залатать прорехи в образовании. Солдаты малакасийской оккупационной армии патрулировали главную дорогу, проходившую всего в нескольких шагах от его убежища, десяток раз в день, но его никогда никто не замечал, и ему лишь изредка приходилось пониже пригнуться или на всякий случай спрятаться за валуном.

Где его найти, знал только Черн. Хойт никогда в городе даже не упоминал о роще. Ему хотелось использовать это недавно обретенное убежище как можно дольше: у него собралось уже довольно много запрещенных книг, рукописных трактатов и факсимильных копий, которые он собирался непременно прочесть, просмотреть или перечитать, пока у него есть такая возможность. Он прекрасно понимал, что это продлится недолго и кто-нибудь обязательно обнаружит его тайный «рабочий кабинет» — наткнется случайно или просто выследит его самого еще в городе, — и тогда придется искать в лесу другое укромное местечко.

Хойт почти до конца дочитал главу, где подробнейшим образом описывались сухожилия колена, мечтая украсть еще хотя бы авен, чтобы осмыслить то, что он успел узнать за это утро, однако понимал, что их с Черном работа не терпит отлагательств.

С сожалением закрыв книгу, Хойт завернул ее в пропитанный специальным водонепроницаемым составом кусок парусины и снова спрятал в тайник, устроенный им в пустом стволе упавшего дерева, где он хранил все книги своей библиотеки, также заботливо защищенные парусиной от воздействия сил природы.

С трудом оторвав глаза от драгоценных сочинений о медицине, Хойт вздохнул. Ну что ж, когда-нибудь и он непременно станет настоящим врачом.

В университете ему учиться не довелось — все университеты позакрывал еще принц Марек, предок проклятого Малагона и первый в их мире диктатор, железной рукой взявший Элдарн за горло. Найти хоть какие-то книги стало безумно трудно, и многие так всю жизнь и оставались неграмотными.

Впрочем, сам-то Хойт читал и писал очень хорошо — спасибо Алену Джасперу, — и каждый раз, перелистывая страницы той или иной книги, думал о том, что будет перед ним в вечном долгу. Представление об университете — здании, полном студентов, стремящихся к самым различным формам знания, — было ему почти чуждо, несмотря даже на многочисленные истории, которые рассказывал ему Ален об университетах, некогда существовавших в Элдарне. И все же Хойт мечтал вновь увидеть их возрождение.

Правители Малакасии считали, что необразованным народом управлять куда легче, но Хойт совсем не был так уж в этом уверен. Он, правда, и не ведал, какую угрозу может представлять собой образованное население той или иной страны, зато прекрасно знал, что жители Праги — люди неглупые и весьма здравомыслящие и Малагон просто недооценивает их ум, добродушие и способность к состраданию. Соотечественники Хойта были достаточно умны, чтобы понимать, как все могло бы сложиться, если бы они управляли своей страной сами. Ведь чтобы понять разницу между их нынешним жалким существованием под пятой Малагона и тем, возможно прекрасным, будущим, которое они могли бы построить себе сами, особой образованности не требовалось.

Хойт верил, что в недалеком будущем Прага восстанет против власти Малагона, но сколь бы сильно ни верил он в победу, столь же сильно ему хотелось оказаться как можно дальше от этой войны — если, конечно, она все же разразится. Он разрывался между своей любовью к родине и желанием соблюсти собственные интересы. Для них с Черном движение сопротивления оказалось делом весьма прибыльным; Хойту даже нравилось грабить богатых купцов и морских капитанов, отнимая у них оружие и серебро.

Глубоко в душе Хойт понимал, что мог бы отдавать и гораздо больше: разрозненные отряды повстанцев отчаянно нуждались в настоящих руководителях. Он даже нахмурился при мысли о том, сколько их сейчас глупо соперничают друг с другом, желая занять место вожака в рядах своих же единомышленников. И все эти люди исполнены страсти, искренни в своем стремлении к свободе и... начисто лишены каких бы то ни было навыков, необходимых настоящему руководителю. Кузнецы, земледельцы, моряки — у всех у них сердце там, где нужно, а вот голова в тумане. И все они мечтают создать народную армию, однако любая подобная армия, едва выступив против Малагона, будет тут же разнесена в клочья отлично обученными и совершенно безжалостными передовыми частями его оккупационных войск.

Победа над Малагоном — если ее вообще можно завоевать — стала бы возможной только в том случае, если бы партизаны, нанося удары на суше и на море, отвлекли внимание малакасийцев от действий небольшой группы хорошо обученных убийц и магов, которые, проникнув во дворец Велстар, уничтожили бы всех до единого представителей семейства Уитвордов.

Хойта часто терзали мысли об этом, и он всегда старался прогнать их. И не потому, что испытывал какое-то сочувствие к Малагону — напротив, он порой даже удивлялся тому, что способен до такой степени презирать и ненавидеть человека, которого даже никогда не видел. Однако он отлично понимал: всенародное восстание в Праге будет означать гибель слишком большого количества людей, и как он ни мечтал о настоящей свободе, все же не мог заставить себя поднять флаг борьбы и присоединиться к своим братьям на линии огня.

Так что вместо того, чтобы сражаться за независимость Праги, за возможность получить наконец заветное медицинское образование, Хойт оставался вором. Ирония судьбы заключалась в том, что своими действиями он невольно поддерживал созданные о нем в народе легенды, а потому и оставался для Малагона одним из самых ненавистных врагов.

Еще бы — вор-целитель, прославившийся тем, что не только с давних пор выхаживает и возвращает к жизни тех, кто подрывает мощь малакасийской короны, но и совершает на редкость дерзкие кражи различных стратегических товаров, прежде всего оружия и серебра.

Время, которое Хойт посвящал чтению, укрывшись в своем лесном убежище, не только давало ему возможность бороться с чудовищами собственных сомнений, но и оттачивать свои познания в медицине. Вот и теперь он просто пожал плечами и, отбросив в сторону свое вечное чувство вины, стал готовиться к возвращению в Саутпорт.

Услышав за спиной шуршание листвы, Хойт быстро обернулся, зорко вглядываясь в царивший под деревьями полумрак. Но ветра не было, и он выхватил короткий и острый как бритва кинжал. Во всяком случае, одним из преимуществ изучения медицины, чем он усердно занимался в последние пятьдесят двоелуний, было то, что теперь он очень неплохо знал, как устроено человеческое тело, и мог в один миг обезвредить нападающего, всего лишь нанеся ему клинком несколько точно нацеленных порезов или уколов.

Его излюбленными местами были сухожилия на запястьях. Даже самые воинственные бежали с поля боя, утратив способность двигать большими пальцами рук. Хойт никогда никого не убивал, однако все больше малакасийских воинов отправлялись домой, с трудом удерживая поводья.

Держа кинжал наготове, Хойт пригнулся и стал смотреть туда, где за деревьями виднелась большая дорога, тянущаяся вдоль самого берега. И со вздохом облегчения увидел, что к нему направляется не кто иной, как Черн Преллис. Черн был его лучшим другом и деловым партнером.

Кинжал исчез в ножнах так же быстро, как появился, и Хойт приветственно заулыбался, глядя, как его старый друг пробирается сквозь заросли. Черн был полной противоположностью Хойту; больше всего он напоминал кусок гранитной скалы, который случайно откололся от нее и обрел способность ходить. На целую голову ниже Хойта, с широченной, как бочка, грудью и мощными плечами, весь покрытый шарами мускулов, Черн обладал поистине невероятной физической силой. Хойт, во всяком случае, считал, что он, должно быть, самый сильный человек во всех Западных землях.

Как ни странно, при всей его нечеловеческой силе Черн отличался чрезвычайным простодушием — нет, он был совсем не глуп, но соображал все же несколько медленнее обычного, особенно когда дело доходило до решения каких-то важных проблем или обдумывания полученных сведений. Говорить он был то ли вообще не способен, то ли просто не хотел — Хойт так и не понял, в чем тут дело. Черн предпочитал объясняться с помощью языка глухонемых, и за долгие двоелуния, которые они провели вместе, Хойт отлично научился вести со своим другом интересные и вполне содержательные беседы.

Они подружились после того, как Хойт спас силачу Черну жизнь, отыскав его в дренажной канаве на краю поля, принадлежавшего семье Черна. Несчастный истекал кровью, льющейся из многочисленных колотых ран, и был крепко привязан к доскам, которые, как догадался Хойт, были выломаны из стен его собственного амбара.

Черн никогда не обсуждал с ним случившееся, но он и так догадывался: малакасийцы, похоже, пытали, а потом и убили всю его семью. Молодой лекарь бережно за ним ухаживал, и ему удалось не только вернуть его к жизни, но и добиться того, что он совсем поправился. С этого момента Черн в своем простодушии руководствовался лишь двумя вещами: желанием служить Хойту и всепоглощающей жаждой вырвать из груди Малагона сердце, если у того, конечно, вообще есть сердце. Хойт предполагал, что Черн навсегда замолчал после того потрясения, которое испытал, став свидетелем истязаний и казни членов своей семьи. Но найти средство, способное облегчить страдания друга, вызванные этой чудовищной утратой, Хойт оказался не в состоянии.

Он знал, что Черн отнюдь не глух и отлично все слышит, однако же решил все же выучиться языку глухонемых — исключительно из глубочайшего расположения к своему другу.

Впрочем, это умение оказалось исключительно полезным в их общем деле, обеспечивая им безмолвную связь во время воровских налетов.

В отличие от Хойта Черн людей убивал, и не раз. Порой он исчезал на несколько дней, но Хойт никогда не задавал ему никаких вопросов, хотя за этими отлучками неизменно следовали вести об убитых или пропавших малакасийских солдатах. Гнев Черна редко прорывался наружу, но в душе у него он кипел непрерывно, скрываясь под маской спокойного, даже равнодушного дружелюбия, которую Черн почти постоянно носил. Хойт предполагал, что убийство малакасийских солдат приносит его другу-силачу некое душевное очищение и успокоение, и был даже рад, что эта месть как бы исцеляет бесхитростную душу его друга. Да и кто он, Хойт, такой, чтобы отказывать этому измученному судьбой человеку в капле покоя?

Хойт помахал рукой Черну, могучей поступью приближавшемуся к нему, и крикнул негромко:

— А вот если бы ты топал еще чуть сильнее, то вполне мог бы привлечь к этой роще внимание целого отряда оккупантов! Может, мне раздобыть тебе сигнальный рожок, чтобы ты на всю округу возвещал о своем приближении к нашему убежищу?

Черн жестами ответил: «Рядом никого нет. И на дороге тоже. Я проверил».

— Я знаю, — рассмеялся Хойт. — Утренний патруль прошел совсем недавно, и они вряд ли вернутся в ближайшие пол-авена. Как дела в городе?

Быстро двигая пальцами, Черн сказал: «Ходят слухи о новом галеоне. Серебро, шелк и табак». Хойт сел: это было уже интересно!

— Охрана большая? — спросил он.

«Очень. Но весьма, похоже, ленивая. Может, они слишком долго пробыли в море и просто устали».

«Бранаг сейчас в лавке? — Хойт уже мысленно планировал нападение на громоздкий галеон. — Тогда давай прямо сейчас туда отправимся. Нам понадобится его помощь, если, конечно, мы хотим уже сегодня ночью это дельце провернуть».

Он решительно поднял с земли заплечный мешок.

Вид у Черна был несколько смущенный, когда он спросил: «Хочешь его просто ограбить или потопить? »

Хойт засыпал листьями полое бревно, в котором скрывалась его незаконная библиотека, и спокойно ответил:

— И то и другое, Черн. Мы его и ограбим, и потопим. «Ладно. Но только на ванты я не полезу».

— Ах ты, калоша неповоротливая! — шутливо упрекнул его Хойт. — Ну что ж, тогда всем нашим планам каюк. И пусть этот галеон плывет себе в Пеллию, свободный, как птица.

«На ванты я не полезу!»

Черн явно начинал сердиться; на лбу у него даже выступили капельки пота.

— Ну и ладно. Отлично. Да не бойся, не придется тебе по снастям ползать! Я уж как-нибудь сам этим займусь.


* * *


— Что ты хочешь этим сказать? Как это «он сегодня больше не звонил»?

Хауард был в бешенстве, и Мирна Кесслер старалась лишний раз не попадаться ему на глаза — почти невыполнимая задача в тесном банковском помещении.

— Я просто сказала, что он сегодня больше не звонил, и больше я ничего не знаю. — Мирна подняла глаза и увидела, что следом за миссис Уинтер у кассы выстроилась целая очередь клиентов. — Да ну вас, Хауард! Вон у меня народу сколько!

По субботам в банке всегда хватало работы, и Стивен обычно приходил, чтобы помочь Мирне справиться с утренним наплывом клиентов.

Хотя уже в полдень они закрывались, но с утра в субботу в банк приходило, наверное, больше людей, чем за всю рабочую неделю. А ведь Стивен и вчерашний день уже пропустил, и сегодня тоже почему-то на работу не вышел...

— По-моему, они с Марком на пик Декейтер собирались, — сказала управляющему Мирна.

— Нет, он мне еще в четверг говорил, что им пришлось этот поход отменить из-за обещанного снегопада. А еще я отчетливо помню, как он обещал мне, что в пятницу вечером все здесь закроет, а в субботу непременно придет и поможет тебе.

Хауард Гриффин с грохотом задвинул ящик письменного стола и налил себе третью чашку черного кофе.

— А Стиви где? — спросила Мирну миссис Уинтер.

— Стивен, — подчеркнуто строго поправила ее Мирна. — Стивен Тэйлор сегодня на работе отсутствует, миссис Уинтер. Он будет в понедельник. — Она протянула в окошко квитанцию и двадцать долларов наличными. — Не тратьте все сразу, миссис Уинтер. И всего вам хорошего.

— До свидания, милая, — ответила ей старушка, и Мирна пожалела, что так сурово с ней обошлась.

В конце концов, она ведь спросила вполне по-дружески, что ж на нее, бедную, сердиться.

Хауард все же пришел Мирне на помощь и открыл второе окошко кассы. Клиенты в длинной очереди, выстроившейся через весь зал, сперва смущенно поглядывали друг на друга, а потом стали переходить к нему. Приятные манеры и дружелюбие Мирны резко контрастировали с холодной манерой Хауарда, но для управляющего банком, которому не часто приходится торчать за окошком кассы, работал он так же четко и быстро, как и она. К тому же все его действия в то утро подогревал бешеный гнев.

— Тэйлору все-таки следовало поставить нас в известность о том, где он находится, — прошипел Хауард, отыскивая в компьютере счет очередного клиента. — А если бы я не смог сегодня в банк прийти? Честное слово, я был уверен, что он — человек более ответственный!

Он с ловкостью банкомета отсчитал двести долларов двадцатидолларовыми купюрами, словно тренируясь перед поездкой в Лас-Вегас.

— Да ладно вам, Хауард. Пусть он немного передохнет, — сердито глянула на него Мирна. — Может, он в больницу попал, или в кювет на своей машине свалился, или еще что-нибудь в этом роде. Мы же все равно часа через два закрываемся, а после этого я схожу к нему домой и узнаю, что с ним такое случилось.

— Нет уж, — решительно возразил Гриффин, — я сам к нему схожу! А ты сегодня весь день после работы отдыхай и ни о чем не думай. Уж я-то выясню, чем он так занят!

Из банка Хауард Гриффин собирался пойти прямиком на Десятую улицу, но, уже запирая дверь, вдруг почуял в воздухе слабый аромат жарящегося на решетке мяса. Этот дивный аромат долетал сюда через весь квартал из «Паба Оуэна».

— Боже мой, да разве есть на нашей планете запах лучше этого! — громко спросил Хауард и пробормотал: — Может, все-таки заскочить туда на минутку, съесть хотя бы гамбургер, чтоб до вечера продержаться?

Направляясь под ярким полуденным солнцем к пабу, он слышал громкие веселые крики, доносившиеся оттуда: народу там, как всегда, было полно.

Шесть кружек бочкового пива, один чизбургер с беконом, груда жареной картошки, а потом и еще кое-что — в итоге Хауард Гриффин весьма не скоро, спотыкаясь на каждом шагу, вышел из паба и двинулся наконец к Десятой улице. Добравшись до дома № 147, он был очень удивлен тем, что дверь не заперта и даже чуть приоткрыта.

— Стиви? — Гриффин осторожно просочился в прихожую. — Послушай, Стиви, мальчик мой, я был на тебя страшно зол, но «Колорадо юнайтед» играли сегодня просто отлично! Так что тебе повезло: я пришел к тебе в прекрасном настроении.

Поскольку никто так и не вышел ему навстречу, он, пошатываясь, побрел через всю квартиру на кухню и обнаружил на кухонном столе несколько банок из-под пива и пустую коробку из-под пиццы. Гриффин взял одну банку, убедился, что она почти полная, и сделал добрый глоток, но почти сразу же выплюнул пиво в раковину.

— Господи, до чего теплое! — пожаловался он и заорал, обращаясь, по всей вероятности, к невидимым хозяевам квартиры: — Какого черта вы оставляете пиво на столе, чтобы оно окончательно степлилось? Ведь кто-нибудь его случайно и выпить может!

Потом, усмехнувшись, он вытащил из холодильника банку холодного пива и направился в гостиную.

Если Хауард Гриффин и заметил в воздухе над странным ковром какое-то дрожащее марево и разноцветные огоньки, то внешне это не отразилось никак. Он неуклюже обошел вокруг дивана, плюхнулся на продавленное сиденье и, не найдя рядом пуфика, на который можно было бы пристроить ноги, подвинул к себе кофейный столик и положил ноги прямо на его полированную поверхность. Потом погладил свой могучий живот и только тут наконец заметил расстеленное на полу полотно.

— Господи, что за гнусный половик! — буркнул он, глядя на ткань, собравшуюся в складки вокруг ножек столика. — Вы что, ребята, стащили это из сортира на автобусной станции? Нет, Стиви, я тебе не позволю жить среди такого хлама! Сам бы я никогда такую дрянь не купил; я люблю, чтобы в доме было уютно и красиво.

Широко зевнув, Гриффин встал, с громким стоном потянулся и снова двинулся на кухню. Там он отыскал какой-то карандаш и нацарапал прямо на коробке из-под пиццы: «Стиви, позвони мне сразу, как только придешь, потому что ты — УРОД и нарушитель трудовой десцеплины».

Он не очень твердо знал, как пишется слово «дисциплина», и специально писал не слишком разборчиво. Впрочем, даже пребывая в столь расслабленном состоянии, слово «урод» он написал правильно и крупными буквами, как ребенок, который еще только учится писать.

Затем он переставил коробку на край плиты поближе к холодильнику, чтобы она уж непременно попалась Стивену на глаза. Покончив с этим, он вытащил из-за уха сигарету, которую позаимствовал еще в пабе у одного пьяницы, и, не обнаружив спичек, включил газовую плиту. Неловко сунув в рот сигарету, он так долго ее раскуривал, наклонившись над горелкой, что в итоге сигарета ярко вспыхнула и от нее повалил едкий дым. Хауард не так уж часто курил с тех пор, как переехал из Боулдера в Айдахо-Спрингс, но раз в полгода все же позволял себе выкурить сигаретку — а иногда закуривал и чаще, для того чтобы снять очередной стресс. Он еще не придумал, какое из оправданий выбрать для себя сегодня, и пока что решил просто поглубже затянуться.

Затем Хауард Гриффин вышел на крыльцо, предварительно убедившись, что запер за собой дверь, и побрел навстречу гаснущему закату. К вечеру на улице стало значительно холоднее, и он на минутку остановился, чтобы застегнуть молнию на куртке, а потом неуверенной пьяной походкой двинулся дальше.

Он совсем позабыл о том, что так и не погасил газовую горелку на кухне у Стивена и Марка.


НА ПЛОЩАДИ У ТАВЕРНЫ


Уже несколько часов прошло с тех пор, как те жуткие твари напали на малакасийских лошадей, и с нижних этажей дворца до Марка и Стивена больше не доносилось ни звука. Они за это время успели перебежать в другую комнату, находившуюся в том же коридоре, но значительно дальше, и надеялись, что Саллакс и остальные повстанцы слишком заняты сражением с врагом, чтобы их искать.

Бринн, совершенно измученная, несколько минут назад забылась тревожным сном, несмотря на полуденную жару, и теперь друзья разговаривали шепотом, стараясь не разбудить ее.

— А знаешь, что действительно смешно? — Марк осторожно глянул в сторону спящей Бринн и оперся спиной о холодный камень стены.

— Когда девчонка, не знающая правил употребления точки с запятой, делает у себя на заднице татуировку арабскими буквами? — пошутил Стивен, стараясь улыбнуться.

— Нет. Хотя то, о чем ты сказал, действительно способно поразить мое воображение, — усмехнулся Марк. — Ты только подумай: мы с тобой попали в иной мир! Раз здесь две луны, значит, это наверняка иной мир. Сколько ни заглядывай в наше историческое прошлое, хоть в две тысячи пятисотый год до нашей эры, во времена пирамид Гизы, когда в Западной Европе еще и не мечтали об изделиях из металла или о каком-либо приличном оружии, все равно ни одного упоминания о двух лунах не найдешь! — Марк помолчал, собираясь с мыслями. — И этот язык, который мы с тобой оба мгновенно освоили, явно не имеет ни малейшего отношения к языкам Западной Европы и абсолютно не похож на праязык какого бы то ни было современного языка. А вот культура этих людей, похоже, весьма близка культуре Европы периода раннего Средневековья. Да и лица их, их архитектура, оружие, даже одежда — все это словно прямо из учебника истории взято.

— Ну и к какому выводу ты пришел? — спросил Стивен. — Судя по всему, ты отнюдь не считаешь, что мы вернулись в прошлое. Прекрасно. Что до меня, то я вообще не верю, что такое возможно. Черт побери, да я не верю, что хоть что-то из этого возможно, однако же, вот оно, перед нами!

Он рассеянно провел костяшкой пальца по шву, соединявшему две каменные плиты.

— Но при всех сходных моментах кое-чего все же не хватает, — продолжал развивать свою мысль Марк, словно не слыша Стивена. — Вещей достаточно простых, но имеющих определяющее значение для той культуры, которая вроде бы столь похожа на средневековую европейскую культуру. — Марк искоса глянул в сторону Бринн, но та крепко спала. — Например, во всех западных культурах с незапамятных, можно сказать, времен был известен такой напиток, как кофе. Ты можешь отыскать в языке Роны слово с таким значением?

Стивен усмехнулся:

— За последние два дня — с тех пор, как я провалился в эту непонятную дыру во Вселенной, по иронии судьбы образовавшуюся именно в нашей гостиной, — меня чуть не убил какой-то чрезвычайно меткий лучник, меня заключили в темницу в каком-то полуразрушенном дворце и привязали ремнями к стене, угрожая допотопным оружием. Однако же во время всех этих увлекательных приключений мне отчего-то ни разу не пришло в голову, есть ли в языке Роны слово «кофе».

— Ну так попробуй сейчас найти это слово, — как ни в чем не бывало предложил ему Марк.

Стивен закрыл глаза и постарался очистить свой разум от всех посторонних мыслей. Слова ронского языка он мысленно перебирал теперь почти с той же скоростью, как и английские, но так и не сумел найти подходящего для обозначения данного напитка.

— Странно, — сказал он, — я не могу его отыскать. Мне все время подворачивается слово «текан», но я не уверен, что оно правильное.

— По-моему, это скорее некая разновидность травяного чая. Этакий жасминово-фруктовый-успокоительный-и-прохладительный напиток или еще какая-нибудь подобная ерунда, — сказал Марк. — Впрочем, и это не более чем догадки, основанные на информации, волшебным образом обрушившейся на меня, как только я очутился на том пляже.

— А знаешь, что это означает?

— Что наш волшебный коврик, возможно, переправлял сюда людей из нашего мира задолго до нашего здесь появления, — продолжил его мысль Марк. — Да я, собственно, и не могу придумать никакого иного объяснения тому, почему это странное место так сильно напоминает наш мир... точнее, некую его прошлую версию. Культура есть функция неких групповых ценностей, традиций, верований, мифов, моделей поведения. Если культурные ценности, техника изготовления оружия и архитектура ранней Европы умудрились попасть сюда — причем, возможно, тем же путем, что и мы с тобой, — то все это вполне успешно могло вписаться в жизненную структуру Роны.

— Я не совсем это имел в виду, — прервал его Стивен.

— А что ты имел в виду? — с любопытством спросил Марк, временно переведя свои аналитические рассуждения на запасной путь.

— Тут никакого кофе просто нет. И черт его знает, как мы будем без него обходиться! — Стивен рассмеялся. — Сдавайся, Марк, плюнь на все свои исторические выкладки. Не будешь же ты заниматься теоретическими изысканиями, сидя в этом дурацком дворце, как в ловушке. Для начала надо выбраться отсюда и постараться попасть домой. Надеюсь, что, оказавшись на воле, мы все же сумеем отыскать какой-нибудь способ вернуться назад.

— Наверное, ты прав, — согласился Марк. — И все же, по какой именно причине Уильям Хиггинс запер эту штуковину у вас в сейфе? Он ведь наверняка знал о ее возможностях, а может, и о том, как ими пользоваться.

— Это мы непременно выясним, — заверил его Стивен и сменил тему: — В общем, оставаться тут долго мы просто не сможем. Представь себе мир без кофе; да ты же в нем просто погибнешь! У нас в городе все официанты наизусть помнят, что мы заказываем по утрам: один капуччино и один черный и пусть-чашка-будет-полной-до-краев-и-горячей-если-хочешь-остаться-в-живых. Если мы тут надолго застрянем, ты, мой дорогой, конченый человек.

— Это точно. Мы оба будем кончеными людьми, если не выберемся из этих чертовых развалин и не найдем чего-нибудь поесть. У меня ни крошки во рту не было с тех пор, как мы в последний раз пиццу ели.

— У меня тоже. Хотя, если честно, эта история с пленением — чудный повод, чтобы избежать приготовленных на пару овощей и рыбы. — Стивен поморщился, вспоминая данный ими обет питаться разумно.

Марк поднялся, подошел к окну и довольно долго смотрел на солнце, то и дело поглядывая на свои наручные часы. Затем несколько раз их встряхнул и даже к уху поднес.

— Давай-ка выбираться отсюда, — озабоченно сказал он. — Я уже четыре часа не слышу в этом распроклятом дворце ни звука.

— Давай. Если только этот Саллакс нас под дверью не поджидает. — Стивен подошел к Бринн и, переходя на ронский язык, шепнул, слегка тряхнув ее за плечо: — Просыпайся, Бринн. Нам пора идти.


* * *


Занавеси на окнах в верхней комнате дома Мики Фаррела оставались плотно закрытыми все то время, пока Гилмор Стоу и пятеро его друзей-повстанцев прикидывали, как им быть дальше.

— В таверну возвращаться нельзя, — сказал Джеронд. — Она либо окружена, либо ее уже дотла сожгли.

— Это точно, — согласился Саллакс — Приходится признать: им отлично известно, кто мы такие, так что ни один из наших домов опасность не минует. И вам, — он повернулся к Мике и Джеронду, — надо убедить своих родителей, чтобы они в ближайшее время особенно не высовывались.

Родители Бринн и Саллакса умерли много двоелуний назад; семейство Гарека владело фермой в нескольких авенах езды от Эстрада, а Версен и вовсе перебрался в эти южные леса из Блэкстоунских гор; он, конечно, рассчитывал как-то предупредить родных об опасности, но все же не слишком тревожился об их благополучии.

— Впрочем, они знают, сколь сильна сейчас в Роне ненависть к Малагону, так что вряд ли осмелятся убить четверых пожилых людей, — продолжал Саллакс. — Но лучше бы они на время все-таки где-нибудь спрятались — просто на всякий случай.

Джеронд и Мика согласно закивали, и Джеронд тут же вскочил.

— Встретимся в саду на рассвете, — сказал он. — Я постараюсь раздобыть немного деньжат. Кроме того, у отца в доме спрятано кое-что из оружия. — Джеронд был самым молодым из них и явно немного нервничал. Помолчав, он все же решился спросить: — А что мы потом-то будем делать, а, Саллакс?

— Потом мы пойдем на север, — неожиданно ответил ему Гилмор. — Захвати с собой теплые вещи, мой мальчик, и не тревожься. Все идет как положено, но все же предупреди родных, что в течение ближайших двоелуний вы, возможно, больше не увидитесь.

Гарек с тревогой посмотрел на старика, но ничего не сказал, лишь, повернувшись к Джеронду, уточнил:

— Значит, завтра в саду на заре?

Джеронд кивнул и, выбравшись через окно в задней стене дома, спрыгнул на землю, тут же исчезнув в темном переулке. Мика подошел к двери, прислушался, затем быстро спустился вниз и сообщил родителям о намерении Гилмора уйти на север.

— Беспокоюсь я насчет Джеронда, — сказал Гарек, наклоняясь к Гилмору. — И что ты имел в виду, когда говорил о нескольких ближайших двоелуниях?

— Только то, что сказал. — Гилмор сильно затянулся, раскуривая трубку. — Мы почти наверняка не вернемся и к летнему празднику Двоелуния. Путь нам предстоит неблизкий, а времени, чтобы как следует организовать этот поход, почти нет. Скажи, сколько лошадей мы можем раздобыть до завтрашнего утра?

— Сколько угодно, — ответил Гарек. — Ренну я привязал за домом Мадура. И он готов продать хоть дюжину лошадей, если ему заплатить, конечно.

Поняв намек, Гилмор извлек из складок плаща кожаный кошель и кинул его Гареку.

— Этого должно хватить, — сказал он. — Значит, о лошадях ты позаботишься. И не забудь наполнить колчаны стрелами. А теперь разойдемся и завтра на заре встретимся в саду. Нельзя, чтобы нас сегодня видели вместе — это вызовет слишком большие подозрения. — Гарек кивнул, взял свой лук и уже направился к окну, чтобы перелезть через подоконник, но тут Гилмор прибавил: — И обязательно прихвати три запасные лошади.

— Зачем? — удивился Версен. — У Мадура кони крепкие. Смогут и нас нести, и наше оружие, и наши пожитки.

— На север с нами отправятся Бринн и двое чужеземцев. — Гилмор сказал это как нечто само собой разумеющееся, но Гарек лишь недоверчиво помотал головой, фыркнул и нырнул в окно.

— Ладно. Я схожу домой — кое-что с собой прихватить надо. — Версен своей огромной ручищей хлопнул Гилмора по плечу. — Встречаемся на заре.

Саллакс махнул ему вслед рукой, глядя, как его огромный силуэт исчезает в темном проулке.

— А мы что делать будем? — неуверенно спросил Саллакс у Гилмора.

— А мы воздадим Намонту последние почести, а потом встретимся с твоей сестрой, — сказал Гилмор, поднимаясь со стула. — Но только я в это проклятое окно не полезу.


* * *


Брексан смотрела, как давешний красавец купец выходит из домика и куда-то направляется с таким видом, словно прожил на этой улице всю жизнь. Она знала, что это шпион, но никак не могла понять, зачем ему понадобилось убивать лейтенанта Бронфио. Ведь он сам все подготовил для нападения на старый полуразрушенный замок и обеспечил отряду Бронфио возможность проникнуть в здание через потайные ворота. Зачем же ему было таиться в тени этих ворот, поджидая молодого офицера, и убивать его?

Разве и он также не служит принцу Малагону? А ведь Бронфио, этот образцовый служака, был предан Малагону до мозга костей. Брексан не сомневалась, что лейтенант каждое утро просыпался с одной лишь мыслью — как еще лучше служить своему правителю и как стать таким военачальником, каким Малагон хотел бы его видеть.

Бронфио часто выступал перед ними с целыми лекциями о том, сколь важна для благоденствия Роны сильная, но уже ставшая для всех привычной малакасийская оккупационная армия.

— Эти селяне нуждаются в железном порядке и предсказуемости своего бытия, — без конца повторял он. — И задача нашей армии — служить для них могущественной, но спокойной и само собой разумеющейся силой, которой подчиняется все вокруг. Если мы этого достигнем, нам гораздо реже придется гасить и новые вспышки повстанческой активности, помяните мое слово.

В общем, убийство Бронфио было лишено всякого смысла. Скорее уж, его стоило воспринимать как очередной акт возмездия оккупантам, и Брексан твердо намеревалась выяснить, что побудило этого гнусного предателя совершить убийство одного из лучших малакасийских офицеров, и непременно вывести его на чистую воду.

Впрочем, сказать это было куда легче, чем сделать. Если она слишком часто станет мелькать на улицах Эстрада в военной форме, кто-нибудь непременно спросит, почему она не со своим подразделением. Можно, конечно, что-нибудь быстренько соврать, но это не выход. А пока что она решила сорвать с формы нашивки оккупационной армии и спрятать плащ.

Однако результат ее совершенно не удовлетворил: черный форменный жилет поверх черной рубахи, на которых отчетливо были видны следы от сорванных знаков различия, говорили сами за себя. Но Брексан надеялась вскоре найти этой одежде какую-то замену, чтобы не вызывать излишнего любопытства ни со стороны военных, ни со стороны местных жителей.

Глядя на валявшиеся на земле оторванные нашивки и эполеты, Брексан испытала нечто вроде приступа дурноты — некую тревожную, мучительную неуверенность, явно проистекавшую из ее варварского поступка.

«Я что, с ума сошла? Разве можно так обращаться с военной формой?» — спрашивала она себя.

Да ее бы тут же повесили без суда и следствия просто за то, что она эту форму с себя сняла, не говоря уж о подобных надругательствах! О том, что ей будет, когда узнают, что она без разрешения оставила свой отряд — хотя бы и ради того, чтобы преследовать предполагаемого предателя, — Брексан старалась вообще не думать.

Она заметила, что через несколько мгновений после того, как в дом вошел купец, туда осторожно проскользнул какой-то совсем молодой человек, не более ста сорока двоелуний от роду, явно местный. Отчего-то ей сразу пришло в голову: вряд ли она снова увидит этого парня живым.

А когда шпион через некоторое время снова вышел на улицу, ей стало совершенно ясно, что и молодой ронец, и те, к кому он приходил, мертвы, став жертвами этого красавца. Больше из дома никто не выходил и туда тоже не входил, и Брексан, проверив, свободно ли вынимается из ножен ее меч, приготовилась идти на разведку. Но прежде заставила себя медленно сосчитать до двухсот и только потом вышла из проулка, где пряталась, и внимательно огляделась, чтобы удостовериться, что шпион не пошел назад и не оставил кого-нибудь в засаде.

Затем Брексан быстро пересекла улицу и вошла в дом, стараясь, впрочем, держаться так, словно заходила туда уже сто раз. Зрелище, представшее перед нею, заставило ее содрогнуться. Ее потрясла даже не столько особая жестокость, с которой были убиты все эти люди, сколько холодная расчетливость убийцы.

Совсем недавно этот купец одним ударом кинжала прирезал ничего не подозревавшего лейтенанта Бронфио. Его тактика и в этом случае была столь же проста. Пожилые супруги — возможно, родители того молодого человека — так и сидели, связанные, с кляпами во рту, на своих креслах у очага, где все еще исходил паром котелок с тушащимся рагу.

Обоим удар кинжала пришелся прямо в сердце; Брексан внутренне содрогнулась при мысли о том, как один из них, беспомощный, был вынужден смотреть, как убивают второго. Никаких следов борьбы заметно не было, но пальцы у пожилого мужчины оказались сломаны — видимо, во время краткого допроса, когда шпион, как догадывалась Брексан, пытался разузнать, не связан ли его сын с партизанами.

Более никаких следов пыток, никаких сломанных или поврежденных конечностей Брексан не обнаружила — лишь небольшие колотые ранки, нанесенные, скорее всего, рапирой и ставшие причиной смерти обоих супругов. От ранок тянулись никем не замеченные и не вытертые ручейки крови. Брексан казалось — она почти ожидала этого, — что пожилые ронцы вдруг окликнут ее и попросят их развязать.

Глядя на них, так спокойно сидящих рядышком в своих, вероятно, любимых креслах, Брексан представляла себе, как эти пожилые супруги каждый день усаживались вот так, у очага, болтая о том, о сем, строя планы на будущее, давая уроки детям, развлекая беседой гостей... Теперь всему этому конец — и за что?

Тут она заметила молодого человека, что вошел в дом чуть позже купца. Он был убит столь же внезапно и бесшумно, как и лейтенант Бронфио; даже своего короткого меча из ножен выхватить не успел. Ему не пришлось ни с кем драться, его никто не допрашивал, никто не ломал ему пальцы и не вел с ним разговоров о жизни и смерти. Шпион просто дождался, когда юноша войдет, и перерезал ему горло, пока он в ужасе смотрел на тела своих родителей, связанных, точно свиньи, ожидающие ножа мясника. Да, этот парень был убит внезапно, без излишних проволочек и без борьбы.

В душе Брексан кипел гнев. Разве так должны вести себя представители оккупационной армии на чужой территории? А если шпионы принца Малагона добывают нужные ему сведения столь гнусными способами, то она не желает иметь с ними ничего общего!

У нее даже в животе похолодело от отвращения. Она поднялась по лесенке наверх, в комнату убитого молодого человека, и выбрала себе кое-что из его вещей, чтобы переодеться. Она больше не чувствовала себя частичкой славного войска принца Малагона. Лейтенант Бронфио до последнего вздоха верил в справедливость политики Малагона, но был зверски зарезан шпионом принца.

Брексан поступила на службу в армию, мечтая принести народам Элдарна долгожданный мир и порядок. Разумеется, это означало, что иногда ей придется иметь дело и с мятежниками — как с одиночками, так и с целыми отрядами. Но эти пожилые люди, которых связали и хладнокровно зарезали в их же собственном доме, явно никакой угрозы трону Малагона не представляли. А если и представляли — что кажется совершенно невероятным, — то шпион, узнавший об этом и раскрывший их участие в заговоре, должен был доставить их в суд.

Иллюзии Брексан таяли, точно предрассветные сумерки. Она переоделась, взяла кое-что из еды — что сумела отыскать в буфете на кухне — и пообещала молчаливым трупам хозяев дома, что справедливость непременно будет восстановлена.

Она обязательно должна отыскать этого шпиона, выследить его и понаблюдать, как он будет вести себя в дальнейшем. Даже если он действительно верен малакасийской короне, она все равно постарается как-нибудь сообщить о его чрезмерной жестокости в Ориндейл, генералам Малагона. Ну а если он окажется предателем, она с удовольствием собственными руками его прикончит.

— Черт возьми, что это за чудовища напали на лошадей? — спросил Марк у Бринн по дороге в Эстрад.

Она не ответила, глядя куда-то вдаль.

— Да ладно тебе! Послушай, Бринн, я же сказал, что мы не собираемся тебе вредить. Ты просто была нам нужна, чтобы вывести нас из этого дворца.

Марк протянул к девушке руку, но она отвернулась и гневно прошипела:

— Не прикасайся ко мне!

— Оставь ее в покое, Марк, — сказал ему по-английски Стивен. — Не станет она нам помогать. Лучше отпусти ее.

— Нет, по-моему, пусть лучше она с нами пока побудет. И потом, это единственный человек, который хоть как-то попытался с нами поговорить. Все остальные тут же начинали стрелять.

— Не все. Тот старик, — Стивен специально сказал это по-ронски, — похоже, понял, что мы — не шпионы.

— Гилмор, — буркнула Бринн.

— Да, Гилмор, — повторил Стивен, словно пробуя это имя на вкус. — Как ты считаешь, откуда он узнал, что мы не из Малакасии? — спросил он у девушки.

Бринн, похоже, отвечала Стивену с большей охотой.

— Он знает много таких вещей, которых остальные просто не понимают, — тихо сказала она. — Нам здорово повезло, что он с нами.

— Это Гилмор руководит вашим отрядом? — снова попытался расспросить ее Марк. — Он — организатор ронского сопротивления?

— Пока что никакого особого сопротивления и не было, — ответила Бринн, по-прежнему стараясь не смотреть на Марка. — Было слишком много жестокостей и убийств. Но когда-нибудь — и я надеюсь, что скоро, — мы действительно начнем сражаться за освобождение нашей страны от войск Малагона, а может, и за свободу всех остальных стран.

— Всех остальных стран? — переспросил Стивен.

— Ну да. Рона, Прага, Фалкан и Горек — все четыре страны Элдарна находятся под пятой Малагона. Рона была захвачена сразу после смерти принца Маркона, и с тех пор минуло уже девятьсот восемьдесят двоелуний. — Бринн отбросила с лица прядь волос и, немного помолчав, пояснила: — Тогда в Речном дворце случился ужасный пожар... Вы и сами видели его страшные последствия. А потом в течение одного лишь двоелуния были уничтожены все члены королевских семей в Праге, Фалкане и Роне. Всех унес какой-то странный недуг, но и до сих пор никто не знает, что же его вызвало.

— А что случилось в Горске? — спросил Марк.

— Горек — единственная страна Элдарна, которой никогда не правил никто из членов королевской семьи. Даже король Ремонд. Он правил всем Элдарном, но только не Горском. А его потомки впоследствии взяли себе по стране; например, Маркой, правнук короля Ремонда, правил у нас, в Роне. — Бринн искоса глянула в сторону Марка, помолчала и сказала: — А в Горске все всегда было иначе: этой страной правил некий совет ученых, который назывался Сенат Лариона. Согласно легенде, все члены этого совета были зверски убиты во время печально известной резни, устроенной незадолго до того, как в страшном пожаре погибли супруга принца Маркона, его сын и его ближайший советник.

— А почему Горек имел иную форму правления? — Стивен отвел в сторону ветку молодого деревца, давая Бринн пройти. — Почему в Горске не было ни короля, ни королевы?

— Ученые с острова Ларион владели магией. — Бринн помолчала, заметив скептическое выражение на лицах своих собеседников. — Да, магией! И они использовали ее, чтобы дать нашему миру знания, умение лечить людей и многое другое. Это было сообщество преданных слуг человечества, блестящих, гениальных ученых, которые принесли в наши больницы и университеты результаты своих научных и практических исследований. Их истребление было первым шагом в длинной череде трагедий, разрушивших политические и общественные устои Элдарна. И теперь, через девятьсот восемьдесят двоелуний, мы, ронцы, всего лишь подчиненный народ на оккупированной территории. И вокруг нас — точно такие же оккупированные малакасийцами страны.

— Вот ты все время упоминаешь какое-то «двоелуние», — в очередной раз невольно глянув на часы, спросил Марк. — Это то, что мы наблюдали вчера? Когда в небе над океаном светят сразу две луны?

— Да, — сказала Бринн. — Луны появляются одновременно примерно каждые шестьдесят дней. Это и есть одно двоелуние. Мы используем это понятие для отсчета — времени, собственных жизней, смены времен года. Гилмор иногда говорит, правда, о каких-то эрах и веках, но мы понятия не имеем, что он имеет в виду. Нам и так достаточно трудно определить, когда был тот или иной день.

Поглядывая то на часы, то на солнце, Марк заметил:

— После твоих слов мне наконец стало ясно, что продолжительность дня здесь совсем иная, чем у нас, если только мои часы не сломаны, конечно.

Часы? — Она наконец повернулась и посмотрела на него.

— Ну да, мои часы. — Он вытянул руку и указал на свои наручные часы. — Вот. Это довольно простой механизм, но он помогает, например, узнать, какое сейчас время суток.

— А почему это называется «часы»? Или они работают, только когда на них часто смотрят?

— Да нет, — ответил Марк серьезно, а Стивен не выдержал и рассмеялся. — Я думаю, что их можно было бы с полным основанием назвать «измерителем времени». Вот смотри: сейчас на них всего четыре часа пополудни, а здесь, то есть в Роне, уже начинает темнеть. Я думаю, что в вашем дне меньше...

Он запнулся: в языке Роны не было слова «час».

— Да, наверное, ты прав, — поддержал его Стивен. — Я сегодня утром тоже заметил, что светлеть начало гораздо позже, чем у нас.

Теперь скептическое выражение появилось на лице Бринн.

— Не знаю, должна ли я вам верить. Это, возможно, просто какая-то хитроумная уловка, с помощью которой вы хотите заставить меня выложить вам сведения о повстанцах. Только у вас ничего не выйдет.

— Вот, возьми. — Марк снял часы и протянул ей. — Здесь мне от них все равно никакого проку.

— А как их надевать? — спросила Бринн, осторожно принимая его подарок.

Марк застегнул ремешок у нее на запястье и вкратце объяснил, как по ним определять время. Затем они снова двинулись в путь.

— Спасибо, Марк Дженкинс. — Впервые за весь день Бринн улыбнулась.

— Просто Марк, Бринн. Просто Марк.

Троица обошла стороной главную дорогу, что вела в Эстрад, и Бринн свернула на узкую лесную тропу, где вокруг росли дубы, клены, кизил, орех, каштаны. Встречались порой даже колючие сердитые кедры с шелушащейся, как у сосен, тонкой верхней пленкой коры. Но попадались там и такие деревья, которых в таком лесу просто не должно было быть: белые березы, розовое дерево, буки и еще какие-то, которых Стивен не знал.

У Стивена к Бринн, которая наконец-то вполне охотно с ними разговаривала, было столько вопросов, что молодая женщина едва успевала на них отвечать, однако старалась ответить почти на все. Впрочем, больше всего Стивена удивляло то, как легко они с Марком справляются со всеми этими фантастическими обстоятельствами — ведь в том мире, куда они попали, было, оказывается, полно вполне реальных магов и волшебников, по лесу бродили неведомые хищные твари, а в том, буквально на глазах разрушающемся королевском дворце местные борцы со всемирным злом устроили тайное хранилище средневекового оружия!

И вообще, вокруг творилось такое, что Стивену порой казалось, что он нечаянно попал в чей-то сон. И теперь застрял там, как в ловушке. И сон этот становился все более странным, однако он по-прежнему чувствовал себя совершенно беспомощным и никак не мог ухватить суть тех проблем, с которыми они сталкивались, — не говоря уж о том, чтобы их разрешить.

Пока что они с Марком могли только надеяться, что в городе все же отыщется хоть кто-нибудь, кто сумеет переправить их назад, в Колорадо, через тот таинственный гобелен, что, наверное, по-прежнему расстелен на полу у них в гостиной.

Южные районы Роны напоминали скорее болотистые прибрежные районы юга США, а не поросшие лесом горы Колорадо; здесь было очень жарко и влажно, и оба американца обильно потели. От голода и обезвоживания у Стивена порой темнело в глазах.

— Мне просто необходимо хоть что-нибудь съесть, — не выдержал он. — Причем поскорее.

— И мне тоже, — поддержал его Марк. — Я сейчас, наверное, целого быка мог бы слопать! Скажи, Бринн, тут поблизости нигде нельзя хоть немного перекусить?

Бринн ответила не сразу. Потом все же сказала:

— В таверне «Зеленое дерево». Это недалеко.

Она знала, что на площади перед таверной наверняка полно малакасийских солдат, но надеялась, что замешательство, которое неизбежно возникнет, когда она приведет в город этих чужеземцев, даст ей возможность незаметно сбежать.

— А там безопасно? — спросил Марк.

— Наверное. Это моя таверна.

— Ты — хозяйка таверны? — недоверчиво воскликнул Стивен.

Бринн кивнула.

— Надо же, хозяйка таверны! — Он никак не мог успокоиться. — И где только ты была, когда я учился в колледже и вечно был голоден?

— До какого времени у вас работает кухня? — спросил Марк, почти теряя сознание при мысли о горячей еде и холодном пиве — хотя прежде отнюдь не собирался, добравшись до города, идти туда, куда предложит им эта девушка.

— Допоздна, — ответила Бринн и застенчиво ему улыбнулась.

Про себя она решила идти туда, куда они хотят, но при первой же возможности сбежать от них. Она все же надеялась, что Саллаксу и его друзьям удалось выжить во время нападения малакасийцев на дворец и теперь они, возможно, уже поджидают ее где-нибудь между Речным дворцом и Эстрадом, чтобы перехватить тех, кто взял ее в плен.

Родителей своих Бринн совсем не помнила. Она потеряла их еще в младенчестве. Росли они с Саллаксом в сиротском приюте, в Эстраде, но через пятьдесят двоелуний после того, как они туда попали, умерли и пожилые супруги, которым этот приют принадлежал, так что дети опять оказались на улице. Бринн была тогда еще совсем ребенком, так что Саллаксу пришлось искать работу, и он устроился в таверну «Зеленое дерево» — вытирать со столов, чистить хлебные доски, мыть тарелки и кубки. Получал он, правда, гроши, зато Сиберт Грегоро, хозяин таверны, который очень хорошо относился к Бринн и Саллаксу, выделил им рядом с кухней крошечную отдельную комнатку.

Когда Бринн достаточно подросла, она тоже стала работать на кухне, помогая повару готовить еду и печь хлеб для вечерней трапезы. В школу она не ходила, а читать научилась от одного парнишки чуть постарше ее, который тоже работал на кухне. Его звали Рен, и Бринн влюбилась в него без памяти; это был первый парень, который вызвал у нее столь пылкие чувства. Однако у самого Рена имелись на нее совсем иные виды.

Однажды вечером богатый фалканский купец приметил Бринн, которая, как всегда, возилась на кухне. До позднего вечера этот купец просидел у камина, то и дело требуя принести еще вина, а потом подозвал к себе Рена и, что-то сказав ему, удалился к себе. Рен прошел на кухню, поманил Бринн, и та, разумеется, тут же подошла к нему, не подозревая, что ее возлюбленный замыслил недоброе. Рен улыбнулся и знаком велел ей следом за ним подняться на второй этаж. Иногда, если в гостинице было мало постояльцев, он тайком проводил Бринн в какой-нибудь номер, чтобы девочка как следует выспалась на мягкой постели. Она считала Рена своим другом и шла за ним без малейших опасений.

Рен остановился у номера, который занял купец, и тихонько постучался. Дверь тут же приоткрылась, и купец, сунув Рену кожаный кошелек, втащил Бринн в комнату. Рен, подтолкнув ее в спину, покрепче захлопнул за ней дверь, быстро спустился по лестнице и исчез.

Бринн и теперь не смогла бы в подробностях вспомнить ту ночь: все, что с ней тогда происходило, тонуло в тумане ужаса. Всю жизнь после этого она старалась побороть последствия совершенного над нею насилия; но даже став взрослой, много двоелуний спустя, она не могла понять, почему даже ни разу не крикнула. Сиберт бы наверняка услышал ее и, конечно же, бросился бы на помощь. Да и Саллакс был внизу, он спал у них в комнатке и тоже, почти наверняка, услышал бы ее мольбы о помощи.

Она хорошо помнила лишь, что без конца тихо повторяла: «Нет, пожалуйста, не надо, нет... », а этот фалканский купец, крепко держа ее за горло, все приговаривал в ответ: «Отпустить тебя? Такой лакомый кусочек? Такую ягодку, которая как раз созрела? Нет уж, ни за что, маленькая моя шлюшка!»

И уж он потешился всласть, не обращая внимания на ее мольбы. Купец развлекался, пока в окне не забрезжили первые лучи зари. Увидев, что стало светло, он быстро оделся, швырнул Бринн серебряную монету и, мгновенно спустившись вниз, уехал из таверны.

Уже ближе к полудню ее нашел Сиберт. Она так и лежала на полу, куда ее швырнул тот мерзавец, — очень тихая, глядя в потолок остановившимися глазами. Платье с нее было сорвано, и Сиберт просто в ужас пришел, увидев ее бедное истерзанное тело: худенькие, еще совсем детские ножки от бедер до лодыжек исцарапаны и покрыты синяками, едва заметные груди изранены и искусаны; кровавые следы от укусов виднелись и по всему ее телу, четко выделяясь на бледной коже. Слезы безмолвно текли по искаженному гримасой ужаса лицу Бринн, тоже покрытому синяками и окровавленному, как и ее хрупкое тело.

Трактирщик со стоном бросился к девочке, сорвал с постели покрывало и осторожно завернул ее. Потом пригласил местную целительницу, которая много дней упорно и ласково выхаживала Бринн. Сиберт собственноручно следил, как девочка поправляется, запретив ей появляться на кухне до тех пор, пока она окончательно не выздоровеет.

Через несколько дней после того, что случилось с Бринн, Саллакс и Рен по поручению хозяина отправились на другой конец города за мукой, яйцами и олениной для жаркого. Саллакс подозревал, что именно Рен в ответе за то, что его сестра оказалась в номере того купца, но доказательств у него не было. Но этим утром Рен вдруг стал упрашивать его сначала зайти к сапожнику, который выставил в окне своей мастерской пару отличных кожаных сапог. Саллакс даже посмеялся над Реном, хоть тот и был чуть постарше: эти сапоги стоили столько, что оба они и за три двоелуния на них не заработали бы. Но Рен, хвастливо продемонстрировав ему весьма увесистый кожаный кошелек, все же настоял на том, чтобы они зашли туда и примерили сапоги. Убедившись, что они ему как раз по ноге, он вытряхнул из кошелька горсть серебряных монет и запросто расплатился с сапожником.

— Раз у тебя деньги водятся, хочешь, я покажу тебе кое-что еще? — предложил Саллакс, когда они вышли из лавки. — На это, право же, стоит посмотреть.

И он переулком вывел Рена на небольшую, редко посещаемую площадь, где в тот час не было ни души.

Рен огляделся, но ничего интересного вокруг не увидел, но пока что не догадывался, что, собственно, Саллакс имел в виду. И тут ему вдруг пришло в голову, что зря он, наверное, так глупо вел себя, вытащив при свидетелях из кармана все деньги сразу. Но Саллакса интересовало отнюдь не содержимое его кошелька. Резко толкнув Рена, он прижал его к стене и, прежде чем тот успел сообразить, что происходит, воткнул ему под ребра нож, насквозь пронзивший легкое. Темно-красная, почти черная, кровь так и хлынула из раны. Саллакс несколько мгновений посидел на корточках рядом с умирающим, наслаждаясь его мучениями и хриплым дыханием. Затем легкие Рена заполнились кровью, и он умер прямо там, на пустынной площади.

А Саллакс, действуя неторопливо и осторожно, достал у него из кармана тот самый кожаный кошелек и стащил с ног только что купленные сапоги. Сапоги он тут же вернул сапожнику, сказав, что его приятель стесняется сам попросить деньги назад, хотя деньги эти совсем и не его, а их хозяина.

Сапожник, понятное дело, был не в восторге, но вернул всю сумму, пригрозив, что все расскажет Сиберту, если кто-нибудь из ребят снова вздумает шутить с ним такие шутки.

Вернувшись с закупленной провизией в таверну, Саллакс сказал Сиберту, что с Реном они расстались возле пивной, куда тот решил зайти. К ужину Рен не вернулся, но Сиберт только плечами пожал. У него тоже имелись кое-какие подозрения насчет того, каким образом купцу удалось заманить к себе Бринн.

Заглянув брату в глаза, Бринн сразу догадалась, что тот лжет и ему прекрасно известно, куда подевался Рен. Но, как ни странно, легче ей от этого не стало; напротив, в душе у нее царила мертвящая пустота. А мысль о том, что Рен, возможно, лежит где-то мертвый, даже вызвала у нее некоторые угрызения совести.


* * *


Несмотря на то, что физически Бринн совершенно поправилась, но с душевным покоем, как и с девичьей невинностью, она распрощалась навсегда. Она больше никогда не встречалась со своим насильником, зато он часто являлся ей в страшных снах — она снова видела его толстые потные щеки, двойной подбородок, длинный, полумесяцем шрам на запястье и безобразную коричневую родинку размером с небольшую картофелину, что торчала у него на носу сбоку. И та внутренняя стылая пустота тоже никуда не делась. Казалось, душа ее окаменела, и вскоре мужское население Эстрада поняло: нужно дважды подумать, прежде чем соваться к этой хорошенькой, но какой-то мертвой девушке со всякими заигрываниями, не говоря уж о том, чтобы предлагать руку и сердце.

Долгая работа на кухне научила Бринн отлично управляться с ножом, и уже многим подпившим завсегдатаям таверны пришлось пожалеть о попытках шлепнуть ее по заднице, когда она подавала напитки. Она, правда, серьезных увечий никогда никому не наносила — просто метила этих нахалов, оставляя у них на запястье длинный шрам, похожий на полумесяц. Точно такой же шрам был и у того негодяя, который жестоко ее изуродовал, поломав ей и душу, и судьбу.

А через тридцать пять двоелуний после того, как Бринн окончательно поправилась, Сиберт Грегоро неожиданно умер прямо во сне. Бринн известила об этом его сына, давно уже отдалившегося от отца и жившего где-то в северном Фалкане на собственной ферме. Тот в ответ прислал ей письмо, написанное аккуратным почерком, в котором просил, чтобы они с Саллаксом прислали ему только личные вещи отца и его сбережения, а таверну отныне считали своей собственностью.

Брат с сестрой спрятали это письмо в железном сундучке под стойкой и целых семь двоелуний никому не показывали, на все это время оставив таверну Сиберта без хозяина. И лишь после этого, почувствовав, что уже могут принять на себя ответственность за подобное наследство, они обнародовали волю сына покойного.

Однако гораздо больше времени прошло, прежде чем Бринн и Саллакс начали наконец называть таверну своей. Бринн еще долго казалось, что сын Сиберта вот-вот приедет в Эстрад и потребует назад свое законное имущество. Но он так и не приехал, и жители Эстрада были рады, что старик оставил таверну этим трудолюбивым сиротам, которых когда-то пригрел.


* * *


Стемнело, когда Стивен, Марк и Бринн вышли на окраину города. Стивен даже рад был ночной темноте, несколько скрывавшей от глаз любопытных их с Марком странную для здешних мест одежду.

— Раз уж нам придется провести здесь какое-то время, то прежде всего надо раздобыть другую одежду, — сказал он Марку, — Твой красный свитер среди этих домотканых рубах сияет прямо-таки как маяк.

— Пожалуй, — пробормотал Марк, осматривая себя и, похоже, впервые за все это время обративший внимание на свой чересчур яркий пуловер. — Но до этого у нас найдутся и другие заботы: например, решить, как поступить вот с нею. Поищи-ка, чем бы ее связать.

Стивен тут же вытащил из джинсов ремень, и Марк последовал его примеру.

— Что это вы делаете? — возмутилась Бринн. — Разве мы не идем к нам в таверну? Я вас там накормлю, а у Саллакса достаточно одежды, которая вполне вам обоим подойдет.

— Пойти с тобою прямо в логово льва, дорогая? — язвительно спросил Марк. — Не смеши меня. Мы найдем еду и одежду, а потом вернемся за тобой. Нам необходимо встретиться с Гилмором, потому что он, похоже, единственный, кто понимает, что мы здесь не для того, чтобы свергнуть вашего проклятого правителя или шпионить за партизанами. Однако я не настолько доверяю тебе, чтобы прямо сразу отправиться с тобой в центр города.

Марку вдруг стало не по себе, когда он увидел, что Бринн разочарованно помрачнела. Она действительно была очень милая. И он с трудом подавил желание нежно отбросить прядь волос, упавшую ей на лицо.

— Ну и ладно! И я больше не желаю иметь с вами ничего общего! — сердито бросила она. — Послушайте, почему вы не доверяете мне? Ведь я могла бы прямо сейчас отвести вас к Гилмору.

— Хотя бы потому, что трудно поверить, будто тебе известно, где он сейчас, — ответил ей Стивен. — Никто из вас ведь не ожидал, что сегодня утром малакасийцы нападут на дворец, так что вряд ли твои друзья сейчас сладко посапывают в своих постельках. Мы найдем, что поесть, потом стащим у кого-нибудь одежду и сразу же вернемся за тобой.

Бринн дернулась, пытаясь освободиться, но ремни, которыми они привязали ее к первому попавшемуся дереву, держали крепко. До самого города было еще несколько сотен шагов, и, хотя Стивен понимал, что криками Бринн вряд ли себе поможет, рисковать ему не хотелось; он оторвал от своей рубашки рукав и крепко завязал девушке рот.

— Не злись и постарайся расслабиться, — шепнул он ей. — Не успеешь оглянуться, как мы вернемся. — И они с Марком осторожно двинулись в сторону Эстрада.

Ответить ему Бринн не могла, и в глазах у нее потемнело от гнева. Она рванулась, пытаясь ударить чужеземца ногой, но, разумеется, не успела.


* * *


— Как ты думаешь, она нам соврала? — спросил Стивен чуть погодя.

— Наверняка соврала.

— Это очень плохо. Я всегда мечтал встретить женщину, у которой было бы собственное кафе, — мечтательно сказал Стивен.

Марк захихикал.

— Да и я бы не прочь. Только я всегда мечтал, что у моей кафе будет в Денвере на Семнадцатой улице.

— Может, этого Гилмора и впрямь удастся найти в таверне «Зеленое дерево»? — предположил Стивен. — Зачем еще она так хотела нас туда привести?

— Чтобы мы прямо в лапы к Саллаксу угодили, — сухо ответил Марк.

— Ох, наверное! А он ведь из таких, что сразу стреляют, не задавая лишних вопросов. — Стивен говорил почти шепотом, поскольку они уже подошли вплотную к одноэтажным каменным домам, крытым глиняной черепицей. — Знаешь, нам, по-моему, все же стоит рискнуть. Может, он и не станет сразу стрелять, если узнает, что мы ее оставили где-то связанную.

— Давай сперва найдем другую одежду. Мы ведь даже дороги не можем спросить в таком виде. — Марк крадучись заглянул в окошко одного из домов; какое-то семейство сидело у очага, весело беседуя.

— Так, этот дом совершенно не подходит, — прошептал он, вернувшись к Стивену. — Давай поищем еще.

За другим окном Марк увидел, как большая семья садится ужинать.

— Жаль, тут вкусно пахнет! — сказал он. — Но придется все же пойти в другое место.

У Стивена даже слюнки потекли, такие замечательные запахи проистекали из этой уютно освещенной кухни, однако он лишь молча кивнул, и они на четвереньках подползли к следующему дому, окна которого были закрыты сосновыми ставнями.

Сквозь небольшую щель Стивену удалось разглядеть крупного и, видимо, очень сильного мужчину, который, надев широкополую шляпу, направился к двери и вышел на грязную улицу перед домом. Стивен еще некоторое время наблюдал за ним, опасаясь, что он может вернуться или в доме вдруг появятся еще какие-то люди. Ему более или менее неплохо были видны только две комнаты, а насчет остального дома он сказать ничего не мог.

Марк нетерпеливо завозился, устав ждать, и спросил:

— Ну и что ты там видишь?

— Ничего особенного, — сказал Стивен. — Из дома вышел какой-то здоровяк в шляпе, и пока что я больше никого не видел.

— Тогда давай попробуем войти. — И Марк осторожно двинулся к дверям дома.

Двери были деревянные, а вместо замка из узкого отверстия, просверленного в центральной панели, свисал простой кожаный ремешок, которым крепилась щеколда. Потянув за него, Стивен легко приподнял щеколду, и дверь бесшумно отворилась.

Они быстро вошли и принялись собирать еду и одежду. Это было весьма простое, но вполне удобное жилище; в спальне имелся небольшой камин, а возле него лежала заранее приготовленная охапка дров и растопка.

Марк, действуя совершенно инстинктивно, приподнял краешек соломенного тюфяка на кровати и тут же обнаружил небольшой кошелек и узкий меч в гладких кожаных ножнах. Он вытряхнул на ладонь содержимое кошелька: серебряные монеты все были разного размера, но на всех — изображение одного и того же человека и на другой стороне надпись, которую он прочитать не сумел.

— Ну что ж, слава богу, кое-что совершенно не меняется, — сказал он. — Люди везде одинаковы: семейное достояние прячут под матрасом. По-моему, здесь, в Роне, тоже не слишком банкам доверяют.

— Ну, знаешь, моему-то банку доверять можно! — возмутился Стивен.

— Еще бы! Ведь это тот самый банк, который ты же сам и ограбил. — Марк засмеялся и переменил тему. Кстати, меч я тоже возьму.

— И что ты будешь с ним делать? — спросил Стивен, подпоясывая длинную рубаху и принимаясь совать в холщовый мешок все съестное, какое попадалось ему под руку.

— Надеюсь, что с его помощью сумею хотя бы защитить себя от таких психов, как этот Саллакс. Тебе бы тоже хорошо подыскать какое-нибудь оружие. Ты ему тоже, по-моему, не слишком нравишься.

Марк прошелся по задней комнате, окна которой смотрели прямо на дальний лес. На простом деревянном столе он заметил длинный охотничий нож, очень похожий на тот, который он отобрал у Бринн.

— Вот, — он протянул нож Стивену, — возьми хоть это. А ножи Бринн я оставлю себе.

Не обнаружив больше ничего, что, как им казалось, могло бы пригодиться в дальнейшем, друзья направились к дверям.

— Надо бы все-таки оставить ему хоть что-нибудь. Мне как-то не по себе. Мы ведь забрали все, что у этого парня было, — сказал Стивен, явно испытывая угрызения совести.

— Ладно, идем-ка лучше. — Марк схватил Стивена за плечо, увлекая за собой. — Конечно, и у меня на душе паршиво: мы ведь воры и парня этого только что ограбили. Да, мы поступили с ним отвратительно, зато благодаря ему нам, возможно, удастся как-то пережить весь этот кошмар.

Стивен все же вернулся, вытащил из кармана две шариковые ручки и положил их на стол.

— Ну вот, теперь он сможет составить целое состояние, заявив, что придумал одноразовый пишущий инструмент.

— С приветом от Первого национального банка Айдахо-Спрингс, я полагаю?

— В котором даже самый мелкий бизнес может рассчитывать на выгодный кредит! — откликнулся Стивен, словно зачитывая текст банковского рекламного листка.

— Отлично! Ты ему еще и номер телефона оставь. Хауард будет тебе очень признателен. — Марк, чуть приоткрыв створку двери, внимательно осмотрел улицу перед домом и велел: — Все, пошли. Вроде никого не видно.

— Пошли. Теперь нужно побыстрее отыскать таверну «Зеленое дерево», а если повезет, то и Гилмора.

— Если он еще жив.

В голосе Марка звучало сомнение.

Дорогу друзья узнали у какой-то пожилой женщины, которая довольно долго и подробно объясняла им, как найти площадь, где находится таверна. Марк давно понял, куда нужно идти, и попытался было прервать ее рассуждения, но она все говорила и говорила, словно они оказались первыми, с кем ей наконец-то довелось как следует побеседовать.

Стивену было душно, несмотря на прохладный вечер и легкий ветерок, который задул, как только в небесах взошли обе луны. Он уже начинал жалеть, что оставил под только что украденной грубой рубахой свой твидовый пиджак. Будь они одни, он бы этот проклятый пиджак обязательно снял, теперь же, теряя последнее терпение, был вынужден слушать бесконечную болтовню этой старухи и потеть в чересчур теплой для такой погоды одежде.

Следуя указаниям женщины, хоть они и оказались несколько длинноваты, друзья легко отыскали нужную и, кстати, весьма оживленную улицу, ведущую, похоже, на север. Марк предложил держаться боковых улочек, которые шли параллельно главной улице, чтобы избежать встречи как с повстанцами, так и малакасийскими солдатами, ибо и те и другие, возможно, их ищут. Вскоре они вышли на просторную торговую площадь, в центре которой на небольшом общинном лужку рядами стояли повозки с вяленым мясом, свежей рыбой, сырами, дублеными шкурами и вином.

А на той стороне площади они увидели таверну «Зеленое дерево».

Свет факелов, освещавших торговые ряды, трепетал на ветру, и отбрасываемые ими тени, точно живые существа, метались по стенам зданий. На площади кипела деятельность; малакасийские солдаты решительно расхаживали между домами, заглядывая в каждый двор и переулок — они явно кого-то искали; а местные жители, избегая встречи с ними, старались поскорее скрыться в любом доме с крепкими дверями. Торговцы же, возившиеся у своих повозок с товарами, опасливо поднимали воротники и натягивали на глаза шапки, а то и просто отступали подальше в тень, когда вблизи мелькали представители оккупационных сил.

Марк некоторое время наблюдал за царившим на площади оживлением, затем снова отошел в темный угол, где его ожидал Стивен, и прошептал:

— Мы войти в таверну не сможем. Они там каждого проверяют.

— Тогда давай вернемся к Бринн. — Говорил Стивен невнятно; он непрерывно жевал хлеб с сыром, доставая куски из кармана. Хлеб был черствый, но довольно душистый. — Еда тут, по крайней мере, вполне пристойная. Можно отыскать какое-нибудь укромное местечко, переночевать, поесть как следует, потом немного поспать, а завтра снова вернуться сюда.

Марк, недолго думая, согласился.

— Действительно, еда у нас есть. А отдохнуть нам и впрямь не повредит. Безопасное место, я думаю...

Стивен вдруг накрыл ему рот ладонью — совсем рядом с ними прошли несколько селян, торопливо покидавших площадь. Марк с облегчением увидел, что у одного из них кожа очень темная, почти черная. Значит, он не будет здесь единственным чернокожим. Прохожие слегка замедлили шаг, и молодые американцы, оставаясь в глубокой тени, послушали, о чем они говорят.

— Ты разве дыма не видел? — сказал один. — Целый столб дыма! Выше самого высокого дворцового шпиля. Похоже, там все было в огне.

— Я еще в пивной запах почуял. Уверен, что это горящая смола! — решительно заявил второй. — Я этот запах хорошо знаю еще с тех пор, как суда на верфи смолил. Хоть это и было много двоелунии назад, да только мне уж никогда не забыть, как горящая смола пахнет.

— Говорят, у нас в лесу греттаны появились. Потому эти чертовы ублюдки и прекратили осаду дворца. Сбежали! — Первый селянин засмеялся и прибавил: — Они, я слыхал, лошадей своих в лесу привязали и оставили — как раз греттанам на завтрак!

— Говоришь, греттаны, Дейкин? — с сомнением переспросил кто-то. — Ты опять, видно, слишком много выпил. Никаких греттанов в Роне нет и быть не может! И нечего тебе всякие дурацкие слухи разносить!

Селяне вновь ускорили шаг, и голоса их слышались теперь все тише. Стивен, молча мотнув головой в ту сторону, откуда они с Марком только что пришли, решительно направился в переулок — пора было уходить отсюда подальше.

Переулок вывел их на темную улицу, по обеим сторонам которой виднелись закрытые на ночь лавчонки. Эта часть города показалась друзьям гораздо старее остальных, и легко можно было себе представить, как выглядел Эстрад в те годы, когда его еще только начинали строить. Все дома здесь были похожи на тот, на опушке леса, который они недавно ограбили, — приземистые, каменные, крытые глиняной черепицей. У многих от старости фундамент местами почти совсем ушел под землю. В темноте эти домишки выглядели, точно неухоженные надгробия, которые невольно потревожила пролетевшая над ними буря; некоторые из них как-то странно завалились вперед, словно медленно падая ничком. Стивен поднял голову: крыши домов почти смыкались у него над головой, так узка была эта улица. Несмотря на темноту, Марк понимал, что идут они примерно на юг, потому что, стоило им повернуть за угол, как в лицо ему ударил прохладный ветер, дующий с океана, принеся существенное облегчение после невероятной духоты, царившей в городе.

— Дай-ка мне еще хлеба, — тихо попросил он.

— Правда, еда неплохая? — Стивен протянул ему кусок хлеба. — Сыр, пожалуй, островат, но ничего страшного, особенно с хлебом. А еще к нему хорошо бы приличный портвейн. Интересно, в этой дыре найдется приличное вино? — Стивен помолчал. Он обнюхивал кусок вяленого мяса, пытаясь определись, съедобное ли оно. — Понятия не имею, что это за мясо. Ладно, пусть Бринн сперва нам скажет, чье оно, а уж потом можно и попробовать.

— А может, это мясо греттана? — сказал Марк, вспомнив разговор тех прохожих.

На дальнем конце улицы вдруг появились две темные фигуры, двигавшиеся им навстречу. Один человек освещал путь маленьким факелом, и Стивен сумел разглядеть, что следом за незнакомцами тащится большая косматая собака. Даже на расстоянии и в темноте было видно, какой этот пес тощий и голодный.

— Ох, только не это! — простонал Стивен, предвкушая неприятную встречу.

— Да ничего страшного! — Марк попытался его успокоить. — Одеты мы по-здешнему, говорим на их языке. Так что просто пожелаем им доброй ночи и пойдем себе дальше.

— Это, конечно, так...

Но Стивену все равно было не по себе. Он нащупал рукой охотничий нож, хотя заранее знал: никого он этим ножом ударить не сможет. Выстрелить из лука в группу атакующих, да еще и с большого расстояния — на это он, пожалуй, способен, но просто так взять и ударить человека ножом... Нет, это не для него. Наверное, чтобы он когда-нибудь решился такое сделать, его жизни должна угрожать страшная и неминуемая опасность. Когда незнакомцы были уже совсем близко, Марк вдруг резко замедлил темп.

— В чем дело? — спросил Стивен.

— Не знаю, — ответил Марк, вглядываясь в ветреную ночь. — Отчего-то они мне кажутся знакомыми.

— О чем ты? Мне, например, здесь вообще ничего знакомым не кажется.

Марк пожал плечами.

— Возможно, просто ветер виноват. Я слишком давно не чувствовал запаха морского бриза.

Стивен остановился и тоже принюхался.

— Ты прав, — сказал он, — в воздухе явно что-то знакомое чувствуется.

И тут Марк вдруг резко свернул в сторону и прошептал:

— Это табак того старика! — Он с тревогой посмотрел на неторопливо приближавшихся к ним ронцев, которые теперь стали видны почти хорошо. — Ах ты, черт! Да это же Саллакс и Гилмор!

Стивен испуганно вздрогнул. В голове у него тут же мелькнула мысль о поспешном бегстве, но Марк, точно прочитав его мысли, крепко стиснул его плечо.

— Все нормально, Стивен. Нам же все равно нужно было их найти.

Саллакс и Гилмор были от них шагах в двадцати, когда Марк крикнул:

— Стой! Ни с места!

Саллакс мгновенно выхватил свою рапиру, готовясь к бою, но Гилмор решительно его оттолкнул, упершись рукой ему в грудь, и тихо сказал:

— Не надо, Саллакс, убери свой клинок.

Великану явно не хотелось подчиняться, но он все же сунул рапиру в ножны.

— Никакого зла мы вам не желаем, — сказал Гилмор на безукоризненном английском языке. — На самом деле, как я уже пробовал объяснить сегодня утром, я довольно давно вас поджидаю.

— Ты говоришь на их языке? — Саллакс был потрясен.

— Конечно, — ответил ему Гилмор по-ронски. — Хотя хорошо говорить на этом языке достаточно трудно: слишком много непривычных правил, которые то и дело боишься нарушить. — Он снова повернулся к Марку и Стивену и продолжил уже по-английски: — Ну что, вы позволите нам подойти поближе?

— Подходите, но только медленно, — сказал Марк. — И помните: Бринн у нас.

— Конечно, конечно, друзья мои. — Гилмор был явно настроен благодушно. — И я уверен, что с ней все в порядке. Прошу вас, давайте найдем такое место, где можно было бы спокойно поговорить. И я постараюсь все вам объяснить — если, конечно, сумею.

— А вы можете помочь нам попасть домой? — спросил Стивен, чувствуя к старику странное доверие.

— Я могу помочь вам начать возвращение домой. Однако путь этот будет долгим. — Когда ронцы подошли ближе, Гилмор протянул Стивену руку для рукопожатия и несколько неуверенно спросил: — По-моему, у вас это именно так делается?

Стивен пожал протянутую руку и растерянно подтвердил:

— Да, верно... Меня зовут Стивен Тэйлор, а это — Марк Дженкинс.

— Весьма рад с вами познакомиться. — Гилмор и Марк тоже обменялись рукопожатием. — Мое имя — Гилмор Стоу. А с Саллаксом Фарро вы, по-моему, уже знакомы.

Саллакс стоял как вкопанный, и Стивен первым протянул ему руку, которую Саллакс неохотно пожал, подражая Гилмору.

— Где вы научились нашему языку? — спросил Марк по-английски. — Извините, но это не праздное любопытство.

— Я за свою долгую жизнь изучал немало разных языков, — сказал Гилмор, — но в данном случае мы ведем себя невежливо. — Он ласково коснулся плеча Саллакса и перешел на ронский. — Нам следует говорить на том языке, который понятен всем.

— Вот именно! Так-то оно лучше, — проворчал Саллакс. Тот пес, что тащился следом за ронцами, оказался бродячим и просто искал, что бы поесть. Он обнюхал холщовый мешок, который держал в руках Стивен, и тот милостиво протянул собаке кусок вяленого мяса, принадлежавшего неизвестному животному. Пес в одну секунду проглотил подачку и снова ткнулся носом в ладонь Стивена.

— А теперь ступай, — тихо сказал ему Стивен, — ступай домой.

— Не стоило тебе его кормить, — заговорил Саллакс. — Он теперь несколько дней от тебя не отвяжется.

— Увы, поздно, — ответил Стивен. — Да ладно, пусть ест. Мы все равно не были уверены, съедобное это мясо или нет.

Он протянул голодному псу еще кусок, но тот, как ни странно, его не взял. Стивен сунул мясо псу прямо под нос, но тот есть определенно не желал. И тут Стивен вдруг почувствовал какой-то неприятный запах — сладковатый, липкий, он исходил от стоявшей с ним рядом собаки. Пес, казалось, буквально окаменел, и Стивен, присев перед ним на корточки, изумленно воскликнул:

— Да что с тобой, псина? Ах ты, черт возьми! — Он отшатнулся, увидев, что бродячий пес, испуская чудовищный трупный запах, стал разлагаться прямо на глазах.

— Это алмор! — с неподдельным ужасом вскричал Гилмор. — Скорей! Бегом!

Схватив Саллакса за рукав, он прямо-таки поволок его за собой. Стивен и Марк не стали ждать и выяснять, что такое «алмор», а со всех ног бросились следом за Гилмором и Саллаксом.

На душе у Стивена было погано. Он, тщетно пытаясь догадаться, что же случилось с несчастной собакой, бежал так быстро, что вскоре обогнал и Саллакса, и Гилмора. Из-под ног во все стороны разлеталась уличная грязь, и он услышал, как старик кричит ему вслед:

— Старайтесь не ступать в лужи! В воде он может вас настигнуть!

Стивену стало совсем не по себе, и он пробурчал себе под нос:

— Что еще за шутки? Да на этой чертовой улице вообще одни лужи! Как же в них не ступать? И кто, черт побери, этот «ОН»?

На секунду он даже остановился, оглядываясь назад: Саллакс и Марк бежали следом за ним, а вот Гилмор сильно отстал, хотя тоже продолжал бежать.

— Сворачивай налево! — крикнул Саллакс, и Стивен, послушавшись его, свернул и вскоре выбежал на более сухую улицу.

Он снова остановился и оглянулся, но Гилмора не увидел. Он уже хотел было повернуть назад, но тут услышал сердитый и резкий окрик Саллакса:

— О Гилморе можешь не беспокоиться. Он нас нагонит.

Стивен уже начинал задыхаться, когда неожиданно яркая вспышка света вдруг осветила всю улицу у него за спиной, и он, вздрогнув, остановился. Вспышка сопровождалась оглушительным грохотом, как от взрыва, и Стивен чуть не рухнул ничком прямо в грязь.

— Вот дьявольщина! Это еще что такое? — воскликнул Марк, замедляя бег и переходя на рысцу.

— Не знаю. Очень похоже на взрыв бомбы, — откликнулся Стивен.

— Только не замедляйте хода, друзья мои, — услышали они голос Гилмора, внезапно вынырнувшего из темноты. Стивен был просто потрясен: как это старик умудрился так быстро нагнать их, ведь его даже видно не было? — Можете так сильно уже не бежать, но все же нам лучше как можно скорее отсюда убраться, ибо очень скоро сюда прибудет весь здешний малакасийский гарнизон.

И Гилмор вытащил из-за пазухи курительную трубку. Стивен совершенно точно видел, как старик свою трубку уронил, когда они бросились бежать, и мельком подумал: интересно, сколько же у него этих трубок? Неужели он их все при себе носит? Кроме того, ему показалось несколько странным, что Гилмор, похоже, ничуть не запыхался, хотя сам он, да и Марк, и Саллакс тяжело дышали и были все в поту.

— Что же это было такое? — спросил Стивен, с трудом переводя дыхание.

— Одно древнее существо. Мы называем его «алмор», — сухо пояснил старик. Казалось, этот вопрос отвлек его от чтения крайне интересной статьи в «Нэшнл джеогрэфик» — столь мало эмоций отразилось на его лице. — Эта тварь перемещается преимущественно в жидкой среде и питается тем, что высасывает жизненную силу из любого живого существа. Почему алмор оказался здесь, я точно не знаю, но могу с определенностью утверждать, что явился он сюда не по собственному желанию. Его перенесла в город некая могущественная сила — из тех, что служат злу, — и охотится он на кого-то вполне конкретного.

Гилмор на минутку остановился, чтобы раскурить трубку. Для этого он извлек из складок своего плаща тонкую свечу и поджег ее от факела, торчавшего в держателе на стене дома.

— Я предполагаю, — прибавил он, — что алмора послали сюда по мою душу.

Он явно хотел еще что-то прибавить, но передумал, вернулся к факелу, вынул его из держателя и понес в руке, освещая путь.

— А я думал, алморы только в сказках бывают, — сказал Саллакс. — И промышляют на темных улицах или в лесах. Мне и в голову не приходило, что они всамделишные.

— Еще какие всамделишные! Хотя о них действительно сложено немало всяких сказок и легенд. Когда-то, задолго до правления короля Ремонда — о, это были поистине ужасные времена! — алморы в Элдарне прямо-таки кишели. И понадобилось немало усилий, чтобы избавить от них наш мир. — Гилмор вздохнул. — Очевидно, уничтожили тогда все же не всех. Алмор продолжает охоту до тех пор, пока не отыщет свою жертву, и ничто не может его остановить. Время для него ничего не значит. Так что придется быть особенно осторожными, пока мы не подчиним себе ту силу, что перенесла сюда это чудовище.

— И что же это за сила? — спросил Марк.

— Нерак, — кратко ответил Гилмор, попыхивая трубкой.

— А что такое «Нерак»? — Марк не сводил с него глаз.

— Ну, прямо сейчас вам знать об этом не обязательно. Но я непременно все расскажу, когда у нас будет время.

— Ладно. Тогда хотя бы скажи, что это был за взрыв? — Саллаксу явно не хотелось, чтобы на этом разговор и закончился.

Гилмор выразительно глянул на холщовый мешок с продуктами, который нес Стивен, и тот, заметив взгляд старика, передал ему мешок. Гилмор достал оттуда бурдюк с вином и каравай хлеба. Сделав добрый глоток вина, он отломил от каравая краюху, поблагодарил и повернулся к Саллаксу.

— Нужно было как-то помешать этому демону догнать нас, — сказал он. — А сделать это можно было, лишь осушив на той улице как можно больше луж. Совсем это, правда, алмора не остановило, но на какое-то время сбило со следа.

— Магия! — шепнул Марк Стивену.

— Ерунда! — возразил Гилмор, услышав его, — Такой взрыв — это еще не магия. Таким вещам любой может научиться. Ну ладно, пошли скорее, нам ведь еще нужно Бринн забрать, а скоро уже светать начнет.

И он решительно двинулся вперед во главе их маленького отряда.


* * *


Бринн была просто в ярости из-за того, что ее на всю ночь оставили привязанной к дереву, однако тут же успокоилась, стоило Гилмору объяснить ей, что произошло.

— Значит, они правду говорили? — спросила она недоверчиво. — Они действительно из какой-то далекой страны?

— Да, мы действительно из далекой страны, — вставил Марк, но она в его сторону даже головы не повернула, словно именно он больше всех был виноват и больше всех рассердил ее.

Они осторожно пробирались в предрассветных сумерках к одичавшему фруктовому саду, где была назначена встреча с другими повстанцами. Время от времени им приходилось прятаться в придорожных кустах, чтобы избежать встречи с малакасийским патрулем. Казалось, солдаты здесь повсюду, хотя в их рядах и наблюдались некие разброд и растерянность в связи с событиями минувшего дня. Неудачный штурм Речного дворца, поиски злоумышленников и разрушительный взрыв по соседству с таверной «Зеленое дерево» — из-за всего этого малакасийцы так и сновали по городу в поисках неуловимых преступников.

В старом фруктовом саду деревья застыли стройными рядами, как часовые на посту. Все примолкли, даже Гилмор, несмотря на непрерывные вопросы и подначивания со стороны Стивена и Марка, отказался беседовать с ними о сущности алморов, об использовании магии в организации взрывов различной мощности или о той злой силе, которую он назвал «Нераком». Все это он пообещал объяснить, как только они благополучно окажутся за пределами Эстрада.

— Просто доверьтесь мне, — сказал он. — Я непременно еще по дороге начну отвечать на любые ваши вопросы, но пока наша главная задача — выбраться отсюда незамеченными.

Оказалось, что Гарек и Версен уже поджидают их под раскидистым деревом с кривым стволом; рядом были привязаны семь лошадей. Обильная роса лежала на ветвях деревьев и на траве, а между деревьями проплывали клочья густого тумана, точно призраки, что охотятся на заблудшие души. Версен еще издали помахал им рукой, а Гарек, который, видимо, их не заметил, в это время как раз прицелился куда-то вверх и выстрелил. Засвистела стрела, и на землю упало сбитое ею большое красное яблоко. Гарек поднял яблоко, вынул стрелу, с наслаждением откусил большой кусок и только тут, казалось, заметил прибывших.

— Ага, — пробормотал он, торопливо глотая, потому что рот у него был набит яблоком, — вот и хорошо. — На Стивена и Марка он посматривал с любопытством, но дружелюбно. — Я решил и для вас тоже лошадок прихватить, — сказал он Саллаксу и Гилмору. — А для тебя, Бринн, я выбрал самую лучшую, самую горячую кобылу. Она мою Ренну два дня вокруг фермы Мадура гоняла!

— Что ж, выбор вполне подходящий, — негромко прокомментировал это сообщение Марк и тут же был вознагражден испепеляющим взглядом Бринн.

— Мне тоже так показалось, — кивнул Гарек и прибавил, поворачиваясь к Стивену и Марку: — На этот раз, похоже, отношения у нас с вами складываются несколько более дружеские, верно? — И он показал американцам их коней.

Стивену досталась крупная гнедая кобыла с белым пятном вокруг одного глаза; на передних ногах у нее были белые чулки. Он ласково ее погладил и, подобрав с земли яблоко-падалицу, предложил ей. Кобыла мягкими губами взяла яблоко с его протянутой ладони, и Стивен сразу понял, что они подружатся. Он приторочил к седлу холщовый мешок с провизией, снял с себя твидовый пиджак, свернул его и с помощью кожаного ремешка тоже приторочил к седлу.

Марк молча стоял рядом, наблюдая за его действиями и словно ожидая, что ему подскажут, как быть дальше.

— В чем дело? — тихо спросил его Стивен.

— Я абсолютно ничего не понимаю в лошадях, — так же тихо ответил Марк. — Я никогда даже близко от лошади не стоял — ну, если не считать пони на ярмарке в Нассау.

— Нет, пони не считается, — засмеялся Стивен. — Смотри, это очень просто. Ты просто постарайся обращаться с ним ласково, по-доброму. Когда у тебя с конем дружеские отношения, он и сам отлично обо всем позаботится.

— Дружеские отношения? Я даже не знаю, с чего ты взял, что это «он». — Вид у Марка был озадаченный, но он ласково потрепал коня по шее. — Ну ладно, вот я его приласкал, а теперь что?

— А теперь садись на него верхом! — Стивен усмехнулся. — Честное слово, это совсем не так страшно, как тебе кажется. Просто вставь ногу вот в эту штуковину — это стремя, ты ведь о нем слышал, не так ли? — и вскакивай в седло. Ты же наверняка достаточно вестернов видел, чтобы представить себе, как это делается. А чтобы управлять конем, пользуйся поводьями и собственными ногами. Остальное придет само собой — по мере развития событий.

Стивен повернулся к Гилмору и спросил:

— Кстати, куда мы теперь направляемся?

— На север, — ответил старик и прибавил — но уже для всех: — Значит, так: по Торговой дороге мы следовать не можем — там слишком много патрулей. — Он помолчал, огляделся, поднял с земли яблоко, но не скормил его своей лошади, а сам надкусил и продолжил: — Наш путь будет лежать через перевалы в Блэкстоунских горах к границе с Фалканом. А уж куда мы оттуда направимся дальше — это будет полностью зависеть от наших новых друзей.

— Зависеть от нас? — удивился Стивен. — И как же это будет от нас зависеть?

Гилмор, внезапно посерьезнев, в упор посмотрел на него:

— Скажи, ключ Лессека у вас?

— Ключ? — переспросил Марк, уже несколько раз тщетно пытавшийся вскочить в седло. — Какой ключ? О чем это вы? Мы попали сюда совершенно случайно — провалились сквозь этот чертов половик и приземлились на берегу океана. Потом на нас набросились Гарек и Саллакс и взяли в плен. Мы не знаем никого по имени Лессек — правда ведь, Стивен?

Очередная попытка удалась, и Марк, усевшись в седло, с ужасом думал, что же будет, когда конь тронется с места.

— Лессек умер много двоелуний назад, — сказал ему Гилмор, — но его ключ до сих пор имеет огромное значение для нашего мира. Если мы его не добудем, то окажемся, можно сказать, на грани поражения. А может, уже и за гранью.

— Какое поражение? В чем поражение, Гилмор? — Это спросил уже Гарек. — Ты что-то очень непонятно выражаешься.

— Ничего, вскоре тебе все будет понятно, Гарек, — печально сказал Гилмор. Впервые голос его прозвучал действительно по-стариковски, да и с виду он словно вдруг одряхлел. — Нам многое нужно будет обсудить по дороге, но для начала мне придется дать вам урок истории, чтобы наше теперешнее положение и наши главные цели стали для вас окончательно ясны. Но все это потом. — Несколько приободрившись, Гилмор внимательно оглядел сад и воскликнул: — Ну что ж, в путь!

— А как же Мика и Джеронд? — спросил Версен. — Разве мы их не подождем?

Хотя никто пока что и словом не обмолвился по поводу их отсутствия, но думали все одно и то же: раз Мика и Джеронд опаздывают, это может означать только, что их либо захватили в плен, либо убили.

— Нам необходимо идти дальше. — Гилмор был непреклонен. — Мика и Джеронд нас нагонят. Они же знают, что мы направились на север, а до Фалкана не один день пути.

— И что мы будем делать, когда доберемся до Фалкана? — спросил Гарек, легко взлетев на спину Ренны и ласково почесывая кобылу между ушами. — Ты сказал, что это зависит от Марка Дженкинса и Стивена Тэйлора. Значит, выбор довольно широк?

Стивен дружески хлопнул его по плечу.

— Просто Марк и Стивен, Гарек. Этого вполне достаточно. Не надо все время говорить: «Марк Дженкинс и Стивен Тэйлор». Похоже, нам немало времени придется провести в одной компании, так что давай без особых церемоний, ладно?

Гарек пожал плечами, вид у него был неуверенный. Потом он повернулся к Гилмору и сказал:

— Но без ключа Лессека у нас есть только один путь, верно?

— И куда же он ведет? — спросила Бринн, которая внимательно прислушивалась к этой беседе.

Гилмор плотно запахнул плащ, словно ему вдруг стало холодно, несмотря на здешнюю духоту, закрепил застежку у горла и сказал:

— Он ведет в столицу Малакасии, во дворец Велстар.


ОКРЕСТНОСТИ САУТПОРТА, ПРАГА


У Ханны ломило все суставы. Боль была нудная, тупая, какая всегда возникает при сильном обезвоживании организма. День стоял жаркий, и на пыльной дороге при каждом шаге вокруг лодыжек взвивались маленькие облачка пыли. Кроссовки были покрыты тонкой коричневой пленкой. Она шла всего полчаса, но, поскольку уже целых два дня ничего не пила и не ела, даже эти полчаса дались ей нелегко. И в первую очередь это почувствовали ее колени — они всегда безошибочно подсказывали, что она перенапряглась физически. Впрочем, настроена Ханна была решительно. И собиралась идти вперед, пока хватит сил.

Но вскоре о пощаде взмолились лодыжки, плечи и шея.

Дорога, огибая рощицу, где она провела ночь, вела, похоже, вдоль берега в тот городок, который она видела с вершины холма. Только путь туда оказался куда более долгим, чем она предполагала.

— Вдоль этой дороги даже и вороны просто так не летают! — простонала она. — Разве что те, которых плохо учили.

Дорога нырнула в узкий проход между двумя холмами, похожими на горбы верблюда, и города теперь больше видно не было, но Ханна догадывалась, что эта дорога так или иначе должна привести ее туда. Надеясь, что на том конце ущелья, возможно, окажется ручей, она покорно плелась, предвкушая наслаждение холодной родниковой водой, журчащей по гладким камням и заполняющей какое-нибудь симпатичное озерцо.

— Я выпью целый галлон, — пообещала она себе, решив проигнорировать тот факт, что в здешней воде вполне могут кишеть всякие болезнетворные бактерии, только и ждущие, чтобы их кто-нибудь проглотил. — Черт с ними, с бактериями! Я готова принять любую болезнь, которой они служат, — оспу, малярию, что угодно! Мне сейчас не до этого. Раз уж они сегодня дежурное блюдо, то я закажу их... с жареной картошкой!

Она рукавом вытерла пот со лба и стащила с себя куртку.

— Ну и жара! Господи, и как только это могло со мной случиться? Выходит, я не только провалилась буквально сквозь пол в квартире Стивена, но еще и в какую-то пустыню угодила.

Нет, сейчас лучше было не думать об этом. В итоге, конечно же, найдется какое-то рациональное объяснение, верно? Не желая мириться с тем, что она умудрилась стать жертвой каких-то сверхъестественных сил, Ханна старалась придерживаться того мнения, что в подобную чепуху ни в коем случае верить нельзя, ибо все на свете может и должно иметь свой смысл. Но постоянно убеждать себя в этом было страшно утомительно, и, лишь заставляя себя ровным шагом непрерывно продвигаться в сторону города, Ханна обретала некоторое душевное равновесие.

— Ничего, вот я доберусь до города и все выясню, — вслух уговаривала она себя. — Деньги у меня есть. И кредитные карточки тоже. Я вызову такси, или сяду в автобус, или найму какой-нибудь самолет, в конце концов! Мне все равно! — Она повторяла это нараспев, как заклинание. — Я выберусь, непременно выберусь отсюда, и все будет хорошо.

Усталые мышцы сводило, суставы ныли, и ей то и дело приходилось ненадолго останавливаться. Но когда она чуть не потеряла сознание от усталости, в душе ее проснулась тревога.

— Ничего, нужно просто продолжать движение... продолжать идти потихоньку, — шептала она, — чтобы не думать о том, как я сюда попала и что со мной будет теперь. А есть ли в такой глуши автобусы? Вряд ли.

Странное ощущение снова охватило ее, проползло по спине, и, словно дразня, явился вопрос: а что, если все это вполне реально? Что, если она действительно попала в какое-то небывалое место? Совершенно не похожее ни на одно другое и, вполне возможно, даже враждебное?

— Может, и Стивен тоже здесь? Может, именно поэтому он и не позвонил?

Ханна покачала головой. Почему это не случилось с ней раньше? Неужели она опять опоздала? Но мысль о том, что она может отыскать здесь Стивена, придала ей сил. Еще с минуту постояв на дороге и прикинув, далеко ли до конца этого ущелья, она вздохнула и снова решительно двинулась дальше.

Дорога лениво свернула куда-то в сторону, и вдруг прямо перед Ханной выросли трое мужчин, идущих навстречу. Их внешний вид буквально потряс ее: несмотря на жару, все трое были с ног до головы в черном — черные сапоги, черные узкие штаны, черная длинная, до середины бедра, рубаха, подпоясанная ремнем, и черная куртка из толстой кожи, украшенная тисненым золотым крестом. На поясе у каждого висел короткий нож и нечто похожее на шпагу или рапиру; разницы между шпагой и рапирой Ханна никогда не знала. Она просто представать себе не могла, как же им, должно быть, жарко в таком одеянии, и предположила, как и раньше, что в городе проходит какой-то шутливый праздник в стиле эпохи Возрождения или Средневековья.

— До чего же я рада, что встретила вас, ребята, — сказала она.

Ей казалось, что встретить хоть кого-нибудь на этой высохшей пустынной дороге — истинное благословение Господне, даже если эти люди одеты как герои телевизионного фильма по мотивам романа «Айвенго».

— Вы не знаете, где можно найти «Семь-Одиннадцать» или какой-нибудь супермаркет? Мне нужен телефон-автомат, и еще я бы хотела попить. — Вдруг испугавшись того, как они могут отреагировать на подобные вопросы, Ханна нерешительно прибавила: — И не могли бы вы сказать мне, где мы находимся? Дело в том... Нет, я понимаю, что это звучит глупо, но все же что это там за город? — И она указала в сторону залива.

Все трое уставились на нее, словно утратив дар речи. Ханна, помня, что вокруг никого нет, решила к ним не подходить и стояла на приличествующем случаю расстоянии. Она улыбнулась и стала ждать ответа, но тонкие, почти невесомые щупальца явственной опасности холодком пробежали у нее по спине.

Самый высокий из троих — он был выше своих спутников дюймов на шесть или семь — заговорил первым. Сперва Ханне показалось, что она его просто не расслышала или ветер отнес сказанные им слова в сторону. Но потом до нее дошло, что этот человек говорит на другом языке, на чужом и очень странном языке, какого она никогда прежде не слышала. Язык был гортанный, полный нечетко произносимых согласных и немного напоминал валлийский, когда говорящие на нем жители Уэльса порядком выпьют. Но гораздо интереснее было то, что она этот язык понимала! Да-да, она прекрасно понимала каждое сказанное незнакомцем слово!

«Это же просто сон, ну да, сон! Может, ты просто ударилась головой? Ничего, поспи еще немного и через некоторое время проснешься как ни в чем не бывало».

Немного успокоившись, Ханна осмотрелась, уже вполне готовая увидеть на склонах этих холмов, например, красного жирафа, или кита, читающего комикс, или весь их юридический факультет, одетый исключительно в исподнее агентов секретной службы королевы Виктории.

Слова застряли у нее в горле, когда молодой незнакомец снова заговорил. Странным образом его слова складывались в предложения у нее в голове как бы с опозданием в две-три секунды:

— ... слишком далеко от города, моя сладенькая, — похотливым тоном произнес он. — Здесь тебя никто не услышит.

Мужчины быстро окружили ее. Ханна, растерявшись от неожиданности, застыла на месте, чувствуя, что руки и ноги точно залиты бетоном. Она без борьбы опустилась на землю, а они принялись бесстыдно шарить руками по ее телу, срывая с нее одежду и споря друг с другом, кто будет первым. И тут до нее наконец дошло, что с ней сейчас сделают.

В голове звучал сигнал тревоги: «Вставай! Дай им сдачи!» Но она уже угодила в ловушку, и с этими троими ей одной было, конечно, не справиться. Она даже сдвинуться с места не могла — слишком они были тяжелыми. Слыша обрывки фраз, которыми обменивались насильники, Ханна чувствовала, что ее охватывает паника, однако же, как ни странно, не переставала удивляться тому, что понимает эти грубые, точно топором рубленные слова:

— ... Что за поганая одежка на ней?..

— ... Ты только на эти штаны посмотри!..

— ... Чего там смотреть! Стаскивай их с нее, шлюхи вонючей! Или не можешь?

«Это уже происходит! О господи, это же происходит со мной!.. »

Ханна не раз читала о жертвах насилия, о том, как ставшие его жертвами женщины жалели, что не владеют способами самозащиты, что не взяли с собой молоток, или хотя бы газовый баллончик, или ракету «Томагавк», или бог его знает что еще, но она никогда не принадлежала к тем, кто грозно заявляет: «Уж если такое случится со мной, то я... »

Нет, она просто молила Бога, чтобы с нею этого никогда не случилось. И только теперь поняла, что этого мало.

«Ключи», — вспомнила она вдруг.

Кто-то говорил ей, что ключи могу послужить отличным оружием защиты в случае нападения насильника. Ими можно сильно поранить ему лицо, или изуродовать глаза, или даже продырявить мошонку. Где же ее ключи? Куртку она обвязала вокруг талии, но ключей в карманах куртки точно нет... И тут Ханна вспомнила: она положила их на кухонный стол рядом с недоеденной пиццей в доме № 147 на Десятой улице в Айдахо-Спрингс!

Она пронзительно вскрикнула и, царапаясь, точно дикая кошка, попыталась вырваться. Возможно, ей удалось бы даже выцарапать кому-то глаза... но, к сожалению, у нее никогда не было достаточно длинных или особенно острых ногтей. Ханна Соренсон никогда в этом отношении не следовала моде, и ногти у нее всегда были аккуратно подстрижены и подпилены, так что в качестве оружия не годились.

Она яростно лягалась, громко зовя на помощь и моля о пощаде, пока один из насильников не пнул ее коленом меж ног, отчего низ живота сразу пронзила острая боль, а поясница онемела, точно парализованная. Второй мерзавец мучил ее, больно крутя и сжимая груди.

От боли Ханна невольно подалась вперед, потом вцепилась ему в палец зубами и сжимала их все сильнее, словно хотела вообще этот палец откусить. Вскоре она почувствовала вкус крови. Вдохновленная своими успехами и мечтая о том, как хорошо было бы плюнуть откушенным пальцем в лицо этому подонку, она продолжала вгрызаться все глубже, стараясь прокусить палец до кости.

И насильник действительно вскрикнул от боли, перестал терзать ее груди и попытался вырвать из зубов Ханны свой палец, пока она его и в самом деле не откусила.

— Шлюха вонючая! — завопил он и с силой ударил ее.

Первый удар пришелся Ханне в висок, но она почти не обратила на него внимания, настолько сильной все еще была боль внизу живота.

«Жаль, — подумала Ханна, — что он не сломал мне челюсть или нос, потому что тогда я потеряла бы сознание и самое страшное было бы позади».

Но пик жестокости еще не настал, и этот удар в висок пока что был, пожалуй, самым сильным из нанесенных ей ударов.

Тот, что терзал грудь Ханны, отклонился назад, занося свободную руку для такого удара, который наверняка лишил бы ее сознания, но ей удалось еще сильнее стиснуть зубами его прокушенный палец, и она, чувствуя, как его теплая кровь течет ей в рот, решила ни за что не разжимать зубов.

Но страшного удара так и не последовало.

Первого насильника Черн Преллис ударил с разбегу — тот как раз отклонился назад, чтобы ударить беззащитную девушку в лицо. Перед Ханной на мгновение мелькнуло тело какого-то великана, заслонившее солнце, и она увидела, как он оттащил насильника, ставшего похожим на мешок с болтающимися конечностями — оставив у нее во рту часть его пальца, — на ту сторону дороги и швырнул в канаву. Ханна в ужасе выплюнула отвратительный кусок плоти и нерешительно приподняла голову.

Двое остальных мерзавцев живо скатились с нее, затем неловко поднялись на ноги и поспешили к своему приятелю. Пока Ханна машинально оправляла на себе одежду, застегивая джинсы и натягивая задранную рубаху, она успела краем глаза заметить в канаве мелькание рук и ног; хотя насильников было трое, им, похоже, приходилось нелегко.

Тыльной стороной ладони она вытерла рот и увидела, что рука вся в крови. Ее вдруг затрясло. Сперва задрожали перепачканные кровью пальцы, потом дрожь по руке поднялась к плечу, охватила грудь и спину, волнами сотрясая ее худенькое тело. Ханну душили беззвучные рыдания, горло сильно саднило.

Стараясь не обращать внимания на дерущихся, которые продолжали кататься по земле совсем рядом с нею, она села, поджав колени к груди и уставившись на носки своих кроссовок. Сквозь слезы она видела, что гладкая кожа покрыта бледно-бежевой пылью, и вдруг подумала, что если бы могла до них дотянуться, то написала бы на каждом: «Это только сон». Или: «Дурочка, ты же не Брюс Ли».

Она сидела, обхватив дрожащими руками колени и опасаясь, как бы страшная боль внизу живота не заставила ее снова лечь или, что еще хуже, потерять сознание. Ее в ужас приводила одна лишь мысль о том, что может случиться, если она погрузится в небытие. Ведь ее спаситель, в конце концов, сражается один против троих.

Ханна так сильно прикусила губу, что почувствовала во рту вкус собственной крови, потом оттолкнулась ладонями от грязной земли и заставила себя встать на колени. Перед глазами у нее мелькали какие-то бледно-желтые вспышки; по перепачканному лицу бежали слезы, прокладывая в грязи извилистые дорожки.

Она постаралась сделать несколько медленных, спокойных вдохов и выдохов, и в голове у нее несколько прояснилось. Затем повернулась и стала смотреть, как ее спаситель дерется с насильниками, страшно сожалея, что ничем не может ему помочь. Впрочем, вскоре ее охватило радостное изумление: этот великан, с такой легкостью отшвырнувший того мерзавца, что крутил ей груди, явно одерживал победу. Тела двоих негодяев уже валялись в неестественных, неуклюжих позах на обочине дороги. Третий вскочил ее спасителю на спину, но выглядел при этом почти комично — точно ребенок, вздумавший покататься верхом на свинье. Крепко обхватив своего могучего противника обеими руками за шею, он изо всех сил старался его задушить. Но тщетно.

Ханна видела, что ее избавитель, одной рукой придерживая насильника за оба запястья, не делает при этом ни малейшей попытки оторвать его руки от своего горла. Похоже, он придерживал его просто на всякий случай — вдруг этот акробат расцепит руки и попытается сбежать?

Затем великан свободной рукой схватил своего наездника за загривок, словно желая заставить его сделать довольно неуклюжий кувырок вперед.

Завороженная этим странным зрелищем, похожим на древний ритуальный танец, Ханна почти забыла о боли внизу живота и мучительно ноющих грудях. Она, правда, никак не могла догадаться, что ее мрачнолицый спаситель намерен делать дальше.

«Интересно, — думала она, — как долго он еще будет стоять, удерживая этого типа, который пытается его задушить? »

Затем стратегия великана стала понемногу проясняться. Крепко зажав одной рукой руки своего противника, а другой придерживая его спину, он согнул ноги в коленях, затем вдруг с силой подпрыгнул, перевернулся в воздухе и всем своим весом рухнул на врага, придавив его к земле. Их тела, ударившись о землю, глухо ухнули; этот звук больше всего был похож на взрыв газа, находившегося в баллоне под давлением. Ханна не сомневалась, что третий насильник мертв; никто не сумел бы выжить после такого падения. И ей очень хотелось надеяться, что он, умирая, испытывал страшную боль.

Она так и продолжала сидеть посреди дороги, когда ее спаситель, ловко перекатившись по земле, проверил, не пришел ли в себя кто-то из тех двоих, и рывком поднялся на ноги. Затем он молча подошел к ней и присел на корточки, растопырив ляжки. И Ханна вдруг вспомнила, как во время лекций по естественной истории им рассказывали о жизни и привычках большой серебристой горной гориллы. Этот человек, застыв как изваяние, смотрел на нее так, словно ждал, что она вскочит и попробует убежать. Судя по его одежде, он был из той же труппы актеров, представлявших что-то из времен Средневековья или Возрождения.

— Господи! — громко воскликнула Ханна, вдруг подумав о том, что этот могучий молодой мужчина вполне мог уничтожить остальных, чтобы она досталась ему одному. — Только, пожалуйста, не делайте мне больно! Пожалуйста! — Слезы снова потекли у нее из глаз, и она продолжала умолять его: — Пожалуйста, помогите мне! Я же им ничего не сделала! Я ничего такого им не сказала! Мне просто нужно было позвонить, вот и все.

Она хотела отползти в сторону, но под молчаливым взглядом этого великана ноги отказывались ей повиноваться. Вся дрожа, она подхватила свою куртку и попыталась, обвязав рукава вокруг талии, как-то прикрыть расстегнутые джинсы.

— Только больше не надо, пожалуйста! — снова и снова повторяла она. — Не надо, я больше этого не вынесу...

Черн продолжал молча смотреть на нее. У этой девушки не было ни оружия, ни доспехов, так что вряд ли она была солдатом оккупационной армии. И как ужасно она одета! Она что, пыталась привлечь к себе внимание? Но она казалась ему такой хрупкой, такой беспомощной! И красивая. Очень похожа на ту картинку, которую он однажды видел в подвале у местных повстанцев: запрещенное изображение морской нимфы. Слыхал он и всякие истории о морских нимфах и их магической силе. Они обычно завлекали моряков своей красотой и яркой одеждой, вроде как у этой молодой женщины, а потом заманивали их в морскую пучину или в пасть какого-нибудь кровожадного морского чудовища.

Черн, осторожно протянув к ней свою лапищу, ощупал мягкий материал, из которого были сделаны ее странные бело-желто-синие башмаки. Это были самые невероятные и самые красивые башмаки из всех, какие он когда-либо видел. Наверное, они были бы еще ярче и красивее, если с них стереть эту проклятую пыль. И Черн нежно провел пальцем по носку ее башмака. Но тут же резко отдернул руку, потому что девица вдруг завопила от ужаса и изо всех сил лягнула его прямо в грудь.

Удар этот, разумеется, был ему что слону дробина. Ничуть не расстроившись, Черн встал и даже отошел на несколько шагов, надеясь, что несколько успокоит этим морскую нимфу. Но девушка продолжала кричать, причем это было какое-то странное, неведомое Черну наречие, и он решил, что пора все дальнейшие проблемы, а также выяснение, кто она такая, препоручить Хойту. Он, Черн, свое дело сделал — с насильниками расправился; теперь пусть Хойт возьмет на себя переговоры с этой нервной морской нимфой. Черн огляделся в поисках друга и увидел, что Хойт мирно сидит совсем рядом, на стволе упавшего дерева. Ожесточенно жестикулируя, Черн тут же объяснил ему, в чем проблема, и Хойт спокойно ответил:

— Нет, вряд ли это морская нимфа, Черн. Однако девушка определенно нездешняя.

Хойт встал и медленно подошел к ним, стараясь не испугать и без того до смерти перепуганную молодую женщину.

— Ты лучше немного отойди от нее, ладно? — попросил он Черна. — Не то я тебя тоже лягну — навис над человеком, как эти чертовы луны в небесах.

Черн повиновался, и оба увидели, что столь немыслимым образом одетая девушка заметно успокоилась. Хойт тоже слегка отошел от нее и, стоя рядом со своим могучим другом, спросил, улыбаясь:

— Сильно они тебя поранили?

Теперь Ханне даже трех секунд не потребовалось, чтобы мысленно перевести этот вопрос, вполне хватило и одной, однако ответила она по-прежнему по-английски:

— По-моему, нет... Вряд ли там что-то серьезное... Просто очень больно в самом низу живота, и глаз он мне немного повредил. А в остальном я вроде бы вполне цела.

Хойт задумчиво поскреб подбородок, затем опустился возле нее на колени и протянул ей фляжку с водой.

— Вот. Попей. А потом попытаемся еще немного поговорить.

— Спасибо. — Ханна вынула из фляжки затычку и выпила все до последней капли. Потом вернула фляжку и спросила: — Вы можете мне сказать, где я нахожусь? Где это? Что это за место? Я так и не смогла определить...

— Ты меня хорошо понимаешь? — резко прервал ее Хойт и тут же рассердился на себя, потому что женщина опять вся съежилась и отползла от него. Тогда, ткнув себя в грудь, он представился ей: — Меня зовут Хойт Наварра. А это, — он шлепнул ладонью по мощной, точно ствол дерева, голени Черна, — Черн Преллис.

— А я — Ханна Соренсон, — сказала она.

Значит, она действительно их понимает! Но как? Сейчас она воспринимала произносимые ими слова почти мгновенно.

— Ханна...

— Соренсон.

— Сорен-сон. — Хойт словно пробовал это слово на слух. — Ханна Сорен-сон. Ну, Ханна Сорен-сон, значит, ты меня понимаешь? Понимаешь, что я говорю?

— Понимаю, — кивнула Ханна, однако выражение лица у этого незнакомца было такое, что она не испытывала ни малейшей уверенности в том, что сам он сумеет ее понять.

С другой стороны, раз она понимает гортанный язык этого Хойта, так, может, и говорить на нем сумеет, если попробует?

«Бог его знает, как это происходит, — думала она, — но будем считать, что так и должно быть».

Ханна зажмурилась, глубоко вздохнула и, постаравшись взять себя в руки, позволила неуклюжим словам неведомого ей ранее языка самим срываться с ее губ.

— Так уже лучше получается? — спросила она, с трудом выговаривая слова пражского языка.

Хойт просиял.

— Превосходно! Значит, ты все-таки говоришь на языке Праги! А то мы опасались... Ну хорошо, Черн, я опасался. Черн, вообще-то, прекрасно обходится и без языка — без любого языка, слова которого можно произнести, прочесть или записать на куске пергамента.

— И все-таки, где мы находимся? — Ханна с трудом поднялась на ноги; ее слегка пошатывало, однако она была твердо намерена вести этот разговор стоя, чтобы в крайнем случае успеть сорваться с места и убежать.

— Ну, раз ты этого не знаешь, должен тебе сказать, что находимся мы в долине близ пражского города Саутпорта, — сказал Хойт и сунул руку в мешочек, висевший у него на поясе; то, что он оттуда извлек, оказалось сушеными фруктами. Протянув Ханне лакомство, он продолжал: — Саутпорт, конечно, город не слишком большой, зато судов сюда приходит великое множество, и на них привозят немало интересных товаров, да и люди все время новые появляются.

— Пражский город? — Ханна явно была смущена.

— Ну да. Это Прага. Все это Прага. — Хойт тоже, казалось, немного смутился, делая столь широкий жест, словно сам был правителем этой страны. — А скажи-ка, ты сознания не теряла? Или память? Может, ты была больна? Или с тобой еще что-то случилось? Я спрашиваю только потому, что Прага, вообще-то, всем известна. Прага — большая страна, и люди обычно знают это, когда приезжают к нам.

Один из малакасийцев шевельнулся, застонал и перевернулся на бок. Но Черн, метнувшись через дорогу, одним ударом вернул его в прежнее состояние.

Ханна поморщилась и посмотрела на Черна со смешанным чувством благодарности и страха.

— Вы их знаете?

— Что? Этих типов? Нет, конечно! — Хойт даже засмеялся. — Впрочем, все они одинаковы, когда до дела доходит. Так что, если одного знаешь достаточно хорошо, значит, знаешь и всех остальных. Ублюдки вонючие! — Он смущенно фыркнул и прибавил: — Извини.

— А я думала...

— Что ты думала? — заинтересовался молодой лекарь.

— Я думала — судя по тому, как вы одеты, — что все вы, наверное, из одного... из одной... ну, я не знаю, из одной труппы, что ли.

— Из одной труппы? — Хойт искоса на нее глянул. — Это не труппа, а малакасийская оккупационная армия! И ее патрули без конца шныряют по нашей земле — да и по всем остальным землям Элдарна, если честно. Все повстанцев ищут, хотят убедиться, что никто не смеет оказать сопротивление нашему великому правителю Малагону... чтоб ему пусто было! — Хойт, прищурившись, смотрел Ханне прямо в глаза. — Как же ты можешь этого не знать?

Ханна дышала часто-часто, словно ей не хватало воздуха. Это действительно нечто сверхъестественное! И продолжается оно слишком долго, чтобы быть всего лишь сном. Господи, куда же она попала, куда ее занесло? Марк и Стивен наверняка тоже здесь. Иначе и быть не может. Сердце у нее в груди стучало, словно отплясывая бешеную тарантеллу.

Как же ей попасть домой? Две луны... И как отыскать Стивена? И эти странные средневековые костюмы... Вряд ли здесь найдутся телефоны, автобусы, самолеты или хоть что-то из этих, столь необходимых ей сейчас вещей...

Ханна, вздрогнув, слегка повела усталыми плечами и тихо-тихо сказала:

— Но я этого не знаю. Нет. По-моему, я вообще ничего о вашей стране не знаю.

— Откуда же ты в таком случае? — с интересом спросил Хойт.

И, лишь задав этот вопрос, понял, что они с Черном, возможно, угодили в весьма опасную ситуацию. И его мечты о жирном куше в виде малакасийского галеона с богатыми товарами начали быстро тускнеть.

— Денвер, Колорадо, — все так же тихо ответила Ханна. — Я из Соединенных Штатов Америки.

Хойт ничуть не удивился тому, что все эти названия ему совершенно не известны. Черн тоже явно понятия не имел, где этот Денверколорадо находится. Хойт сокрушенно покачал головой: приходилось признать, что он удивился бы куда сильнее, если бы эта странная девушка назвала ему какой-то знакомый город.

— Ну что ж, тогда... — с несколько чрезмерной бодростью начал он. — Тогда нам нужно пойти куда-нибудь в безопасное место и поговорить.

— И вы сможете помочь мне?

— Пока что, я думаю, да. Но, по-моему, лучше бы поскорее показать тебя человеку, который куда лучше разбирается в таких делах. — Хойт сразу подумал об Алене Джаспере. Ведь он владеет самыми разнообразными знаниями почти обо всем на свете, в том числе и о самых невероятных вещах.

— А этот человек далеко отсюда?

— Не особенно. Но сперва нам придется кое-что сделать и кое-куда зайти.

Хойт с тоской смотрел на вершину холма. Ох, придется ему искать новый тайник для своей библиотеки!

— Зачем?

— Во-первых, тебя нужно переодеть. Затем нужно взять провизию на дорогу. — Он повернулся к Черну: — Они мертвы?

Черн вздохнул и жестами сказал: «Во всяком случае, один из них точно».

— Черт побери! — Хойт сердито сплюнул в пыль возле неподвижно лежавших малакасийцев. — Ну что ж, нельзя же просто взять и остальных тоже убить... Ладно. Все нормально. Больше ничего не предпринимаем. Нам надо поторапливаться.

— В чем дело?

Ханне совсем не нравилось выражение лица этого худощавого молодого человека: казалось, ему только что стало окончательно ясно, что все его ближайшие и тщательно построенные планы рухнули. Она даже подумала, а не лучше ли ей расстаться с этими людьми и вернуться назад, в ту рощу на вершине холма, чтобы не мешать течению их жизни. От этих мыслей о бегстве и необходимости в одиночку бороться за возвращение домой лицо ее вспыхнуло, адреналин так и забурлил в крови.

«Да, надо бежать, надо спасаться бегством!»

И все же Ханна колебалась. Ведь там, в той роще, нет ровным счетом ничего — ни волшебного шкафа, ни волшебной дверцы, ни ковра-самолета, ни того гобелена с прихотливым рисунком, который только и ждет, чтобы переправить ее назад, в Айдахо-Спрингс. Придется, видно, все же довериться этим незнакомцам, ведь они уже один раз спасли ей жизнь.

Хойт сумел наконец справиться со своим лицом и сказал как ни в чем не бывало:

— Да, в общем, ничего страшного. Просто один из этих парней, скорее всего, мертв, — И, заметив, как съежилась от ужаса Ханна, мягко прибавил: — Да ты не тревожься. Все обойдется. А эти ублюдки тебя так или иначе прикончили бы. Самое неприятное — что остальные-то двое живы и скоро очухаются. Вот тогда действительно неприятностей не оберешься. Особенно если они расскажут своему командиру, как ты выглядишь. К счастью, они, видимо, не из этих мест, и я почти уверен, что за насилие над молодой женщиной начальство их по головке не погладит. Но даже при этих условиях офицерам оккупационной армии очень не нравится, когда убивают их подчиненных. Эти двое, вероятно, какое-то время все же будут помалкивать, однако же убийства — извини, преждевременной кончины — своего приятеля они скрыть не смогут. — Хойт очень старался лишний раз не пугать ее. — В общем, нам надо как можно скорее попасть в город. Там есть несколько мест, где легко отсидеться, пока мы не изменим твою внешность, и желательно до неузнаваемости. Но вскоре нам все равно придется уходить на север.

Ханна понятия не имела, что подразумевал Хойт, говоря о неприятностях, которых не оберешься, но то, что эти мала... — как их там? — представляют собой оккупационные войска на данной территории, она поняла. Поняла она и то, что напавшие на нее — как раз и есть солдаты этих самых оккупационных войск.

— Итак, что будут делать эти малака... — Она запнулась, пытаясь выговорить незнакомое слово.

— ... сийцы. Малакасийцы, — подсказал Хойт.

— Что будут делать эти малакасийцы, когда обнаружат, что их солдата убили? — Ханна спросила это у Хойта, на Черна она старалась не смотреть.

— Закроют дороги, закроют порты, постараются арестовать всех, кого подозревают в сообщничестве с партизанами, еще крепче возьмут за горло крестьян и купцов, которые поставляют в города самое необходимое, и... — Хойт очень старался говорить как можно мягче. — Хм... возможно, подвергнут публичному наказанию кое-кого из наших людей.

Ханне не нужно было объяснять, что значит это осторожное высказывание.

— То есть последуют публичные казни? Людей будут вешать, пороть и... что там еще у вас принято?

— Да, примерно так и будет.

Ханна судорожно вздохнула.

— Хорошо, идемте.

— Хм... Только ты сперва надень-ка вот это. — И он протянул ей какую-то длинную теплую рубаху, слишком большую, зато почти полностью закрывавшую ее собственную одежду. — А волосы вот этим повяжи. — Хойт вытащил из-за ремня кусок коричневатого домотканого полотна. — Клянусь, оно чистое! Ну, во всяком случае еще совсем недавно было чистым.

Хотя из-за пережитого нервного напряжения у Ханны комок в горле стоял, ей все же пришлось подавить невольную улыбку. Она повязала голову этим импровизированным платком, тщательно спрятав под ним волосы, и спросила:

— Ну как?

Черн что-то одобрительно проворчал, а Хойт кивнул:

— Гораздо лучше. Хотя и... куда безобразнее! Ханна притворно надула губы.

— Ох, ты только не обижайся! Нам ведь как раз и нужно, чтобы на тебя никто внимания не обращал! — И он поспешно протянул ей руку, предлагая на нее опереться.

Вскоре эта необычная троица уже дружно шагала к Саутпорту.


У ГАРЕКА НА ФЕРМЕ


Жителям штата Колорадо утренняя скачка далась нелегко, хотя Стивен и считал себя каким-никаким, а наездником. Он никогда еще в жизни так не уставал и несколько раз даже принимался клевать носом, а они все ехали и ехали на север сквозь леса и маленькие селения, раскинувшиеся по берегам реки Эстрад. Солнце, просвечивая сквозь лесную листву, отбрасывало на землю пятнистые тени; сочные папоротники вспыхивали яркой зеленью на фоне темной чащи. С вершины холма Стивен успел мельком увидеть вдали развалины Речного дворца, заброшенного, превращающегося в руины, — этого выдающегося памятника истории Роны.

Во главе отряда ехал Версен; он вел их по самым неприметным тропам так уверенно, что было ясно: он знает этот лес чуть ли не с рождения. Гилмор был замыкающим, перед ним ехал Марк. А Гарек, едва тропа становилась шире, сразу подавал коня назад, чтобы поравняться со Стивеном и немного с ним поболтать.

— Похоже, ты в последние дни спал маловато, — заметил он.

— Это точно. — Стивен в очередной раз сладко зевнул. — И я совсем не уверен, что выдержу целый день в седле и не свалюсь.

— А мы сегодня весь день ехать и не будем, — успокоил его Гарек. — Нам всем нужен отдых. К тому же мне нужно еще предупредить своих родителей и сестер, что мы уезжаем. Мы у них и остановимся. Теперь уж недалеко.

— Ну и слава богу! Может, мне наконец удастся хоть немного поспать.

— У нас ты отлично выспишься. — Гарек ласково потрепал лошадь Стивена по шее и спросил: — Как она тебе?

— Она замечательная, — сказал Стивен и тоже погладил кобылу, которая ответила ему кивком головы и нежным ржанием. — Это ты ее выбрал?

— Да, — с гордостью ответил Гарек.

— Ты, видно, здорово в лошадях разбираешься.

— Да нет, не знаю... Может, и неплохо. А быстро она к тебе привыкла, верно?

— Очень быстро. — Стивен задумался и посмотрел на часы: в Айдахо-Спрингс было сейчас уже далеко за полдень, а здесь всего четыре часа назад рассвело.

— Что это за штука такая? — спросил Гарек, с любопытством рассматривая запястье Стивена.

— Это называется «часы», — сказал Стивен и быстро объяснил ему принцип работы часов. — Насколько я успел понять, у вас день часа на четыре короче, чем у нас в Колорадо.

Ему приходилось пользоваться словом «час», потому что он никак не находил подходящего ронского эквивалента. Сняв часы, он протянул их Гареку.

— На четыре часа? — Гарек повертел незнакомый предмет в руках, глядя, как быстро движется секундная стрелка.

— Да. Час — это одна двадцать четвертая часть наших суток, — пояснил Стивен. — А цифры, размещенные по краю, представляют собой нашу систему счета.

Гарек был страшно заинтересован и все пытался отыскать параллели в ронском отсчете времени.

— Раз так, то ваш час похож на наш авен. Только у нас в сутках восемь авенов — два с рассвета до полудня, два с полудня до заката, два с заката до полуночи и два с полуночи до рассвета.

Стивен произвел в уме кое-какие расчеты.

— Значит, ваш авен равен примерно двум с половиной часам, если считать, что в ваших сутках двадцать часов. — И он показал Гареку, как определить продолжительность одного авена с помощью своих наручных часов.

— Это очень интересно, Стивен Тэйлор! — Гарек протянул ему часы.

— Да ладно, не надо. — Стивен махнул рукой, предлагая лучнику оставить часы себе. — Можешь их взять.

Гарек засиял, как мальчишка-школьник.

— Спасибо тебе, Стивен Тэйлор! Большое тебе спасибо! — Он надел часы на руку и прибавил: — А ты возьми себе эту лошадь.

Теперь настала очередь Стивена улыбаться во весь рот.

— Ты что, смеешься? — Он ласково погладил кобылу по гриве. — Это чересчур, Гарек. Это же лошадь! Нет, я никак не могу принять такой подарок.

— Но я же все равно не смогу ее у себя оставить, — возразил Гарек. — Ренни ревновать будет.

— А эту как зовут?

— А мы назовем ее так, как ты сам захочешь, Стивен Тэйлор, — очень серьезно сказал молодой лучник.

— Просто Стивен, Гарек. — Стивен немного подумал и спросил: — А можно назвать ее Хауард?

— Хорошо, пусть будет Хауард, Стивен Тэйлор. Извини, «просто Стивен». — Гарек засмеялся.

А Марку тем временем приходилось совсем нелегко; его конь оказался весьма своенравным, из тех, что любят поартачиться и при более опытном наезднике. Марк пытался следовать тем простым правилам, которым Стивен научил его еще в заброшенном саду, но к полудню, когда его конь стал то и дело сходить с тропы, чтобы пощипать свежей зелени, он понял, что своенравное животное не намерено его слушаться, как бы он ни старался.

В конце концов к нему подъехал Саллакс и, презрительно на него глянув, взял у него из рук поводья и повел коня сам. Марку оставалось лишь сохранять равновесие, сидя в седле, которое казалось ему на редкость неудобным. Голова у него кружилась после двух бессонных ночей; в висках стучало от долгой и непривычной езды верхом и от собственной неспособности подчинить себе это проклятое животное.

Спать Марку хотелось ужасно. Заснуть ему не давали лишь дерганый ритм движения и мучительная боль в ляжках и ягодицах. Он попытался пристроить голову лошади на шею, но стоило ему начать засыпать, как лошадь резко дергалась или встряхивала головой и Марк чуть не падал с седла. В итоге он решил сидеть прямо и смириться с болью, поскольку лишь она одна помогала ему противостоять всепоглощающей усталости и желанию уснуть.

Гилмор, поравнявшись с ним, ласково коснулся его руки и прошептал, выводя Марка из очередного приступа сонливости:

— Прости, дружок, но если ты при каждом шаге коня будешь слегка наклоняться вперед и, используя стремена, чуть приподниматься над седлом, то обнаружишь, что в ритме верховой езды есть определенный смысл. К тому же спина у тебя тогда не будет так напрягаться. — Он показал, как нужно сидеть в седле, и снова предложил: — Попробуй. Обещаю, это тебе поможет.

Гилмор вернулся на прежнее место, замыкая их отряд, а Марк в очередной раз почувствовал себя полным болваном. Впрочем, на данном этапе терять ему было нечего, и он решил последовать советам Гилмора, с огромным удивлением убедившись, что тот ничуть не преувеличивал: облегчение наступило практически мгновенно.

— Спасибо, — сказал он, оглянувшись на старика, и поерзал в седле, выбирая наиболее удобное положение. Потом спросил: — А что это за место такое особенное — дворец Велстар?

— Там живет принц Малагон, правитель Малакасии. И это чрезвычайно опасное для нас место. Но именно там мы сможем найти ключ Лессека и то, что поможет вам со Стивеном попасть домой.

— Мы сможем попасть домой только через дворец Малагона?

— Ну, это на самом деле больше уже не дворец Малагона. Малагон Уитворд давно мертв. А тем существом, которое некогда действительно было Малагоном, управляет Нерак, полностью поработив его душу и тело. Нерак — это средоточие сил зла, которые терзают Элдарн уже почти тысячу двоелуний.

Гилмор вытащил из седельной сумки два яблока и одно протянул Марку.

— Как же мы попадем туда, чтобы он... чтобы оно... чтобы он этого не узнал? — Марк надкусил яблоко и стал ждать ответа.

— Я этого еще и сам как следует не знаю. Одно могу тебе сказать наверняка: это будет очень опасно для всех нас. Опасно даже просто находиться поблизости от дворца Велстар. Это может грозить смертью любому. — Гилмор тяжело вздохнул. — А уж идти внутрь и вовсе почти равносильно самоубийству. Я надеюсь, что мы войдем туда только втроем — ты, я и Стивен. И потом, если все получится так, как надо, я отправлю вас домой, а сам потом поищу ключ Лессека.

— А что, у этого Нерака есть такой же гобелен, как тот, который Стивен обнаружил у себя в банке? — Марк отшвырнул в кусты огрызок яблока и вытер пальцы о рубаху, украденную в Эстраде.

— Да, есть. Мы называем эти гобелены «дальними порталами». Их осталось только два. Один Нерак хранит во дворце, но магия его не столь могущественна, как у того, которым воспользовались вы, когда попали сюда. Вообще-то, именно Нерак и спрятал этот гобелен в Колорадо. — Гилмор набил трубку, но словно забыл раскурить ее, и она так и висела у него в углу рта. Он помолчал, снова тяжко вздохнул и очень тихо, словно разговаривая с самим собой, сказал: — Сенат Лариона, правивший Горском в течение нескольких тысяч двоелуний, использовал эти дальние порталы для путешествий туда и обратно — из Элдарна на вашу родину и наоборот, — чтобы расширять свои познания в медицине, в технических и даже в магических науках. Мы применяли полученные там знания для повышения уровня здешней жизни, жизни целых пяти государств. — Гилмор провел рукой по лысеющей голове, яростно поскреб бороду и сказал: — Тот портал, что был спрятан в Колорадо, способен перенести человека в точно назначенное место — например, на тот ронский берег, где вы оказались. В этом и заключается его особая магическая сила. Так что, даже если дальний портал во дворце Нерака закрыт, тот портал, который открыли вы, отправит любого, кто сквозь него пройдет, туда же.

— Ага, потому-то Стивен и попал на тот же пляж, что и я, — догадался Марк.

— Верно. Однако, если портал закрыть и снова открыть, он начинает отправлять людей в другие места. И тот, кто пройдет сквозь него после этого, может попасть куда угодно, в любое другое место Элдарна. А тот портал, что хранится во дворце Велстар, не способен так точно определять место пересылки — если только второй, тот, что остался у вас в доме, не окажется в этот момент открытым. Если же он будет закрыт, портал из дворца Велстар может, как я уже сказал, отправить человека куда угодно.

«Все это надо непременно как следует обдумать», — решил Марк.

— То есть, если кто-то закроет портал у нас дома, — спросил он, — мы можем перенестись обратно, но при этом оказаться в любом месте планеты? Да еще и разлучиться друг с другом при этом? И даже оказаться в разных полушариях?

Пока Марк задавал все эти вопросы, Гилмор успел раскурить трубку — хотя Марк мог бы поклясться, что никакой спичкой старик не чиркал!

— Боюсь, что это так и есть, — сказал Гилмор. — Остается надеяться, что, пока вы в Элдарне, в ваш дом никто не придет и даже случайно не прикоснется к дальнему порталу. Но если Нерак решит вновь отправиться в Америку, то с помощью своего портала попадет именно в ваш родной город и к вам домой.

— О господи! — До сих пор Марк просто не представлял себе, сколь ужасным может в действительности оказаться их положение. — Скажи, Гилмор почему ты, говоря о Сенате Лариона, употребил слово «мы»? Ты сказал: мы использовали дальний портал для путешествий в ваш мир. Но тот гобелен пролежал у Стивена в банке лет сто тридцать или даже больше. Так сколько же тебе лет?

Гилмора этот вопрос проницательного чужеземца явно застал врасплох. Он подмигнул Марку и, понизив голос до шепота, признался:

— Мои друзья здесь, в Роне, таких вещей не знают и не понимают, хотя, боюсь, мне все же скоро придется рассказать им, кто я такой. Видишь ли, Марк Дженкинс, я прожил уже значительно больше полутора тысяч двоелуний! Когда мне исполнилось полторы тысячи, я перестал считать. Я, подобно тебе и Стивену, изучал языки и различные культуры, совершив немало путешествий через дальний портал в ту пору, когда служил Элдарну как один из сенаторов Лариона.

Марк, плоховато соображавший от усталости и потрясений, сам себе удивлялся: его отчего-то совершенно не удивило признание Гилмора.

— Значит, ты бывал у меня на родине?

— Я никогда не был в Колорадо, хотя немало слышал об этом крае во время своего последнего путешествия. Нет, мое последнее посещение вашей страны завершилось второго июля тысяча восемьсот третьего года. Это случилось недалеко от небольшого городка, который называется...

— Геттисберг, — подсказал Марк. — Геттисберг, это в Пенсильвании[10].

— Верно. — Гилмор улыбнулся, вспоминая молодые годы. — И, судя по вашей со Стивеном Тэйлором дружбе, культура американцев с тех пор сделала значительный шаг вперед. — Он выдохнул облачко душистого табачного дыма, мгновенно растаявшее на утреннем ветру. — Приятно видеть подобные успехи.

— Дела у нас, в Америке, действительно шли неплохо. А с тем, что ты имеешь в виду, уже давно покончено. Хотя и в этом отношении нам еще немало нужно сделать. Порой все еще случаются совершенно недопустимые вещи, заслуживающие самого пристального внимания. — Марк помолчал. — Погоди-ка... Значит, ты побывал в Пенсильвании в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году? И посещал наш мир специально для того, чтобы раздобыть всякие технические и научные новинки?

— Именно так.

— Ну и где же все это?

— Что — «все это»?

— Мы едим из жалких деревянных плошек. Бринн рассказывала, что вы отсчитываете время с помощью авенов, но у вас нет даже ничего похожего на наши механические часы. В тысяча восемьсот шестьдесят третьем году у нас уже были паровые двигатели и доменные печи, больницы и высшие учебные заведения, и в обществе было немало различных движений и направлений, которые ставили своей целью улучшение условий жизни и обеспечение прав человека. Где все это?

Лицо Гилмора вдруг стало таким печальным, что Марк даже устыдился своей горячности.

— А это, дорогой мой мальчик, последствия трагической истории Элдарна, — с горечью сказал Гилмор и умолк. Какое-то время он курил, попыхивая трубкой, потом заговорил снова: — Представь себе, что в твоей стране вот уже пять поколений существует диктатура, которая ни в грош не ставит прогресс, образование, научные исследования и открытия. Они ей попросту не нужны. А потому она закрывает университеты, устраивает настоящую охоту на образованных людей и безжалостно их истребляет, тем самым лишая наши города и деревни элементарного медицинского и социального обслуживания. Кроме того, она в течение всего этого времени душит любую попытку оживить хоть что-то из перечисленных выше культурных завоеваний нашего общества. И люди постепенно забывают, как и что было раньше; и всякий прогресс, всякое развитие тонут в болоте застоя.

— Ну, это понятно. Культура в таких условиях, естественно, обречена на застой, — сказал Марк, — но ведь самые способные и находчивые из людей всегда стараются найти способ...

Гилмор не дал ему договорить:

— Самые способные и находчивые у нас до смерти запуганы! И это неудивительно. Немало смельчаков революционеров пытаются устроить, скажем, подпольные типографии в амбарах и на заброшенных верфях, но подавляющее большинство этих героев очень быстро попадают в руки малакасийских шпионов, а потом и на плаху, прежде чем их верные последователи успевают принять вызов и продолжить начатое ими дело. В культуре Элдарна насчитывается семь крупных периодов, более двадцати исторических эпох, что составляет тысячи и тысячи двоелуний, но я не могу даже с достаточной уверенностью сказать тебе, какое двоелуние у нас «сейчас на дворе». При таком правлении, Марк, в культуре не просто наблюдается застой. При таком правлении она умирает!

— И что же, надежды нет?

— Теперь она появилась, друг мой.

Поскольку Гилмор опять заговорил намеками, Марк решил больше ничего у него не выпытывать и переменил тему:

— Значит, ты побывал в Геттисберге?

— Побывал, но, к сожалению, очень недолго, а мне так хотелось остаться и посмотреть, чем обернется дело. — Гилмор посмотрел куда-то вверх сквозь низко нависавшие ветви деревьев и задумчиво проговорил, словно размышляя вслух: — Я был там с одним молодым человеком из штата Мэн, его звали Джед Харкнесс. Его дивизия заняла позицию на дальнем конце длинной поросшей лесом гряды, на холме, который назывался... — Он помолчал. — Нет, не могу вспомнить!

— Литтл-раунд-топ, — помог ему Марк. — Харкнесс был, должно быть, из Двадцатой армии. — Марк был просто счастлив, что можно наконец поговорить о чем-то знакомом. — Надо было тебе остаться там хотя бы до конца этого дня, Гилмор. Ты же пропустил один из поворотных моментов в нашей истории! Та дивизия из штата Мэн не только удержала свой фланг, но и — хотя кое-кто со мной, наверное, не согласится — спасла Соединенные Штаты.

— Да, мне очень жаль, что я пропустил столь важный момент, но меня в то утро срочно вызвали в Элдарн, а вскоре после этого во дворце Сандклиф случилась ужасная трагедия. И я больше никогда не бывал в Америке, но часто думал о Харкнессе и о том, как он пережил тот день. — Гилмор помолчал, потом все же спросил: — А почему это называют Гражданской войной? Мне показалось, что она как раз против граждан и направлена, хотя ведут ее военные.

— Это чисто историческое название, Гилмор, — усмехнулся Марк и, чувствуя очередной отупляющий приступ усталости, потер глаза и смахнул пот со лба. — Ох, до чего же я устал! Никогда прежде я не чувствовал себя настолько вымотанным.

— Ничего, скоро доберемся, и тогда можешь хоть весь оставшийся день проспать. — Гилмор, порывшись в седельной сумке, вытащил оттуда небольшой корешок, показавшийся Марку похожим на корень имбиря. Корень был светло-коричневый, довольно странной формы — с множеством корявых отростков. Старик отрезал от него кусочек и протянул Марку. — Вот, пожуй пока. Это придаст тебе сил и немного прояснит мысли. Вам со Стивеном это сейчас особенно необходимо.

Корень никакого особого вкуса не имел, однако Марк послушно жевал его и вскоре действительно почувствовал себя значительно лучше. Голова опять заработала, сил прибавилось, зрение стало острее. Даже боль в спине — и та заметно ослабела!

— Какое замечательное лекарство! — с энтузиазмом воскликнул он. — Как оно называется?

— Это корень фенны, — сказал Гилмор и протянул ему корешок. — Некоторые его сушат, толкут и добавляют в табак.

Марк удивленно поднял бровь:

— Ага, значит, даже и здесь время от времени раскуривают трубку мира!

Он понюхал корень и вернул его Гилмору.

— Ну, об этом я ничего не знаю, — пожал тот плечами. — Мне просто нравится порой жевать этот корень. Отлично бодрит и прибавляет сил.

— Ты мог бы наладить торговлю этими корешками и получать неплохую прибыль.

— Да, наверное, но материальная выгода меня никогда особенно не привлекала, — сказал Гилмор и тут же сменил тему: — Как твоя лошадь?

— Я ей имя придумал, — гордо заявил Марк.

— Вот как? И какое же? — Гилмору это, похоже, действительно было интересно.

— Злыдень.


* * *


В дом родителей Гарека они поехали не сразу; Гилмор настоял на том, чтобы они разбили лагерь в самом дальнем конце их земельных владений — на тот случай, если малакасийские шпионы уже засланы сюда и могут мгновенно сообщить о прибытии партизан. На обширных полях, которые Стивен с Марком заметили неподалеку, людей действительно было довольно много. Шла уборка урожая; возница объезжал на тележке поле, а сборщики отламывали початки кукурузы с высоких стеблей и бросали их в тележку. Но издали люди в зарослях кукурузы были почти не видны, и Стивен даже улыбнулся, глядя, как сотни початков как бы сами собой летят в повозку, похожие на выпрыгивающих из воды лососей, когда их косяки идут вверх по течению на нерест.

— Вам обоим прежде всего надо выспаться, — сказал им Гарек, спешиваясь и привязывая Ренну к тощему кусту кизила. — Сегодня мы переночуем здесь, а завтра еще до рассвета продолжим путь.

— Он прав, — согласился Стивен. — Ты ложись первым. А я пока покараулю.

— Почему ты?

— Я-то поспал, пока мы торчали в замке, привязанные к стене, а вот ты бодрствуешь уже почти двое суток.

Он посмотрел вслед Гареку, шедшему через поле к дому. Стебли кукурузы смыкались у него над головой, точно деревья, и вскоре он совсем скрылся из виду.

Бринн поспешно бросилась за ним вдогонку.

— Гарек! — крикнула она куда-то в заросли. — Принеси мне, пожалуйста, какие-нибудь шерстяные чулки или рейтузы. И башмаки у своей сестры попроси!

— Ладно, — донеслось из кукурузы.

— Ложитесь-ка вы оба спать, — сказал Марку и Стивену Гилмор. — Ничего с вами здесь не случится. Спите себе, сколько угодно. А на завтра у нас очень большие планы.

Марк не был уверен, что и с коня-то слезть сумеет, не говоря уж о том, чтобы защитить себя или Стивена, если на них нападут, пока они будут спать. Несмотря на преподанные ему Гилмором уроки верховой езды, сейчас он бы скорее предпочел бежать рядом с конем, держась за стремя, но только не садиться опять в седло. Чувствуя, что зад и поясницу у него буквально сводит от боли, Марк сдался.

— Ну и ладно, — сказал он Стивену, — давай тогда действительно ляжем спать. Если бы нас хотели убить, то давно бы уже убили.

— Пожалуй, — согласился Стивен, легко спрыгивая с коня. — И все же я на всякий случай немного покараулю. Хотелось бы успеть разбудить тебя, если снова этот алмор появится.

Марк без лишних слов расстелил себе одеяло под раскидистым деревом, очень похожим на бук, и через несколько секунд уже крепко спал. Стивен уселся под деревом, прислонившись к стволу, и твердо решил бодрствовать. Он сонно наблюдал за тем, как его спутники бродят по лагерю, готовят пищу, собирают топливо для костра, обихаживают лошадей, и спокойный, умиротворяющий ритм этой работы в сочетании с невероятной усталостью вскоре окончательно его убаюкал. Стивен сполз по стволу на землю и растянулся рядом с Марком под зеленым пологом густых ветвей.


* * *


Было уже темно, когда он, внезапно проснувшись, открыл глаза. И тут же обнаружил, что все тело у него болит после спанья на неровной земле да еще и в неудобной позе. Больно было даже пошевелиться, и Стивен, вместо того чтобы встать, лег поудобнее и стал смотреть, чем занимаются его новые друзья. От небольшого костра на темный полог леса ложились огромные темные тени, которые все время двигались, порой вырастая до небес, и некоторое время Стивен просто наблюдал за их фантастической игрой. Бринн аккуратно складывала у костра принесенный хворост; Гарек чинил прореху в своем кожаном заплечном мешке. Эти простые знакомые движения чудесным образом десятикратно увеличивались, проецируясь на темную стену леса; мирная деятельность людей, занятых самыми обычными делами, казалась грозной в исполнении черных, как обсидиан, сорокафутовых призраков.

Страх перед неизвестностью и тревога по поводу того, сумеют ли они когда-нибудь вернуться домой, вновь охватили Стивена; он даже глаза закрыл, чтобы не видеть того сюрреалистического представления, что разворачивалось в пляшущих языках костра на темной лесной опушке. Поерзав и отыскав более удобное положение, он вскоре вновь погрузился в благодатную дремоту.

Проснулся он, потому что Марк настойчиво тряс его за плечо. Протирая заспанные глаза, Стивен поспешно встал и присоединился к Марку. Весь их маленький лагерь гудел от возбуждения; Версен, Гарек и Бринн окружили какого-то, видимо только что прибывшего, человека. Стивену его лицо показалось знакомым — они явно встречались в Речном дворце. Гилмор сидел у костра и преспокойно курил трубку. Саллакса нигде видно не было.

— Что происходит? — тихо спросил Стивен у Марка.

— Это, по всей видимости, Мика, еще один из этих бан... хм... из здешних борцов за свободу. А второй — его зовут Джеронд — тоже должен был сюда явиться, но так до сих пор и не прибыл. — Марк опустился на колени возле своей постели и принялся тщательно скатывать одеяла. — Бринн, похоже, очень встревожена. Да и все они тоже. По-моему, они уверены, что с этим Джерондом случилось что-то совсем уж гнусное.

— А Саллакс где?

— Где-то в лесу — на страже стоит. — Марк помолчал, явно что-то обдумывая. — Странно, что Саллакс даже не потрудился никого предупредить, когда этот Мика шел через лес, так что его появление в лагере оказалось для всех полной неожиданностью.

— Может, он там уснул? — предположил Стивен.

— Не похоже на него. — Марк был явно заинтригован, и Стивен уже начал опасаться, как бы подозрительность друга не создала новых трений в его взаимоотношениях с Саллаксом, и без того натянутых до предела.

Когда же Саллакс наконец появился в лагере, то так радостно обнял Мику, словно испытал огромное облегчение. А узнав, что Джеронд так и не пришел и запаздывает по неизвестной причине, он предложил немедленно собираться и поскорее отправляться на север.

— О господи! Опять придется ехать на этом проклятом животном! — простонал Марк и тут же принялся усердно разминать ноги и спину.

Даже и теперь, устав до полусмерти и не успев как следует отдохнуть, он двигался с экономичностью и четкостью истинного атлета.

— По-моему, у тебя отличный конь, — сказал Стивен. — Чем он тебе так не нравится?

— Тем, что у него на уме одни гадости! — сердито буркнул Марк. — И поступь у него какая-то неровная; такое ощущение, будто одна нога у него дюймов на пятнадцать короче остальных.

Он принялся засовывать в скатку их со Стивеном немногочисленные пожитки.

— Пора, друзья мои, — подходя к ним, сказал Гилмор. — До рассвета уже меньше авена, а нам нужно поскорее убраться отсюда, и как можно дальше.

Марк заметил, что Бринн смотрит на него поверх горящего костра, и, поскольку отвернулась она не сразу, он попытался прочесть, что именно написано у нее на лице. Но для этого, наверное, было еще слишком темно. В одном Марк был совершенно уверен: все это время она наблюдала за ним и видела, как он засовывает свои вещички в скатку из одеяла, пока остальные торопливо собирались и уничтожали следы своей стоянки перед тем, как покинуть ферму Гарека.

Никто не проронил ни слова, пока они пробирались сквозь темную чащу. Измученная спина Марка яростно протестовала против очередного путешествия верхом; она начала ныть с той минуты, как он взобрался на спину Злыдня. Впрочем, в целях конспирации он ругался исключительно себе под нос и даже почти не жаловался. Ехали они гуськом по узкой извилистой тропе. Время от времени Марку казалось, что он слышит неподалеку шум речной воды. Две луны — на этот раз довольно далеко друг от друга — висели в предрассветном светлеющем небе, и оба американца в полном восхищении любовались их красотой. Одна из лун, поменьше, казалась более близкой, а вторая, поистине громадная и, видимо, завершавшая свой торжественный танец в небесах, выглядела более далекой.

Стивен заметил, что Гарек навьючил на свою кобылу здоровенные тюки с одеялами, одеждой, едой, а большая седельная сумка до отказа набита стрелами с разноцветным оперением. Съездив к родителям и предупредив их о грозящей опасности, он прихватил из дома немало таких вещей, которые показались ему необходимыми в длительном путешествии. И, видя тяжело нагруженную Ренну, Стивен понял, что путешествие во дворец Велстар может сильно затянуться.

Как только взошло солнце, Гарек достал стрелу из колчана, висевшего у него за спиной, и вложил ее в лук, который постоянно лежал у него на коленях, чтобы можно было выстрелить в любое мгновение. Стивен, теперь доверявший Гареку почти так же, как Гилмору, даже встревожился: неужели за ними тенью следуют малакасийцы?

И тут Гарек выстрелил. Из кустов прямо на тропу вывалился толстый кролик.

— Отлично, Гарек! Вот нам и завтрак! — воскликнул Гилмор. — Я бы также не возражал и против жареного тетерева или куропатки. А может, тебе и ганзель удастся подстрелить. Такого славненького толстенького самца с мягкой вкусной грудкой.

— Я подумаю, что можно для тебя сделать, — весело откликнулся Гарек, спрыгивая с коня и подбирая убитого зверька. — Кто еще хочет сделать заказ?

— Пяток оладий с беконом и кружку черного кофе, — тут же заявил Марк, но по-английски, ибо оказался не в силах найти в ронском языке эквиваленты слов «оладьи» и «кофе».

— Я не знаю, что ты имеешь в виду, Марк, — усмехнулся Гарек, — но как только увидишь этих зверей, скажи мне, и я их с удовольствием тут же подстрелю.

— Господи, вот было бы здорово! Жаль только, что этих «зверей» ты подстрелить не сможешь. Но все равно спасибо на добром слове. Правда, спасибо! — И Марк, стараясь отвлечься от мыслей о кофе, спросил: — А долго нам до этого дворца Велстар ехать?

Гилмор обернулся и внимательно на него посмотрел.

— Это сложный вопрос, — сказал он чуть погодя. — Собственно, путь туда вряд ли займет больше одного двоелуния, но я понятия не имею, сколько времени нам потребуется, чтобы войти во дворец.

— Но ведь двоелуние — это целых шестьдесят дней! — взорвался Марк. — Ну что ж, надеюсь, начальство у меня в школе согласится выслушать мой увлекательный рассказ об этих приключениях — особенно о том, как на меня напал некий демон, высасывающий жизненные силы. Они, возможно, даже не выгонят меня сразу, а позволят доработать до конца года и с пониманием отнесутся к тому, что я пропустил всю вторую четверть, никого не предупредив хотя бы по телефону и не оставив никакого плана занятий.

— Меня тоже уволят, — сказал Стивен, ни к кому не обращаясь. — Да и Ханне вряд ли эта история покажется достаточно занимательной и смешной. Вот что хуже всего. Мне так ее не хватает!

А Марк тем временем все продолжал терзать вопросами Гилмора.

— Почему ты думаешь, что попасть в этот дворец будет так уж трудно?

Даже Саллакс обернулся, чтобы послушать, что ответит Гилмор на этот вопрос.

— Вся территория Малакасии находится под контролем армии, причем самой большой армии в Элдарне. Каждый день ее прочесывают бесчисленные патрули. Сам же Нерак — в обличье короля Малагона — перед своим народом появляется редко. Он правит страной сам, не нуждаясь в советниках, а своих генералов и адмиралов созывает только в том случае, когда придумает какую-нибудь новую жестокость, которую можно было бы применить к жителям оккупированных территорий.

Мало кто способен оказать ему сопротивление, ибо убивает он без предупреждения и без колебаний. Когда Нераку надоест тело Малагона, он позволит ему умереть, а сам завладеет телом очередного члена семейства Уитвордов — телом Веллан, дочери Малагона. Такое уже не раз случалось за последнюю тысячу двоелуний. Но до сих пор никому еще не удавалось проникнуть даже в окрестности дворца Велстар.

— Почему же ты сам ни разу не попробовал сделать это? — спросил Стивен.

— А потому, друг мой, что я ждал кого-нибудь из вашего мира, чтобы отыскать дальний портал и вернуть ключ Лессека. — Гилмор выколотил трубку о каблук башмака и продолжил: — Если бы ключ Лессека был у нас, нам незачем было бы совершать это путешествие во дворец Велстар. Можно было бы просто отправиться в Горек, в замок Сандклиф, и попытаться задействовать волшебный стол Лессека, которым он с незапамятных времен пользовался для связи между мирами. Это ведь Лессек открыл ту щель во вселенной, то крошечное окошко между мирами. И через него осуществлял управление дальними порталами. И к сожалению, именно через эту щель к нам проникло то зло, которое вскоре завладело душой молодого сенатора с острова Ларион, которого звали Нерак.

Гилмор тяжело вздохнул, помолчал и снова заговорил:

— Я думаю, Нерак сам во всем виноват. Он страстно жаждал власти и получил ее больше, чем смог удержать, и однажды ночью эти мечты о власти полностью поглотили его — поглотили буквально.

— Власти над кем? — спросил Стивен.

— Над чем, — поправил его Гилмор. — Более всего он жаждал власти над магией, мечтая обладать такими познаниями, которые позволят ему управлять и пользоваться всеми формами магии. Упорство, с которым Нерак стремился к этой цели, сделало его безумцем... Впрочем, семена этого безумия, скорее всего, с самого начала прорастали в его душе, однако никто этого тогда не заметил и не оставил каких-либо сведений на сей счет.

Нерак внимательно изучал труды и дневники Лессека, строя грандиозный план пленения той силы, которую некогда высвободил Лессек, открыв путь в ваш мир. Однако Нерак оказался не готов к управлению этой невообразимой силой. Ее истинного могущества даже Лессек не мог себе представить; возможно, это была сама сущность зла. И один из самых незначительных слуг этого зла был отправлен в наш мир, чтобы раз и навсегда решить вопрос с Нераком и его жаждой власти. И этот незначительный слуга зла оказался настолько силен, что никто в Элдарне не сумел одержать над ним победу, хотя с тех пор минуло уже девятьсот восемьдесят двоелуний.

— Слуга сущности зла? — с сомнением переспросил Гарек. — Как такое возможно? Ведь зло — это не существо, не человек, не...

— Ах, Гарек, это и есть самый сложный вопрос! — Старик помолчал, собираясь с мыслями. — По-моему, отчасти можно объяснить это, постоянно помня о любой своей встрече с любым воплощением зла. Например, с теми, кто убил в Речном дворце Намонта вместо того, чтобы просто взять его в плен. Что-то ведь заставило их поступить именно так во имя зла! Порой во имя зла действует целая комбинация составляющих, и мы тогда не можем с уверенностью сказать, истинный мы путь избрали или лживый, ибо, добиваясь истины, мы неизбежно соприкасаемся со злом. Не существует универсальной, стабильной и очевидной истины. Существует лишь определенная форма восприятия действительности теми, кто и сам по себе является непредсказуемым сочетанием свойств и качеств, вместилищем самых различных традиций, культурного опыта и так далее. То же самое и с восприятием зла. Зло может проявлять себя в определенном сочетании мыслей, неоправдавшихся надежд, мрачных намерений, забытых привязанностей — в миллионе различных вещей, каждая из которых, соединившись с другими, весьма существенным образом изменяет поведение человека. Мы никогда не видим самого зла; зло в основном проявляется в поведении людей и нашем восприятии этого поведения.

— Когда мы видим солдата, бездумно размахивающего мечом направо и налево, — задумчиво предположил Гарек.

— Да, или когда у нас на глазах родители бьют своего ребенка, вор убивает несчастную старушку и так далее. Все это проявления зла, хотя сами по себе эти действия еще не есть зло. В том-то и заключается главная для нас проблема: зло как токовое действительно существует; его не раз ловили в ловушку и пытались держать взаперти с тех пор, как существует мир. Однако ему время от времени все же удавалось высвободиться или же дать поручение кому-то из своих слуг или учеников и послать их в наш мир или в мир Марка и Стивена. И эти его слуги очень малы. Точнее, это всего лишь наши представления о зле, однако они способны создать в нашей жизни невероятный хаос. И в истории нет ни одного свидетельства того, что кому-либо удалось поймать в ловушку или изгнать из нашего мира хотя бы одного из этих крошечных слуг зла.

Именно такой слуга зла и управляет Нераком — то есть тем, кто ныне скрывается в обличье Малагона. И естественно, его основная цель — открыть путь злу, которое тогда сможет беспрепятственно покинуть свою темницу в пространственной складке и обрести полную свободу.

— А что такое «пространственная складка»? — спросила Бринн, искоса глянув на Марка и проверяя, заинтересовала ли его история, рассказанная Гилмором, так же сильно, как и ее.

— Это как бы некое свободное пространство между мирами — ведомым и неведомым. Физически эту складку воспринять невозможно, а потому она и воспринимается как нечто нереальное. Там не существует ничего, кроме зла, ибо создателям нашей Вселенной в исходный момент не удалось избежать его возникновения. Сперва это была всего лишь некая недобрая мысль, вспышка гнева или отчаяния, имевшая, казалось бы, не больше значения, чем муравей на склоне горы, однако же она возникла и породила зло. И каждая следующая недобрая мысль, каждый сердитый жест — причем чаще всего эти мысли и жесты создателей Вселенной были направлены как раз против зла — делали зло все более могущественным. Стивен и Марк прошли через эту пространственную складку, случайно войдя в дальний портал и оказавшись в Роне...

Не договорив, Гилмор вдруг умолк и задумался. Потом лицо его прояснилось, и он закончил прерванную мысль:

— Точнее, они прошли не через саму складку, а через некое окно в ней. И это окно в ткани мироздания сумел найти Лессек. Да, он нашел его и научился им пользоваться. Обнаружив этот проход, Лессек и создал свои порталы. Но именно они вскоре послужили Нераку для того, чтобы пропустить в Элдарн слугу зла — точнее, крошечную частичку его сущности, — и этот слуга мгновенно обрел влияние над нашим миром, превратившись во множество человеческих мыслей и идей, которые мы с вами считаем обычно черными, злыми. Все это очень не похожие друг на друга мысли и представления, ибо один считает злом, скажем, убийство человека, а для другого страшное зло уже просто солгать своему другу. Как видите, этот слуга зла может существовать где угодно, внутри любого существа, способного понимать, что значит — быть злым. По какой-то причине этот слуга, это воплощение сущности зла, избрал своей жертвой королевскую семью Малакасии. И я не уверен, что знаю, почему так произошло.

Стивен судорожно сглотнул и решился наконец задать тот вопрос, который все хотели, но боялись задать:

— А что случится, если одному из слуг зла удастся все же выпустить на волю своего хозяина, заключенного пока что в эту пространственную складку? Эту самую сущность зла или идею, возникшую по недосмотру богов, — как эту штуку ни называй... Что, если это зло вырвется на свободу?

— Тогда на свете не останется ничего живого, — спокойно ответил Гилмор. — Возможно, будет уничтожена даже сама материя. И на все это потребуется всего лишь мгновение. Все мы исчезнем, и самые ужасные и невероятные из наших снов и представлений станут реальностью, а потом и они тоже исчезнут столь же быстро и безвозвратно, как и мы сами.

— И сколь же возможна или близка победа этого зла? — спросил Версен.

— То, что ведомо Нераку, ведомо и его хозяину. А он знает, что вся мудрость и все знания, когда-либо принадлежавшие Сенату Лариона, сосредоточены в магическом рисунке на рабочем столе Лессека. Но без ключа Лессека к ним доступа нет — волшебный столик не откроет свою тайну даже для сенатора Лариона, обладающего не меньшей магической силой, чем сам Нерак.

Гилмор умолк. Потом снова набил трубку ароматным фалканским табаком, раскурил ее и лишь после этого заговорил снова:

— Обладая этим ключом, Нерак, возможно, сумеет определить, какова была исходная стратегия Лессека, и расширить складку настолько, чтобы его хозяин обрел полную свободу.

— А я думал, что этот ключ уже и так у Малагона — то есть у Нерака. — Марк смутился, но все же договорил: — А иначе, зачем же нам идти во дворец Велстар? — Он быстро глянул на Бринн, но девушка тут же потупилась и покраснела: он уже дважды за это утро поймал ее на том, что она не сводит с него глаз. Марк не стал ее мучить и снова повернулся к Гилмору. — А если все же этот ключ вот уже девятьсот восемьдесят двоелуний находится у Нерака, то почему же он до сих пор не отправился в замок Сандклиф и не воспользовался тем волшебным столом, чтобы выпустить зло на волю? Он что же, сам не может этого сделать?

— Все гораздо сложнее, чем ты предположил, Марк, — сказал Гилмор. — Лессек обладал невероятным могуществом. Вряд ли Нерак когда-либо сможет достичь подобного могущества, и он прекрасно это понимает. Возможно, он уже предпринимал какие-то попытки, но заставить волшебный стол Лессека работать ему не удалось. Возможно также, он понял, что может случайно сделать так, что его хозяин навсегда останется в пространственной складке. Как я уже говорил, этот стол заключает в себе огромное количество всевозможной премудрости и магических знаний. Сенаторам Лариона удавалось порой управлять лишь малой частью заключенной в нем силы. Если Нерак невольно высвободит эту силу, то рискует и сам погибнуть. Нет, если ключ действительно у него, то, я полагаю, он будет хранить его как зеницу ока — под надежной защитой, в тайне от всего человечества. И скорее всего — спрятав его в таком месте, где никто и никогда не сможет его найти, но где он в то же время всегда будет у него самого под рукой. Время также идет ему на пользу. У него, собственно, и нет других союзников, кроме времени: время позволяет ему сколько угодно изучать возможности волшебного стола Лессека и пытаться найти то, что ему так необходимо. Когда же Нерак, нынешний властитель душ, узнает о столе значительно больше, чем знал о нем тот Нерак, что некогда был сенатором Лариона, он отправится с ключом Лессека в Сандклиф и освободит своего хозяина. И тогда всем нам конец.

— О господи! — едва слышно прошептал Стивен, но Гилмор все же это услышал и с некоторой тревогой спросил:

— С тобой все в порядке, мой мальчик? Право, сейчас пока что не стоит особенно волноваться. Ведь прошло уже девятьсот восемьдесят двоелуний, однако проклятый ублюдок так и не смог ни в чем разобраться. Я думаю, время у нас еще есть.

— Расскажи, пожалуйста, как он действует, этот волшебный стол Лессека, — осторожно попросил Стивен.

— Ну, с виду это стол как стол. Обыкновенный стол с гранитной столешницей. Гранит добыт в недрах Ремондианских гор, на севере Горска. Говорят, Лессек сам его придумал и сам потом его создавал в течение нескольких двоелуний. — Гилмор помолчал, посмотрел, высоко ли уже поднялось солнце, и продолжил: — А ключ — это, собственно, часть столешницы, и его нужно вставить на пустое место. Когда это происходит, обычный стол превращается в поистине бездонный колодец премудрости и магических знаний. Большая часть этих знаний дает невероятное могущество, однако сила, заключенная в них, дика и не поддается приручению, так что без должной подготовки с ней не совладать: она либо вырвется наружу и наделает бед, либо погубит тебя самого. Нерак так толком и не сумел разобраться в тонкостях устройства волшебного стола. Он, правда, пытался с ним работать, когда на свободу вырвался тот слуга зла и стал требовать его душу. Но он зашел слишком далеко. Он надеялся воспользоваться столом, чтобы уничтожить нас, но его преступные намерения рикошетом нанесли удар ему самому, и он стал первой жертвой слуг зла.

Стивен и Гарек заговорили одновременно и своими невольно вырвавшимися словами настолько встревожили остальных, что все молча обступили их, натянув поводья и пребывая в напряженном ожидании, словно эти слова изменили само течение жизни в Элдарне.

Гарек, удивленно повернувшись к Гилмору, вскричал: «Ты сказал "чтобы уничтожить НАС"?» А Стивен заорал: «Но ведь ключ Лессека у меня!»

Тяжелое молчание, воцарившееся после этих возгласов, продолжалось, похоже, целую вечность. А потом все заговорили разом.

— Что значит — ключ Лессека у тебя? — спросил Саллакс.

— Гилмор, почему ты сказал «нас»? — не унимался Гарек. — Ты, наверное, имел в виду Сенат Лариона, да? Но тебя-то там тогда не было. Да и как ты мог там оказаться?

Воздух гудел от бесконечных «Что ты хотел этим сказать?», «Как это возможно?» и «Нет, я ничего не понимаю!». Гилмор некоторое время слушал бессвязные вопли своих спутников, потом поднял руку, призывая их к молчанию и порядку, а когда они более или менее угомонились, громко и настойчиво потребовал:

— Прошу вас, помолчите, пожалуйста! — Когда стало еще тише, он сказал: — Хорошо, я отвечу на некоторые, наиболее существенные в данный момент вопросы, однако вынужден настаивать, чтобы после этого мы немедленно продолжили движение. Путь у нас впереди неблизкий, и остановиться мы сможем только к вечеру. Но как только мы разобьем лагерь, я готов сколько угодно отвечать на ваши вопросы. Теперь же надо спешить, ибо мы подвергаемся страшной опасности.

И он повернулся к Стивену. Глаза его смотрели вопросительно, лицо светилось напряженным ожиданием некоего чуда, но говорить он старался спокойно:

— Прежде всего нам необходимо выслушать тебя, мальчик мой. Отчего это вдруг ты решил, что ключ Лессека у тебя?

Стивен вздохнул и стал объяснять:

— Я понял это, когда ты сказал, что тот слуга зла, который овладел душой Нерака, непременно постарается спрятать ключ в безопасном месте, пока не научится управлять волшебным столом.

— Да, я так сказал, но какое это имеет отношение к тебе? — Теперь все, не отрываясь, смотрели только на Стивена и прислушивались к каждому его слову.

— Дело в том, что Нерак, по всей видимости, спрятал его не где-нибудь, а в сейфе того банка, где я работаю. И этот ключ вместе с гобеленом, то есть дальним порталом, лежал там в шкатулке, а сейчас он лежит у меня на письменном столе в Айдахо-Спрингс.

И хотя Стивен понятия не имел, как выглядит ключ Лессека, он готов был поспорить, что это и есть тот самый невзрачный камень, который прятал в банковской ячейке Уильям Хиггинс, и именно он является недостающим звеном в столешнице волшебного стола.

— Господи, конечно! Тот камень! — выдохнул Марк.

— Ну да, — кивнул Стивен, — видимо, это он и есть.

— Ключ — это небольшой камешек, размером с ладонь, темный, как все те сорта гранита, которые добывают глубоко в недрах земли, — пояснил Гилмор.

Версен и Саллакс обменялись тревожными взглядами, а Бринн застыла, точно зачарованная, слушая этот невероятный обмен репликами между чужеземцами и ее старым учителем.

— Черт возьми! — вырвалось у Марка. — Так нам же надо поскорей вернуться в Айдахо-Спрингс и передать этот камень вам, прежде чем этот тип, этот Малагон-Нерак, любимый слуга зла, сумеет разгадать, куда и как его приткнуть на твоем волшебном столике!

Он чувствовал, что его невольно охватывают гнев и отчаяние.

— Вот и ты тоже! — Гарек обвиняющим жестом ткнул в Марка пальцем. — Ты сказал: «твой» волшебный столик!

И он сердито мотнул головой в сторону Гилмора. Оговорку Марка заметила и Бринн.

— Гилмор, что ты такое рассказал им, чего не знаем мы? И как это может быть, что ты близко знаком с сенаторами Лариона? Ты говоришь о них так, словно тоже был там и сам при всем присутствовал.

Гилмор посмотрел на Бринн и Гарека, и во взгляде его отчетливо читались гордость и любовь, какую, пожалуй, может испытывать только дед к своим внукам.

— Потому что я действительно был там. Я один из тех двоих сенаторов, что уцелели после резни в Сандклифе.

— Но разве такое возможно? — растерянно спросил Версен. — Ведь тогда тебе должно быть не меньше девятисот восьмидесяти двоелуний!

Гилмор громко расхохотался, он прямо-таки зашелся от смеха.

— Я отлично помню, Версен, сколько времени прошло с тех пор, и отлично помню все, что происходило в течение этих девятисот восьмидесяти двоелуний. Н