Book: Город Мечтающих Книг



Вальтер Моэрс

Город Мечтающих Книг

Роман из замонийской жизни Хильдегунста Мифореза

Перевод с замонийского и иллюстрации Вальтера Моэрса

Часть первая. Завещание Данцелота

В глубоких подземельях — стылых, тихих —

Где бродят тени по пустынным залам,

Где грезят о былой свободе книги —

О днях, когда деревьями их звали,

Где уголь стал алмазом, тьма — удачей,

Где болью переполнен сон за сном,

Вот там царит тот дух,

тот ужас мрачный,

Которого зовут Тень-Королем![1]

Предостережение

Здесь начинается рассказ. В нем говорится о том, как ко мне попала «Кровавая книга» и как я обрел Орм. Эта история не для тонкокожих и слабонервных — им я советую сразу вернуть книгу на полку и уползти в отдел детской литературы. Кыш, кыш! Исчезните, плаксы и любители чая с ромашкой, тряпки и нытики! Здесь пойдет рассказ о том месте, где чтение еще остается истинным приключением! А слово «приключение» я понимаю на старый лад, по «Толковому словарю замонийского языка»: «Рискованное предприятие, в которое пускаются из задора или тяги к исследованию, с головокружительными поворотами событий, непредсказуемыми опасностями и зачастую фатальным исходом».

Да, я говорю о месте, где чтение может ввергнуть в безумие. Где книги способны ранить, отравить, да что там, даже убить. Только тот, кто ради этой книги готов пойти на подобный риск, кто готов поставить на кон свою жизнь, лишь бы узнать мою историю, пусть последует за мной к следующему абзацу. А прочих я поздравляю с малодушным, но благоразумным решением остаться дома. Всех благ вам, трусы! Желаю вам долгого и смертельно скучного прозябания и этой фразой делаю вам ручкой!

Итак. Одним махом сократив число моих читателей до горстки безрассудных храбрецов, я от всего сердца приветствую оставшихся. Привет вам, мои отчаянные друзья, вы из того теста, из которого лепят искателей приключений! А потому не будем терять времени и безотлагательно отправимся в странствия. Ведь нас ждет поход, букинистический поход в Книгород, в Город Мечтающих Книг. Завяжите покрепче шнурки — путь предстоит неблизкий: по каменистым предгорьям, потом по равнине, где густые стебли травы по пояс остры, как бритвы. И наконец, по темным, запутанным и опасным тропам все глубже и глубже в подземелья. Не знаю, сколькие из нас вернуться назад. Могу лишь посоветовать никогда не терять мужества — что бы с нами ни случилось.

И не говорите, что я вас не предупреждал!

В Книгород

Если, двигаясь на восток по Дульскому плоскогорью в Западной Замонии, путник из последних сил преодолевает море колышущейся травы, перед ним внезапно открывается бесконечная гладкая равнина, которая, скрываясь за горизонтом, переходит в Сладкую Пустыню. В хорошую погоду и если ветер не взбивает пыль, можно различить пятнышко, которое все увеличивается по мере того, как приближаешься к нему размашистым шагом. Затем его очертания становятся угловатыми, из них складываются остроконечные крыши, а после и само овеянное легендами место, которое называют Книгородом.

Его запах чувствуешь издалека, — оттуда веет старыми книгами. Будто распахнули дверь в гигантский букинистический магазин, будто поднялся самум книжной пыли, и прямо в лицо пахнуло затхлостью миллионов истлевающих фолиантов. Есть люди, которым этот запах не по нутру, которые, стоит им раз чихнуть, бегут без оглядки. Согласен, он не слишком приятный: безнадежно устаревший, отдающий распадом и разложением, бренностью и плесневым грибком — но есть кое-что еще. Легкий кисловатый привкус, напоминающий дуновение ветерка, пробежавшего по лимонным деревьям. Возбуждающий аромат старой кожи. Острая едкость типографской краски. И, последний, но самый главный, умиротворяющий запах дерева.

Я говорю не о живых деревьях, не о смолистых лесах и свежих еловых иголках, я говорю про мертвое, ошкуренное, отбеленное, перемолотое, вымоченное, проклеенное, свальцованное и порезанное дерево, короче, про бумагу. О да, мои любознательные друзья, и вы тоже уже ощущаете этот аромат, напоминающий об утерянном знании и древних ремесленных традициях. И теперь вам нелегко подавить желание поскорей открыть антикварную книгу, ведь правда? А потому прибавим шагу! С каждой минутой запах усиливается, манит все больше. Все яснее видны дома под островерхими крышами, над которыми поднимаются сотня, тысячи каминных труб и жирными клубами затемняют небо и подмешивают к запаху новые ароматы: свежесваренного кофе, свежеиспеченного хлеба, нашпигованного травами мяса, которое скворчит на вертеле над углем. Наш шаг снова ускоряется, и к пылкому желанию открыть поскорее книгу примешивается тоска по чашке горяче го какао с корицей и ломтику еще теплого песочного кекса. Быстрее! Быстрее!

Наконец мы подходим к окраине, усталые, голодные, исполненные любопытства — и чуть-чуть разочарованные. Не видно ни внушительной крепостной стены, ни охраняемых ворот (скажем, в виде гигантской твердой обложки, которая, покряхтывая, открылась бы на наш стук), нет, есть лишь несколько узеньких улочек, по которым вступают в город или покидают его, спеша по своим делам, обитатели Замонии всех рас и размеров. Большинство несет под мышкой стопки книг, некоторые даже волокут за собой целые тачки. Сценка у ворот самого обычного городка, если бы не бесчисленные книги.

И вот, мои отважные спутники, мы стоим на волшебной границе Книгорода — именно здесь, без всяких фанфар начинается город. Вот сейчас мы переступим его невидимый порог, войдем и узнаем его загадки и тайны.

Сейчас, сейчас.

Но прежде я хочу ненадолго прерваться и сообщить, по какой причине вообще отправился в дорогу. У каждого путешествия есть свой повод, и мой заключался в пресыщении и юношеском легкомыслии, в желании вырваться из привычного уклада, узнать жизнь и повидать мир. Кроме того, мне хотелось выполнить обещание, которое я дал умирающему, и, не в последнюю очередь, я шел по следу удивительной загадки. Но все по порядку, друзья!

В Драконгоре

Когда юный обитатель Драконгора[2] вступает в возраст, достаточно зрелый для чтения, он получает от родителей так называемого «крестного во литературе».

Обычно его выбирают из родных или ближайших друзей, и с сего момента он отвечает за литературно-поэтическое воспитание юного динозавра. Такой крестный учит воспитанника читать и писать, приобщает к искусству замонийской поэзии, наставляет в круге чтения и обучает писательскому ремеслу. Он выслушивает его стихи, обогащает словарный запас и так далее и тому подобное — иными словами, всемерно способствует творческому развитию крестника.

Моим крестным был Данцелот Слоготокарь. Когда этот мой дядя по материнской линии взял меня под свое крыло, ему было уже более восьмисот лет, — ископаемое по меркам Драконгора. Дядюшка Данцелот был крепким стихоплетом без особых амбиций, писал на заказ (в основном хвалебные адресы для праздников), а еще считался одаренным текстовиком по части застольных и похоронных речей. Собственно говоря, он был скорее читателем, нежели писателем, скорее любителем литературы, нежели ее творцом. Он заседал в бесчисленных комитетах по присуждению премий, организовывал поэтические состязания, подвизался независимым лектором и литературным «негром». Сам он опубликовал лишь одну книгу «Об отраде огорода», в которой настойчиво воспевал пышно разросшиеся грядки синекочанной капусты и распространялся о философских импликациях приготовления компоста. Свой огород Данцелот любил почти как саму литературу и без устали проводил параллели между укрощенной природой и поэзией. Собственноручно посаженный куст клубники равнялся для него выстраданной поэме, выверенные грядки спаржи — ритмическому рисунку стиха, а гора компоста уподоблялась философскому эссе. Позвольте, мои терпеливые друзья, привести коротенькую цитату из уже давно распроданного сочинения Данцелота: по его описанию простой синекочанной капусты вы составите себе много лучшее впечатление, чем из тысячи моих слов:

Не менее ошеломляет процесс разведения синекочанной капусты. Тут ради разнообразия следует заботиться о состоянии кочана, а не о росте листа, и опытный огородник определяет временное ожирение по зонтику соцветий. Его бесчисленные, собранные в компактные соцветия бутоны жиреют вместе с черенками, образуя бесформенную массу голубоватого растительного сала. Синекочанная капуста — это цветок, гибнущий перед распусканием в собственном жиру, или точнее: множество погибших цветков, зачахшее соцветие! Как, скажите на милость, способно размножаться это кормовое создание с его заплывшей жиром мошонкой?

Впрочем, после краткой вылазки в противоестественное оно все же возвращается к естественному. Разумеется, огородник не даст ему такой возможности: урожай капусты собирают на пике ее заблуждения, а именно на наивкуснейшей стадии ожирения, когда соцветия толстопузого растения напоминают по вкусу фрикадельку. Селекционер же, напротив, оставляет голубую массу в уголке своего огорода, позволяя ей возвратиться к своему лучшему «я». Если он придет взглянуть на нее через три недели, то вместо трех фунтов растительного сала найдет увядший кочан, вокруг которого зудят пчелы, блуждающие огоньки и пряничные жуки. Прежде неестественно утолщенные нежно-голубые черенки преобразовали толщину в длину и, как мясистые цветоножки, теперь украшены на конце несколькими редко сидящими желтыми цветками.

Немногие неукротимые бутоны приобретают синюю окраску, набухают, распускаются и выбрасывают семена. Эта маленькая, храбрая стая отважных и верных природе героев не дает погибнуть роду синекочанной капусты.

Да, вот вам Данцелот Слоготокарь во всей своей красе. Един с природой, влюблен в язык, неизменно точен в наблюдениях, оптимистичен, немного взбалмошен и настолько скучен, насколько возможно, когда речь идет о предмете его литературных трудов: о синекочанной капусте.

У меня сохранились о нем лишь добрые воспоминания, кроме, конечно, тех нескольких месяцев, когда (после того как во время одной из многочисленных осад Драконгора ему угодил в голову каменный снаряд из катапульты) он возомнил себя шкафом, полным запыленными очками. Тогда я страшился, что он никогда больше не вернется к нам из мира галлюцинаций, но вскоре он оправился — после нового тяжелого удара по голове. От унесшего Данцелота гриппа не нашлось сходной панацеи.

Смерть Данцелота

Когда на восемьсот восемьдесят восьмом году своей долгой и насыщенной динозаврьей жизни Данцелот испускал дух, мне было лишь семьдесят семь весен и я еще ни разу не покидал Драгонгора. Умер он, по сути, от безобидной, гриппозной инфекции, справиться с которой оказалось не под силу его ослабленной иммунной системе (что еще больше усугубило мое принципиальное недоверие к надежности иммунных систем).

Итак, в тот злосчастный день я сидел у его смертного одра и записывал следующий диалог, так как крестный потребовал, чтобы я запротоколировал его последние слова. Нет, он не настолько любил себя, что желал оставить для потомков описание своего предсмертного вздоха, напротив, он счел это неповторимым шансом для меня собрать аутентичный материал в данной области. Иными словами, он умер при исполнении своего долга «крестного в литературе».

Данцелот: Я умираю, мой мальчик.

Я (борясь со слезами, потеряв дар речи): У-у-у…

Данцелот: Я далек от того, чтобы приветствовать смерть по соображениям фатализма или по свойственному старости философскому маразму, но, похоже, придется с ней смириться. Каждому дается лишь одна бочка, а моя полна почти до краев.

(Задним числом я радуюсь, что дядюшка прибег к образу полной бочки, ведь он указывает на то, что свою жизнь Данцелот считал наполненной и содержательной. Многого добился тот, кому собственная жизнь напоминает полную бочку, а не пустое ведро.)

Данцелот: Послушай, мой мальчик, многого я тебе завещать не могу, во всяком случае, финансово. Это тебе известно. Я не стал одним из тех драконгорских крезов, у которых денег куры не клюют и которые гонорары хранят в мешках по подвалам. Я завещаю тебе мой огород, хотя знаю, что овощи ты не слишком жалуешь.

(Тут он был прав. Как любого молодого драконгорца, меня не слишком интересовали славословия синекочанной капусте и гимны в честь ревеня из огородной книги Данцелота, и я этого не скрывал. Лишь позднее семя Данцелота дало всходы, и я даже разбил собственный огород, стал выращивать синекочанную капусту и научился черпать толику вдохновения в укрощенной природе.)

Данцелот: Я вот-вот сыграю в ящик, а в ящике-то моем пусто…

(Несмотря на удручающие обстоятельства, я невольно прыснул, поскольку эвфемизм «сыграть в ящик» в данной ситуации казался не только верным, но и явно комичным: будто он, неуклюже нашаривая, выхватил первый же попавшийся оборот из кубышки черного юмора. Будь это рукопись, вышедшая из-под моего пера, Данцелот обязательно подчеркнул бы его красным. Но мое прысканье в носовой платок вполне сошло за сморканье во время рыданий.)

Данцелот: …и потому в материальном смысле мало что могу тебе завещать.

(Я мотнул головой и зарыдал, на сей раз искренне расстроенный. Он же умирает и одновременно тревожится о моем будущем! Как трогательно!)

Данцелот: Но у меня тут есть кое-что, гораздо более ценное, чем все сокровища Замонии. Во всяком случае, для писателя.

(Я воззрился на него сквозь слезы.)

Данцелот: Да, можно сказать, что помимо Орма это, вероятно, самое ценное, чем может обладать в своей жизни писатель.

(Умеет же он заинтриговать! На его месте я бы постарался изложить важные сведения с уместной краткостью. Я придвинулся ближе.)

Данцелот: Мне попало в руки самое замечательное произведение всей замонийской литературы.

(Ох, батюшки, подумал я. Или он начинает бредить, или хочет завещать мне свою пыльную библиотеку и говорит про свое первоиздание «Рыцаря Хемпеля», старомодной тягомотины Грифиуса Одакропаря, чей стиль и композицию он считал достойными для подражания, а я — неудобоваримыми.)

Я: О чем ты говоришь?

Данцелот: Некоторое время назад один молодой замонийский писатель, живущий за пределами Драконгора, прислал мне рукопись, сопроводив ее обычным стыдливым пустословием: мол это только скромная проба пера, робкий шаг в неведомое и так далее, и не мог бы я сказать, что об этом думаю, и заранее большое спасибо!

Ну, я взял себе за правило читать и эти присланные без спросу тексты тоже и с полным правом могу утверждать, что такие труды стоили мне немалой части жизни и кое-каких нервов.

(Он болезненно закашлялся.)

Данцелот: Рассказ был небольшой, всего несколько страниц, я как раз собирался завтракать, налил себе чашку кофе, а газету уже прочел, поэтому подтянул к себе рукопись. Сам знаешь, каждый день — по доброму делу, и почему бы не за завтраком, тогда через час уже буду свободен. Многолетний опыт подготовил меня к обычному лепету начинающего писателя, который борется со стилем, грамматикой, любовными муками и отвращением к миру, а потому, мысленно содрогнувшись, я взялся за чтение.

(Крестный душераздирающе вздохнул, и я испугался, что это судорога перед скорой кончиной.)

Данцелот: Когда через три часа, я снова взялся за чашку, она была еще до краев полна, но кофе совсем остыл. Но для чтения мне три часа не понадобилось, хватило пяти минут, — остаток времени я, наверное, сидел без движения, с письмом в руках, стараясь оправиться от потрясения. Содержание так меня поразило, как способно только прямое попадание камнем из катапульты.

(На короткое мгновение у меня мелькнуло неприятное воспоминание о том времени, когда Данцелот считал себя шкафом, набитым запыленными очками, а после, признаю, мне пришло в голову нечто неслыханное. И вертелось у меня в голове буквально следующее: «Надеюсь, он не даст дуба, прежде чем расскажет, что было в том треклятом письме». Нет, я не думал «Не оставляй меня!» или «Ты должен жить, крестный!» или еще что-то в таком духе. Нет, это была лишь приведенная выше фраза, и мне до сих пор стыдно, что в ней есть словосочетание «дать дуба».)

Схватив меня за запястье, Данцелот зажал его словно в тиски, потом приподнялся и уставился на меня широко открытыми глазами.)

Данцелот: Последние слова умирающего… и он жаждет поведать тебе кое-что сенсационное! Запомни этот прием! После такого никто книгу не бросит! Никто!

(Крестный умирал, и в это мгновение для него не было ничего важнее, чем обучить меня этому тривиальному фокусу балаганных писак, — вот оно служение литературе в самом трогательном его совершенстве. Я взволнованно зарыдал, а Данцелот ослабил хватку и вновь упал на подушки.)



Данцелот: Рассказ был коротким, от силы десять рукописных страниц, но я никогда, понимаешь, никогда в жизни не читал ничего замечательнее.

(Многие годы Данцелот был отличным читателем, вероятно, самым прилежным в Драконгоре, тем большее впечатление произвели на меня его слова. Мое любопытство возросло стократно.)

Я: Что там было, Данцелот? Что?

Данцелот: Слушай внимательно, мой мальчик, у меня уже не осталось времени, пересказывать тебе ту историю. Письмо лежит в первоиздании «Рыцаря Хемпеля», которое я хочу тебе завещать вместе со всей моей библиотекой.

(Так я и думал! На глаза мне вновь навернулись слезы.)

Данцелот: Я знал, что ты не слишком жалуешь этого классика, но могу себе представить, что однажды Одакропарь тебе полюбится. Все дело в возрасте. Полистай его как-нибудь на досуге.

(Это я пообещал, храбро кивнув.)

Данцелот: Но одно хочу тебе сказать: эта история была написана так совершенно, так безупречно, что просто перевернула мою жизнь. Я тут же решил оставить художественную литературу, ибо никогда не смогу создать чего-либо, хотя бы приблизительно похожего. Если бы я никогда не читал того рассказа, то и дальше руководствовался бы своими расплывчатыми представлениями о высокой литературе, ценной приблизительно так же, как сочинения Грифиуса Одакропаря. Я никогда бы не узнал, как выглядит совершенное художественное произведение. Но я держал его в руках. Я признал свое несовершенство, но сделал это с радостью. На покой я ушел не по лености, не из страха и не по каким-либо иным низменным мотивам, но из смирения перед истинным величием. Я решил посвятить мою жизнь ремесленным аспектам литературного мастерства. Держаться того, что возможно описать. Ну, ты сам знаешь: синекочанная капуста.

(Крестный выдержал долгую паузу. Я уже было подумал, что он умер, но тут он продолжил.)

Данцелот: А потом я совершил величайшую ошибку моей жизни: я написал этому юному гению письмо, в котором посоветовал отправиться со своей рукописью в Книгород, чтобы там искать издателя.

(Данцелот снова тяжело вздохнул.)

Данцелот: На том наша переписка оборвалась. Больше я о нем никогда не слышал. Вероятно, он последовал моему совету и по пути в Книгород погиб или попал в руки разбойникам с большой дороги или демонам кукурузы. Мне следовало поспешить к нему, взять его под свое крыло, а я что сделал? Послал в Книгород, в логово львов, в город, где полно людей, наживающихся на литературе, стяжателей, стервятников и кровопийц. В город издателей! Все равно что послать его в Вервольфов лес с колокольчиком на шее!

(Крестный захрипел, точно захлебывался кровью.)

Данцелот: Надеюсь, что, воспитывая тебя, мой мальчик, я сумел исправить все то, в чем ошибся с ним. Я знаю, ты способен стать величайшим писателем Замонии и однажды ты обретешь Орм. А в этом тебе очень помог бы тот рассказ.

(Данцелот еще цеплялся за старое суеверие про Орм, некую мистическую силу, которая наполняет избранных сочинителей в мгновения величайшего вдохновения. Мы, молодые и просвещенные писатели, потешались над этой устарелой абракадаброй, но из уважения к крестным воздерживались от циничных замечаний об Орме. Но не когда были среди своих. Я знаю сотни шуток и анекдотов про Орм.)

Я: Обязательно, Данцелот.

Данцелот: Но не поддавайся страху! Потрясение, которое тебя ждет, будет ужасным! Всякая надежда тебя оставит, ты испытаешь искушение вообще отказаться от литературной стези. Возможно, тебе придет в голову мысль расстаться с жизнью.

(Он что, заговаривается? Ни один текст на свете не способен так на меня подействовать.)

Данцелот: Ты должен будешь преодолеть этот кризис. Отправляйся в странствия! Объезди Замонию! Расширь свои горизонты! Узнай мир! Со временем шок преобразится во вдохновение. Ты почувствуешь потребность потягаться с этим совершенством. И однажды, если не опустишь руки, ты сумеешь стать с ним вровень. В тебе мой мальчик есть что-то, чем не обладает никто в нашей Крепости Слепых Червей.

(В Крепости Слепых Червей? Почему его веки затрепетали?)

Данцелот: И еще одно, мой мальчик, тебе надо запомнить: не в том дело, как начинается рассказ. И не в том, как он заканчивается.

Я: А в чем?

Данцелот: А в том, что происходит между началом и концом.

(Все годы жизни он таких банальностей чурался. Неужели рассудок его покидает?)

Я: Непременно запомню, Данцелот.

Данцелот: Почему же так холодно?

(В комнате было мучительно жарко, так как, невзирая на летнюю жару, мы разожгли для Данцелота большой огонь в камине. Он посмотрел на меня с мукой, в его глазах мне почудилось отражение торжествующего оскала смерти.)

Данцелот: Чертовски холодно… Неужели никто не может закрыть дверцу шкафа? И зачем там в углу черный пес? Почему он так на меня смотрит? Кто надел на него очки? Нечищенные, невытертые, немытые очки?

(Я перевел взгляд в угол, где увидел лишь одно живое существо — зеленого паучка, который застыл в своей паутине под потолком. Данцелот тяжело вздохнул и навсегда закрыл глаза.)

Письмо

В следующие дни я был слишком занят делами, обрушившимися на меня со смертью Данцелота, чтобы искать смысл в его последних словах. Предстояло организовать похороны, разобраться с литературным наследием, к тому же траур. Как крестнику в литературе мне полагалось написать траурную оду минимум на сто строк александрийским стихом, которую следовало продекламировать перед всеми жителями Драконгора во время сожжения тела. Затем мне позволили развеять прах крестного с вершины нашей горы по жадным ветрам. Бренный прах Данцелота покачался мгновение тонкой серой завесой, потом растворился в прозрачный туман, который медленно осел и, наконец, рассеялся полностью.

Я унаследовал его домик с библиотекой и огородом и потому решил покинуть родительский кров и переселиться туда. Переезд занял несколько дней, и лишь потом я начал доставлять собственные книги к тем, что уже занимали дядины полки. Отовсюду на меня вываливались рукописи, которые Данцелот засовывал среди книг, — возможно, чтобы спрятать от любопытных взглядов. Это были заметки, наброски сюжетов, иногда целые стихотворения. Одно из них гласило:

Я деревянен, черен, заперт вечно,

Камнями был избит бесчеловечно.

Во мне — приют мирьядам стекол мутных!

Стенаю я надсадно и простудно.

Разбита голова — удел суров,

Я шкаф, что полон сотнями очков —

Нечищенных, невытертых, немых.

Ух ты! Я понятия не имел, что в период помрачения рассудка Данцелот писал стихи. Я взвесил, не уничтожить ли листок, дабы позорное пятно этих виршей не омрачало его наследия. Но потом одумался: все же истина дороже, поэтому хорошая или дурная эта пачкотня, она тоже достояние читающей общественности. Кряхтя и охая, я продолжал расставлять книги, пока не дошел до буквы «О» (Данцелот устроил свою библиотеку в алфавитном порядке по фамилиям авторов). Тут в руки мне попал «Рыцарь Хемпель» Одакропаря, а в памяти всплыли загадочные слова умирающего. В «Хемпеле» должна скрываться сенсационная рукопись. Заинтересовавшись, я открыл книгу.

Между обложкой и первой страницей действительно оказалось сложенное вдвое письмо страниц из десяти, слегка пожелтевшее, чуть заплесневелое от сырости — неужели это то самое, которым так восторгался крестный? Вынув письмо, я взвесил его на руке. Данцелот разбередил мое любопытство, но и одновременно предостерег. Прочтение может изменить мою жизнь, напророчил он, так же, как изменило его. Мда… Но почему бы и нет? Я ведь жажду перемен! В конце концов, я же еще молод, мне только семьдесят семь!

За окном светило солнце, а в доме еще гнетуще витал дух умершего крестного: запах табака от бесчисленных трубок, скомканные листы на письменном столе, начало застольной речи, недопитая чашка кофе, и со стены на меня пялился его портрет в юности. Данцелот еще присутствовал здесь повсюду, и от мысли провести тут ночь одному становилось не по себе, поэтому я решил выйти на свежий воздух, сесть где-нибудь на стене Драконгора и там, под открытым небом прочесть рукопись. Со вздохом намазав себе кусок хлеба клубничным джемом данцелотова приготовления, я закрыл за собой дверь его дома.

Уверен, до конца жизни мне не забыть тот день. Солнце уже давно миновало зенит, но еще было тепло, и большинство жителей Драконгора вышли подышать воздухом. На улицы были вынесены столы и стулья, на невысоких стенах развалились, точно на диване, жадные до солнца ящеры: играли в карты, читали книги и оглашали окрестности своими последними сочинениями. Повсюду — песни и смех, иными словами, самый обычный день конца лета в Драконгоре.

Найти тихое местечко оказалось непросто, поэтому я снова и снова бродил по улочкам и наконец начал изучать рукопись еще на ходу.

Первой моей мыслью было: здесь каждое слово на своем месте. Ну, в этом нет ничего особенного, подобное впечатление производит любая хорошо написанная страница. Лишь при внимательном чтении замечаешь, что тут и там что-нибудь выбивается: знак препинания поставлен неверно, вкралась описка или сомнительная метафора, существительные или глаголы громоздятся и налезают друг на друга, — да что там, в тексте множество мест, где можно ошибиться! Но эта страница была иной, она казалась безупречным шедевром, а ведь я даже не знал ее содержания. Такое бывает, когда смотришь на картину или скульптуру, и уже с первого взгляда ясно, имеешь ли ты дело с китчем или с шедевром. Еще ни одна рукописная или печатная страница не производила на меня подобного впечатления. Строки на ней словно были выведены рукой рисовальщика. Каждая буква заявляла о себе как суверенное произведение искусства, это был истинный балет знаков, чарующим хороводом закружившихся по листу. Немало времени прошло, прежде чем я сумел вырваться из этих чар и начал, наконец, читать.

Здесь действительно каждое слово на своем месте, подумал я, прочтя первую страницу. Нет, не только каждое слово в отдельности, каждая точка и каждая запятая — даже пробелы между словами — обретали здесь собственную значимость. А содержание? Насколько я понял, передо мной были размышления некоего писателя, мучимого horror vacui, то есть страхом перед пустым листом. Писателя, который в отчаянии терзается, с какой фразы начать.

Согласен, не слишком оригинальная идея! Сколько текстов уже написано об этом! Я знаю как минимум десяток, и парочка из них — мои собственные. По большей части они свидетельствуют не о величии писателя, а о его несостоятельности: ему ничего не приходит в голову, поэтому он и пишет о том, что ему ничего не приходит в голову — как если бы флейтист, позабыв ноты, бессмысленно дул в инструмент только потому, что такая у него профессия.

Но этот текст так гениально, так вдохновенно, так глубоко и одновременно так остроумно обыгрывал эту истрепанную идею, что всего за несколько абзацев вызвал у меня необузданное веселье. Я словно танцевал с хорошенькой динозаврихой, слегка опьяненный парой бокалов вина и под небесную музыку. Мой мозг, казалось, повернулся вокруг собственной оси. Брызжа искрами, как осколки комет, мысли сыпались на меня фейерверком и, шипя, гасли на коре головного мозга. Оттуда они проникали, хихикая, в сам мозг, заставляли смеяться, провоцировали на подтверждения или возражения во все горло — никогда прежде чтение не вызывало у меня столь бурной реакции.

Наверное, я производил впечатление законченного безумца, когда размахивая письмом, вышагивал взад-вперед по переулку, декламировал вслух и время от времени разражался гомерическим хохотом или пританцовывал от восторга. Но в Драконгоре чудачества на людях считаются хорошим тоном, поэтому никто не призвал меня к порядку. Может, я, например, просто репетирую роль в пьесе, где главный герой сошел с ума?

Я читал дальше. Стиль письма был настолько правильным, настолько совершенным, что на глаза мне навернулись слезы, а ведь в обычных обстоятельствах такое со мной случается только от хорошей музыки. Это было… исключительным, неземным, волшебным! Я безудержно рыдал и продолжал читать сквозь пелену слез, пока вдруг новая мысль не развеселила меня настолько, что слезы внезапно иссякли, и на меня напал смех. Я гоготал, как пьяный идиот, ударяя себя кулаком по бедру. Клянусь Ормом, какая умора! Я хватал ртом воздух, успокоился ненадолго, прикусив губу, прижав ко рту когтистую лапу, — и все равно не смог с собой справиться и тут же опять захихикал. Словно по принуждению я раз за разом повторял отдельные выражения, которые снова и снова прерывались приступами хохота. Ах-ха-ха-ха! Самая смешная фраза, какую я когда-либо читал. Первоклассная хохма, супершутка! Теперь мои глаза наполнились слезами смеха. Это были не заезженные остроты: ничего столь остроумное и язвительное мне бы и во сне не привиделось. Клянусь всеми замонийскими музами, это неописуемо хорошо!

Не сразу унялась последняя большая волна смеха, но вот, хватая ртом воздух и икая, я продолжил чтение, иногда еще сотрясаемый смешками. Я ревел в три ручья, по лицу бежали слезы. Шедшие мне навстречу два дальних родственника приподняли головные уборы, сочтя, что меня все еще обуревает горе по утрате крестного. В этот момент я снова пустил петуха, и под мой истерический смех они поспешили удалиться. Тогда я наконец успокоился и принялся читать дальше.

По следующей странице тянулось ожерелье ассоциаций, которые показались мне настолько свежими, настолько безжалостнооригинальными и одновременно глубокими, что я устыдился банальности всех и каждой фраз, которые написал в свой жизни. Они, как солнечные лучи, пронизали и осветили мой мозг, и, ликуя, я захлопал в ладоши, — мне хотелось неоднократно подчеркнуть каждое предложение и написать на полях: «Да! Да! Именно!» Помню, я поцеловал каждое слово в строке, которая мне особенно понравилась.

Мимо, качая головами, шли прохожие, а я, восторгаясь, танцевал с письмом по Драконгору, ни на кого не обращая внимания. Значки на бумаге — вот что привело меня в такой бурный восторг. Кто бы ни написал эти строки, он вознес нашу профессию до высот, мне до сих пор неведомых. Я задыхался от смирения. И вот другой абзац, задающий совсем иной тон, — ясный и чистый, как у стеклянного колокольчика. Слова превратились вдруг в алмазы, фразы — в диадемы. Здесь меня ждали мысли дистиллированные под высоким духовным давлением, фразы, рассчитанные с научной точностью, отшлифованные и отполированные, составленные в драгоценные кристаллы, подобные строгим и уникальным рисункам снежинок. Я поежился, таким холодом веяло от этих фраз, но это был не земной холод льда, а возвышенный, великий и вечный холод космоса. Это было мышление и литературное творчество в их чистейшем виде — никогда прежде я не читал ничего столь безупречного.

Одну-единственную фразу из этого текста я процитирую, а именно ту, которой он заканчивается. Это была как раз та высвобождающая фраза, которая, наконец, осенила мучимого страхом чистого листа автора, и он смог начать работу. С тех пор я использую ее всякий раз, когда меня самого охватывает страх перед пустым листом. Она никогда не подводит, и воздействие ее всегда одинаково: узел распадается, и на белую бумагу потоком льются слова. Она работает как заклинание, и иногда мне думается, что это действительно так. Даже если она не родилась из заклятия какого-нибудь волшебника, то, по меньшей мере, это самая гениальная фраза, какую когда-либо выдумали писатели. Она гласит: «Здесь начинается рассказ».

Я опустил лапу с письмом, колени у меня подкосились, и я без сил рухнул на мостовую… да, что там, давайте держаться правды, друзья, — я растянулся во весь рост. Исступление прошло, упоение растворилось в безутешности. Пугающий холод распространился по моим членам, меня сковал ужас. Случилось то, что предрек Данцелот: текст меня раздавил. Мне хотелось умереть. Как вообще я посмел стать писателем? Какое отношение имеет моя любительская пачкотня к тому волшебному искусству, с которым я только что столкнулся? Как могу я надеяться вознестись на те же высоты — без крыльев истинного вдохновения, которыми обладал автор письма? Я снова заплакал, и на сей раз это были горькие слезы отчаяния.

Случайным прохожим приходилось переступать через меня, самые чуткие озабоченно спрашивали о моем самочувствии. Я ими пренебрег. Часами я лежал, словно парализованный, на мостовой, пока не наступила ночь и надо мной не замерцали звезды. Где-то там, вверху, был Данцелот. Мой крестный в литературе улыбался мне с высоты.

— Данцелот! — крикнул я звездам. — Где ты? Забери меня к себе в мир мертвых!

— Заткни наконец пасть и иди домой, дуралей! — возмущенно откликнулись из какого-то окна.

Два вызванных ночных стражника, которые, вероятно, сочли меня пьяным поэтом в творческом кризисе (что было недалеко от истины), подхватили меня под мышки и повели домой, утешая избитыми банальностями: «Вот увидишь, обойдется!», «Время все лечит!» Дома я рухнул в кровать, словно сраженный камнем из катапульты. Лишь глубокой ночью я заметил, что все еще держу в лапе бутерброд с джемом, к тому времени превратившийся в грязное месиво.



На следующее утро я оставил Драконгор. Всю ночь я обдумывал способы, как справиться с творческим кризисом (броситься с самой высокой башни Драконгора, искать спасение в алкоголе, сменить карьеру писателя на карьеру отшельника, выращивать синекочанную капусту в огороде Данцелота), а после решил последовать совету крестного и отправиться в длительное путешествие. Написав утешительное письмо в форме сонета родителям и друзьям, я собрал мои сбережения и упаковал в дорожную суму две банки джема Данцелота, каравай хлеба и бутыль с водой.

Драконгор я покинул в предрассветных сумерках, как вор прокрался по пустым переулкам и вздохнул свободно, лишь оказавшись за его стенами. Я шел много дней и останавливался лишь ненадолго, поскольку у меня была цель: попасть в Книгород, чтобы пойти по следу того таинственного писателя, чье искусство подарило мне столько радостей и страданий. По юношескому самомнению я мысленно рисовал себе, как он займет место моего крестного и станет моим наставником. Он уведет меня в те сферы, где рождаются подобные творения. Я понятия не имел, как он выглядит, не знал, как его зовут, не знал даже, жив ли он еще, но был убежден, что обязательно его разыщу. О, бесконечная самоуверенность молодости!

Вот как я попал в Книгород, и теперь стою рядом с вами, мои без страха читающие друзья! И здесь, на границе Города Мечтающих Книг, действительно начинается рассказ.

Город Мечтающих Книг

Когда привыкнешь к исходящей из недр Книгорода вони истлевшей бумаги, когда перетерпишь первые приступы аллергического чиханья, вызванные клубящейся повсюду книжной пылью, и глаза понемногу перестанут слезиться от едкого дыма тысяч дымовых труб — тогда можно, наконец, начать осматривать бесчисленные чудеса города.

В Книгороде более пяти тысяч официально зарегистрированных букинистов и приблизительно десять тысяч полулегальных читален, где помимо книг продают алкогольные напитки и табак, дурманящие травы и эссенции, употребление которых, предположительно, усиливает концентрацию и радость чтения. Едва поддается подсчету число книгонош, торгующих печатным словом во всех его мыслимых формах: с полок на полозьях, с ручных тележек, с тачек и из переметных сум. В Книгороде существует более шестисот издательств, пятьдесят пять типографий, десяток бумажных фабрик и постоянно растущее число мастерских по изготовлению свинцовых литер и типографской краски. Тут есть лавки, предлагающие тысячи всевозможных закладок и экслибрисов, каменотесы, специализирующиеся на подпорках для книг, столярные мастерские и мебельные магазины, полные пюпитров и книжных полок. Тут есть специалисты по оптике, мастерящие на заказ очки и лупы, и на каждом углу — кофейня, обычно с открытым камином и авторскими чтениями круглые сутки.

Я видел бесчисленные пожарные каланчи (в постоянной готовности) со звонкими набатными колоколами над воротами, за которыми ждали запряженные повозки с медными ведрами на крюках. Уже пять раз опустошительные пожары уничтожали десятки кварталов — Книгород считался самым пожароопасным городом континента. Из-за постоянно свистящих по улицам сильных ветров здесь было (смотря по времени года) прохладно, холодно или леденяще, но никогда тепло, вот почему жители и приятели любили сидеть в четырех стенах, усердно топили и — разумеется! — много читали. Вечно пылающие печи в тесном соседстве с древними, легко воспламеняющимися страницами — хронический недуг, который в любую минуту мог обостриться, вылившись в новый огненный столп.

Мне пришлось подавить в себе желание ворваться в первую же книжную лавку и там зарыться в фолианты, ведь тогда я до вечера не вышел бы — а сперва предстояло позаботиться о ночлеге. Поэтому до времени я лишь жадно рассматривал витрины и пытался запомнить те магазинчики, чьи вывески обещали особые сокровища.

«Мечтающие книги». Так называли здесь антикварные фонды, которые, на взгляд торговцев, были уже не совсем живы, но еще не совсем мертвы, а находились в неком промежуточном, подобном сну состоянии. Их первоначальное бытие осталось позади, впереди ждал распад, поэтому миллионы и миллионы книг влачили апатично-сонное существование на полках и в ящиках, в подвалах и катакомбах Книгорода. Только когда книгу брала и открывала ищущая рука, только когда ее покупали и уносили домой, она могла надеяться проснуться к новой жизни. Вот о чем мечтали все здешние книги.

Тут «Тигренок в шерстяном носке» Калибана Сикоракса, первоиздание! Там «Выбритый язык» Адрастеи Снопы — с прославленными иллюстрациями Элайху Уиппеля! Вот «Мышиные гостиницы страны Буженина», легендарный юмористический путеводитель Йодлера ван Хиннена — в безупречном состоянии! «Деревня под названием Снежинка» Палисадена Хонко, превозносимая автобиография опасного преступника, написанная в темнице Железнограда — с автографом кровью! «Жизнь страшнее смерти» — безысходные афоризмы и максимы Ф. Г. Т. Фарквала, переплетенные в кожу летучей мыши! «Муравьиный барабан» Зансемины Духопутчицы — в легендарном издании зеркальным шрифтом! «Стеклянный гость» Зодика Глокеншрея Кольчера! Экспериментальный роман Хампо Хенкса «Собака, лающая только вчерашним днем»… Сплошь книги, которые я мечтал прочесть с тех самых пор, как о них восторженно рассказывал Данцелот. Я расплющивал ноздри о каждое стекло, как пьяный, брел ощупью вдоль витрин и потому продвигался не быстрее улитки. Пока наконец не взял себя в руки, решив не обращать внимания на витрины и составить впечатление о городе в целом. За деревьями я не видел леса, в данном случае — за книгами Книгорода. После неторопливой и мечтательной писательской жизни в Драконгоре, где дрему лишь время от времени разгоняет недолгая осада каких-нибудь врагов, суета здешних улиц обрушилась на меня градом впечатлений. Картины, краски, сцены, звуки и запахи — все было возбуждающим и новым. Замонийцы всех рас и мастей, и у каждой — свое лицо. В Драконгоре был вечно один и тот же парад знакомых физиономий: родственники, друзья, соседи, знакомые, а здесь все — диковинные и чужие.

На самом деле мне изредка встречались по пути драконгорцы. Тогда мы ненадолго останавливались, вежливо приветствовали друг друга, обменивались парой пустых фраз, желали друг другу приятного отдыха и снова прощались. На чужбине мы всегда ведем себя сдержанно, среди прочего потому, что в чужие края едешь не затем, чтобы общаться с себе подобными.

Все дальше, дальше, скорей исследовать неизвестное! Тут и там исхудалые поэты во все горло декламировали свои произведения в надежде, что, гуляя, пройдет мимо какой-нибудь издатель или баснословно богатый меценат и обратит на них внимание. Я заметил, что вокруг уличных поэтов увиваются упитанные личности, толстые кабанчиковые, которые внимательно слушают и временами карябают какие-то заметки в блокнотах. Но это были отнюдь не щедрые покровители, а литературные агенты, навязывающие исполненным надежд авторам кабальные договоры, чтобы потом безжалостно выжимать из них соки, пока не выдоят все до последней оригинальные идеи — про такое мне рассказывал Данцелот.

Небольшие группки наттиффтоффских бюрократов бдительно патрулировали улицы, высматривая нелегальных продавцов, не имеющих наттиффтоффской лицензий: везде, где бы они ни появлялись, поспешно заталкивались в мешки книги и трогались с места тачки.

В переулках «живые газеты», проворные карлики в традиционных бумажных накидках из газетных гранок, выкрикивали самые свежие сплетни и пересуды мира литературы и за ничтожную плату позволяли прохожим прочесть с их накидок подробности:

Уже слышали? Мулиат фон Коккен сбыл свой рассказ «Лимонные литавры» «Мелиссовому издательству», которое предложило самую большую цену!

Невозможно поверить: решение редакционной коллегии по выходу романа Огдена Огдена «Пеликан в слоеном тесте» откладывается еще на полгода!

Невероятно: Последнюю главу для «Пьяного правдой» Фантотас Лемм списал с «Древесина и безумие» Уггли Прюделя!

Охотники за книгами спешили из одной букинистической лавки в другую, чтобы обратить свою добычу в звонкую монету или получить новые заказы. Охотники за книгами! Их легко было узнать по рудничным лампам на шлемах и коптящим факелам на медузосветах, по прочной, военного покроя одежде из кожи, по доспехам и кольчугам, по инструментам и оружию, которое они носили при себе: секиры и сабли, кирки и лупы, тросы, веревки и бутыли с водой. Один вылез из канализации прямо у меня перед носом, впечатляющий образчик в железном шлеме и проволочной маске. Такие меры они принимали, чтобы защитить себя не только от пыли или опасных насекомых таинственного мира под Книгородом. Данцелот рассказывал, что под землей охотники за книгами не просто отнимают друг у друга добычу, но ведут самую настоящую войну и даже друг друга убивают. Увидев, как, тяжело дыша и бурча себе под нос, выбирается из земли это закованное в броню чудовище, я с готовностью поверил его словам.

Но большинство прохожих были простыми туристами, которых в Город Мечтающих Книг привело любопытство. Многих гнали стадами по переулкам экскурсоводы с жестяными рупорами, оравшие своим группам, например, в каком доме какому издателю сбыл по дешевке Уриан Нуссек «Долину маяков». Гогоча и вытягивая шеи, точно растревоженные гуси, гости города тащились за проводником и дивились каждой банальной мелочи.

То и дело дорогу мне заступал какой-нибудь нахал, пытающийся всучить одну из бумажек, где значилось, в каком книжном магазине такой-то писатель сегодня в «каминный час» почтит собравшихся чтением отрывков из своего шедевра. Прошло немало времени, прежде чем я научился просто игнорировать эту разновидность разбоя с большой дороги.

Повсюду бродили, пошатываясь, малорослые существа, одетые как «книги на ножках» и рекламирующие, скажем, «Русалку в стакане воды» или «Погребение жука». Временами они наталкивались друг на друга, поскольку мало что видели в прорези своих муляжных облачений. Тогда они обычно с шумом валились плашмя и под всеобщий смех пытались вновь подняться на ноги.

С изумлением я остановился посмотреть на уличного циркача, который жонглировал двенадцатью пухлыми томами. Кто хотя бы раз пытался подбросить и снова поймать книгу, знает, как это тяжело — впрочем, следует отметить, что в распоряжении циркача было четыре руки. Другие уличные актеры были одеты в костюмы популярных персонажей замонийской литературы и, стоило бросить им монету, декламировали наизусть отрывки из соответствующих произведений. На одном только перекрестке я увидел Харио Шунглиша из «Клетчатых», Оку Окра из «Когда камни плачут» и чахоточную героиню Заниллу Кашле-Дудки из шедевра Роджорна Байджа «Занилла и мурх».

— Я всего лишь горный сморчок, — как раз восклицала с большим чувством актриса, — а ты, мой возлюбленный, мурх. Никогда нам вместе не быть. Исход предрешен злой судьбой. Так давай же бросимся в ущелье Демоновой Устрицы!

Уже этих трех фраз хватило, чтобы на глаза мне вновь навернулись слезы. Роджорн Байдж был гением! Лишь с огромным трудом я оторвался от представления.

Дальше! Дальше! Афиши в витринах, которые я внимательно изучал, обещали вечера декламации, литературные салоны, презентации книг и конкурсы рифм. Потом меня снова отвлекли книгоноши, пытавшиеся навязать затасканную бульварщину, они преследовали меня целую улицу, во все горло цитируя отрывки из своего барахла.

Лишь бы избавиться от одного из этих настырных нахалов, я прошел мимо выкрашенного черной краской дома, вывеска над дверью которого гласила, что здесь находится «Кабинет опасных книг». Перед входом слонялся взад-вперед псович в красном бархатном плаще и, открывая в жутковатом оскале острые зубы, нашептывал прохожим:

— Загляните в «Кабинет опасных книг»! На свой страх и риск! Детям и старикам вход воспрещен! Рассчитывайте на худшее! Здесь есть книги, которые умеют кусаться! Книги, которые посягнут на вашу жизнь! Ядовитые, удушающие и летающие книги! Все подлинные! Это не вызывание духов, дамы и господа, это реальность! Составьте завещание и поцелуйте родных перед тем, как войти в «Кабинет опасных книг».

Из бокового выхода через равные промежутки времени выволакивали на носилках прикрытые простынями тела, а из заколоченных окон доносились приглушенные крики. Тем не менее зрители валом валили «Кабинет».

— Просто ловушка для туристов, — заговорил со мной одетый во что-то пятнистое полугном. — Какой идиот допустит публику до подлинных опасных книг. Как насчет чего-нибудь действительно аутентичного? Опьянением Ормом интересуетесь?

— Чем? — раздраженно переспросил я.

Полугном развел полы плаща, показав десяток рассованных по внутренним карманам пузырьков. Нервно оглянувшись по сторонам, он поспешно запахнулся.

— Это кровь настоящих писателей, в которых был силен Орм, — заговорщицки зашептал он. — Одна капля на стакан вина, и ты нагаллюцинируешь себе целые романы! Всего пять пир[3] за флакон!

— Нет, спасибо! — отказался я. — Я сам писатель. — Все вы, снобы из Драконгора, считаете себя особенными! — крикнул мне в спину полугном, когда я поспешил удалиться. — Но пишете-то только чернилами! А вот Орм даже среди вас обретают лишь немногие!

Батюшки, кажется, я попал в один из самых захудалых закоулков Книгорода! Только тут я заметил, что здесь слонялось необычайно много охотников за книгами, они вели какие-то темные дела с сомнительными личностями. Из пыльных мешков появлялись инкрустированные драгоценным камнями книги и обменивались на увесистые, полные пир кошели. Кажется, я попал на своего рода черный рынок.

— Книгами из «Золотого списка» интересуешься? — спросил меня охотник, с головы до ног облаченный в темную кожу. Маска у него была в виде мозаичного черепа, с пояса свисал десяток ножей, а в каждый сапог было заткнуто по топору. — Пойдем со мной вон в тот темный переулок, тогда я такие книги тебе покажу, о которых тебе даже не мечталось.

— Большое спасибо! — поспешно улепетывая, крикнул я. — Не надо!

Охотник демонически расхохотался.

— У меня и книг-то никаких нет! — заорал он мне вслед. — Я только хотел свернуть тебе шею и отрезать лапы, чтобы замариновать в уксусе и продать! В Книгороде огромный спрос на реликвии из Драконгора.

Я поспешил покинуть этот сомнительный квартал. Через несколько переулков все стало обычным — только безобидные туристы и уличные кукловоды, разыгрывающие с марионетками популярные спектакли. Я вздохнул с облегчением. Возможно, охотник за книгами только нехорошо пошутил, но от мысли, что мумифицированные части тела драконгорцев находят в Книгороде хотя бы какой-то сбыт, меня пробрала дрожь.

Твердо решив не плутать больше по закоулкам, я снова нырнул в поток пешеходов. Передо мной семенила, робко держась за руки, стайка симпатичных эх-ах-карлов. Глядя по сторонам огромными сияющими глазами, они выискивали любимых лириков.

— Там! Вон! Осиан Рапидо! — пронзительно визжали они вдруг и возбужденно тыкали на кого-то маленькими пальчиками. Или:

— Вон! Там! Пьет кофе Кайлхард Чувствительный!

И регулярно по меньшей мере один из группы падал без чувств.

По этому городу можно было бродить без устали, и должен признаться, что увиденных чудес оказалось больше, чем я мог бы запомнить. Я словно гулял по страницам роскошно иллюстрированной книги, в которой каждая следующая артистическая идея превосходила предыдущую. Ходячие буквы, рекламирующие современные печатные станки. Персонажи известных романов, нарисованные на стенах домов. Памятники писателям. Букинистические магазины, чьи товары буквально выплескивались на улицу. Существа всех рас и размеров, роющиеся в ящиках с книгами и вырывающие друг у друга находки. Огромные мидгард-змеи, тащащие исполинские повозки, полные устарелой бульварщины, на горах которой восседали неотесанные брюквосчеты, возами утаскивавшие домой макулатуру. В этом городе постоянно приходилось пригибаться, чтобы не получить книгой по голове. В гуле голосов я ловил лишь обрывки фраз, но всякий разговор как будто вращался вокруг книг:

«…своей литературой ужасов ты меня в Вервольфов лес загонишь…»

«…читает сегодня в «каминный час» в книжной лавке «Золотое сечение»…»

«…всего за три пиры купил первоиздание второго романа Авроры Янус с двойной опечаткой в предисловии…»

«…если в ком и есть Орм, то уж точно в Мишерье Пилуксе…»

«…с точки зрения типографской печати, позор для профессии печатника…»

«…роман примечаний, вот что следовало бы написать. Ничего, кроме примечаний на примечания, это ведь было бы…»

Наконец я остановился на перекрестке, повернулся вокруг себя, считая при этом книжные лавки вокруг: шестьдесят одна. Сердце у меня учащенно забилось. Здесь литература и жизнь будто слились воедино, и все вращалось вокруг печатного слова. Это мой город. Моя новая родина.

Гостиница Ужасов

Я обнаружил маленькую гостиницу с многообещающим названием «У золотого пера», которое звучало приятно старомодно и как будто говорило и о ремесле преуспевающего писателя, и о благодушном ночном покое на пуховой подушке.

Преисполнившись надежд, я вошел в сумрачный вестибюль, преодолел плесневеющую ковровую дорожку до деревянной стойки, где, когда никто не появился, нажал медную кнопку звонка. Молоточек в механизме, вероятно, разболтался, так как вестибюль заполнило неприятное диссонансное дребезжание. Повернувшись, я попытался разглядеть в сумраке бокового коридора спешащих ко мне служащих. Но никто не появился, поэтому я снова повернулся к стойке — и даже вздрогнул от неожиданности: за ней стоял портье, будто из-под земли выскочил. По бледной коже я распознал в нем нибелунга. Все свои познания об этом жутковатом, обитающем на побережье народе, я почерпнул из достойного подражания романа Себага Серьоза «Влажные люди».

— Ну? — прошелестел портье, словно испускал последний вздох.

— Мне… нужна комната… — дрогнувшим голосом ответил я и уже через пять минут горько пожалел, что не бежал со всех ног сразу.

Ведь комната, за которую я по настоянию портье заплатил вперед, оказалась чуланом с соседями наихудшего толка. С настойчивостью сомнамбулы я выискал гостиницу, вероятно, с самой сомнительной репутацией во всем Книгороде. Никаких следов пуховой перины, только колючее одеяло на плесневелом матрасе, в котором шебуршало что-то живое. Судя по звукам из соседней комнаты, орда йети пыталась музицировать при помощи мебели. Обои с чавканьем отделялись от стен. Что-то, попискивая, бегало по деревянным половицам. Вне пределов досягаемости, под высоким потолком в углу висела вниз головой одноглазая белая летучая мышь и, по всей видимости, ждала, когда я засну, чтобы заняться своим страшным делом. Лишь тут я заметил, что на окне нет занавесок. Сомнений нет, с пяти утра сюда будет палить солнце, и я глаз не смогу сомкнуть, ведь просыпаюсь от малейшего лучика. Масок же для сна я вообще не признаю с тех пор, как попробовал одну, а на утро забыл, что она на мне. Помнится несколько минут я, пребывал в полнейшей панике, так как возомнил, что за ночь ослеп. Я заметался как безголовая курица и при этом споткнулся о табурет и упал так, что вывихнул колено.

Но я ведь не собирался проводить в гостинице ночь. Мне нужен был временный кров, где бы оставить дорожную суму и освежиться, пусть даже пыль странствий придется смывать гнилостной водой из тазика. Букинистические Книгорода открыты круглые сутки, а меня томили голод, жажда и неукротимое желание провести ночь, роясь в книгах. Пожелав йети и летучей мыши доброй ночи, я снова ринулся в суету улиц.

Лишь малая часть Книгорода, возможно всего десять процентов, находится на поверхности. Много большие области расположены под землей. Как под чудовищным муравейником, под городом залегла система подземных туннелей, которые через шахты и пропасти, ходы и пещеры, тянутся, запутавшись в гигантский гордиев узел, на много километров вниз.

Как и когда возник этот лабиринт, никто уже и не скажет. Ученые утверждают, что некоторые его части выкопала доисторическая раса подземных муравьев, древние гигантские насекомые, которые миллионы лет назад создали систему пещер, чтобы прятать там свои исполинские яйца. Городские букинисты, напротив, клянутся, что система туннелей была создана сотнями поколений книготорговцев, нуждавшихся в тайниках для особо ценных книг. Последнее бесспорно верно, особенно если речь идет о тех областях лабиринта, которые располагались прямо под поверхностью.

Существует несметное множество теорий, гораздо более необычных, чем эти гипотезы. Лично я придерживаюсь смешанной, согласно которой изначальные туннели действительно были выкопаны доисторическими насекомыми, а затем их столетия и тысячелетия расширяли все более и более цивилизованные существа. Непреложно одно: под городом существует мир, до сего дня не разведанный окончательно, и во многих областях он напичкан книгами, которые становятся тем старше и ценнее, чем глубже спускаешься в катакомбы.

Если просто бродить по переулочкам Книгорода, ничто не напоминает о лабиринте, протянувшемся под булыжной мостовой. С восторгом я отмечал, что в этом городе мне, по-видимому, не придется умереть с голоду. Помимо кофеен и трактиров имелось множество ларьков, в которых продавали всевозможную недорогую снедь. Поджаренные сосиски и печеночные вафли, запеченные в глине книжные черви, пирожки и пирожные, подогретое пиво, оладьи и блинчики, жаренный на углях арахис и холодный лимонад. Каждые несколько шагов булькал на небольшой жаровне котелок с расплавленным сыром, в который за скромную плату можно было обмакнуть кусок хлеба.

Купив полкаравая, я с избытком пропитал его сыром и жадно съел, откусывая большие куски, и запил все двумя солидными стаканами холодного апельсинового лимонада. После многих дней лишений в пути питье и пища принесли мне желаемое насыщение, но вместе с ними появилось и нездоровое ощущение тяжести в желудке, которое на некоторое время серьезно меня обеспокоило. Я испугался, не приступ ли это неизлечимой болезни — однако через час моциона для пищеварения ощущение не развеялось. Чего только я не видел во время этой прогулки! Я все еще запрещал себе входить в букинистические лавки, чтобы не брести потом, покряхтывая и шатаясь под грузом исполинской стопки книг, ведь повсюду по смешным ценам лежали невероятные сокровища. «Где дамба замыкается в круг» Эктро Проневода с собственноручной подписью за пять пир! «Катакомбы Книгорода», прославленное описание подземного лабиринта, вышедшее из-под пера легендарного охотника за книгами Канифолия Дождесвета, — за три пиры! «На худой конец — чертополох», воспоминания меланхоличного суперпессимиста Хумри Судьбды, за смехотворные шесть пир!

Сомнений нет: я очутился в раю книгочеев. Даже на скромную сумму, которую оставил мне Данцелот, я в мгновение ока мог бы сколотить себе здесь библиотеку, которой позавидовал бы любой драконгорец. Но пока я просто шел куда глаза глядят.

Лавка Кибитцера

Когда мое изумление толкотней на улицах несколько улеглось, хватания за рукав зазывал и навязчивость книгонош начали понемногу действовать мне на нервы. А поскольку с наступлением темноты становилось все холоднее, я решил наконец обратиться к букинистическим книгам. Но с чего начать? С большого магазина со смешанным ассортиментом? Или с небольшой, специализированной лавочки? И если последнее, то с какой специализацией? Лирика? Детективные романы? Жуть-литература рикшадемонов? Гральзундская философия? Флоринфийское барокко? Меня манили все освещенные свечами, полные печатных лакомств витрины, и ради простоты я решил зайти в ту лавку, возле которой как раз стоял. На входной двери был вырезан странный значок: круг, разделенный внутри тремя кривыми линиями. Заведение было освещено так скудно, что даже нельзя было прочесть названия выставленных в витрине книг. Но именно поэтому оно показалось мне самым таинственным и завлекательным из всех на этой улице. Скорее внутрь! Ненавязчивый звонок возвестил о моем приходе, в нос мне ударила давно знакомая затхлость зачитанных фолиантов. Сначала мгновение мне показалось, что магазинчик пуст, но когда мои глаза понемногу стали привыкать к полумраку, я сумел различить, как из серых теней вокруг полок складывается сгорбленная фигура со светящимися в темноте глазами навыкате. До меня донесся приглушенный ритмичный треск.

— Чем могу вам служить? — тонким и ломким голосом спросил гном, точно язык у него был из пергамента. — Вы интересуетесь работами профессора Абдрахмана Соловейника?

Ах ты батюшки! Я оказался в лавке, специализирующейся на писаниях Чокнутого с Мрачных гор. Вот попал, так попал! Я был мало знаком с трудами Соловейника, но и этого хватило, чтобы, понять, что его научная точка зрения на мир крайне далека моей поэтически страстной натуре.

— Лишь поверхностно, — сдержанно ответил я.

Поскорее прочь отсюда, пока я из вежливости не дал себе навязать какой-нибудь неудобоваримый талмуд!

— Без поверхности нет глубины, — возразил гном. — Возможно, вас интересуют его побочные исследования? Например, в области замонийской лабиринтистики? Могу предложить очень интересную работу доктора Оцатафана Колибриля, одного из самых одаренных учеников Соловейника, и ничуть не преувеличу, сказав, что из нее можно почерпнуть кое-какие сведения о разгадывании лабиринтов.

— Собственно говоря, меня не слишком интересуют лабиринты, — отозвался я и отступил на шаг. — Боюсь, я ошибся магазином.

— Так науки вас не интересуют? Вы ищете беллетристику? Эскапистскую литературу для бегущих от реальности? Значит, вам нужны романы? Тогда вы действительно не по адресу. Здесь только научно-популярные книги.

В голосе владельца не было ничего враждебного или надменного, и сказанное прозвучало лишь как вежливая информация. Я взялся на ручку двери.

— Прошу прощения! — глупо сказал я и нажал на ручку. — Я недавно в городе.

— Вы из Драконгора? — спросил букинист.

Я остановился. В жизни прямоходящего динозавра есть несколько данностей, и одна из них — всякий способен с первого взгляда определить, откуда ты родом. Пока я еще не выяснил, преимущество это или помеха.

— Этого, пожалуй, невозможно не заметить, — ответил я.

— Прошу, простите мое пренебрежительное и обобщающее замечание о романах. Приходится произносить кое-какие пустые фразы, чтобы отвадить туристов, которые то и дело врываются ко мне и требуют подписанных первоизданий «Принца Хладнокрова». Но хотя у меня магазинчик чисто научной литературы, я тоже проглотил кое-какие романы, написанные в Драконгоре. — Сморщенная фигурка нагнулась над заваленным книгами столом и зажгла свечу. — И простите, пожалуйста, за недостаточное освещение. В темноте мне лучше думается.

Танцующий на фитиле язычок высветил лицо гнома: сперва вспыхнул ярко, потом нервно затанцевал, а после несколько опал и успокоился. Что владелец лавки был эйдеитом, я определил сразу, хотя прежде ни одного не встречал. Форму их головы, как я знал из различных энциклопедий, ни с чем не спутаешь, а она позволяет предположить наличие как минимум трех мозгов внутри. Теперь я понял, что таинственное потрескивание исходит из его черепа: как думают эйдеиты, можно услышать.

— Хахмед бен Кибитцер. — Эйдеит протянул мне похожую на вязанку веточек ладонь, и я осторожно ее сжал.

— Хильдегунст Мифорез.

— Уже публиковались?

— Не за пределами Драконгора.

— Тогда вы простите, что я еще ничего вашего не читал.

Я натянуто рассмеялся и сам себе показался полным идиотом. Как же я был наивен!

— Но, как я говорил, литература драконгорцев занимала меня довольно долго. Я написал диссертацию о влиянии замедленного кровообращения на крепкую стилистику.

— Вот как? — переспросил я, как будто знал, о чем он говорит. — И каким выводам вы пришли?

— К таким, что замедленное кровообращение положительно сказывается на композиции и гармонии литературного произведения. Драконгорцы — прирожденные писатели, это я могу научно доказать.

— Весьма лестно.

— Я искренне считаю, что физиологически ваш народ прямо-таки создан для литературного труда. Большая продолжительность жизни важна для зрелости письма и овладения техническими приемами. Трехпалая лапа идеально подходит для держания пера, карандаша или чего бы то ни было. Толстая шкура ящера — лучшее средство против отрицательных рецензий. — Эйдеит хихикнул. — В Драконгоре родились некоторые из лучших романов в истории замонийской литературы. «Комната без счастья» Сатория Ямбщика. Или «Напоенные лунным светом» Гартхайма Рифмоотливщика! «Стоять как цапля» Гюльдии Драмадубилыцицы! «Нерифмованная ночь»! «Песнь устриц»! «Жеманная наживка»! И нельзя забывать про «Рыцаря Хемпеля» Грифиуса Одакропаря.

— Вы читали «Рыцаря Хемпеля»?

— Ну разумеется. Помните то место, где у рыцаря провалились в доспехи очки и на копейном поединке он сражается практически вслепую? Или то, где он вывихнул нижнюю челюсть, и целую главу ему приходилось объясняться знаками? Как же я смеялся! Шедевр высокого юмора!

Так далеко я не продвинулся. Навязанную мне Данцелотом занудную тягомотину я, потеряв терпение, уже после ста страниц (введение в правила по уходу за копьями), раздраженно забросил в угол.

— Конечно, конечно, — солгал я. — Нижняя челюсть. Неподражаемо!

— Сперва нужно, конечно, продраться через сто страниц введения в правила по уходу за копьями, — сказал Кибитцер, — но потом сюжет ух как закручивается! Глава, в которой автор на протяжении ста пятидесяти страниц обходится без буквы «е» — гениальная находка липограмматики! — Откашлявшись, эйдеит продекламировал:

Вот курица. Ваш стол. И ваш уют.

Благополучья символ уникальный!

Вот суть: да воцарится благо тут,

Поскольку этих куриц подают

На ужин тут столь мило — пунктуально![4]

Я знающе рассмеялся, притворившись, что стихотворение мне знакомо.

— Да, да, ни одного «е» во всей строке… Гениальная находка! — и согласно закивал, думая про себя: «Никогда в жизни не читал. Какая ерунда!»

— Но не только романы! — воскликнул, входя в раж, эйдеит. — Есть великолепная научно-популярная литература из Драконгора. Например, «Об отраде огорода». Истинная вершина описания укрощенной природы.

Это меня ошеломило.

— Вы читали Данцелота Слоготокаря? — Я, наконец, выпустил дверную ручку.

— Читал? Да вы, верно, шутите! Я что угодно из него во сне процитирую!

И потому для успокоения нам остается лишь природа. Почти инстинктивно мы выходим из четырех стен, и в саду, в огороде, под шум листвы под звездами нам дышится свободнее — там у нас становится легче на сердце. Со звезд мы пришли, на звезды вернемся. Жизнь — лишь путешествие в неведомое.

Маленький эйдеит знал единственное произведение Данцелота лучше меня. Из моего левого глаза выкатилась слеза.

— А, вы тоже высоко его цените! Не зря эта цитата вас тронула. Это почти восполняет ваше незнание «Рыцаря Хемпеля».

Я вздрогнул. Проклятье! Я и забыл, что эйдеиты умеют читать мысли. В этой лавке надо держать ухо востро, быть поосторожнее с тем, что думаешь.

— В отличие от речи мысли невозможно подавить, — улыбнулся Кибитцер. — Но вам нет нужды напрягаться. Я уже знаю о вас так много, что могу обойтись без их чтения. Вы ведь лично знаете Данцелота Слоготокаря, верно?

— Он был моим крестным в литературе. Он недавно умер.

— Вот как? М-ммм… Простите мне столь бестактный вопрос! Мои соболезнования. Он был гением.

— Спасибо. Сам он бы так не стал утверждать.

— Тем значительнее это его делает. Обладать такой мощью, о какой позволяет догадываться «Об отраде огорода», и ограничиться одной этой книгой, — истинное величие.

Я пожалел, что Данцелот не услышал этих слов при жизни. На глаза мне снова навернулись слезы.

— Но садитесь же! Если вы проделали столь дальний путь из Драконгора, то, наверное, совсем, измучены. Не хотите мускатного кофе?

Букинист зашаркал к стоявшему на книжной полке кофейнику.

Ни с того ни с сего конечности у меня отяжелели. Я шел с рассвета, не остался отдохнуть в гостинице, а потом много часов бродил по городу. После слов эйдеита я понял, что бесконечно устал. Опустившись на стул, я стер с глаз слезы. — Не бойтесь, я не стану больше копаться в ваших мыслях, — сказал Кибитцер, протягивая мне чашку темного, привлекательно пахнущего напитка. — Могу я спросить вас на традиционный лад, что привело вас в Книгород? Я спрашиваю не из любопытства. Возможно, я сумею вам помочь. — Он поглядел на меня с дружеской улыбкой. Быть может, в эту лавку меня привело милостивое провидение? Если я уже нашел почитателя Данцелота, почему бы не начать поиски с него?

— Я ищу одного писателя.

— Тогда Книгород подходит для этого больше, чем скажем, Кладбищенские Болота Дульсгарда.

Смех эйдеита над собственной шуткой прозвучал как приступ астмы. Порывшись по карманам плаща, я достал рукопись.

— Может, вы прочтете? Я ищу того, кто это написал. Я не знаю ни имени, ни того, как он выглядит. Даже не знаю, жив ли он еще.

— Вы ищете призрак? — усмехнулся эйдеит. — Что ж, давайте почитаем.

Сначала, проверяя качество бумаги, букинист потер ее между кончиками пальцев — типично профессиональное движение.

— Гм. Сорт «Гральзундская изысканная», — пробормотал он. — «Верходеревная Бумажная Фабрика», двести грамм. — Он понюхал рукопись. — Содержание кислот чуть выше обычного. Персиковый привкус. Березовая древесина, толика еловых иголок. Отбеливателя добавили недостаточно. Шероховатый край.

Обычная тарабарщина книгородских букинистов, я такое уже слышал на улицах от книгонош. Кибитцер провел указательным пальцам по обрезу.

— Обрез неровный, каждые пять миллиметров запил. Резательный станок устаревший. Вероятно, «556-й волокнорезательный». Разлиновка нанесена чернилами каракатицы, из чего я заключаю…

— Может, вам стоит просто прочесть? — решился прервать его я.

— Гм?

Он как будто очнулся от транса и долго рассматривал строчки на первой странице. Очевидно, он, совсем как я раньше, восхищался каллиграфической красотой почерка. Затем он, наконец, начал читать.

Через несколько мгновений он стал напевать отдельные фразы, точно читал партитуру, и вел себя так, будто меня тут не было вовсе. Несколько раз он разражался хриплым смехом и криками «Да! Да! Вот именно!» и вообще сильно возбудился. То, что последовало дальше, показалось мне отражением моих собственных «ахов» и «охов», когда я впервые читал письмо в Драконгоре. Он переходил от приступов смеха к слезам, задыхался, хрипел, хлопал себя ладонью по лбу и то и дело издавал возгласы согласия и воодушевления: «Ну, конечно же! Да! Замечательно! Так… совершенно!» После он опустил листки и с минуту сидел неподвижно, уставясь перед собой в темноту.

Я посмел кашлянуть. Кибитцер испуганно вздрогнул и устремил на меня огромные светящиеся глаза, в которых сокращались и расширялись янтарные зрачки.

— Ну и? — спросил я. — Вы знаете автора?

— Текст просто пугает, — пробормотал он.

— Знаю. Кто бы это ни написал, он великий мастер.

Эйдеит вернул мне рукопись, его глаза сощурились до узких щелочек. В лавке как будто стало еще темнее.

— Вы должны покинуть Книгород, — прошептал он. — Вам грозит большая опасность!

— Что?

— Пожалуйста, уходите из моего магазина! Немедленно возвращайтесь в Драконгор! Или еще куда-нибудь, но обязательно исчезните из этого города. Ни в коем случае не останавливайтесь в гостинице! Никому не показывайте рукопись! Ни-ко-му! Понимаете? А еще лучше уничтожьте. Бегите из Книгорода и как можно скорее!

Это был целый водопад советов, и все они указывали в прямо противоположном направлении тому, в каком я намеревался действовать. Во-первых, я с удовольствием задержался бы еще немного в этой лавке, чтобы поболтать с симпатичным эйдеитом. Во-вторых, был рад-радехонек, что наконец смог повернуться спиной к Драконгору, и, ракшас меня побери, если я туда вернусь. В-третьих, мне, разумеется, хотелось рано или поздно попасть в гостиницу «У золотого пера», хотя бы потому что там остались мои вещи. В-четвертых, я твердо решил показывать рукопись каждому, кого она заинтересует. В-пятых, я ни за что на свете не уничтожу это самое безупречное литературное творение, которое когда-либо читал. И, наконец, в-шестых, мне ни в коем случае не хотелось покидать этот великолепный город, который казался воплощением моей самой заветной мечты. Но не успел я огласить хотя бы один пункт моих возражений, как эйдеит уже вытолкал меня из лавки.

— Пожалуйста, послушайтесь моего совета! — прошептал он, выпихивая меня за порог. — Самым коротким путем уходите из города. До свидания. Нет: до никакого свидания! Бегите! Спасайтесь, пока еще возможно! И остерегайтесь трикривья!

На том он с грохотом захлопнул дверь, наложил изнутри засов и повесил в витрину табличку «Закрыто». В лавке стало еще темнее, чем раньше.

Канифолий Дождесвет

Растерянно плутал я по прилегающим улочкам. Такие резкие перепады, о, мои верные друзья, стали бы тяжелым ударом для любого, особенно если он был столь неприкаянным и одиноким, как я тогда. Сперва болезненное напоминание о Данцелоте, потом дружеское гостеприимство Кибитцера, а после меня бесцеремонно выбросили на улицу… Что за неотесанный сморчок!

Мне было известно, что букинисты вообще и книгородские букинисты в частности чудаковаты — так сказать, профессиональная болезнь. Но что имел в виду Кибитцер, прося избегать трикривья? Говорил ли он про значок на собственной двери? Скорее всего он просто помешавшийся чудак с ярко выраженными перепадами настроения. Не удивительно, при постоянном-то чтении бредовых писаний профессора Абдрахмана Соловейника!

Я попытался стряхнуть неприятное ощущение, строя планы, как действовать дальше. Сначала мне нужно побольше узнать о самом городе и его неписаных законах. Мне необходим путеводитель, и, возможно, существует что-то вроде письменного руководства для посещения букинистического магазина. Вполне вероятно, что я по неведению нарушил какое-то правило, действительное исключительно здесь.

При этих размышлениях мне вспомнилась витрина, в которой я видел книгу Канифолия Дождесвета «Катакомбы Книгорода». В этом произведении автор якобы всерьез брался раскрыть загадки города. Неплохо было бы купить этот талмуд, а после угоститься парой чашек кофе в хорошо натопленной кофейне. Тем самым за ночь я мог бы стать экспертом по Книгороду и скоротать время без сна — а не провести в сомнительном обществе белой летучей мыши и буянящих йети в гостинице «У золотого пера». На утро заберу оттуда пожитки и подыщу себе другое пристанище.

Нужный магазинчик я нашел довольно быстро, книга еще лежала в витрине, и, заплатив смехотворную цену, я понес мое сокровище в ближайшую кофейню. В заведении как раз проходили ежевечерние поэтические чтения, иными словами, каждые полчаса на стол влезал какой-нибудь бедный поэт и декламировал свои вирши — по большей части такие, за которые в Драконгоре его бы полили чаем и сбросили с самой высокой башни.

Я долго рассматривал исписанную мелом грифельную доску, на которой перечислялись предлагаемые здесь лакомства. Обилие блюд с литературными наименованиями привело меня в недоумение: «Чернильное вино» и «Чтивное кофе», сладкая «съедобная бумага», на которой заодно можно что-нибудь написать, какао «Поцелуй музы» и напиток «Эликсир идей» (последний на самом деле был зверски крепким шнапсом), шоколадные конфеты «Жуть» с сюрпризной начинкой (подаются к романам ужасов, некоторые начинены уксусом, рыбьим жиром или сушеными муравьями), семнадцать видов выпечки, по именам различных поэтов-классиков, например «плюшка Аигана Гольго фон Фентвега», или «кекс Перла да Ган». Блюда, именованные по персонажам или авторам популярных романов, например, «паштет Принц Хладнокров» или «купаты Кайномац», удовлетворяли потребность в более плотной пище. Но имелся также легкий салат «Слоги» из макаронных изделий в форме букв и трубамбоновых грибов. У меня голова шла кругом.

Наконец я собрался с духом и сделал заказ. С огромной кружкой ванильного латте «Вдохновение» и двумя сахарными печеньями-«ушки» под названием «Локон поэта» я устроился за столом в самом дальнем углу кофейни, поближе к потрескивающей печи. Я отпил кофе, откусил кусок лакомого «Локона поэта» и, достав «Катакомбы Книгорода», погрузился в чтение.

Карлик с неприятно высоким голосом как раз разливался соловьем, зачитывая эссе о своем отказе от банных губок, что, впрочем, мне не слишком мешало: если книга способна меня захватить, я буду читать в самых неблагоприятных условиях.

А «Катакомбы Книгорода» во всех отношениях превзошли мои ожидания. Книга была не только содержательной, но и увлекательно написанной и такого художественного уровня, какой редко встретишь в научно-популярной литературе. Уже после нескольких абзацев звуки паршивого творческого вечера превратились лишь в шорохи на заднем плане, мешающие не больше чириканья птиц. Я же следовал по пятам за Канифолием Дождесветом, величайшим охотником за книгами и героем Книгорода, и вместе с ним спустился в ужасно запутанный лабиринт, чтобы вырвать у него все удивительные тайны.

Канифолий Дождесвет, мои верные друзья, не всегда был величайшим охотником за книгами. О нет, было время, когда он даже звался иначе. Охотникам за книгами по профессии полагалось брать себе звучные псевдонимы, и с самого начала Дождесвет выделился среди них тем, что выбрал себе такой, который звучал совсем не воинственно.

На самом деле звали его Тарон Трекко. И был он всего лишь бродягой-псовичем, которого судьба случайно забросила в Книгород. Да, да, тогда он не имел ни малейшего понятия о литературе. Однако, подобно большинству псовичей, Трекко обладал колоссальной памятью и, подобно многим своим соплеменникам, использовал этот дар, чтобы зарабатывать деньги в трактирах как кудесник арифметики: он умножал в уме стозначные числа и при этом жонглировал сырыми яйцами. Но когда он попал в Книгород, там как раз разразился спор между Замонийской Праматематикой и Друидической Математикой, расколовший на два непримиримых лагеря все население Замонии, и потому почти каждое выступление кудесников заканчивалось массовым побоищем. В те времена достаточно было какому-нибудь псовичу просунуть морду в дверь кабачка, как хозяин швырял в него пивной кружкой.

Тарону Трекко грозила смерть от голода, и это в городе, кишевшем трактирами и туристами, только и ждущими, чтобы их развлекли. Но он довольно быстро сообразил, на чем здесь можно заработать гораздо больше денег, нежели фокусами с числами на потребу пьяницам, — а именно на редких книгах. Догадаться об этом — невелика премудрость, ведь книги здесь продавал почти каждый. Но существовала категория крайне редких экземпляров, спрос на которые всегда был очень велик. Это были книги из «Золотого списка». Книги, собранные в этот список, нельзя было купить ни в одном букинистическом Книгорода. Лишь изредка всплывала одна из них, и ее тут же покупал с аукциона какой-нибудь богатый коллекционер. Это были легенды, пробуждавшие в людях алчность и сравнимые разве что с гигантскими алмазами Драконгора. В этот список входила «Кровавая книга», равно как и «Демонические проклятия Нокимо Норкена» или «Справочник опасных жестов» и еще несколько сотен названий.

Особая разновидность рыцарей удачи (их называли охотниками за книгами) специализировалась на том, что выискивала эти ценности в лабиринте под Книгородом и выносила их на поверхность. Одни охотники работали по найму на коллекционеров или книготорговцев, другие вынюхивали на свой страх и риск. Вознаграждение, предлагаемое за книгу из «Золотого списка», было столь астрономически высоким, что один-единственный найденный экземпляр мог обеспечить охотника до конца жизни.

Это была опасная профессия, самая опасная во всем Книгороде. Возможно, вам, мои отважные друзья, представляется, что поиски пропавшей книги — довольно скучный способ провести свободный выходной, но здесь, в недрах этого таинственного города, они были связаны с риском большим, нежели охота на хрустального скорпиона в стеклянных гротах Демоновой Устрицы. Ведь катакомбы Книгорода кишели опасностями особого рода.

Лабиринтам приписывали связь с Потусторонним миром, этими таинственными владениями Зла, которые предположительно раскинулись подо всей Замонией. Но ужасы, притаившиеся в темноте под городом, были (если верить Канифолию Дождесвету) вполне конкретными и по-настоящему страшными, чтобы пугать и без помощи бабушкиных сказок.

Сегодня уже невозможно сказать наверняка, когда в подземелья спустились первые охотники за книгами. Предполагается, что это приблизительно совпало по времени с зарождением в Книгороде антикварного дела как профессии. Многие столетия, даже тысячелетия, здесь был центр книготорговли Замонии: со времени возникновения первых рукописных книг и до сегодняшних массовых тиражей.

Достаточно рано выяснилось, что сухой климат в лабиринте идеально подходит для хранения бумаги. Внизу стали складировать целые государственные библиотеки, князья и правители прятали там свои литературные сокровища, книгопираты — свою добычу, букинисты — свои первоиздания, издательства — свои тиражи. Поначалу Книгород собственно и городом-то не был, а существовал только под землей как сеть обитаемых туннелей, которые с течением времени все теснее и теснее связывались друг с другом рукотворными проходами, шахтами, штольнями и лестницами и в которых обитали племена и банды различных подземных существ. На поверхность выходили лишь лазы в пещеры, неподалеку от которых соорудили несколько хижин. Лишь позднее из них вырос надземный город, со временем разросшийся до сегодняшних размеров.

Это была бурная, полная хаоса и анархии эпоха в истории Книгорода. Эра без закона и порядка, когда нападения, разбой и убийства, даже настоящие войны из-за ценных книг были обычным делом. Катакомбами правили военные вожди и беспощадные пираты, бившиеся друг с другом до крови и вновь и вновь вырывавшие друг у друга сокровища. Книги похищали и закапывали, целые собрания оказывались погребенными по воле своих владельцев, лишь бы не достались пиратам. Богатые книготорговцы завещали мумифицировать себя после смерти и замуровать вместе со своими любимцами. Из-за некоторых особенно ценных книг целые области лабиринта превращали в смертельные ловушки с блуждающими стенами, утыканными дротиками и клинками, способными проткнуть или обезглавить неосмотрительного грабителя. Если потревожить проволоку, туннель в мгновение ока мог заполниться водой или кислотой или незадачливого искателя раздавливали внезапно обрушивающиеся потолочные балки. Другие проходы заселили опасными насекомыми и зверями, которые за многие годы неконтролируемо расплодились и сделали катакомбы еще опаснее. Букваримики, члены тайного общества букинистов с нездоровой тягой к алхимии, отправляли здесь свои неведомые ритуалы. Считается, что к той беззаконной эпохе относится возникновение опасных книг.

Затем последовали эпидемии и природные катаклизмы, землетрясения и извержения подземных вулканов, выгнавшие из лабиринтов почти всех разумных существ — там остались лишь самые упорные и выносливые.

Именно тогда зародилась и цивилизованная жизнь в городе и возникло профессиональное антикварное дело. Кое-какие сокровища извлекли на свет, появились книжные лавки и жилые дома. Потом стали основывать гильдии, принимать законы, карать за преступления и собирать налоги. Одни входы в подземный мир застроили, другие заложили кирпичами, а немногие еще доступные закрыли дверями и решетками и взяли под строгий надзор. С сего момента спускаться вниз разрешалось лишь в те области лабиринта, которые были разведаны и нанесены на карту и потому считались безопасными. Да и то только букинистам, получившим лицензию на эти участки. Им вменялось в обязанность эксплуатировать лицензированные туннели и продавать найденные книги. Им дозволялось исследовать и более глубокие области, но вскоре на это уже никто не решался, ведь большинство смельчаков возвращались скорее мертвыми, чем живыми, или вообще сгинули. По этой причине опасным промыслом занялись охотники за книгами.

Это были отчаянные искатели приключений, которые заключали сделки с букинистами или коллекционерами и разыскивали для них редкие книги. Тогда еще не существовало никакого «Золотого списка», но вокруг самых редких книг уже начали возникать легенды. Поначалу охотники без разбора собирали любые не часто встречающиеся экземпляры, зачастую исходя из домысла, дескать чем глубже под землей находится книга, тем она старше и тем выше ее стоимость. Охотниками, как правило, становились люди недалекие и неотесанные, бывшие солдаты и преступники, которые в общем и целом мало что смыслили в литературе и антиквариате и порой даже не умели читать. Как профессионалы они обладали лишь одним достоянием — бесстрашием.

Тогда, как и сегодня, ремесло охотника подчинялось двум законам. Поскольку, спускаясь в катакомбы, никогда не знаешь, выйдешь ли на поверхность и, если все-таки выйдешь, то где именно, существовала договоренность: букинистическая лавка, через которую вернулся охотник, имеет преимущественное право купить его добычу и оставить себе десять процентов выручки. Еще десять процентов отправлялось в городскую казну Книгорода, a львиная доля оставалась охотнику. Однако ни для кого не было секретом, что охотники искали и другие, нелегальные пути (через канализацию, вентиляционные шахты или по собственноручновырытым туннелям), чтобы потом сбыть свою добычу на черном рынке.

Со временем охотники выработали целый ряд методов, как вернуться назад на поверхность. Они помечали мелом полки, тянули за собой бечевку или бросали клочки бумаги, рисовые зернышки, стеклянные шарики или камешки. Они составляли примитивные карты и во многих областях лабиринта заботились об освещении, устанавливая лампы, где в питательной жидкости прозябали особые светящиеся существа — медузосветы. Они размечали территории, вырубали в скальной породе роднички питьевой воды и закладывали запасы продовольствия — иными словами, на свой скромный лад понемногу приближали катакомбы Книгорода к цивилизации.

И все же охота за книгами оставалась опасным способом зарабатывать себе на хлеб, ведь из поколения в поколение приходилось отвоевывать у хаоса все новые области, а чем глубже, тем опаснее. Неизвестные до сих пор формы жизни, гигантские насекомые, кровососущие летуны, лавачерви, кусачие жуки и ядовитые змеи так же не облегчали работу. Но самым опасным для охотника были все-таки его собратья.

Поистине ценные книги встречались все реже, и конкуренция возросла. Если в начале, когда предложение десятикратно превышало спрос, букинисты могли привередничать, то теперь зачастую многие охотились за одной и той же исчезнувшей библиотекой или книгой из «Золотого списка». Когда всплывало хоть что-то ценное, нередко завязывались погони или схватки не на жизнь, а на смерть, из которых только один мог выйти победителем. Катакомбы Книгорода были усеяны скелетами охотников со следами топора на пожелтевших черепах. Чем более утончались манеры на поверхности, тем более зверскими они становились в мире под ней, пока, наконец, там не воцарилась вечная война всех против всех без закона и пощады. Тарон Трекко не мог бы выбрать менее благоприятного момента, чтобы взять себе псевдоним Канифолий Дождесвет и стать охотником за книгами.

Канифолий Дождесвет был первым псовичем среди охотников и в силу своего происхождения практически создан для этой профессии. Псовичи выносливы, обладают хорошим здоровьем, выдающейся памятью, хорошо ориентируются в пространстве, наделены богатым воображением. Большинство охотников отличались лишь бесстрашием и жестокостью, а Дождесвет привнес в их ремесло новое качество: интеллект. Ему пришлось много больше бороться со страхами, чем его коллегам, ведь он был не настолько силен и беспощаден, как они, и не обладал их преступными наклонностями. Но у него были продуманный план и честолюбивое стремление стать самым успешным охотником за книгами всех времен. Главное место в этом плане отводилось феноменальной памяти.

Еще когда он питался подаянием (и, по собственному признанию, промышлял мелким воровством у пьяных и кражей съестного), он немало времени проводил в городской библиотеке и многочисленных книжных магазинах, чтобы приобрести те познания, которые казались ему необходимы для достижения цели. Он выучил десятки старых языков, запомнил антикварные карты подземного мира Книгорода и составил грандиозный план.

Дождесвет стал изучать историю книжного дела и искусства оформления книги от рукописей до современного книгопечатания, даже работал в типографии и на бумажной фабрике. Он научился с завязанными глазами но запаху различать сорта бумаги и типографской краски, чтобы потом определять их в полной темноте. Посещал лекции по геологии, археологии и рудному делу в Книгородском университете. Десятками проглатывал книги по подземной флоре и фауне и запоминал, какие растения, грибы, плесень, пресмыкающиеся и насекомые лабиринта съедобны, а какие ядовиты, какие безвредны, а какие опасны. Он узнал, как извлекать пропитание из определенных корней, как ловить червяков и личинок и какие из них самые питательные и как по геологическим признакам находить питьевую воду.

Потом Дождесвет пошел в подмастерья к одному экслибрис-парфюмеру. Эту профессию можно получить только в Книгороде. За несколько столетий до того состоятельные коллекционеры ввели в моду надушивать свои книги ароматами, составленными по их индивидуальному заказу. Тем самым они ставили на свои сокровища обонятельный штамп, пахучий экслибрис, который не перепутаешь ни с одним другим и который возможно воспринять даже в темноте — бесценное преимущество, когда хранишь книги под землей.

Канифолий Дождесвет был от природы наделен хорошим обонянием. Нюх у псовичей, конечно, не такой острый, как у волкодлаков и даже не такой острый, как у собак, поскольку их звериные инстинкты в ходе эволюции атрофировались. Но они все равно могли воспринимать нюансы запахов, недоступные большинству прочих народов Замонии. Дождесвет буквально носом прошелся по всей библиотеке запахов экслибрис-парфюмера Ольфактория фон Папируса, чья семья на протяжении многих поколений наделила неповторимой ароматической индивидуальностью десятки легендарных библиотек и сотни редких книг. Он запоминал связанные с запахами названия и авторов, сведения о том, где и когда пропали книги, и все прочие попадающиеся ему факты. Он обнюхивал бумагу и кожу, холстину и картон и узнавал, как их запахи реагируют на подмешивание к ним ароматов лимонного сока, розовой воды и сотни других эссенций.

«Копченые поваренные книги» «Шафранового издательства». Отдающие мелиссой рукописи известного целителя доктора фон Аиста. «Книги сосновых иголок» Зеленой Эпохи и натертая миндальным орехом автобиография Заанса Флоринфского. «Карри-книги рикшадемонов». Эфирная библиотека сумасшедшего графа Эггнарёка. Ни один книжный парфюм не остался неизвестным Канифолию Дождесвету. Он узнал, что книги могут пахнуть землей, снегом, помидорами, морем, рыбой, корицей, медом, мокрой шкурой, сухой травой и углями. Затем он стал изучать, как эти запахи со временем мутируют, смешиваются в подземном мире с другими и зачастую полностью изменяются.

Потом Дождесвет, разумеется, взялся за замонийскую литературу. Он читал все, что ему попадалось, будь то романы, стихи или эссе, переписка, пьесы или биографии. Он превратился в ходячую энциклопедию, каждый закоулок его памяти был битком набит текстами и фактами замонийской словесности, биографиями и произведениями различных писателей.

Канифолий Дождесвет тренировал не только свой ум, но и тело. Он разработал дыхательную технику, которая позволяла существовать даже в самом спертом воздухе, и голоданием довел себя до минимального веса, благодаря чему мог пробираться через самые узкие отверстия и лазы. Наконец, он счел, что вполне сносно подготовился к будущей карьере. И свой первый «выход» решил обставить под такой гром литавр, чтобы его услышали по всему Книгороду. Для первой экспедиции он выбрал вовсе не какой-нибудь книжный магазин — у него был хорошо продуманный план. Весь город потешался над манией величия «хвастунишки». Через «живые газеты» он дал знать, где и когда спустится в лабиринт и где именно из него поднимется. И еще он заранее объявил, какие три книги принесет с собой на поверхность:

«Принцессу Серебряное Молочко», единственный сохранившийся экземпляр первоиздания сказки о возникновении волкодлаков, написанной Хермо фон Персигом, переплетенный в листья нурновой пальмы;

«Книгу каннибалов» Орлога Гоо, описание нравов и обычаев «орды голодных, как волки, каннибалов», после создания которой автор был употреблен в пищу объектами своего исследования;

и «Двенадцать тысяч правил», запутанный свод инструкций для проведения ритуалов букваримиков, — здесь речь шла, вероятно, о самой скандальной книге во всей Замонии.

Заявление действительно было довольно высокомерным, так как эти три книги уже много лет считались потерянными и значились в верхних строках «Золотого списка». Одна-единственная уже обогатила бы нашедшего ее. И под конец Дождесвет оповестил (вероятно, дабы еще драматичнее обставить свой поход), что, если ему не удастся вынести названные произведения на поверхность в течение семи дней, то он публично сведет счеты с жизнью.

Весь Книгород счел, что псович лишился рассудка. Никак невозможно совершить подвиг, который за все эти годы не удавался ни одному охотнику, а именно добыть разом несколько книг из «Золотого списка». И тем более за неделю!

Но вопреки всему смелый псович в указанное время и под издевательский смех многочисленных зрителей спустился в книгород ский лабиринт. Прошла неделя, о провале Дождесвета заключали пари. В назначенный день огромная толпа собралась перед тем магазином, из которого он собирался подняться на поверхность. Около полудня Канифолий Дождесвет, покачиваясь, переступил его порог. С головы до ног он был залит кровью, из правого плеча торчала железная стрела, а под мышкой были три книги: «Принцесса Серебряное Молочко», «Книга каннибалов» и «Двенадцать тысяч правил». Улыбнувшись, он подмигнул пораженной толпе и упал без чувств.

В следующей главе своей книги Дождесвет во всех подробностях описывал, как он спланировал, заранее подготовил и в конечном итоге осуществил свою экспедицию. Для начала он мысленно составил из многочисленных подробностей и карт общий план лабиринта. Потом скомбинировал все известные факты о трех искомых книгах, которые собрал за время своих штудий. Он с точностью до дня знал, когда они были напечатаны и в какой типографии, и в какие магазины потом доставили тираж первоизданий. Затем на основе документов он проследил их дальнейший путь: как часть тиража была уничтожена при Великом Книгородском пожаре, как спасенная часть была передана в другой магазин, как нераспроданные запасы отправили в макулатуру, как отдельные экземпляры все-таки уцелели — и так далее и тому подобное. Из дневников, писем и взаиморасчетов издательств он уяснил, насколько хорошо продавались книги, а если нет, то почему и куда их сбагрили оптом. Еще он выкопал множество полезных деталей. Например, узнал, что однажды экземпляр первоиздания «Принцессы Серебряное Молочко» всплыл вдруг в витрине некоего магазина, а затем книга была приобретена с аукциона за огромную сумму, но на возвращавшегося домой покупателя напали и книга исчезла. Дождесвет выяснил, что знаменитый пират по прозвищу Красная Рука, которому приписывали кражу этого раритета, был заживо замурован другим преступником по прозвищу Голиот Каменщик. В архивах Голиота Дождесвет обнаружил карту, на которой были обозначены все места, где преступник прятал вместе с добычей тела своих жертв.

В самом лабиринте Дождесвету пригодилось знание замонийской литературы и искусства книгопечатания. Он мог отнести любого писателя к соответствующим эпохе и художественному направлению, знал, какие книготорговцы посвятили себя книгами того или иного писателя или определенного жанра. По обложке и состоянию корешка он мог сказать, из какого тиража эта книга, когда она была издана. Дождесвету не нужно было, как другим охотникам, систематически перерывать каждую стопу, он просто спешил со своим медузосветным факелом по коридорам и быстрым взглядом шарил по сторонам. Даже порядок, в котором складировались внизу различные собрания, давал ему нужные указания и вел к тем сокровищам, которые он разыскивал.

Затем окупились годы учения у экслибрис-парфюмера. Дождесвету хватало лишь потянуть носом воздух, и он знал, что содержимое забитой фолиантами пещеры некогда принадлежало тому коллекционеру, который всем своим книгам придавал запах свежесваренного кофе. Он с уверенностью мог заключить, что искомых произведений тут нет, потому что экземпляр «Принцессы Серебряное Молочко» принадлежал одному эксцентрику, который без ума любил кошек и все свои сокровища велел наделить резкой вонью кошачьей мочи. Чуть менее опытный охотник за книгами повсюду вынюхивал бы этот запах, но Дождесвет знал, что ольфакторные ингредиенты, симулирующие запах кошачьей мочи, самое позднее через сто лет приобретают особенный и удушливый запах сгнившей водоросли. Поэтому когда наконец глубоко в лабиринте он оказался перед осыпающейся стеной и почувствовал запах моря, он понял, что нашел первую книгу.

В случае «Двенадцати тысяч правил» изучение истории литературы подсказало Дождесвету, в каком году эта книга была запрещена и сожжена по распоряжению наттиффтоффской полиции нравов. Как всегда в таких ситуациях, один экземпляр сохранили, торжественно отправили в катакомбы и там замуровали. Сто лет спустя его нашли охотники за книгами, он много раз переходил из рук в руки и исчез при пожаре книжного магазина. С тех пор официально он числился пропавшим. Дождесвет внимательно изучил записи муниципалитета за тот год и в них обнаружил заявление о банкротстве книготорговца, которому принадлежал сгоревший магазин. В книгородском архиве он разыскал рукописи того времени и среди них нашел дневник жены книготорговца, в котором она признавалась, что ее муж собственноручно поджег лавку, а самые большие свои ценности спрятал в лабиринте. Так как она помогала ему избавиться от книг, женщина во всех подробностях описала путь к тайнику.

Сходно детективным методом Дождесвет обнаружил также «Книгу каннибалов». Но от этого третьего рассказа, дорогие друзья, я вас избавлю, открою лишь, что здесь сыграли роль обширные его знания о способах изготовления бумаги в старину, технике микроскопического литья свинцового шрифта для сносок, закате орнского изосиллабизма в период Замонийских Певческих Войн и консервации обложек из козлиной кожи льняным маслом.

Коротко говоря: Канифолий Дождесвет нашел искомые книги еще до истечения указанного срока, а именно за три дня, так что остальные ему пришлось просидеть в лабиринте, чтобы выдержать самим же установленный срок.

Но когда он захотел подняться на поверхность, на него напал другой охотник. Как уже говорилось, преступные наклонности его коллег — единственное, чего не хватало Дождесвету. Он просто не учел, что кто-то попытается отнять у него добычу. Это был Ронг-Конг Кома, один из самых опасных и пользующихся дурной славой охотников в Книгороде, скверный тип, который всеми своими успехами был обязан тому, что принципиально никогда не искал редкие книги сам, а только отбирал их у других. Он прослышал про высокомерное заявление Дождесвета и залег в засаде под книжной лавкой, через которую псович собирался подняться наверх. Большего ему и не требовалось, разве только пустить Дождесвету железную стрелу между лопаток.

К счастью для Дождесвета, Ронг-Конг Кома промахнулся, и стрела вонзилась в плечо. Завязался яростный бой. Дождесвет был безоружен, но собачьими клыками сумел нанести Коме столько ран, что грабитель бежал из-за значительной потери крови — но сперва поклялся в вечной вражде к Дождесвету.

Псович с трудом выбрался наверх, потерял сознание и в себя пришел лишь неделю спустя. Однако свое обещание он сдержал, и «живые газеты» распространили новость со скоростью ветра. Так Канифолий Дождесвет в одночасье стал самым знаменитым охотником за книгами.

Он мог бы стать и самым высокооплачиваемым, поскольку коллекционеры и букинисты засыпали его предложениями. Но Дождесвет их отклонил. Хотя, оправившись, он снова и снова спускался вниз (на сей раз при оружии и постоянно держа ухо востро, не появится ли Кома), но большинство добытых книг оставлял себе. Уже вскоре стало ясно, что задумал Дождесвет: он хотел собрать все книги «Золотого списка». Это ему удалось с поразительной быстротой, а заодно он выносил на поверхность и другие книги, которые хотя и не значились в списке, все равно имели исключительную ценность. Последние он продавал, а на полученные деньги купил один из самых красивых старых домов Книгорода, где создал «Библиотеку «Золотого списка» и позволил изучать раритеты под надзором специалистов и в научных целях. Так Канифолий Дождесвет стал величайшим героем Книгорода, одновременно образцом для подражания и меценатом.

Но, несмотря на богатство и славу, он все равно не мог противостоять соблазнам лабиринта, хотя его вылазки становились все опаснее. В той же мере, в какой Дождесвета любили на поверхности Книгорода, его ненавидели в катакомбах. Кое-кто из самых жестоких охотников пытался следовать за ним по пятам, чтобы отобрать добычу. Нассим Гхандари, прозванный Петля за то, что подкрадывался бесшумно и работал удавкой. Низинник Невидимый, получивший свое прозвище благодаря худобе такой, что в темноте его принимали за подпорку штольни, — пока не получали отравленную стрелку из духовой трубки. Эхо-Эхо, который, подражая разным голосам и шумам, сбивал с пути и заманивал в смертельные ловушки свои жертвы, а затем их съедал, дабы уничтожить все следы. Чекани Полоз, который так низко пал в моральном разложении, что передвигался исключительно ползком и, будучи тонким и гибким, как змея, прятался под разбросанными рукописями. Тарик Табари, Хоггно Палач, Ислейф Хесму, Хадвин Пакси, Эрамун из Грисвальда, Близнецы Тото, Гульденбарт Мастеровой, Лаггсифф Светловолосый — с каждым из них и с кое-какими другими против воли познакомился Дождесвет. Но ни одному не удалось отнять у него книгу, и большинство охотников зализывали после этих столкновений тяжкие раны. После они или вообще бросали свое ремесло, или обходили Дождесвета стороной. Только один раз за разом искал схватки: Ронг-Конг Кома Ужасный. Этот грозный охотник снова и снова, с мстительным упрямством подкарауливал Дождесвета, и часто завязывались изнурительные поединки, в которых не было победителя в основном потому, что противникам приходилось прекращать бой, поскольку оба буквально падали от изнеможения. Дождесвет рассказывал, например, о дуэли на арбалетах, после которой он, нашпигованный отравленными стрелами, едва спасся в лавке Хахмеда бен Кибитцера, который затем его выходил. Представьте себе, друзья, мое удивление, когда в книге Дождесвета я прочел имя сморщенного эйдеита, который вышвырнул меня за порог.

Но охотники за книгами — не единственная опасность, подстерегавшая Дождесвета под городом. Никто и никогда не спускался вниз так глубоко, как Канифолий Дождесвет, и никто не видел столько чудесного и ужасного. Дождесвет писал про бездонные пещеры, заставленные миллионами древних книг, которые пожирают светящиеся черви и моли. Он рассказывал про слепых и прозрачных насекомых, которые охотились в штольнях за всем, до чего могли дотянуться их многометровые усики. Про кошмарных летающих тварей, которых он назвал гарпирами, от чьего жуткого крика можно лишиться рассудка. Про книжную железную дорогу ржавых гномов, гигантскую и древнюю систему рельсов, которые тысячу лет назад проложил народ даровитых карликов-мастеровых. Он писал про Негород, чудовищных размеров свалку всех катакомб, где гнили миллионы книг.

Он был убежден в существовании страшных книжнецов, племени одноглазых циклопов, которые якобы пожирали заживо всех, кто попадался им на пути. Дождесвет даже не сомневался в правдивости россказней про племя великанов, будто бы живущих в самой большой и глубокой пещере и там топящих углем вулканы Замонии. Он видел в лабиринтах столько невероятного, что уже ничего, решительно ничего не считал невозможным.

Если в своей книге псович переходил за грань между истиной и вымыслом, то делал это настолько умело и тонко, что меня даже не интересовало, по которую ее сторону я нахожусь. История захватила меня целиком. Я проглатывал главу за главой и, хотя вокруг бурлила ночная жизнь Книгорода, лишь время от времени знаком просил принести мне новый кофейник и жадно читал дальше. К сожалению, о мои любознательные друзья, невозможно вкратце пересказать все факты, которыми поделился Дождесвет о мире у меня под ногами — их просто было слишком много.

Но одну главу мне все-таки хотелось бы упомянуть, потому что в ней, в последней, Дождесвет разошелся не на шутку: это глава про Тень-Короля. История Тень-Короля — сравнительно поздняя легенда подземного мира Книгорода, возникшая, вероятно, всего несколько десятилетий назад. В ней рассказывается про появление существа, которое будто бы бесчинствует в катакомбах и установило там царство террора, многократно превосходящего жестокости охотников за книгами. Легенда такова.

В рассеянном свете книгородских катакомб обретается много теней. Тени живых существ, тени мертвых вещей, тени ползающих, летающих, копошащихся тварей, тени охотников за книгами и тени капающей воды. Это — резвый народ силуэтов, неутомимо танцующий по потолкам туннелей и книжным шкафам, до чертиков пугающий любопытных, а кое-кого даже сведший с ума. Однажды в не столь отдаленном прошлом это бестелесное сообщество пресытилось анархией и решило избрать себе вожака. И тогда одна на одну наложились тени, один оттенок черноты на другой, и контур громоздился на контур — пока не возникло наполовину живое, наполовину мертвое, наполовину вещественное, наполовину бестелесное, наполовину видимое, наполовину невидимое промежуточное существо. Их правитель, их дух, проводник их воли — Тень-Король.

Такова народная версия легенды, так как существовали и другие теории о том, кем или чем является это существо. Охотники за книгами считали его душой Мечтающих Книг, их обретшим плоть гневом на то, что их забыли и погребли в катакомбах. Они верили, что этот дух пришел, дабы мстить всему живому, и что живет он в подземном жилище под названием Замок Тенерох. Такова была версия охотников.

Те букинисты, которые решались спуститься в лабиринты, утверждали, будто Тень-Король не что иное, как чудовищный вредитель, продукт скрещивания насекомого и летучей мыши, порожденный противоестественной природой лабиринта с одной лишь целью: уничтожать ценные книги. Такова была версия букинистов.

Ученые же пытались доказать, что Тень-Король древняя форма жизни, которая наконец нашла себе дорогу наверх из самых нижних пещер и туннелей. Они считали, что он вообще не имеет никакой цели, а просто следует своим животным инстинктам инападает на все, что ему встречается, так как нуждается в пропитании. Такова была версия ученых.

Ужаски предсказывали, что Тень-Король станет причиной погибели Книгорода, катализатором всепоглощающей катастрофы, которая сотрет город с лица Замонии. Такова была версия ужасок. А вот дети Книгорода были уверены, что Тень-Король это злобный демон, который по ночам издает жуткие звуки в платяных шкафах. Такова была «версия платяного шкафа».

Но в одном все соглашались: Тень-Король действительно существует. Будь то дух, зверь или чудовище, многие его слышали, некоторых он преследовал, а кое-кого даже убил. Кто его слышал, сравнивал его голос с шелестом книжных страниц, которые листает ветер. Кто его видел, не выжил. Снова и снова находили залитые кровью и обезображенные трупы охотников за книгами с сотнями порезов, в которых зачастую торчали крохотные клочки бумаги — феномен, объясняемый тем, что Тень-Король расправлялся с противниками оружием из бумаги, возможно, при помощи одной из так называемых опасных книг. А иногда, особенно в тихие ночи, по всему Книгороду был слышен рвущийся из-под земли вой, от которого волосы вставали дыбом. И Канифолий Дождесвет тоже был непоколебимо убежден в существовании Тень-Короля, но в отличие от большинства не верил в его злобность. Он даже считал, что это таинственное существо однажды спасло ему жизнь, когда он попал в засаду Ронг-Конга Комы. Кома хотел обрушить на Дождесвета огромный книжный шкаф, но за мгновение до того, как на псовича обвалилась гора фолиантов, кто-то отдернул его в сторону. Когда он снова поднялся на лапы, неведомый спаситель исчез, но с тех пор Канифолий Дождесвет считал, что встретился с Тень-Королем.

С тех пор он стал почти одержим легендой. Свою теорию о том, что они имеют дело не с диким и злобным, а с разумным и доброжелательным существом, он хотел доказать, выследив его и поймав. Но не для того, чтобы расчленить или выставить на всеобщее обозрение, нет, Дождесвет хотел завоевать дружбу Тень-Короля, чтобы затем вновь выпустить его на волю.

Он приказал пристроить к своему дому зарешеченное помещение, которое во всем походило бы на лабиринт. Стены — сплошь из старых книг, и пристойное освещение, но только от медузосветов. Там, по мнению Дождесвета, Тень-Король чувствовал бы себя почти как дома и понемногу привыкал бы к наземному миру, пока однажды, совершенно его изучив, Дождесвет не вернет ему свободу.

На последних страницах Дождесвет рассказывал о подготовке к этой экспедиции и обещал написать еще одну книгу, в которой речь пойдет о его охоте за Тень-Королем. Изыскания привели его к некоему коллекционеру и почерковеду по имени Фистомефель Смайк, которому приписывали всеобъемлющие знания легенд и рассказов о Тень-Короле. Идея Дождесвета так воодушевила этого видного ученого, что Смайк всеми силами поддержал псовича и даже вложил в его экспедицию собственные средства. Предполагается, что в катакомбы Канифолий Дождесвет спустился именно через древний дом Фистомефеля Смайка в самом центре города.

Однако последнее слово в книге принадлежало издателю. Он присовокупил к книге печальное послесловие, в котором рассказывал, что после того, как Канифолий Дождесвет ушел в лабиринт, никто больше не видел этого величайшего охотника за книгами. Ведь из своего похода за Тень-Королем, о, мои храбрые друзья, он так и не вернулся.

Глинткофе и бутерброд с пчелами

Захлопнув книгу, я глубоко вздохнул. Первопроходец, искатель приключений, ученый, коллекционер, да еще загадочная гибель — и все на службе литературы. Канифолий Дождесвет был героем в моем духе.

Поэтические чтения давно закончились, публика разошлась, только за несколькими столами еще остались немногие слушатели — пили кофе или дискутировали. Один, сидевший за столом напротив меня, нагло мне усмехнулся. Это был кабанчиковый: щетинистый и упитанный представитель сего рода в черной накидке.

— За Канифолия Дождесвета! Величайшего охотника за книгами! — отсалютовал он поднятой кружкой и зыркнул на меня круглыми свинячьими глазками. — Можно угостить вас глинткофе? — дружелюбно спросил он. — И, скажем, бутербродом с пчелами.

Ну кто от такого откажется? Книга дочитана, кружка опустела, и мне снова захотелось есть. Любое съестное, не отягощавшее мой скромный кошелек, следовало только приветствовать. Поблагодарив, я пересел за его стол.

— Чем обязан честью? — спросил я.

— Всякий, кто интересуется Канифолием Дождесветом, заслуживает глинткофе. И бутерброд с пчелами.

Он подал знак официанту.

— Я и не знал, что он был такой любопытной личностью, — сказал я.

— Самой пестрой во всем Книгороде, поверьте мне. Вы ещё долго у нас пробудете?

— Я здесь недавно.

— «Я здесь недавно» — хорошее название для книги! — воскликнул кабанчиковый и нацарапал что-то карандашом в лежащем перед ним блокноте. — Прошу прощения, профессиональная болезнь: все время подбираю названия для книг, которые бы хорошо продавались. Вы из Драконгора?

Я застонал.

— Как вы догадались?

Кабанчиковый рассмеялся.

— Извините. Наверное, рано или поздно начинает действовать на нервы. Когда адрес у тебя, так сказать, на лбу написан.

— Ну, бывает и хуже.

— И то верно. Особенно, если адрес не столь благородный. Писатели у нас в большом почете.

— Я еще только собираюсь им стать.

— «Я еще только собираюсь им стать» — опять прекрасное название! Интересное. Итак, вы молодое дарование на пороге свое гораскрытия. Наверное, самое прекрасное мгновение литературной карьеры. Сердце переполняется впечатлениями и жаждой действий, мозг пламенеет идеями.

— Не рискнул бы такое утверждать. Это клишированное представление о творчестве. В Данный момент, например, у меня нет решительно ни одной идеи.

— Может, об этом стоит написать! Страх перед пустым листом, панический ужас выгореть уже в молодые годы. Блестящая тема! Мне вспомнилась рукопись у меня в кармане, и я рассмеялся. — И это тоже клише.

— Тут вы правы, — улыбнулся толстяк. — Да и что я знаю о написании книг? Я умею только их продавать. Позвольте представиться: Клавдио Гарфеншток, литературный агент. — Он протянул мне визитную карточку.

— Вы консультируете писателей?

— Это моя профессия. Вам нужна консультация?

— В данный момент нет. Я еще ничего не написал, насчет чего можно было бы консультироваться.

— Это придет, это придет. Когда настанет время, вы, возможно, вспомните про мою визитку.

Принесли напитки и бутерброды, — громадные, толщиной в большой палец куски хлеба, щедро намазанные маслом и прозрачным медом, в котором плавали мертвые пчелы. От глинткофе пахло мускатом. Я удивленно воззрился на пчел.

Гарфеншток усмехнулся.

— Книгородское фирменное блюдо, к которому надо сперва привыкнуть, но потом никогда не надоест, помяните мое слово! Теплый из печки серый хлеб с перченым маслом и медом, в котором застыли жареные пчелы! Не бойтесь, перед жаркой пчел лишили яда и жал! Они так вкусно хрустят!

Я потянулся за бутербродом.

— Но все равно осторожно! — предостерег Гарфеншток. — Случается раз в год по обещанию, но, бывает, какая-нибудь пчела не лишилась ни жала, ни яда. А если яд попадет в кровоток, можно провести пару весьма неприятных недель со спазмами жевательных мышц и лихорадочным бредом. Эти демонические пчелы из Медовой долины — довольно агрессивная разновидность. Ну да, впрочем, они только придают книгородскому бутерброду пикантность. Сами понимаете, подспудная опасность, неопределенность. Пощекотать нервы и так далее. Лучше жевать медленно и помнить про жало. Тогда и вкусовые ощущения сохраняются дольше.

Осторожно откусив, я принялся сосредоточенно жевать. Пчелы действительно были вкусными, походили на жареный миндаль. Я одобрительно циркнул[5] зубами.

— Отменно, — похвалил я.

— Попробуйте глинткофе, — посоветовал Гарфеншток. — Лучший в Книгороде.

Я отпил глоток. Кофе был горячий, и в желудке у меня разлилось приятное тепло. Кровь ударила в голову, меня охватила легкая эйфория.

— В нем солидная доза ушана из местности Де-Лукка. Пятидесятипятиградусный! Поэтому и кофе наслаждайтесь вдумчиво! — Гарфеншток рассмеялся.

За всю мою жизнь я не пробовал алкогольных напитков крепче вина. Пятьдесят пять градусов! Умеют же жить в больших городах! В голове у меня шумело, я был пьян свободой и радостью открытий.

— Вы были знакомы с Дождесветом? — спросил я, у меня вдруг развязался язык. — Каким он был?

— Я бывал на различных приемах в его доме, осматривал его библиотеку. Я присутствовал на площади, когда он вернулся из своей первой экспедиции и потерял сознание у нас на глазах. А также, когда он спустился на поиски Тень-Короля.

— Вы думаете, он мертв?

— Надеюсь.

— Не понимаю.

— Ради его же блага надеюсь, что он мертв. Никто не знает наверняка, что происходит под этим городом. — Гарфеншток дважды топнул ногой по половицам. — Но одно ясно: ничего хорошего. Дождесвет уже пять лет как исчез. Погребен под книгами, так сказать.

— Хорошее название, — вырвалось у меня. — «Погребен под книгами».

Вид у Гарфенштока стал озадаченный.

— Верно, — кивнул он и нацарапал фразу в блокноте. — Если он еще жив, — пробормотал он, — если все эти пять лет он провел в подземельях… Такого никому не пожелаешь.

— Вы верите в легенды? В Тень-Короля и все такое? В страшных книжнецов? В замок Тенерох? — я усмехнулся.

Гарфеншток поглядел на меня серьезно.

— Никто в Книгороде не сомневается в том, что внизу есть вещи, которым лучше бы не существовать, — отозвался он. — Беззаконие. Хаос. Только не подумайте, что мы распускаем жуткие слухи, чтобы привлечь туристов. Как, по-вашему, что можно было бы сделать из этих катакомб, будь они полностью разведаны? От восьмидесяти до девяноста процентов города не используется и пребывает во власти невесть каких тварей. Разве с деловой точки зрения это разумно? Чушь! — На физиономии Гарфенштока отражалось искреннее возмущение. — Но нельзя закрывать глаза на то, что здесь происходит снова и снова. Я видел тех, кто рискнул спуститься в катакомбы и кому удалось выбраться назад. Люди с оторванными конечностями, с зияющими ранами от укусов. Тех, кто перед смертью мог только кричать или нес околесицу. Один прямо у меня на глазах вонзил себе в сердце нож.

Свинячьи глазки Гарфенштока стали неестественно большими и яркими, он, казалось, смотрел сквозь меня, мысленно возвращаясь к тому кошмарному событию. Я смущенно потягивал кофе, уставившись на свое искаженное отражение в чашке.

Встряхнувшись, Гарфеншток тоже отпил большой глоток, потом подался вперед, легонько хлопнул меня по плечу и улыбнулся.

— Но довольно об этом! У Книгорода есть и хорошие стороны. Что, собственно, привело вас сюда?

У меня не было никакого желания рассказывать про мою утрату и горе.

— Ищу кое-кого.

— Ага. Издателя?

— Нет. Писателя.

— Фамилия?

— Не знаю.

— Что он написал?

— Не имею представления.

— Как он выглядит?

— Без понятия.

— Ага. Тогда вы ему прямо на пятки наступаете! — снова хохотнул Гарфеншток.

Я вспомнил предостережение эйдеита, но потом все же достал письмо.

— У меня есть один его текст.

— Вот это хорошо. Почти что визитная карточка. Можно мне посмотреть?

Лишь немного помедлив, я протянул ему рукопись. Гарфеншток начал читать. Я незаметно подался вперед, чтобы наблюдать за ним. Он читал без тени эмоций, бормоча что-то себе под нос, быстро, безрадостно, с опущенными уголками рта — как делает это большинство тех, кому приходится много читать по работе. Я искал в его физиономии хоть какой-то признак озадаченности или воодушевления, но ничего подобного не нашел. Посреди рукописи он прервался и недоуменно поднял взгляд.

— Ну и? — спросил он. — Почему вы его ищете?

— Разве это не ясно?

Гарфеншток снова опустил глаза на рукопись. — Нет. От меня что-то ускользнуло?

— Разве вам не кажется, что текст крайне необычный?

— В каком смысле необычный?

— Необычно хороший.

— Вот этот? Нет. — Он отдал мне листки назад. Я потерял дар речи.

— Открою вам один секрет. — Гарфеншток украдкой огляделся по сторонам и понизил голос, будто собирался доверить мне постыдную тайну. — Возможно, этот текст действительно необычайно хорош. А возможно, это величайшая халтура, какая когда-либо была написана. Если и существует кто-то, кто никак не способен судить, то это я. Я не отличу хорошую прозу от хорошего торта. Мне нет дела, сколько замечательных произведений мне попадало в руки, а я этого не заметил. Хотите знать, что меня по-настоящему интересует?

— Да, — вежливо солгал я.

— Кирпичи.

— Кирпичи?

— Кирпичи и строительный раствор. Я люблю класть стены. Каждый вечер я иду в сад и возвожу стену из кирпичей. Так я отдыхаю. На утро снова разламываю. Вечером опять строю. Мне нравится влажный запах строительного раствора. Боль в мышцах, которая возникает после работы. Свежий воздух, двигательная активность. Я чудесно от этого устаю и хорошо сплю ночью.

Я кивнул.

— Распознавать хорошие или плохие произведения в моей профессии не главное. Действительно хорошие вещи редко получают признание сразу после написания. Лучшие писатели умирают бедными. Плохие зарабатывают деньги. Так всегда было. Какое мне, литагенту, дело до поэтического гения, если его откроют только в следующем столетии? Меня ведь тоже не будет в живых. Мне нужны как раз бездари.

— Спасибо за откровенность.

Гарфеншток поглядел на меня озабоченно.

— Теперь я был чересчур честным, да? — Он вздохнул. — Со мной всегда так: что на уме, то и на языке. Мое слабое место. Кое-кто очень плохо переносит правду.

— Я взял себе за правило, не давать правде испортить мне удовольствие от работы, — ответил я. — Я знаю, что писательский труд тяжел и только в редких случаях воздается по заслугам.

— Хорошая позиция. Держитесь ее и избавите себя от горьких слез. Знаете, я умею обходиться с людьми. Это мой капитал. Я умею договариваться как с впечатлительным писателями, так и с черствыми издателями. Я — как смазка: меня почти не замечают, но я повсюду, и без меня вообще ничто не работает. Никто не считает меня важным, некоторые даже презирают, в том числе пара-тройка моих лучших клиентов! Но без меня не стучали бы печатные станки. Я — как смазка в механизме, — повторил он.

Отпив большой глоток кофе, литературный агент отер губы.

— Возможно, вот это, — продолжал он, постучав по рукописи, — лучший рассказ замонийской литературы. — Возможно, всего лишь пачкотня бездарного писаки. Мне-то как судить? Я читаю значки, но не вижу за ними смысла. Для меня все тексты на одно лицо. Брехня. Нанизанные друг на друга слова, ничего больше. Список ли это покупок моей жены или безупречное стихотворение Фотониана Кодиака, мне начхать. И знаете, что это значит в моей профессии? Подарок судьбы. Будь я на это способен, вероятно, влюбился бы в этот текст — как вы. И тогда всю мою жизнь провел бы в поисках автора. Предположительно, даже нашел бы. И бесплодно пытался бы его пристроить. Вместо того, чтобы завтра с утра пораньше заключить эксклюзивный договор с Зокелем Трансом на три его новые книги для неграмотных.

Книги Транса я видел. Текста в них никакого не было, зато на каждой странице имелось крупноформатное, топорное изображение предмета или животного. У неграмотных они пользовались большой любовью и раскупались огромными тиражами.

— Но, возможно, я кое в чем смогу вам помочь, — сказал Гарфеншток. — Я дам вам адрес одной букинистической лавки в старом городе. Ее владелец как никто другой разбирается в почерках. Вот!

Он протянул мне еще одну визитную карточку. На ней значилось:

— Фистомефель Смайк, — недоуменно спросил я. — Неужели тот самый, из чьего дома…

— … Дождесвет ушел в катакомбы, вот именно. Именитый горожанин. Навещая его, словно попадаешь в историю. На его дом действительно стоит посмотреть. — Он снова покровительственно хохотнул.

— Не премину.

— Отправляйтесь завтра, он открывается только в полдень и вечером закрывается рано. Букинисты старого города могут себе позволить такие фокусы. И при случае проглядите его ассортимент. Нечто уникальное.

— Большое спасибо. И, разумеется, за отличное угощение тоже.

— Это инвестиции на будущее. Заплати за обед многообещающего писателя, и, возможно, потом он обогатит тебя на всю жизнь. Поговорка литагентов. К сожалению, в моем случае пока не сбылась. Я поспешно проглотил последний кусок бутерброда с пчелами и уже хотел встать, чтобы попрощаться с Гарфенштоком, как почувствовал жалящую боль в нёбе.

— Эк! — вырвалось у меня.

— Что-то не так? — спросил Гарфеншток.

— Эк! — повторил я, указывая на рот. Гарфеншток испуганно вздрогнул.

— Пчелиное жало? Не шевелитесь! Откройте пошире пасть! Без паники. Пчела мертва, а значит, яд больше впрыснуть не может. Но малейшего давления хватит, чтобы он сам перенесся в ваш кровоток и превратил вас в лепечущую развалину! Пустите-ка, дайте попробую!

Зажмурившись, я, насколько мог широко, раскрыл пасть, чтобы Гарфеншток мог подобраться к жалу. По лицу у меня ручьями струился пот. Сунув лапу мне в пасть, кабанчиковый завозился и закряхтел. Задержав дыхание, я не шевелился, потом вдруг снова почувствовал в нёбе укол боли, и литагент отступил на шаг назад. В лапе он держал мертвую пчелу, на морде у него снова появилась улыбка.

— Этот бутерброд с пчелами вы никогда не забудете, — сказал он. — Но я же вас предупреждал: опасность лишь обостряет удовольствие.

Я отер со лба пот.

— Большое спасибо! — прохрипел я. — Даже не знаю, как бы…

— А теперь прошу меня извинить, — сказал вдруг Гарфеншток и щелчком отправил пчелу на пол. — У меня был долгий вечер с плохими стихами, и чуток сна мне не помешает. Возможно, еще увидимся.

Когда я пожимал ему руку, литагент, уставившись перед собой в пустоту, пробормотал:

— Гм… «Чуток сна». Недурное название, а?

— Не слишком, — сказал я. — Скучно звучит.

— Верно! — рассмеялся он. — Я и впрямь сам не свой от усталости.

Он ушел, а я посидел еще немного, прислушиваясь, нет ли подозрительного сердцебиения, — просто на случай, если толика пчелиного яда все-таки попала мне в кровь. Но сердце у меня стучало мерно, как часы.

Из гостиницы Ужасов в дом ужаски

Неспешным шагом я вернулся к себе. Была глубокая ночь, но многие книжные еще не закрылись, и на улицах бурлила жизнь. Повсюду книгородцы и приезжие стояли группками, зачитывали друг другу отрывки из книг, болтали, смеялись и пили вино, подогретое пиво и кофе. Я осмотрел пару витрин и едва устоял перед искушением войти в магазин и начать рыться на полках.

Потребовалось некоторое усилие, чтобы оторваться от ночной суеты и вернуться в гостиницу. Йети в соседнем номере, кажется, успокоились и теперь храпели и свистели, как засорившиеся волынки. Я прилег, хотел лишь на минуту положить повыше ноги и чуть-чуть отдохнуть. Я посмотрел на летучую мышь в углу, она злобно уставилась в ответ. Потом я заснул.

Во сне я брел по длинному туннелю, вдоль стен которого тянулись шкафы с древними фолиантами. Передо мной беспокойно колыхался призрак Данцелота и постоянно взывал: «Вниз! Вниз! Все вниз и вниз!» То и дело нам встречались всевозможные персонажи прочитанных мною книг: принц Хладнокров, герой моей юности, галопом проскакал мимо на своем жеребце Снежный буран; Проспопа Тонатас, чахоточный торговец коврами из «Лапши для Залифа»; философ и контрабандист Кориолан Кориоринт из «Пемзового оракула»; двенадцать братьев из «Двенадцати братьев» и еще множество других героев популярных произведений заступали нам дорогу. И все они кричали: «Назад! Назад! Возвращайтесь назад!» Но Данцелот плыл прямо сквозь них, и я вместе с ним, поскольку тоже стал призраком. Из глубины туннеля на меня вылетела, пронзительно визжа, огромная одноглазая летучая мышь, за которой следовали злобно гудящие жареные пчелы. Разинув отвратительную пасть, тварь приготовилась меня проглотить. Помнится, я как раз подумал: «Ха! Ей меня не съесть, я же призрак!», но потом она все-таки меня сожрала. Я проснулся. Летучая мышь все так же неподвижно висела в своем углу и таращилась на меня. Вероятно, она вообще не живая, давно уже умерла с открытыми глазами. В соседнем номере шумели йети, которые как раз проснулись и тут же начали ссориться во все горло. Потом дошло до рукопашной. Измельчалась мебель, в моем номере упала со стены картина. Постанывая, я встал, сонно сложил дорожную суму и покинул этот дом ужасов.

В переулках прохладный утренний ветерок разогнал туман у меня в голове и пробудил жизненные силы. Решив, что неплохо было бы перекусить, я зашел в кофейню и заказал чашку кофе и «книжнеца» — сладкий пирожок в форме книги, начиненный яблочным джемом и нашпигованный фисташками и миндалем. Занятно, но это фирменное блюдо носило то же название, что и пресловутые ужасные существа, якобы бесчинствующие под городом. Перед тем как протянуть мне еще горячее из печки лакомство, кондитер завернул его в страницу, которую вырвал из старинной книги, и проткнул с одного бока длинной иглой, так что выступила благоухающая корицей начинка — точь-в-точь жидкая закладка.

В кофейне сидел еще один драконгорец, Факсилиан Строфолов, мой однокашник. Услышав про смерть Данцелота, он сочувственно мне пособолезновал и, когда я пожаловался на убогость моего пристанища, дал мне адрес предположительно ухоженной и недорогой гостиницы. Пожелав друг другу приятного пути, мы расстались. Чуть позже я нашел на узкой улочке маленький пансион, из которого как раз выходили выспавшиеся и явно пребывающие в отличном настроении наттиффтоффы. Если здесь остановились такие педантичные и слывущие скаредными типы, то уж точно заведение дешевое и чистое, вероятно, даже тихое, так как наттиффтоффы не стесняются вызвать силы правопорядка, если им кажется, что их покой потревожили.

Я попросил показать мне комнату. Ни одной летучей мыши в ней не нашлось, вода в умывальном тазике была прозрачной как стекло, полотенца и постельное белье — чистыми, из соседних номеров доносились не возмутительные звуки, а приглушенные голоса вежливых постояльцев. Я снял комнату на неделю и впервые с тех пор, как прибыл в Книгород, основательно помылся. И тогда, освеженный и преисполненный любопытства, отправился на новую экскурсию.

Книги, книги, книги, книги. Старые книги, новые книги, дорогие книги, дешевые книги. Книги в витринах и в шкафах, в тачках и в мешках, беспорядочно сваленные в кучу или педантично расставленные за стеклом. Сложенные в кренящиеся башни или рядком на тротуаре, связанные в пачки («Попытайте счастья: купите нашу пачку с сюрпризом!»), выставленные на мраморных постаментах, запертые за решетками в темных деревянных шкафах («Руками не трогать: подписанные первоиздания!»). Книги в кожаных и матерчатых переплетах, в меховых и шелковых. Книги с застежками из меди и железа, из золота и серебра. В некоторых витринах даже лежали особо дорогие, инкрустированные бриллиантами экземпляры.

Тут имелись приключенческие романы с вложенным платком для вытирания пота. Восторг-романы с сушеными листьями валерианы, которые можно понюхать, когда нервы уже не выдерживают от напряжения. Книги с тяжелыми навесными замками, запечатанные наттиффтоффской цензурой («Покупка разрешена, чтение запрещено!»). Один магазинчик торговал исключительно незаконченными произведениями, сплошь рукописными, которые обрывались на середине повествования, потому что авторы умерли в процессе написания. В ассортименте другого были только рукописи левшей, которые писали зеркальным шрифтом. Третий продавал преимущественно романы, главными героями которых были насекомые. Я видел букинистический, куда заходили только светлобородые карлики, и у каждого была повязка на глазу. И волкодлакскую лавку, торговавшую исключительно научно-популярной литературой.

Впрочем, крупные книжные магазины не ограничивались одной областью и свой ассортимент выставляли обычно в беспорядке: покупатели, по всей видимости, эту идею оценили — слишком уж радостно там копались. В специализированных лавках трудно было найти подписанные первоиздания известных авторов, которые все равно были не по карману рядовому посетителю, так как цены там кусались. А вот в перевязанной бечевкой «пачке с сюрпризом» большого книжного вполне могла оказаться книга, чья стоимость во много раз превосходила цену пачки, а если спуститься всего на несколько пролетов в подземные этажи, шансы найти что-нибудь поистине ценное резко возрастали.

В Книгороде действовал неписаный закон: указанная карандашом на задней обложке цена окончательная и баста! При огромных количествах макулатуры, которую беспрестанно сюда свозили, нередко случалось, что торговцы и подмастерья были слишком загружены работой, чтобы при сортировке правильно оценить стоимость книги. Иногда даже не хватало времени вообще посмотреть товар — на целые ящики и мешки ставили оптовые цены и сбывали поскорей. Так в оборот попадали раритеты и, получив ошибочный ценник, изгонялись в темные подземелья или погребались под стопами дешевого чтива. Они заваливались за шкафы, таились в ящиках под пожелтевшими каталогами издательств или лежали недостижимые на верхних полках, или же их сгрызали крысы и жуки-древоточцы. Эти сокровища и составляли главную привлекательность Книгорода. Туристы становились, так сказать, охотниками-любителями: тут каждый мог поймать удачу за хвост, если только искал достаточно долго.

Как правило, большинство гостей города экскурсоводы сразу по прибытии сплавляли в гигантские магазины, где складировалось в основном то, что ценности не имело. Но работники всегда подмешивали в дешевый товар небольшие «изюминки», чтобы и здесь удачливый турист мог найти что-нибудь «вкусненькое». Когда он ликующе размахивал книгой и во все горло радовался смехотворной цене, магазин получал самую действенную рекламу. Со скоростью лесного пожара распространялся слух, что там-то и там-то за несколько пир купили первоиздание «Маячка в полумраке» Монкена Миксунда, и ночь напролет магазин кишел покупателями, надеющимися на сходную удачу.

Обслуживающие массового потребителя универмаги замуровали или заставили свои входы в лабиринт стеллажами, чтобы ни один покупатель не мог забрести туда по ошибке. Но достаточно отойти всего на пару улочек от туристических троп и дешевых кофеен, и уже делалось интереснее. Магазинчики становились все меньше и, как правило, узкой специализации, фасады — артистичнее, а выставляемые книги — древнее и дороже. Отсюда можно было спуститься в ограниченные участки катакомб. Верно подмечено: в «ограниченные участки», так как эти лавки позволяли своим клиентам зайти лишь на несколько этажей вниз, там уже проходы тоже были замурованы или заставлены. Так вполне возможно было заблудиться на несколько часов в туннелях, но рано или поздно всякий находил дорогу назад. Если зайти в центр города еще дальше, дома становились все старее, магазинчики — все меньше, а туристы встречались все реже. В тамошних книжных приходилось иногда звонить в колокольчик или стучать дверным молотком, чтобы тебя впустили. Но отсюда можно было попасть в настоящие катакомбы. Если покупатель не был известным охотником за книгами, работники магазина его предостерегали, подробно рассказывали об опасностях и обращали внимание на то, где внизу можно добыть факелы, масляные лампы, провиант, карты и оружие. Здесь предлагали купить мотки крепкой бечевки километровой длины, один конец которой привязывали к крючку в магазинчике: тогда искатель приключений мог пуститься в поход без особого риска. Другие магазинчики предоставляли обученных подмастерьев, хорошо знавших определенные участки катакомб, — иными словами получались «блуждания с гидом».

Все это я прочел в книге Дождесвета, и потому даже мелкие, неказистые лавочки превращались для меня во врата в таинственный мир, но я уговаривал себя, что пока рано покидать город на поверхности. Мне предстояло особое дело: я шел в антикварный магазинчик Фистомефеля Смайка по адресу переулок Черного Человека, 333. По пути я очутился на большой площади — непривычное зрелище после узких улочек и зажатых домами переулков. Еще необычнее показалось мне то, что она не была мощеной и повсюду в земле зияли большие ямы, среди которых бродили туристы. Только потом, когда я увидел, что ямы не пусты, меня осенило: это же печально известное Кладбище забытых писателей!

Так прозвала площадь молва, официально она носила прагматичное имя Ямная площадь. Это была малоприятная достопримечательность Книгорода, — даже Данцелот рассказывал о ней, понизив голос. О настоящем кладбище говорить не приходилось, никто тут похоронен не был, во всяком случае, в обычном смысле этого слова. В ямах-норах обитали те писатели, которые не могли позволить себе крышу над головой. Они сочиняли на потребу туристов — за бросаемую им мелочь.

Я поежился. Ямы действительно напоминали свежевырытые могилы — и в каждой прозябал писатель-неудачник. Они были одеты в грязную рванину или завернулись в старые одеяла и писали на оборотах уже использованной бумаги. Норы служили им жилищем, и по ночам или в непогоду они вынужденно накрывали свои обиталища досками. Ниже этого замонийскому писателю пасть уже некуда, передо мной предстал кошмар всех членов пишущей братии.

— Мой брат — кузнец, — крикнул в одну из ям турист. — Напиши мне что-нибудь про подковы.

— Мою жену зову Грелла, — кричал другой. — Стихи для Греллы, пожалуйста.

— Эй, писака! — горланил третий наглец. — Сочини-ка мне что-нибудь.

Ускорив шаг, я поспешил пересечь площадь. Я знал, что здесь застряли также и писатели со славным прошлым, и по возможности старался вообще не заглядывать в ямы. Но это оказалось не так-то просто: словно по принуждению я бросал взгляд по сторонам. Глумящиеся дети кидали на головы беднягам песок и камни. Один пьяный упал в яму, и, гомоня, друзья вытаскивали его оттуда, в то время как с другого края мочился пес. Ничего этого поэт в яме не замечал, только писал себе стихотворение на куске картона. А потом случилось ужасное: я узнал соплеменника! В одной яме обретался Овидос Стихогран, один из кумиров моей юности. Я сидел у его ног, когда он устраивал свои любимые всеми в Драконгоре поэтические чтения. Позднее он отправился на чужбину, чтобы стать знаменитым писателем и прославиться на весь свет, и после, м-да… после о нем больше не слышали. Написав для пары туристов сонет, Стихогран зачитал его хриплым басом, а они глупо захихикали и бросили ему мелочь. В ответ он многословно их поблагодарил, показав при этом гнилые зубы. Тут он вдруг увидел меня и в свою очередь признал соплеменника. Его глаза наполнились слезами.

Я отвернулся и решил покинуть это зловещее место. Ужасно, до чего можно дойти! Наша профессия не обещает обеспеченного будущего, успех и провал идут бок о бок. Мне захотелось поскорей убраться с Кладбища забытых писателей. Я едва не побежал.

Остановившись, наконец, я огляделся по сторонам и понял, что опять очутился в каком-то убогом переулке. По всей видимости, туристические кварталы остались далеко позади, так как уже не было приличных домов и ни одного книжного, только дрянные развалюхи, из которых доносились пренеприятнейшие звуки. В дверных проемах маячили закутанные по глаза личности, одна из которых, когда я проходил мимо, зашипела:

— Пст… Разгром не желаете?

Ах ты, батюшки! Я попал в Ядовитый переулок! Это уже была не достопримечательность, а то место Книгорода, которого в принципе следовало избегать, если у тебя сохранилась хотя бы тень порядочности. Ядовитый переулок, пресловутое пристанище паршивых критиков! Здесь обитало истинное отребье Книгорода: самозванцы от литературы, за плату писавшие разгромные рецензии. Здесь можно было нанять ядовитые перья и натравить их на неугодных коллег по ремеслу, — если, конечно, тебе необходимы такие методы и у тебя нет ни грана совести. Критики затем преследовали свою жертву, пока окончательно не уничтожат ее карьеру и доброе имя.

— Полного разгрома не желаете? — прошептал пасквилянт. — Я работаю на все крупные газеты! — Нет, спасибо, — ответил я и с трудом подавил порыв схватить негодяя за горло, но все-таки не удержался от замечания: — Как же ты, отбросная тварь, смеешь поливать труд честных писателей грязью, из которой сам вылез? — накинулся я на него.

Закутанный издал противный чавкающий звук.

— А ты кто такой, что смеешь меня оскорблять? — тихо, но внятно спросил он.

— Я? Меня зовут Хильдегунст Мифорез! — гордо ответил я.

— Мифорез, гм, — пробормотал он и, достав из-под плаща блокнот и карандаш, что-то записал. — Ничего пока не опубликовал, иначе я бы знал. Я внимательно слежу за современной замонийской литературой. Но поскольку ты из Драконгора, твой черед еще придет. Вы, чертовы ящеры, не можете держать лапы подальше от чернил.

Я предпочел удалиться. И во что я только впутался, заговорив с этим подонком! — Лаптандиэль Латуда! — крикнул он мне вслед. — Тебе мое имя не надо записывать. Ты и так скоро обо мне услышишь.[6]

Заканчивался Ядовитый переулок, разумеется, тупиком. Поэтому мне пришлось еще раз пройти мимо всех развалюх и пасквилянта, который неприятно захихикал мне в спину. Покинув наконец это змеиное гнездо, я встряхнулся, как насквозь промокший пес.

Я пересек Квартал Наборщиков, где фасады домов были украшены орнаментами из стершихся свинцовых литер, и неспешно пошел по Аллее Редакторов, где из окон раздавались стоны и ругань несчастных, давших имя этой улице. Наверное, многих бедолаг приводило в отчаяние чтение нелепых перлов и выправление знаков препинания. После одного особо громкого вопля ярости из окна второго этажа вылетела стопа рукописных страниц, которые дождем посыпались мне на голову.

Теперь я окончательно распростился с туристическими окраинами и все глубже и глубже забирался в сердце Книгорода. Если верить книге Дождесвета, здесь располагались старейшие букинистические магазины города. Старинные фахтверковые дома с острыми крышами жались друг к другу точно престарелые чародеи, которые подпирали друг друга и презрительно таращились на меня черными провалами окон.

Сколь бы живописной ни была местность, мне не встретился ни один турист. Здесь не было ни уличных торговцев, ни декламирующих поэтов, ни «живых газет», ни котелков с расплавленным сыром, — лишь древние дома со слепыми витринами, закопченными изнутри, дабы не пропускать вредоносный свет. И вывесок на заведениях тоже почти не было, поэтому приходилось отгадывать, какие из лавочек букинистические. Здесь антикварное дело было поднято на высочайший уровень, а за черными стеклами, вероятно, в этот самый момент сидели баснословно богатые коллекционеры и знаменитые книжники, торгующиеся из-за раритетов, стоимость которых исчислялась домами и переулками. В этих местах невольно хотелось ходить на цыпочках. Поскольку полдень еще не наступил и заведение Фистомефеля Смайка скорее всего было закрыто, я остановился на перекрестке и задумался, не попытаться ли мне убить время, зайдя в какой-нибудь магазинчик. На двери одного книжного, над зачерненной витриной которого деревянные балки заканчивались жутковатыми мордами, я снова обнаружил разделенный на трое круг, какой украшал лавку Кибитцера, и прочел крошечную табличку под ним:

ИНАЦЕЯ АНАЦАЦИ

Литература ужасов и формулы проклятий

Ого! Букинистический магазин хоррора! Возможно, за прилавкам будет настоящая ужаска! С детства я мечтал увидеть живую ужаску. Это племя населяло детские книжки и старые сказки, которые читал мне на ночь Данцелот, и разумеется, мои кошмары тоже. Теперь мне представилась возможность, непосредственно познакомиться с какой-нибудь, а сам я стал достаточно взрослым, чтобы, увидев ее, не убежать с криком. А потому — внутрь! С приятной дрожью предвкушения я повернул ручку.

О моем приходе возвестило железное кряхтенье лет сто не смазанных петель. Полумрак внутри едва разгоняли несколько едва теплящихся масляных ламп-коптилок. Пыль, поднятая моим вторжением, затанцевала вокруг и забилась мне в нос. Я невольно чихнул.

Из-за стопки книг, как чертик из табакерки, выскочила высокая худая фигура в черном балахоне и громко взвизгнула:

— Чего желаете?

У меня чуть сердце не остановилось. Ужаска, и правда, была удивительно безобразной.

— Э… ничего не желаю, — выдавил я. — Хотел только посмотреть. — Только посмотреть? — не снижая тона, переспросила ужаска.

— Э… да. Можно?

Нервно ломая тонкие пальцы, худая фигура поплыла ко мне.

— Это специализированный магазин, — враждебно прокаркала она. — Сомневаюсь, что тут вы найдете, что ищете.

— Вот как? — воскликнул я. — На чем же вы специализируетесь?

— На литературе ужасов! — козырнула ужаска, словно одни эти слова могли выгнать меня из лавки.

Сделав вид, что на меня они не произвели ровным счетом никакого впечатления, я скользнул взглядом по корешкам. Книги предсказаний, книги заговоров от бородавок, сборники проклятий — ничего интересного для просвещенного драконгорца вроде меня. Мне действительно не было дела до этой потусторонней ахинеи, но недружелюбность карги меня разозлила. Вместо того чтобы развернуться и уйти, я остался в лавке и стал бессовестно прохаживаться вдоль полок.

— О, жуть-поэзия, — елейно заговорил я, — как увлекательно! А еще я страстно интересуюсь составлением прогнозов по жабьим внутренностям. Обязательно покопаюсь немного в ваших сокровищах.

Я решил поучить каргу хорошим манерам. С сего момента буду говорить с ней надменно и с презрением. Я наугад снял с полки книгу.

— Гм, «Прорицание судьбы через истолкование кошмаров» Монстрандауса. Это как раз по мне!

— Поставьте, пожалуйста, книгу на место. Она заказана.

— Кем? — резко спросил я.

— Э… э… я не знаю имени клиента.

— Тогда — чисто теоретически — заказ мог оставить я сам. Моего имени вы тоже не знаете.

Ужаска беспомощно ломала тонкие, как прутики, пальцы. Я бросил книгу в сторону полки, она пролетела мимо и упала на пол. От удара корешок отвалился.

— Оп-ля! — сказал я.

Ужаска, кряхтя, наклонилась над ней.

— А это у нас что? — восторженно крикнул я и ткнул пальцем в толстый том. — Книга орнийских ужаско-проклятий!

Подчеркнуто неловко я перевернул несколько страниц драгоценной книги, замяв их при этом, и громким, дребезжащим голосом начал зачитывать заклинание, вытянув руку в сторону ужаски, словно настоящий колдун:

Среди стройных стеблей бамбука

над черной дурман-травой

Тебя просверлят взглядом Бука

и призрак, парящий вниз головой.

Опасливо закрыв лицо руками, ужаска спряталась за шкаф.

— Перестаньте! — завизжала она. — Это могучие проклятия!

Умора! Она действительно верит в свое дурацкое фиглярство!

Я отбросил книгу. С глухим стуком она упала в старый деревянный ящик, из которого поднялось облачко тончайшей книжной пыли. Мне пришла в голову гениальная мысль. Медленно-медленно я повернулся к ужаске, инквизиторским жестом ткнул в нее указательным пальцем и немного приподнял кожистые крылья, так что плащ заколыхался у меня над плечами.

— У меня есть еще вопрос, — зарокотал я.

Это старый фокус динозавров. К полетам наши крылья не пригодны, они всего лишь наследство какого-то птеродактильного представителя моих доисторических родственников, но для того, чтобы топорщиться, подходят идеально. Всегда приятно видеть, какое впечатление это производит на неподготовленного зрителя. Достав из кармана рукопись, я сунул ее под нос ужаске, — так близко, чтобы она могла разобрать почерк.

— Вы случайно не знаете автора этих строк? — рыкнул я.

Лицо ужаски окаменело. Как загипнотизированная, она уставилась на страницы, из горла у нее вырвался слабый писк. Потом она отпрянула, натолкнулась на шкаф, схватилась за него и застонала, словно ее вот-вот хватит удар. Такая бурная реакция меня озадачила.

— Вы знаете автора, верно? — спросил я. Как еще можно было, истолковать ее поведение? — Нет. Никого я не знаю! — простонала ужаска. — Уходите из моего магазина!

— Я непременно должен выяснить, кто это написал. Помогите мне!

Но вдруг оправившись, ужаска угрожающе надвинулась на меня. Сузив глаза до крошечных щелочек, она театрально прошептала:

— Он глубоко под землю сойдет! С живыми книгами дружбу сведет! В темных пещерах ждет его кара того, кто для всех воплощенье кошмара!

Всем известно, что ужаски несут всякую околесицу, лишь бы произвести впечатление на клиентов. Со мной такой номер не прошел.

— И что же это у нас? Угроза? Или ужасковое пророчество?

— Это случится, если вы не уничтожите рукопись немедленно. Большего я сказать не могу. А теперь вон отсюда!

— Но вы же явно знаете, кто… — попытался поднажать я.

— Вон! — взвизгнула ужаска. — Или я позову литдозор! — Метнувшись за прилавок, она потянулась за шнуром, свисавшим от большого колокола под потолком. — Вон! — прошипела она снова.

Ничего не поделаешь. Я повернулся уходить, но не удержался:

— Еще кое-что!

— Уходите! — тяжело дыша, выдавила ужаска. — Просто уходите.

— Что означает разделенный натрое круг у вас на двери?

— Не знаю, — ответила ужаска. — И видеть вас больше не хочу. Впредь не смейте переступать порог этого магазина!

— А я считал ужасок провидицами. А вы, оказывается, мало чего знаете, — уколол я на прощанье.

Потом подчеркнуто неторопливо открыл дверь, заставив застонать петли, и, довольный, вышел на улицу.

Подставив лицо солнечным лучам, я прислушивался к звукам внутри магазина. Невнятно ругаясь себе под нос, ужаска возилась с замком входной двери. Вскоре лязгнул засов.

Великолепно! Бурный прогресс! Я всего пару дней в Книгороде, а мне уже дали от ворот поворот в двух магазинах!

Буквенная лаборатория Фистомефеля Смайка

«Семьдесят семь, семьдесят восемь…» К счастью, я хорошо разбираюсь в устаревших вычурных цифрах, которыми пользовались букваримики, иначе не смог бы разгадать номера домов.

Переулок Черного Человека оказался древнейшей улицей Книгорода. Здесь дома были такими старыми и обветшалыми, что до половины вросли в землю, и крыши у них скособочились точно сдвинутые набекрень шляпы их владельцев. На развалинах рос чертополох, а кровли покрывал ковер травы, в котором гнездились птицы. Ветхие домишки так накренились вперед, что противоположные строения почти соприкасались коньками крыш.

Да, дряхлые руины словно бы теснее придвигались друг к другу, чтобы, посовещавшись, вынести приговор незваному гостю — то есть мне. Хотя был уже поддень и солнце стояло высоко, в узком переулке царил полумрак, и я никак не мог отделаться от ощущения, что дома вокруг части единого здания, в которое я прокрался как вор. Кроме гудения насекомых и мяукания кошек — ни звука. Тут и там сквозь брусчатку мостовой проросли сорняки, а иногда я видел, как через дорогу шмыгают поджарые крысы. Неужели здесь хоть кто-то живет? Неудивительно, что нормальные туристы сюда не забредают. Мне казалось, что, перешагнув невидимый порог, я попал в другое время, на столетия или даже тысячелетия вспять, в потерянную эпоху, где бал правит запустение.

«Сто двадцать семь, сто двадцать восемь…» Меня знобило, мне невольно вспомнилась глава из книги Дождесвета, в которой псович рассказывал про мрачную историю этой местностии про легенду о Черном Человеке из Книгорода. Много веков назад здесь жили букваримики, сыгравшие значительную роль в истории города. Букваримия была особой книгородской разновидностью алхимии. Ее адапты были отчасти учеными, отчасти врачами, отчасти шарлатанами, отчасти антикварами и основали собственную гильдию. Искусство книгопечатания, антикварное дело, химия, биология, физика и литература смешались с заклинательной магией, наукой о прорицаниях и толковании звезд и прочей абракадаброй в погибельное варево, и рассказы о нем заполняли целые библиотеки произведениями в жанре хоррор.

«Двести четыре, двести пять…» В этих старых домах проводили диковинные опыты, дабы превратить типографскую краску в кровь и кровь в типографскую краску — уж не знаю, из каких бредовых соображений. Здесь, вероятно, разыгрывались невероятно ужасные сцены, когда в полнолуние букваримики собирались в переулках, чтобы справлять свои описанные в «Двенадцати тысячах правил» ритуалы, и при этом ставили страшные опыты над зверями и прочими живыми существами. Эти события — часть той эпохи, когда природные катастрофы и эпидемии выгнали книгородцев из лабиринтов, когда почки цивилизации лишь набухали, это было смутное время перехода от варварства к закону, от магических культов к истинной культуре. В Лейденском тупичке, ответвлявшемся от переулка Черного Человека, были созданы первые лейденские человечки. На соседних улочках разводили летучих кошек и, предположительно, даже живые книги. В приступе мании величия возомнив, будто все фантазии на бумаге можно воссоздать в реальности, букваримики проводили ужасные эксперименты, и долгое время эти места кишели тварями всех мастей.

«Двести сорок восемь, двести сорок девять…» Однажды (так рассказывает Дождесвет) букваримики захотели создать великана, гигантское существо из бумаги, которое защищало бы Книгород от любых напастей. Они стали разваривать книги, смешивать типографскую краску с травами, совершать загадочные ритуалы и наконец из измельченных бумаги и животных и истолченной земли с Кладбищенских топей Дульгарда слепили человека, который ростом был, как три дома. Дабы он вселял еще больший ужас, его пропитали типографской краской и назвали Черным Человеком. Потом десять букваримиков покончили с собой, пожертвовав свою кровь, чтобы пропитать ею великана.

Под конец в голову ему вбили железный штырь и во время грозы поставили ногами в две ванны с водой. Говорят, когда мощная молния ударила в штырь, Черный Человек пробудился к жизни. Издав жуткий крик, он, треща электрическими разрядами, вышел из воды. Букваримики возрадовались и стали бросать ввоздух свои остроконечные шляпы, но тут Черный Человек нагнулся, схватил одного и сожрал с потрохами. Затем он зашагал по городу, хватал без разбора вопящих жителей и проглатывал их. Он срывал крыши с домов, запускал пальцы внутрь и тащил в рот все, что двигалось.

Один букваримик набрался храбрости и подпалил Черного Человека факелом. И ужасно ревя, великан стал бродил по городу и собой поджигал один дом за другим, одну улицу за другой — пока сам не превратился в гору серого пепла. Так возник первый большой книгородский пожар.

«Триста, триста один…» Скорее всего какой-нибудь неловкий букинист просто опрокинул масляную коптилку, а после придумали такую возмутительно жуткую байку.

«Триста одиннадцать, триста двенадцать…» Но когда идешь по этим переулкам, мимо выгоревших развалин, бабушкины сказки кажутся почти правдой. Если когда-либо в Замонии и превращали типографскую краску в кровь, а бумагу — в живую плоть, то случиться такое могло лишь в сердце этого помешавшегося на книгах города.

«Триста двадцать два, триста двадцать три…» Центр Книгоро-да — это особенный мир, грань между безумием и реальностью здесь стала неясной, ускользающей, словно дерзновенные опыты алхимиков причудливо воплотились в архитектуру.

«Триста тридцать два… Триста тридцать три!» Все, вот он искомый адрес: переулок Черного Человека, 333. Тут должна быть букинистическая лавка Фистомефеля Смайка.

Но что за разочарование! Домик, похоже, самый маленький изо всех, какие я только видел в Книгороде, — скорее хижина ведьмы или летний сарайчик, чем серьезный антикварный магазин. К тому же зажат между черными руинами, в которых обитали, наверное, лишь летучие мыши. Единственно примечательным в нем было то, что после стольких веков он еще стоял. А ведь пригнули к земле домик по адресу переулок Черного Человека, 333 столетия: балки словно бы сами тут выросли, а не были обработаны инструментом, — явный признак ранней архитектуры Книгорода. Вкривь и вкось вились в стене сучья, дерево было угольно-черным и будто окаменевшим. Камни между балками фахтверка, на первый взгляд, сложены без строительного раствора: искусство, которым сегодня уже не владеют. Гранит и мрамор, крошечная галька и застывшая лава, железная руда, даже полудрагоценные камни: топазы и опалы, кварц и полевой шпат, — все так умело обработано, так искусно отшлифовано и изысканно подобрано, что каждый камешек сидит на своем месте и подпирает соседей. За минувшие годы строительный раствор давно раскрошился бы и здание рухнуло, но древнее мастерство одержало победу над возрастом. Устыдившись опрометчивости своего суждения, я присмотрелся внимательнее. Этот дом был истинным произведением искусства, трехмерной мозаикой, продуманной вплоть до микроскопического уровня. Я обнаружил, что между маленькими камешками лежали еще меньшие, а между ними — совсем крошечные, размером с рисовое зернышко — все тщательно подобраны, чтобы продержаться века. В глубоком почтении склонил я мою глупую голову. Так создается вечное искусство, думал я. Так нужно уметь писать.

— Да. Что этот дом истинная драгоценность, с первого взгляда не поймешь, — произнес низкий голос.

Вздрогнув, я оторвался от созерцания. В проеме беззвучно открывшейся двери стоял, прислонясь к косяку, червякул. Я уже видел в Книгороде несколько представителей этого народа, но ни разу столь внушительного. Зрелище было поистине гротескным: туловище червя с четырнадцатью тоненькими ручками переходило в голову, которая росла прямо из плеч и заканчивалась акульей пастью. Общую странность облика лишь усугубляло то, что данную голову украшала шляпа пасечника.

— Меня зовут Смайк. Фистомефель Смайк. Интересуетесь ранней архитектурой Книгорода?

— Честно говоря, нет, — несколько ошарашенно отозвался я и поискал визитную карточку. — Ваш адрес мне дал Клавдио Гарфеншток…

— А, старик Клавдио! Вы пришли ради древних книг.

— И опять нет. У меня есть рукопись, которая… — Вам нужна экспертиза?

— Вот именно.

— Великолепно! Желанное развлечение! А я-то уже собирался почистить ульи — исключительно со скуки. Но входите же, входите.

Фистомефель Смайк отодвинулся, и я, вежливо поклонившись, переступил порог.

— Хильдегунст Мифорез.

— Очень рад. Вы из Драконгора, не так ли? Я большой поклонник драконгорской литературы! Прошу, пройдемте в лабораторию.

Червякул заковылял вперед, и я последовал за ним по короткому темному коридору.

— Пусть шляпа вас не обманывает, — словоохотливо продолжал он. — Никакой я не пчеловод. Просто хобби. Когда пчелы уже не годятся для производства меда, их жарят и подмешивают в деликатесы. По-вашему, это бессердечно?

— Нет, — отозвался я и провел языком по небу, где еще осталось легкое воспаление.

— Столько шума из-за единственной склянки меда — в общем-то курам на смех. Шляпу я ношу потому, что считаю ее стильной. — Смайк гортанно хохотнул.

Коридор закончился у занавеса из свинцовых литер, нанизанных на тонкие плетеные шнуры. Раздвинув его массивным телом, Смайк прошел вперед, и я двинулся следом.

В третий раз за сегодняшний день я попал в иной мир. Первым был пыльный и плесневелый букинистический магазин ужаски, вторым — жутковатое историческое сердце Книгорода, а теперь меня впустили в святилище букв, помещение, которое было целиком посвящено процессу письма и его изучению. Оно было шестиугольным, с высоким, сходящимся под острым углом потолком. Огромное окно закрывала тяжелая бархатная портьера. По остальным пяти стенам тянулись стеллажи и полки, на которых громоздились стопы бумаги всевозможных цветов и форматов. Склянки с реактивами, пузырьки, сосуды со всяческими жидкостями и порошками. Сотни гусиных перьев стояли на аккуратных деревянных подставках, стальные перья разложены в перламутровых шкатулках. Пузырьки с чернилами всех мыслимых оттенков: черные, голубые, красные, зеленые, фиолетовые, желтые, коричневые, даже золотые и серебряные. Сургуч, печатки, штемпельные подушечки, лупы различных размеров, микроскопы и химические приборы, каких я никогда прежде не видел. И все залито танцующим, теплым светом свечей, тут и там мигающих на полках.

— Моя буквенная лаборатория, — не без гордости объяснил Смайк. — Я изучаю слова.

Более всего сбивали с толку размеры помещения. Снаружи домик казался совсем крохотным и хлипким, и я никак не мог понять, как в нем поместилась такая обширная лаборатория. Мое почтение к искусству древних строителей Книгорода все возрастало, и я пытался запомнить как можно больше деталей этого удивительного места.

Повсюду шрифты. На окне бархатная портьера с узором из букв замонийского алфавита, по стенам между стеллажами — таблицы окулистов с различными шрифтами, грамоты в рамках, исписанные грифельные доски, крохотные бумажки для заметок, пришпиленные к стене булавками. Посреди помещения высилась исполинская конторка, заваленная рукописями и лупами, заставленная чернильницами. Вокруг на маленьких столиках лежали литеры всех размеров, вырезанные из дерева или отлитые из свинца. Рядами стояли бутылочки с типографской краской, каждая со своим ярлычком и надписью о годе и составе — точь-в-точь дорогое вино. С потолка свисали шнуры узелкового письма и покачивались гипсовые таблички с иероглифами. Тут и там громоздились странные механизмы, чье назначение было для меня полнейшейзагадкой. Пол был выложен серыми мраморными плитами, на них искусно выгравированы различные алфавиты: древнезамонийский, пранаттиффтоффский, готический ужасок, друидические руны и так далее.

В центре виднелся в полу большой, сейчас закрытый люк. Неужели в лабиринт? В углу стоял небольшой ящичек с фолиантами — это были единственные книги, которые я здесь увидел. Не слишком богато для букинистического магазина. Может, библиотека где-то в пристройке?

— Есть еще кухонька и спальня, но большую часть времени я провожу здесь, — сказал Смайк, будто прочел мои мысли.

Никакой библиотеки? Но где же тогда его книги?

Только тут я заметил полку с лейденскими человечками.[7] Шесть маленьких искусственных существ буянили в банках и стучали в стекло.

— На лейденских человечках я изучаю звуковые характеристики текста, — объяснил Смайк. — Читаю им вслух стихи и прозу. Разумеется, они не понимают ни слова, но очень чувствительны к мелодике и интонации: от плохой лирики скрючиваются, как от боли, от хорошей — поют и танцуют. Печальный текст они распознают по тону и начинают плакать.

Мы остановились перед диковинным механизмом, — деревянным шаром, похожим на глобус, но без карты суши, зато с вырезанными на поверхности буквами замонийского алфавита. По всей видимости, механизм приводился в действие педалью.

— Романописная машина, — рассмеялся Смайк. — Очень древний прибор. Когда-то считали, будто он действительно способен механически создавать литературные произведения. Прекрасный образчик идиотизма букваримиков. Шар заполнен свинцовыми слогами, и если потянуть за рычаг, они вылетают из прорези внизу и выстраиваются в ряд. Разумеется, при этом получаются только фразы вроде «Пильдендон фульфригер фонзо нат тута галубрац» или еще что-нибудь в таком духе. Хуже звуковых стихов замонийского гагаизма! У меня слабость ко всякому бесполезному хламу. Вон там букаримическая батарея вдохновения. А это — холодильник идей. — Смайк указал на два гротескных прибора. — Невинное, наверное, было время, если такое вот сходило за технический прогресс. Напридумывали всякой чепухи про мрачные ритуалы и жертвоприношения. Это были дети, игравшие с буквами и типографской краской. Но когда я смотрю на современный литературный процесс… — Смайк закатил глаза.

Я, соглашаясь, кивнул.

— Если хотите знать мое мнение, — сказал он, — это не они, а мы сейчас живем в темные времена.

— Во всяком случае тогда еще не было паршивых критиков, — отозвался я.

— Вот именно! — воскликнул Смайк. — Кажется, мы понимаем друг друга с полуслова!

— А это?.. — я указал на люк.

— Да, это он! Мой личный вход в книгородский лабиринт. Лестница в Потусторонний мир. Уууу… — Изображая ужаску, червякул замахал всеми четырнадцатью ручками.

— Это вход, через который Дождесвет…

— Верно, — снова прервал мои нерешительные расспросы Смайк. — Отсюда Канифолий Дождесвет ушел на поиски Тень-Короля. — Его лицо посерьезнело. — Даже пять лет спустя я живу надеждой, что однажды он вернется. — Червякул вздохнул.

— Я прочел его книгу и с тех пор все гадаю, где там факты, а где вымысел.

Тут со Смайком произошла поразительная перемена. Казавшееся до сих пор таким мягким и уязвимым туловище вдруг подобралось и выросло в высоту, взгляд стал буравящим и строгим, а многочисленные ручки сжались в кулаки. — Правдивость Канифолия Дождесвета не подлежит сомнению! — загремел он свысока, да так, что на полках кругом зазвенели склянки с реактивами. — Он был героем! Истинным героем и искателем приключений. Ему не было нужды что-то выдумывать. Он действительно пережил то, о чем писал. И тяжко за это поплатился.

От раскатов голоса Смайка лейденские человечки задрожали, а некоторые и расплакались. Даже я попятился от этого ставшего вдруг грозным существа. Заметив это, он немедленно изменил позу. Снова обмяк и заговорил приглушенным голосом:

— Извините, пожалуйста, для меня это болезненная тема. Канифолий Дождесвет был моим близким другом.

Я поискал подходящие слова, чтобы осторожно сменить тему. — Вы верите в существование Тень-Короля? — спросил я. Смайк на секунду задумался.

— Не совсем верный вопрос, — сказал он, наконец. — Те, кто достаточно долго прожил в Книгороде, не сомневаются в его существовании. В тихие ночи я не раз слышал его вой. Гораздо интереснее кажется мне иной вопрос: он добрый или злой? Дождесвет, например, считал, что душа у него добрая. Другие же, напротив, утверждают, что Тень-Король собственноручно расправился с самим Дождесветом.

— И какой версии придерживаетесь вы?

— Там, внизу, охотника за книгами поджидают тысячи опасностей, и в исчезновении Дождесвета можно винить любую. В катакомбах обитают сфинххххи, вырастающие до размеров лошади. Гарпиры. Страшные книжнецы. Мстительные охотники за книгами. И кто знает, какие еще безжалостные твари. Почему именно Тень-Король должен быть виноват в исчезновении Дождесвета? Гадать можно до бесконечности.

— А вы не знаете, откуда у страшных книжнецов взялось такое имя? — спросил я. — Они что, действительно такие ужасные?

— Их так окрестили охотники. По той причине, что книжнецы не чураются пожирать даже самые ценные раритеты. Предположительно, когда поблизости нет ничего съедобного, они питаются книгами. — Смайк рассмеялся. — Для охотников ужаснее, когда пожирают ценную книгу, чем когда съедают живое существо. — У них, кажется, собственные правила.

— Охотники за книгами опасны. Держитесь от них подальше. И профессиональных соображений мне довольно часто приходится вести с ними дела, но я стараюсь по возможности ограничить контакты. Всякий раз после встречи с охотником чувствуешь себя заново родившимся. Потому что остался в живых.

— Не перейти ли нам к делу? — спросил я.

Смайк усмехнулся.

— У вас есть для меня работа? Может, сперва чаю? Или бутерброд с пчелами?

— Спасибо, нет! — поспешно отклонил я. — Мне бы не хотелось злоупотреблять вашим гостеприимством. Я ищу автора одной рукописи. Минутку, минутку…

Я порылся по карманам в поисках манускрипта и не сразу нашел его. После эффектной выходки в лавке ужаски я просто сунул его в другой карман.

— Ага, давайте-ка посмотрим, — пробормотал Смайк и схватил страницы, которые я, наконец, вытащил. Вставив в правый глаз монокль с толстой линзой, он развернул листки. — Гм… — пробормотал он. — Сорт «Гральзундская изысканная», изготовлена на предприятии «Верходеревная Бумажная Фабрика», двести граммов. — Он понюхал рукопись. — Шероховатый край. Вероятно, устарелый станок — пятьсот пятьдесят шестой или пятьсот пятьдесят седьмой модели. Содержание кислот повышенное…

— Это мне известно, — нетерпеливо прервал я. — Но речь о содержании.

Мне не терпелось увидеть, какое впечатление произведет на него текст. Если он хоть сколько-то разбирается в литературе, он будет поражен.

Фистомефель Смайк поднес письмо ближе к моноклю. Уже на первом предложении его обрюзгшее туловище словно бы пронзила невидимая молния. Он вскинулся, как конь, и затрепетал, по жировым складкам пробежала легкая дрожь возбуждения. У него вырвался звук, на который, по-видимому, способны только червякулы: высокий свист, сопровождаемый более низким гортанным рокотом. Потом он глубоко вздохнул и некоторое время читал молча. Внезапно он взревел — от хохота. Это был длительный приступ, от которого его туловище заколыхалось точно бурдюк с водой. Наконец он успокоился, но то и дело подхохатывал и задыхался и снова и снова бормотал под нос что-то одобрительное, а затем опять погружался в напряженное молчание.

Я невольно улыбнулся. Да, такие же ощущения письмо вызвало и у меня. Разбирался толстяк в литературе, и чувства юмора ему тоже было не занимать.

Дочитав, почерковед погрузился в глубокое раздумье, я как будто перестал для него существовать. Его взгляд остекленел, несколько минут он вообще не шевелился. Но вот, он опустил письмо и словно бы очнулся от глубокого транса.

— Силы небесные, — выдохнул он, глаза его были влажные от слез. — Это же просто сенсация! Шедевр гения!

— Ну и? — нетерпеливо спросил я. — Вы знаете автора? Может хотя бы дадите какую-нибудь подсказку?

— Так не получится, — улыбнулся Смайк, еще раз оценивающе рассматривая страницу, на сей раз через огромную лупу. — Я должен сперва провести силлабический анализ. Потом графологический параллелограмм. Не помешал бы замер стиля, и мне нужно будет пересчитать плотность метафор на число букв. Провести каллиграфическое калибрирование под алфавитным микроскопом. Акустическую пробу на лейденских человечках. Анализ частичек кожи на бумаге… м-да, все по полной программе. На это ушло бы… уйдет, по меньшей мере, целая ночь. Скажем так: если вы оставите рукопись прямо сейчас, завтра к полудню я уже смогу сообщить вам побольше. Имя автора скорее всего назвать не смогу, но несколько его характерных черт — обязательно. Левша он или правша. Сколько лет ему было на момент написания. В какой части Замонии он родился. Вес тела. Черты характера, темперамент. Какие авторы оказали на него влияние. Какими чернилами он пишет. Где их производят. И так далее. Если, написав это произведение он стал известным, можно будет вычислить имя. Но на это потребуется больше времени. Мне тогда придется порыться в библиотеке почерков. Вы еще сколько-то у нас пробудете?

— Зависит от того, сколько стоит ваша экспертиза.

Смайк усмехнулся. — Об этом не беспокойтесь! Денег я не возьму.

— На такое я не могу согласиться.

— Ах, знаете, в принципе я работаю бесплатно. Зарабатываю я на антикварных книгах.

Про них я совсем забыл. Но какие книги он имеет в виду? Ящик в углу?

— Но уже прямо сейчас могу сказать одно, — продолжал Смайк, — мы имеем дело с ценной рукописью. Насколько ценной, еще предстоит выяснить. Но вам лучше остерегаться кому-либо про нее рассказывать. В Книгороде масса темных личностей. Здесь могут зарезать темной ночью даже из-за неподписанного второго издания.

— Вы хотите оставить рукопись у себя?

— Если, вы торопитесь, то да. Если вы хотите поручить экспертизу кому-то другому… — Он протянул мне страницы. — Могу дать адреса нескольких выдающихся коллег.

— Нет, нет. Оставьте ее на ночь у себя. Для меня дело спешное.

— Я выпишу вам квитанцию, — сказал он.

— Нет, не нужно, — пристыженно отозвался я. — Я вам доверяю.

— Что вы, я настаиваю! Ведь я состою в Книгородской Гильдии Почерковедов. У нас все по правилам. — Выписав квитанцию, он протянул ее мне.

— Ну вот. Это была работа, а теперь — удовольствие. Хотите посмотреть мой ассортимент?

— Не откажусь, — ответил я.

Но какой ассортимент он имеет в виду? Свой набор лейденских человечков?

Смайк указал на ящик с книгами.

— Не стесняйтесь! Копайтесь сколько душе угодно! Возможно найдете что-нибудь привлекательное.

Вероятно, так он исподволь давал понять, что в возмещение его бесплатных трудов я должен купить книгу. Возможно, мне удастся отыскать что-нибудь такое, к чему я мог бы изобразить интерес. Подойдя к ящику, я опустился на колени и поднял первую книженцию. И едва не уронил ее снова: это была «Кровавая книга»! Червякул сделал вид, будто вообще не обращает на меня внимания. Напевая себе под нос, он разглаживал страницы моей рукописи тяжелым пресс-папье.

Я воззрился на «Кровавую книгу». Невероятно! Это действительно было переплетенное в кожу летучей мыши издание, якобы написанное кровью демонов! Одна из тех книг «Золотого списка», которые пользуются наибольшим спросом. Уникальный экземпляр. Музейная редкость. Стоимость этой книги измерялась не домами, а целыми кварталами города.

— Загляните же внутрь! — посоветовал, посмеиваясь, Смайк. Дрожащими руками я открыл тяжелый том. Мой взгляд упал на следующую строчку: «Ведьмы всегда стоят среди берез». Не могу объяснить почему, но от этих слов меня обуял такой страх, какого я еще никогда не испытывал. На лбу выступил холодный пот.

Захлопнув книгу, я отложил ее в сторону.

— Любопытно, — еле-еле выдавил я.

— Демонистика не всякого привлекает, — отозвался Смайк. — Мне тоже она кажется слишком мрачной. Сам я эту книгу не читаю, только ей владею. Поищите еще! Возможно, найдете что-нибудь подходящее. Я поднял из ящика следующую книгу — и снова вздрогнул, прочитав название: «Молчание сирен» графа Ктанту фон Кайномаца, и при том подписанное первоиздание. Да, признаю, тривиальная литература. Но какая! Единственная провальная книга Кайномаца, первый тираж которой весь до одного этого экземпляра был пущен под нож. Вскоре к Кайномацу пришел успех, и стоимость «Сирен» взлетела до небес. Разумеется, потом роман переиздали, но этот экземпляр первого издания с иллюстрациями Верма Тослера стоил целое состояние. Я рискнул открыть заднюю обложку, чтобы посмотреть на цену. Она действительно там значилась: крохотные цифры карандашом в уголке, и от астрономической суммы у меня голова пошла кругом. Я осторожно отложил книгу в сторону.

— Не жалуете тривиальные романы? — спросил Смайк. — М-да, впрочем, они скорее для зеленых юнцов. Взгляните на следующую!

Я достал из ящика еще один тяжелый том.

— Это же «Солнечные хроники»! — тяжело выдохнул я. — Одна из самых дорогих книг на свете!

— Ну да, — усмехнулся Смайк, — и то только потому, что в типографскую краску подмешали толченые алмазы Затмения Луны. С точки зрения литературы, полный мусор. Но при свечах буквы так красиво сверкают.

— Боюсь, мне это не по карману, — сказал я, поднимаясь. Таких сокровищ я еще нигде не видел.

— Вы правы, — согласился Смайк. — Простите мне небольшую шутку. Просто мне хотелось немного похвастаться. Они — маленькие радости моей одинокой профессии. Если бы вы посмотрели дальше, то нашли бы еще семь названий, все из «Золотого списка». К тому же из его верхних строчек.

— Мне советовали познакомиться с вашим ассортиментом. И я не разочаровался.

— М-да, — протянул Смайк, — кое-кто набивает огромные залы тысячами книг и держит орды продавцов. Я предпочитаю работать один. Я — за специализацию. Правду сказать, это самый специализированный букинистический магазин во всем городе. Теперь вы, разумеется, понимаете, почему я могу отказаться от гонорара. — С этими словами он вывел меня из лаборатории.

— Могу я дать вам один совет на дорогу? — спросил Фистомефель Смайк, когда я уже снова стоял на улице. — Подсказку коренного жителя?

— Разумеется.

— Если у вас нет никаких планов, посетите сегодня вечером вот это. — Он протянул мне рукописную карточку.

— Что это? — спросил я. — Музыкальный вечер?

— Не совсем. Это нечто большее, чем просто исполнение музыкальных пьес. Поверьте, вы не пожалеете. Это поистине изюминка нашей культурной жизни. Не для туристов.

— Честно говоря, я собирался пойти сегодня на литературный вечер. «Каминный час», сами понимаете…

— А… «Каминный час»! — отмахнулся Смайк. — «Каминный час» в Книгороде бывает каждый вечер! Но трубамбоновый оркестр нибелунгов дает концерты не часто. Это поистине событие. Но я вовсе не собираюсь вас уговаривать. Возможно, у вас аллергия на трубамбоновую музыку.

— Не рискну утверждать. Никогда ее раньше не слышал.

— Тогда обязательно пойдите. Это своего рода акустическое приключение. Жаль, что я сам не смогу, — вздохнул Смайк. — Работа… — Он со стоном постучал пальцем по рукописи. — До свидания, — попрощался я. — Значит, завтра в полдень я снова зайду?

— Да, до завтра! — Махнув еще раз, Смайк тихо запер дверь.

Лишь вернувшись в оживленные кварталы (на сей раз я сделал крюк, чтобы обойти Ядовитый переулок и Кладбище забытых писателей), я заметил кое-что любопытное: переулок Черного Человека завивался спиралью много раз вокруг места, где стоял дом Фистомефеля Смайка. Вероятно, это было самое древнее наземное строение города.

«Каминный час»

«Каминный час». Так называли в Книгороде блаженное вечернее время, приятное завершение торгового и литературного дня. Когда в камин клали толстые поленья и зажигали трубки, когда тяжелое ароматное вино играло в пузатых бокалах, когда начинали свои выступления выдающиеся чтецы, — тогда и наступал «Каминный час». Тогда потрескивали поленья, летели искры, и читальню наполнял золотистый отблеск. Тогда открывали старинные фолианты и еще пахнущие типографской краской новинки, и слушатели придвигались ближе, чтобы послушать что-нибудь, испытанное временем или современное, эссе или новеллу, отрывок из романа или переписки, поэзию или прозу. «Каминный час» — это то время, когда отдыхает тело и воистину просыпается дух, когда оживают литературные персонажи, чтобы затанцевать среди слушателей и чтецов.

Кроме того, давайте посмотрим правде в глаза, «Каминный час» — это время рекламы. Прискорбно, но факт: замонийская литература тоже вынуждена подчиняться законам рынка. А в Книгороде, этом пристанище бесчисленных сочинений, особенно тяжело привлечь публику к какому-то конкретному произведению. И именно этой цели служил «Каминный час» с его чтениями.

Все мастера-чтецы Книгорода принадлежали к гильдии, которая существовала уже несколько столетий и наряду с педантичным уставом и инструкциями имела строжайшие правила приема. Кто читал в Книгороде профессионально, прошел суровую школу и в совершенстве владел своим ремеслом. Зачастую чтецами подвизались бывшие актеры и певцы с мощными голосовыми связками и развитой мимикой. Что книгородские чтецы — самые лучшие, знала вся Замония. Когда того требовал текст, их голоса с легкостью взмывали высочайшими сопрано и обрушивались в самые нижние басовые ноты. Экспромтом они пели как соловьи или выли как волкодлаки, умели нагнать на публику жутчайший страх или рассмешить до слез. Каждый писатель Замонии мечтал, чтобы его произведения читали книгородские мастера, но не всякому выпадало такое счастье. Ведь здешние чтецы были капризны и придирчивы, и кем они пренебрегли, тот считался второсортным, сколько бы ни получил премий или какими тиражами ни продавался.

Я стоял перед черной грифельной доской с афишей на сегодняшний вечер. Можно было выбрать между чтениями из «Лодка, груженная горошинами» Хетлебема Горха, «Воздушное лицо» Бегемота Оркана, «Мои секунды длиннее ваших волос» Коконуса Нусгоко и «Спасенное спасибо» Голиата Вчерашнего. Кроме того, будут отрывки из «Дома с сотней ног», «Дуновения и теней», «Где растет ветер», «Если уж, то вчера» и «Несмеянный анекдот» — и все на одной единственной улице, и это не говоря уже о дюжине прочих представлений рангом пониже, и все бесплатно, а иногда даже с дармовым пивом!

Переходя от витрины к витрине, я смотрел, как собираются у потрескивающих каминов люди — с чайными чашками и винными бокалами, смеясь и болтая, исполнившись предвкушения. Неужели я пропущу такое? Ради какого-то трубамбонового концерта?

«А… каминный час»! — эхом прозвучал у меня в голове голос червякула. — «Каминный час» в Книгороде бывает каждый вечер! Но трубамбоновый оркестр нибелунгов дает концерты не часто». Верно: «Каминный час» действительно каждый вечер, а я непременно предполагал еще здесь задержаться. Намеки Фистомефеля Смайка разбередили мое любопытство. «Изюминка», — сказал он и: «не для туристов», что меня особенно привлекало — как раз потому, что я сам был туристом. «Каминный час» — для недотеп, а меня ждет кое-что позначительнее. К тому же по личному приглашению именитого книгородца. Я отвернулся от витрин, и ноги почти сами собой понесли меня к городскому парку.

Солнце уже давно зашло, воздух был прохладным и свежим, мне стало немного зябко, так как я забыл последовать совету в приглашении и захватить шарф. И действительно почти все посетители были укутаны в теплые одежды, и я почувствовал себя тем более чужим. Среди слушателей я был единственным драконгорцем. Длинные ряды садовых стульев стояли под открытым небом перед эстрадой-раковиной. Я мог бы сидеть в каком-нибудь теплом букинистическом перед потрескивающим камином, со стаканом бесплатного глинтвейна в руках и слушать, как легендарный мастер-чтец читает отрывок из «Если уж, то вчера», романа, в котором тема «упущенных возможностей» раскрыта с особым изяществом.

Упущенные возможности, ха! Среди всего прочего я сейчас упускаю чтение на три голоса из «Несмеянного анекдота», сказочно комичного жизнеописания великого юмориста Анекдотьона Пекки. Или поэтический вечер со стихами Ксеппа Юпо, моего кумира в поэзии. А вместо этого я, всем телом дрожа от холода, жду исполнения скорее всего тягомотной духовой музыки. Если концерт не начнется сию минуту, я просто встану и… Ага, наконец-то, музыканты вышли на сцену! И мое сердце тут же упало… Нибелунги! Про это я совсем забыл! И, пожалуйста вам, нибелунги! Нет, я не сторонник расхожих предрассудков против жителей Нибелунгии. Нет, просто известно, что из-за туманного климата своей родины они более других склонны к меланхолии и потому сплошь депрессивные типы с глубоко укоренившейся тягой к смерти. Еще им приписывали преступные заговоры, грабеж жертв кораблекрушений и тому подобное. От этих веселья не жди.

Сам вид нибелунгов не способствовал поднятию настроения: пористые, одутловатые лица, бесцветная кожа и меланхоличные глаза, и вообще они походили на затянутые в черные костюмы дождевые тучи. На публику они уставились так горестно, точно вот-вот расплачутся или совершат коллективное самоубийство. Неприятное ощущение, что я попал на поминки, усилилось, и я нетерпеливо скользнул взглядом по аудитории. И в первом ряду обнаружил Хахмеда бен Кибитцера. Он с упреком зыркнул на меня желтыми глазами… а рядом с ним оказалась Инацея Анацаци, ужаска из книжной лавки хоррора! Она что-то говорила Кибитцеру и обвиняюще указывала на меня тонким пальцем. Я съежился на неудобном садовом стуле. М-да, вот так влип.

Концерт начался с мучительной увертюры: музыканты надули щеки, от чего их лица стали еще более лягушачьими, и из инструментов пробились первые нескладные ноты, неблагозвучное, сдавленное гуденье безо всякой гармонии.[8] Они как будто умышленно играли, кто в лес, кто по дрова, а некоторые мучители издавали самые обычные хрипы. Я ушам своим не верил. Это было не просто плохо, это было ужасно наглое, умышленное издевательство над публикой. А для меня последняя капля.

Подобрав плащ, я уже хотел попросить соседей пропустить меня, но тут в ледяном воздухе зазвенела первая гармония — музыканта сыграли дуэтом. Только тогда я понял, что музыкантам, наверное, надо было сперва разогреться. Я решил дать им еще один шанс.

Какой-то трубамбонист завел легкомысленную и игривую мелодию, и постепенно ее подхватили остальные. Теперь оркестр зазвучал как единое целое. Я огляделся по сторонам, чтобы проверить реакцию публики, и обнаружил, что все сидят с закрытыми глазами и слегка покачиваются в такт. Возможно, здесь такое считается хорошим тоном, по крайней мере, избавляет от необходимости смотреть на горестные лягушачьи физиономии нибелунгов, поэтому я тоже закрыл глаза и сосредоточился на музыке.

Трубамбоновый концерт

Встал особо толстый нибелунг, набрал в грудь побольше воздуха и, выдув чистую ноту, задержал ее.

Долго.

Очень долго.

Почти сенсационно долго — технически, с точки зрения дыхания, почти невозможно. Не набирая еще воздуха, не давая звуку ослабнуть или задрожать, он держал его долгие минуты. Не слишком блестящий тон: ни высокий, ни низкий — средний.

Я снова закрыл глаза и увидел черный луч, тянувшийся бесконечно и прямо как стрела через белую пустоту. И тут же понял (не спрашивайте, друзья мои, почему!), что это легендарный бухтингский пратон, первый официально принятый тон в истории замонийской музыки.

Тепло гудел он у меня в ушах, и в моем сознании сложилась история. Была ли она воспоминанием из школьных лет? Или поблекшими образами из какой-то книги? Это была старинная бухтингская легенда о пратоне, который тогдашний правитель, князь Ориан Бухтингский повелел отыскать своим музыкантам. По его распоряжению этот тон должен был лечь в основу всей замонийской музыки, стать мерилом, сообразуясь с которым будут сочинять и исполнять музыку в грядущие века. Звучание у него должно быть не слишком экспрессивное, но и не слишком сдержанное, ничего радикального, никаких пограничных звуков, но такое, чтобы по нему расценивать все остальные, и чтобы он не звучал обывательски. Ориан приказал немедленно сыскать ему такую ноту.

Слетелись бухтингские музыканты и стали измерять и взвешивать все возможные тона и звуки: от оглушительного грохота кузнечных молотов по наковальне до еле слышного вопля ужаса устрицы, когда вскрывают ее домик. Но все они были или слишком громкими, или слишком тихими, слишком пронзительными или слишком глухими, слишком визгливыми или слишком низкими, слишком жидкими или лишенными объема, слишком чистыми или слишком смазанными. Музыканты отчаялись, ведь князь славился своей беспощадностью. И тем, что если подданные не исполняли его приказы достаточно быстро, заставлял их съедать флоринфские стеклянные клинки.

Уже совершенно отчаявшись, главный дирижер как-то проходил мимо одного домика, из окна которого раздалась та самая нота, которую так искали: не слишком высокая, не слишком низкая, чистая, длительная и основательная. Невинный, прямолинейный тон, из которого можно создавать целые симфонии.

Дирижер (молодой неженатый наттиффтофф хорошей наружности) вошел в дом и увидел там наттиффтоффскую девушку (также безупречного телосложения), которая играла на блок-флейте. Дирижер без памяти влюбился в девушку, а девушка — в него. Он привел возлюбленную к князю, которому она сыграла на блок-флейте свою ноту, и князь официально возвестил, что пратон, наконец, найден.

Но уже можно предположить, что это еще не конец, ведь легенда, как почти все замонийские истории, должна закончиться печально. Итак, князь тоже влюбился в девушку и приказал своему счастливому сопернику съесть тарелку стеклянных ножей, от чего тот, хрипя, скончался. Затем девушка от любовной тоски тоже проглотила несколько предметов с острыми краями и — по вполне понятным причинам — почила в ужасных муках. И, наконец, сам граф Ориан Бухтингский пообедал бриллиантами короны, так как не смог снести вины, и умер тяжкой смертью от множества обильных внутренних кровотечений. Но пратон с тех пор составляет основу всей замонийской музыки.

Эта крайне драматичная история промелькнула перед моим внутренним взором так выразительно, будто театральный спектакль, воплощенный в одной длящейся ноте трубамбона, которая теперь понемногу стихала.

Я открыл глаза. Толстый трубамбонист отнял ото рта свой инструмент и сел. Я откинулся на спинку стула. Невероятно! Музыка, способная без пения и слов передавать повествование! Это много лучше чтения вслух. И лучше любой традиционной музыки. Да это же новый вид искусства! Литературная музыка!

Слушатели возбужденно переговаривались. Я увидел, как ужаска вытирает Кибитцеру пот со лба.

— Грандиозно! — с трудом переводя дух, проговорил гном рядом со мной. — Я слышал эту вещь уже с десяток раз, но все равно так переживаю, так переживаю! Да что там… Дальше станет только лучше.

— У меня самого было такое ощущение, будто я стекла наелся! — сказал голос у меня за спиной.

Как в такое поверить?! У всех присутствующих здесь было одно й то же видение. По всей видимости, слушатели были тесным кружком, который раз за разом приходит на такие концерты. И при этом видит те же картины, переживает те же истории. Я счел бы такую форму передачи содержания невозможной, если бы сам при том не присутствовал. Вот теперь я точно не жалел, что послушался Фистомефеля Смайка. Завтра обязательно надо будет поблагодарить червякула.

Музыканты снова встали, их инструменты звучали теперь переливисто, чуть заунывно, будто шарманка, и я с готовностью закрыл глаза. Передо мной возникли каменные крепости на фоне грозовых туч. Флаги развеваются над горами тел поверженных воинов в бурых от запекшейся крови доспехах. Сварливые вороны опускаются на виселицы, где покачиваются повешенные. Дымящиеся костры с прикованными к столбам обгорелыми скелетами. Очевидно, я перенесся в замонийское средневековье. Для меня оставалось загадкой, как музыканты извлекают из трубамбонов звуки примитивных духовых и струнных инструментов того времени: крякающих дудок и монотонных шарманок, способный разжалобить камень вой волынок и переливы расстроенных скрипочек. Теперь передо мной простерлась любимая всеми долина, край бесконечных зеленых виноградников под сияющими солнечными небесами. А посреди виноградников высилась полая, полная черной воды гора, похожая на вскрытый череп великана.

Да, это Винная долина, самая большая область виноградарства в Замонии, раскинувшаяся вокруг Гаргулльянского Черепа. И снова, сам не понимая откуда и почему, я догадался: это история Гиццарда фон Ульфо и его легендарного кометного вина. До сих пор я сталкивался с ней лишь в поэтическом варианте, в стихотворении «Снежное вино кометы» Сандрока Алексба. Но сейчас меня захлестнули события той ужасной средневековой драмы. Каждые несколько тысяч лет через нашу Солнечную систему проходит комета Линденхупа и оказывается к нам так близко, что целое лето превращается в единый непрерывный день.

Гиццард фон Ульфо, самый могущественный виноградарь замонийского средневековья, владелец многочисленных виноградников и алхимик-любитель, был убежден, что посаженные весной того невероятного лета лозы дадут такое вино, которое по вкусу превзойдет все, что когда-либо наливали из бутылки. Иными словами, он хотел создать кометное вино.

Комета приближалась, дни становились все длиннее, и жар солнца и свет небесного тела придали лозе Гиццарда фон Ульфо такие свойства, каких даже не ждали. Лозы росли гораздо быстрее, виноградины напоминали дыни, их приходилось обеими руками рвать по одной и, покряхтывая, тащить к прессу. Их сок был густым и тяжелым, насыщающим и вкусным, а полученное из него вино стало лучшим во всей Замонии. И у Гиццарда фон Ульфо было его тысячи бочек. Однажды фон Ульфо велел созвать в усадьбу всех виноградарей, бочаров и давильщиков, садовников и сборщиков урожая, а после запереть ворота. С топором в руках он выступил перед своими людьми и без единого слова начал рубить в бочках дыры. Все решили, что он лишился рассудка, и попытались его удержать, но Гиццард фон Ульфо не дал себя остановить и не успокоился, пока не разбил последнюю бочку, пока последние капли не ушли в землю, и вся усадьба не напиталась вином кометы.

Тогда Гиццард фон Ульфо поднял повыше одну бутылку и, ликуя, возвестил:

— Вот, люди, это последняя и единственная бутылка кометного вина. Самого вкусного, самого лучшего, самого редкого и дорогого вина Замонии. Мне не нужно больше складировать и хранить бутылки и бочки, мне не нужно больше платить налоги и зарплаты, меня не будет терроризировать Алкогольное Ведомство Замонии. Мне достаточно лишь одной этой бутылки, которая теперь стала бесценной, и день ото дня будет все дороже. Я ухожу на покой.

— А как же мы? — спросил один из работников. — Что будет с нами?

Гиццард фон Ульфо поглядел на него с жалостью.

— С вами? — переспросил он. — А что должно быть с вами? С сего момента вы уволены.

Только в это мгновение, когда с бутылкой самого дорогого на свете вина в руках он стоял в окружении сотен уволенных рабочих, Гиццард запоздало сообразил, что об увольнении лучше было бы сообщить письменно. Глаза работников горели жаждой крови — а еще алчностью, желанием заполучить ту бесценную бутылку. Круг стал понемногу сжиматься.

«Будь что будет, — подумал Гиццард фон Ульфо, который пусть и был никудышным работодателем, но ни в коем случае не трусом. — Если уж умирать, то хотя бы пьяным! Никто, кроме меня, не будет обладать кометным вином!»

Отбив горлышко бутылки, он выпил ее залпом, а после на него навалились работники. Но он недооценил алчность, которую разбередила его речь. Работники отнесли Гиццарда фон Ульфо к самому большому прессу в усадьбе, бросили его туда — и выдавили все соки. Они выжимали его, пока не вышла последняя капля кометного вина, смешанная с кровью фон Ульфо, а после слили ужасный напиток в двойную бутыль. Теперь это и вправду было самое редкое и дорогое вино Замонии. Но поистине страшная история кометного вина только начиналась, поскольку своим меняющимся владельцам оно приносило лишь несчастья и беды.

Работников казнили за убийство Гиццарда фон Ульфо, следующего владельца бутыли расплющил метеорит, а третий был съеден во сне муравьями. Куда бы ни попадала бутыль, всюду вскоре воцарялись ненависть и смертоубийство, безумие и война. Напитку приписывали всевозможные свойства и качества. Кое-кто даже считал, что оно способно пробуждать к жизни мертвецов, и особенно его ценили алхимики. Кометное вино переходило из рук в руки, оставляя за собой кровавый след по Замонии, пока однажды он не оборвался, и бутыль с вином Гиццарда фон Ульфо не исчезла, будто ее поглотила земля.

Эпилогом подрагивало долгое тремоло, воплотившее весь ужас этой трагедии. За ним — полная тишина.

Я очнулся. Повсюду вокруг — возбужденное перешептывание. Трубамбонисты с довольными минами чистили мундштуки.

— Это нечто новенькое, — удивился гном рядом со мной. — На прошлой неделе истории про кометное вино не было.

Ага, значит, здесь не каждый раз играют одно и то же. Я почувствовал себя польщенным, что попал на премьеру, а также что становлюсь ближе к кружку почитателей нибелунгской музыки. Теперь меня не утащили бы отсюда и десять мидгардских змеев. Я хотел еще. Еще трубамбоновой музыки.

Слушатели успокоились, и музыканты снова подняли инструменты.

— Надо полагать, теперь будет жуть-музыка, — с явным предвкушением сказал гном. — Недурное продолжение кровавой истории кометного вина.

— Жуть-музыка? — переспросил я.

— Пусть для вас будет сюрприз, — загадочно ответил гном. — Вот сейчас мурашки по коже побегут, ха-ха! Но скажите, разве вы не принесли с собой плед? Вы же до смерти замерзнете!

Но теперь мне это было безразлично. Ради трубамбоновой музыки я готов был на любые жертвы.

Часть трубачей выпустила в ночное небо сверкающие переливчатые ноты, остальные раскатисто басили. Я снова закрыл глаза, но на сей раз не увидел никакой захватывающей панорамы. Зато мне в голову полились фундаментальные сведения о жуть-музыке дервишей на закате замонийского средневековья — до сих пор я и понятия не имел о ее существовании.

А знание появилось доподлинное и внезапное: в основе музыки дервишей лежит шестиступенчатая гамма, тона в которой измеряли по интервалу под названием «шрути»: два «шрути» давали полутон, четыре «шрути» полный тон, а двадцать четыре — октаву. Чтобы интервал назвали по имени музыканта — небывалый случай в истории замонийской музыки. Хулиасебденер Шрути, легендарный дервиш-композитор позднего средневековья, создал систему музыкальных шорохов и шумов, которые можно было привносить в любую композицию. Эта система основывается на вызывающих ужас звуках: собачий вой в ночи, скрип дверных петель, уханье филина, шепот голосов в пустоте, полтергейсты под лестницей в подвале, гаденькое хихиканье под крышей, плач женщины на болоте, вопли из бедлама, скребущие по грифельной доске ногти — да что угодно, лишь бы у слушателя волосы вставали дыбом и лишь бы звук можно было сымитировать на музыкальном инструменте. Свою жуть-музыку Шрути подмешивал в популярные песенки того времени, что принесло ему невероятный успех. Тогда на концерты ходили почти исключительно ради того, чтобы испугаться до полусмерти. Овации приняли форму воплей ужаса, потеря чувств приравнивалась к крикам «бис», и если публика плача ломилась к выходу, то концерт считался удачным. Вошли в моду прически «волосы дыбом» и обкусанные ногти, и, случайно встретив на улице знакомых, их приветствовали аффектированным «Бу-ууу!» и поднятыми руками. В ту эпоху возник целый ряд новых музыкальных инструментов: виселичная арфа, жутьлынка, варгановая дрожалка, двувопилка, смертепила, двенадцатирычажковая подвальная трещотка и рогудавка. Не зря эпоха Хулиасебденера Шрути была названа «Зловещей эпохой».

Музыка снова смолкла, и я открыл глаза. Гном рядом со мной усмехнулся.

— Теперь вы знаете, что такое жуть-музыка. Но это еще что! Приготовьтесь к худшему. Откинувшись на спинку стула, он закрыл глаза и удовлетворенно вздохнул.

Теперь четверо музыкантов завели своими трубамбонами визг и скулеж, от чего мне на ум невольно пришли легавые, которых топят в замковом рве. Еще два трубача выдули блеющий смех, которым злобные горные демоны вызывают лавины. Самый толстый трубамбонист в середине оркестра извлек из своего инструмента безнадежный тон, прозвучавший как последний вздох существа, которое душат гарротой. Мне показалось, я услышал также причитания заживо погребенных и стоны сжигаемых ужасок.

Не без страха я закрыл глаза: какие жуткие картины нарисует мне такая музыка? Какую зловещую историю расскажет?

Но поначалу я видел только книги. Насколько хватало глаз, вдаль уходил бесконечный коридор, по обеим сторонам которого тянулись шкафы с древними томами… Это букинистический магазин? Но что такого страшного может случиться в букинистическом магазине? Я присмотрелся к корешкам книг. Силы небесные! Это не просто старые книги, это антикварные книги, настолько древние, что я не смог разобрать шрифт в названиях. Несколько, странных ламп под потолком лили призрачный, пульсирующий свет, внутри их что-то шевелилось. Неужели те самые медузосветы, которые описывал Дождесвет?

И тут я наконец понял: это катакомбы Книгорода! Ну, разумеется, лабиринт под городом, и я в самой его середине! Невероятно: путешествие под землю, в таинственный опасный мир, но сам я ничем не рискую! Я должен только слушать музыку и внимать картинам.

Я открыл глаза и тут же закрыл их снова, несколько раз повторил эти действия — и в самом деле без каких-либо усилий переносился из городского парка в катакомбы и назад. Глаза открыты — парк. Глаза закрыты — катакомбы.

Парк.

Катакомбы.

Парк.

Катакомбы.

Парк.

Катакомбы. В конце концов я так и остался с закрытыми глазами. Сидя на неудобном садовом стуле в книгородском парке, я одновременно медленно крался по скудно освещенному туннелю, полному книг и находящемуся глубоко под землей. Удивительно, на что способна трубамбоновая музыка. И все выглядит таким настоящим! Сильно пахло старой бумагой… Невероятно, но эту историю можно даже обонять! Не все медузосветы в потолке горели, а заключенные в них существа распространяли лишь неверный свет, у кое-каких ламп стекло треснуло, и звери сбежали. Я даже видел несколько светящихся тварей, которые в бегстве прилепились к потолку, и еще несколько валялись засохшие на полу.

Что за жуткое место! Повсюду шуршало и потрескивало, — вероятно, книжные черви прожирают себе дорогу через страницы. Я слышал попискивание крыс и шебуршание жуков. И за этими шумами я слышал еще кое-что… Как будто бы слабое придыхание. Внезапно меня осенило: трубамбоновая музыка смолкла. Мне захотелось снова отрыть глаза, успокоиться, увидев перед собой мирный парк, но… не удалось. Веки были словно зашиты. Но удручающие катакомбы я видел ясно. Странное, скажу я вам, ощущение: видеть с закрытыми глазами. Но теперь это была не приятная, не уютная жуть, нет, мной овладел неподдельный ужас.

Я попытался успокоиться, уговаривая себя, что это всего лишь очередная вариация на музыкальную тему, лишь произведение концертной программы. Только на сей раз я сам оказался внутри истории. Возможно, я даже главный герой. Но что это за история? Кем я оказался?

Я крался по проходу, нервно озирался. Потом меня захлестнуло вдруг своеобразное ощущение: я на нюх могу различать, что за книги стоят здесь на полках. Мне незачем терять время на их осмотр, я уловил лимонный запах исчезнувшего собрания книжнокнязя Агу Гааца Начитанного, чья библиотека не имела в данный момент для меня значения, потому что… И теперь я понял, в чьей истории и в чьей шкуре очутился: я был Канифолием Дож-десветом, охотником за книгами.

Невероятно! Нет, напротив, слишком уж достоверно, удручающе достоверно. Я больше не мог отличить фантазии от реальности. Я превратился в иное существо, думал, как он, испытывал его страх. Теперь я также знал, почему эти ценные книги кругом решительно меня не интересуют: я, Дождесвет, спасаюсь бегством. Я, Дождесвет, в этом лабиринте не один. Я, Дождесвет, уже больше не охотник, а добыча. На меня охотится Тень-Король.

Я слышал, как он шуршит и шелестит страницами, а иногда у меня возникало ощущение, будто я чувствую его жаркое дыхание у себя на шее, краем глаза вижу тянущиеся ко мне острые когти. В панике я снова попытался открыть глаза, но не сумел. Я был заперт в теле охотника за книгами, попавшего в ловушку книгородских катакомб.

Возможно ли умереть в придуманной истории? Способна ли фантазия убить? Так оборвалась жизнь Дождесвета? Да и вообще, история ли это? Или действительность? Я уже не мог разобрать. Я знал только, что всеми фибрами души чувствовал усталость Дождесвета, его ноющие мышцы, горящие легкие, дико бьющееся сердце. Внезапно туннель закончился, и я оказался перед стеной из бумаги. Путь преградили громоздящиеся до потолка, в беспорядке набросанные рукописи. Тупик.

Лихорадочно я размышлял, что делать. Развернуться? И попасть в лапы Тень-Короля? Или попытаться прорваться сквозь бумажный завал? Выбрав последнее, я только хотел взяться за дело, как бумага задвигалась. Нет, никто ее не подталкивал, сами рукописи зашевелились, поползли змеями, которые с шорохом завязывались в узлы и расходились снова. И наконец обрели облик… И этот облик был столь ужасен, что…

— АААААААААААААААА!

Кто-то кричал во всю мочь.

Дождесвет вопил от ужаса?

— АААААААААААААААА!

Нет, по земле катался и молил о пощаде я, Хильдегунст Мифорез, ящер-неженка.

— Пожалуйста! — рыдая, скулил я. — Прошу вас, не надо! Я не хочу умирать.

— Можете открыть глаза, — произнес чей-то голос. — Опус закончился.

Я послушался и обнаружил, что лежу ничком на траве, прямо перед садовым стулом, а надо мной склонились гном и еще несколько слушателей.

— Он что, турист? — спросил кто-то.

— Вид у него такой, будто он из Драконгора, — ответил кто-то другой.

Какой стыд! Постанывая, я поднялся, отряхнул с плаща соринки и снова сел. Вся публика пялилась на меня, я чувствовал пронизывающие взгляды Кибитцера и ужаски, даже оркестранты на меня посмотрели.

— Вам, наверное, очень неловко, — понимающе прошептал гном. — Не расстраивайтесь, такое со многими случается. Это ведь очень сильные ощущения: на себе самом испытать последние минуты Канифолия Дождесвета.

— Да уж, — прошипел я в ответ и съежился на стуле. Разумеется, мне было неприятно думать, что я на людях (и как долго?) с криками катался по земле. Но при том я был несказанно рад, что нибелунги опять подняли инструменты, и все внимание обратилось на них.

Звук был такой, будто они снова проверяют клапаны. Будто бы беспорядочно, сперва один, потом другой музыкант выдувал одиночную ноту, больше они ничего не делали. Неужели концерт окончен? Или это какой-то ритуал? Я на пробу закрыл глаза, на сей раз с гораздо большей опаской и неохотой.

Представившаяся мне картина была абстрактной. Никаких ландшафтов, никаких людей, никаких помещений, я видел только точки, светящиеся пятнышки желтого, красного, голубого, которые вспыхивали и гасли по кругу, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее. Ноты не складывались в единое целое, не создавали гармоничной мелодии. Желтый, красный, голубой повторялись беспрерывно. Желтый, красный, голубой. Желтый, красный, голубой. И так раз за разом. Я решительно ничего не почувствовал: ни эйфории, ни страха, и никакая история тоже не возникала.

— «Оптометрическое рондо»! — прошептал гном. — Они играют музыку муменштадтских окулистов!

Как ни удивительно, но я тоже это знал, хотя никогда не слышал про музыку муменштадтских окулистов. Да, я вдруг стал специалистом по этому диковинному музыкальному направлению, мне было известно о нем все. Например, что окулисты Муменштадта разработали метод диагностики, с помощью которого иссле-довали глазное дно, используя калейдоскопический кристалл — такие кристаллы добывают в недрах Морщинистых гор. Чтобы заглянуть через зрачок во все закоулки глаза, врач давал пациенту указания, в каком направлении смотреть: вверх, направо вверх, направо в середину, направо вниз, совсем вниз, вниз налево и так далее, пока взгляд не описывал полный круг. Разумеется, окулисты Муменштадта были мумами, а у мумов, как известно, шесть ушей, поэтому они слышат на частотах, доступных лишь паукам. Их мозг тут же перерабатывает услышанное в музыку, и потому они непрерывно напевают себе под нос — и тамошние окулисты, естественно, тоже. Вышло так, что один из них, некий доктор Доремиус Фазолати, как-то подметил, что вращение зрачка в сочетании с музыкальным «гудением» оказывает на пациентов успокаивающее воздействие, да что там, даже вызывает легкую эйфорию, так что из его кабинета они выходят в отличном настроении, даже на седьмом небе — неважно, какой бы сокрушительный ни услы-шали диагноз. Это подтолкнуло Фазолати на изобретение оптометрической музыки, круговому расположению нот, которое неизменно возвращает мотив к его же собственному началу и заводит его по новой. Вот что я узнал о музыке муменштадтских окулистов.

— «Оптометрическое рондо»! — кричали слушатели. — Сыграйте «Оптометрическое рондо»!

Открыв глаза, я увидел, как трубамбонисты встают. Со всех сторон неслись пронзительные крики радости. Я снова сомкнул веки.

Теперь музыканты по трое брали один и тот же тон, благодаря чему он становился гораздо громче, сильнее и настойчивее. Свечение цветных пятен усиливалось, и от звуковых волн все мое тело вибрировало. Один за другим раздавались утроенные тона, и светящиеся пятна побежали по кругу. И мои зрение, слух и способность мыслить закружились тоже, и делали это все быстрее и быстрее. Желтый желтый желтый, красный красный красный, голубой голубой голубой, несущееся вихрем триединство цветов — пылающая радуга, кусающая себя за хвост и катящаяся через тьму вселенной. Меня оставили все сомнения, я полностью отдался экстазу, порожденному этими абстрактными тонами. Мы проникли в ту область, которая выходила далеко за грань литературной музыки и в которой истории, картины, люди или судьбы уже не имели значения. Все, услышанное мной до сих пор, показалось лишь смехотворным детским лепетом, ведь то, что я переживал сейчас, было столь поразительным, что описать его возможно лишь фразой: я сам стал музыкой.

Началось с того, что я растворился. Так, наверное, чувствует себя пар, когда, отделившись от кипящей жидкости, поднимается в прохладный воздух. Впервые в жизни я ощутил себя свободным, поистине свободным ото всех мирских потребностей и нужд, свободным от своего тела и мыслей.

Потом я стал звуком, а кто превращается в звук, превращается в волну. Рискну утверждать: кто знает, каково быть звуковой волной, тот довольно близко подошел к тайнам бытия. И теперь я постиг тайну музыки, понял, почему она на голову выше всех остальных искусств: дело в ее бестелесности. Стоит ей отделиться от инструмента, она снова принадлежит сама себе. Она — обретшая независимость сумма звуков, невесомая, бестелесная, совершенно чистая и пребывающая в полной гармонии со вселенной. Я был музыкой и танцевал в пылающем круге — высоко над бренным миром. Где-то внизу лежал мир, где осталось мое тело, мои заботы, но сейчас они казались такими ничтожными. А здесь крутилось огненное колесо, и важно было лишь его существование, и оно все вращалось и вращалось, пока из его центра не хлынули три потока света.

И тут я его увидел. Разделенный тремя кривыми круг. Трикривье, загадочный знак на дверях магазинчиков Кибитцера и Инацеи Анацаци. Он сиял перед моим внутренним взором, вызванный к жизни мощью трубамбоновой музыки, которая теперь грохотала все громче и громче. Этот пылающий круг был самым прекрасным, самым безупречным, самым чудесным, что я когда-либо видел. Я хотел ему служить, принадлежать ему — иных желаний у меня не было.

А потом ни с того ни с сего все прекратилось. Музыка смолкла, огненный знак погас, я обрушился с небес. Я падал и падал — все глубже и глубже. В мир, в Замонию, в мое тело, и — щелк! — мой только что раскрепощенный дух снова безжалостно заключен в тело, зажат между бренными атомами.

Я открыл глаза. Нибелунги отняли от губ трубамбоны и начали укладывать их в футляры. Публика поднялась. Никаких аплодисментов. Я недоуменно огляделся по сторонам. Какой странный конец для столь невероятного концерта! Мне хотелось расспросить гнома, но он уже исчез. Я увидел, как в толпе спешат прочь Кибитцер и ужаска. Слушатели пробирались меж рядами, один я еще сидел, как оглушенный, на садовом стуле в городском парке Книгорода.

И тут все стало ясно: мне тоже нельзя терять времени! Нужно срочно бежать! Я же забыл: единственная цель моей жизни — заполучить столько книг, сколько я сумею собрать и утащить. Скорей, скорей, пока остальные меня не опередили! Книги! Книги! И это непременно должны быть мечтающие книги, книги из букинистических лавок, на дверях которых стоит знак трикривья. Я бросился догонять уходящих слушателей.

В книжном угаре

Мы бежали, толкая и отпихивая друг друга, чтобы как можно быстрее покинуть парк.

Вскоре я оказался во главе одной группы, в которой, находились также Хахмед бен Кибитцер и ужаска, но мы едва обращали друг на друга внимание. У меня была великая цель: купить книги, много книг — ничто больше меня не интересовало. Как будто трубамбоновая музыка вымыла из моей головы все, кроме этой направляющей мысли, и я деревянно шагал вперед, как заведенный, повторяя приказ: «Я… должен… покупать… книги! Книги покупать! Книги покупать! Книги, книги, книги покупать».

Наконец-то первая улица, но ни одного букинистического! Вероятно, такая во всем Книгороде была единственная, и надо же нам было выбежать именно на нее! Какая пустая трата времени! Я застонал от нетерпения, остальные разразились ругательствами. Дальше! Дальше! Следующая улица: четыре букинистических, но ни одного со значком трикривья. Проклятье, они ни на что не годятся! Дальше!

Следующая улица. Двенадцать книжных, два с трикривьем: с криками ликования мы ринулись в лавку, ворвались ордой пьяных варваров, такой буйной и горланящей, что прочие покупатели поскорей удрали, а владелец с испуганным видом поспешил укрыться за прилавком.

Я лихорадочно огляделся. Книги, наконец-то! Какие взять? Все равно! Главное книги! Покупать! Покупать! Цапнув большую корзину, я стал без разбору сметать в нее тома: просто скидывал их с полок, не глядя ни на название, ни на автора, ни на цену, ни на состояние. Мне было плевать, идет ли речь о дорогих первоизданиях или о дешевой макулатуре, интересно ли мне содержание, и есть ли вообще смысл их приобретать. Меня снедал безумный голод по книгам, утолить который можно лишь одним: покупать, покупать, покупать.

Последовала некрасивая сцена с ужаской, когда мы случайно схватили одну и ту же книгу. Некоторое время, шипя и скалясь, мы тянули каждый на себя, пока вдруг она не сдалась и не набросилась на стопку других книг, как оголодавший коршун на дохлого сурка.

Мы были в книжном угаре! Повсюду вокруг поклонники трубамбоновой музыки копались в стопах, пихали и напирали, сгребали книги, будто завтра уже не наступит. Тут и там завязывались потасовки, но по большей части силы приберегались для собирания сокровищ. Нагруженный добычей, я, покачиваясь, пробирался через магазин, с трудом волоча за собой корзину.

Первые покупатели подались к кассе, поскольку больше уже не помещалось ни в руках, ни в корзинках и тележках. И там разыгрались трагичные сцены, когда стоимость захваченного превышала содержимое бумажников. Некоторые плакали и рвали на себе одежду, когда букинист забирал часть книг, и их поведение я счел уместным. Как бессердечны эти лавочники!

Наконец и я, шатаясь под весом корзины, подошел к кассе. Продавец пожелал забрать из нее большую часть книг, в основном: ценные первоиздания — только потому, что я не мог за них заплатить! Это было подло, мелочно, я расплакался и заголосил, но он не смягчился. Безжалостно его обругав, я уложил в гигантский мешок столько книг, сколько позволила моя дорожная казна, и удалился. Я чувствовал себя опустошенным, но счастливым.

Добравшись до гостиницы, я вытряхнул добычу посреди комнаты, некоторое время посидел, удовлетворенно ее рассматривая, потом рухнул на кровать и тут же провалился в долгий, глубокий сон.

Четыреста блюд из лягушатины

Проснувшись, я было решил, что очутился в чужом номере или что какой-то безумец приволок сюда ночью гору книг. Но потом вспомнил… Концерт. Трубамбоны нибелунгов. Пратон. Кометное вино Гиццарда фон Ульфо. Тень-Король. Музыка муменштадтских окулистов. Пламенеющее трикривье. Книжный угар.

Едва протерев глаза, я направился к моей добыче. Поднял одну книгу из кучи и уставился на обложку.

На ней значилось: «Выметание каминов для особо продвинутых» Бизерко Гобеля.

Я взял другую.

«Два десятка на простынях: пособие по технике самобичевания» Доттфрида Эгга.

Бросив ее на пол, я взял еще.

«Сто самых смешных наттиффтоффских анекдотов».

Что это за мусор? Я брал книги одну за другой и, качая головой, читал названия.

«Вязание мелких морских узлов для левшей».

«Выдувание стекла посредством кузнечных мехов».

«Все про хроническое ветроиспускание».

«Методы мумификации насекомых в доисторическую эпоху на территории субтропических угольных топей» (в 24 томах).

«Прикладной каннибализм».

«Как причесать курицу».

«Таблицы коррозии для любителей ржавчины».

«Мытье бороды морскими губками».

«Большая книга рубанков».

«Четыреста блюд из лягушатины».

Силы небесные, кто же купил весь этот хлам? Неужели я?

Зарывшись в гору, я с каждым следующим названием все больше просыпался и все больше приходил в отчаяние. Я не приобрел ни единой интересной или хотя бы ценной книги, лишь макулатуру и мусор, отдал все мои сбережения за галиматью, которая годится лишь, чтобы поддерживать костер на привале.

Добравшись до кровати, я в полном отчаянии снова прилег. Только теперь я заметил настойчивую, пульсирующую головную боль. Может, это какое-то неизлечимое заболевание мозга? Что если музыка разбудила во мне скрытый психоз, а уж благодаря ему я очень скоро окажусь спеленутым смирительной рубашкой в изолированной палате книгородской больницы для умалишенных. К финансовому краху он меня уже привел, почему не к безумию? Чу! Мне слышатся голоса? Да, определенно голоса у меня в голове, помешательство уже запустило в меня ледяные когти и нашептывает на ухо дикие приказы. Но нет, это были только горничные, прибиравшие соседний номер. Я постарался успокоиться.

Как могло дойти до такого? Неужели трубамбоновая музыка обладает таким действием? Ну, если она умеет довести слушателя до того, что, вообразив себя Канифолием Дождесветом, он с воплями катается по земле, то, наверное, способна на многое. Мне оставалось только, поджав хвост, разоренным и сломленным, вернуться в Драконгор. У меня даже не было денег заплатить за завтрак или по счету в гостинице. Возьмет ли книготорговец свой товар назад? Но я ведь даже не помню, где находится тот магазин.

Тут мне вспомнился Фистомефель Смайк. Он говорил, что моя рукопись ценная. Возможно, он согласится ее купить! Co стоном я перевернулся на другой бок. Как низко я пал! Ради завтрака готов продать наследство крестного! Уж лучше сразу податься на Кладбище забытых писателей и там выкопать себе яму. Я закрыл глаза и снова увидел перед собой трикривье. Не такое сияющее и яркое, как вчера, но все же чудесное и манящее. Еще чуточку трубамбоновой музыки мне, пожалуй, не помешало бы, подумал я.

Потом я резко открыл глаза и вскочил с кровати. Что со мной сотворила эта музыка? Я в отчаянии уставился на гору никчемных книг. Мне непременно нужно на свежий воздух. Умывшись, я отправился в путь.

В холле пришлось проскользнуть под буравящим взглядом владельца пансионата за стойкой (он ведь видел, как я ликующими криками притащил среди ночи гигантский мешок). Я вышел на улицу. И удивился, сколько всего снова творится на улицах Книгорода. Наверное, я спал необычайно долго: судя по тому, как высоко стояло в небе солнце, был уже почти полдень. Что ж, весьма кстати, ведь можно немедля отправиться в буквенную лабораторию Фистомефеля Смайка.

Наследство Фистомефеля Смайка

Фистомефель Смайк ожидал меня с обильным завтраком: бутерброды с медом (без пчел), яйца в мешочек, кофе с молоком, яблочный сок и теплые «локоны поэта» — точно знал, что я заявлюсь к нему, изголодавшись.

Мы сидели в его уютной кухоньке, и почерковед с улыбкой смотрел, как я расправляюсь с завтраком. Я литрами пил кофе, умял три бутерброда с медом, четыре яйца и два «локона» и по ходу дела рассказывал про вчерашнее.

Когда я закончил, Смайк рассмеялся.

— Мне следовало вас предупредить — в конце концов это ведь нибелунги. От них чего угодно можно ожидать. Я однажды побывал на концерте, после которого все слушатели, и я в том числе, осквернили местное кладбище ужасок. Даже провели ночь в тюрьме. Таков юмор Нибелунгии: за все плати свою цену. Но скажите, разве концерт того не стоил?

— Ну да, — с полным ртом согласился я. — В каком-то смысле. Но теперь я на мели.

— В это я не могу поверить.

— О чем это вы?

— О вашей рукописи. Я основательно ее изучил и полагаю, она намного ценнее, чем мне показалось вчера.

— Правда?

Настроение у меня мгновенно улучшилось. Я налил себе еще кофе.

— Ну, конечно же, мой милый! — воскликнул Смайк. — Особенно здесь, в Книгороде, ее стоимость колоссальна. Вы без труда продадите ее за значительную сумму. Если хотите, могу вам помочь — разумеется, безвозмездно. Но если решите оставить ее у себя, то в нашем городе вам повсюду дадут под нее кредит.

— Да это же замечательно! А вы смогли установить автора?

— Смог.

— И кто он?

Снова усмехнувшись, Смайк поднялся.

— Позвольте внести чуточку драмы, так сказать, создать напряжение. А заодно показать вам одну из самых больших тайн Книгорода. Пойдемте со мной!

Он вышел из кухоньки, и, запихав в пасть последний «локон поэта», я последовал за ним. Проведя меня в свою буквенную лабораторию, почерковед указал на полку с лейденскими человечками. Окинув взглядом бутыли, я остолбенел, потом присмотрелся внимательнее. Все лейденские человечки безжизненно плавали в питательном растворе.

— Они мертвы, — сказал Смайк. — Их гибель на совести вашего таинственного писателя.

— Как это?

— Вчера вечером я прочел им отрывок из вашей рукописи, чтобы проверить мелодику речи. Сначала они запели, потом расплакались. И наконец один за другим опустились на дно и умерли. Качество текста их погубило. Он оказался слишком прекрасен для таких крохотных существ.

— Невероятно, — сказал я. — В вашей практике такое случалось?

— Нет, — отозвался Смайк, — никогда. — Он повел меня к люку в полу, который сегодня был открыт. — Пожалуйста, следуйте за мной.

Вниз вели просевшие от старости деревянные сходни, которые жалобно застонали, когда по ним заковылял массивный червякул, а потом еще и я осторожно спустился следом. Внизу было прохладно и влажно — и совершенно неинтересно. Типичный подвал с парой-тройкой запыленных полок, на которых хранились банки пикулей, горшочки с медом и бутылки с вином. Паутина, дрова на растопку, сломанные приборы из лаборатории и ничего больше.

— Это и есть одна из самых хранимых тайн Книгорода? — спросил я. — Вы боитесь, как бы кто-нибудь не узнал, что вы ленитесь вытирать пыль?

Улыбнувшись, Смайк легонько толкнул одну полку, и вместе со стеной, на которой висела, она отошла в строну. Передо мной открылся длинный подземный ход, залитый пульсирующим светом.

— Ну что, готовы вступить в катакомбы Книгорода? — торжественно спросил Смайк и четырнадцатью левыми ручками указал на туннель. — Не бойтесь, это будет экскурсия с гидом. Возвращение гарантировано.

Мы вошли в туннель, вполне сносно освещенный медузосветами — атмосфера царила точно такая же, как в моем вчерашнем видении, но здесь не было ни книг, ни стеллажей. Вместо них по стенам через равные промежутки висели картины, написанные маслом, на которых были изображены исключительно червякулы в костюмах разных времен.

— Это все Смайки, — без тени гордости объяснил почерковед, когда мы проходили мимо. — Мои предки. Вот! Это Просперий Смайк, старший палач Флоринта. Вон та с лукавым взглядом — Бегула Смайк, известная шпионка, мертва уже три века. Уродливый тип за ней — Галиротий Смайк, подлый пират, который во время длительного штиля сожрал собственных детей. М-да, что ж, родственников не выбирают, верно? Семейство Смайк разбросано по всей Замонии.

Один портрет меня заинтересовал. Фигура на нем отличалась нехарактерной для Смайков худобой, в ней не было ни тени ожирения, свойственного червякулам, а в колючем взгляде как будто посверкивало безумие.

— Хагоб Салдалдиан Смайк, — пояснил Фистомефель. — Мой близкий родственник. От него я… но об этом позже. Он был художником. Резал статуэтки. У меня весь дом ими забит.

— Но я у вас ни одной статуэтки не видел.

— Неудивительно, — отозвался Смайк. — Их невооруженным глазом не разглядишь. Хагоб ваял микроскульптуры.

— Микроскульптуры?

— Да, сначала из вишневых косточек и рисовых зерен. Потом исходный материал все уменьшался и уменьшался. Под конец он стал высекать скульптуры из обрезков волос.

— Такое возможно?

— Собственно говоря, нет, но Хагоб сумел. Когда вернемся, я покажу вам кое-какие под микроскопом. Он вырезал целую битву при Нурнвальде на одной-единственной реснице.

— Вы происходите из необычной семьи, — с удивлением сказал я.

— Да, — вздохнул Смайк. — К сожалению.

Чем дальше уводил нас полого спускающийся туннель, тем древнее становились картины. Это было видно по сети трещинок в слоях краски и лака, по одеяниям червякулов и по тому, как примитивнее становилась техника письма.

— Род Смайков может проследить свои корни до Замонийского океана — а под его поверхностью они уходят еще дальше, спускаются все глубже и глубже до самого дна. Не рисуясь, скажу, что мое происхождение мне, в общем и целом, безразлично. Смайки всегда друг друга сторонились. Стремление идти своим путем тоже у нас в крови.

Туннель резко поменял направление, но спартанская обстановка осталась прежней: редкие медузосветы в потолке и картины по стенам, вот собственно говоря и все.

— Туллафад Смайк, — объяснял по дороге Фистомефель. — Прозванный Скорпионом Пустыни. Он топил своих врагов в песках. Разумеется, такое удается только при наличии зыбучего песка. — Он указал на другую картину. — Окусай Смайк. Этот правил преступным миром Железнограда. Велел выковать себе стальные челюсти и заживо пожирал своих оппонентов — единственный из Смайков, опустившийся до уровня Циклопов с Чертовой Скалы. А вон там — Цетрозилия Смайк. Всех своих мужей раскаленной косой… Впрочем, это слишком неаппетитно, чтобы рассказывать. От остальной экскурсии по Смайкам я вас избавлю. Мы почти пришли.

Поскольку все это время туннель шел под уклон, мы, наверное, находились довольно глубоко под землей, но я все еще не видел ни одной книги. Внезапно туннель закончился темной деревянной дверью с железными накладками.

— Вот мы и на месте, — пробормотал Смайк, нагнулся и, прикрыв рот рукой, пробормотал в дряхлый замок что-то невнятное. — Букваримический заклинательный замок, — пояснил он, почти извиняясь, когда снова выпрямился. Дверь со скрипом открылась, а ведь червякул даже не притронулся к ручке! — Алхимические безделушки былых веков. На самом деле никакого волшебства. Просто механическая система весов, которые сдвигаются под действием звуковых волн. Правда, это должны быть определенные звуковые волны. Зато можно не таскать с собой вечно теряющиеся ключи. После вас! — предложил он.

Переступив порог, я оказался в помещении, которое мне и во сне бы не приснилось. Его нельзя было описать в терминах геометрии, оно тянулось не только во все стороны, но и вниз и вверх. Тут зияли провалы, и на невероятной высоте выгибались сводами каменные потолки. Уступами громоздились террасы, темнели зевы пещер, от которых ответвлялись все новые и новые ходы. Могучие сталактиты свисали с потока, и навстречу им поднимались гигантские сталагмиты, в которых были высечены винтовые лестницы. Каменные арки залегли над ущельями… И повсюду пульсировали в лампах медузосветы, свисали на цепях многосвечные люстры-колеса, в стены были вмурованы подсвечники и факелы. В этой гигантской пещере взгляд мог скользить до бесконечности, пока не потеряется в темноте. Никогда я еще не чувствовал себя таким маленьким и ничтожным. Но больше всего сбивали с толку не размеры пещеры и не ее освещение. Нет, больше всего поражало то, что она была полна книг.

— Это мой склад, — небрежно пояснил Смайк, словно всего лишь открыл дверь в дровяной сарай.

Тут, наверное, были сотни тысяч, если не миллионы книг! Больше, чем я видел во всем Книгороде! Все поверхности чудовищной пещеры были ими заставлены и заложены. Полки были высечены прямо в скале, деревянные стеллажи поднимались на головокружительную высоту, и к ним были приставлены длинные лестницы. Повсюду лежали, громоздились стопами, стояли бесконечными рядами фолианты и брошюры. Тут были простые стеллажи из неоструганных досок и ценные, застекленные антикварные шкафы, корзины и бочки, тачки и ящики полные книг.

— Сам не знаю, — сказал Смайк, будто прочел мои мысли. — Понятия не имею, сколько их тут. Мне даже не известно, кто их сюда принес. Я знаю только, что по законоуложению Книгорода все они принадлежат мне.

— Это искусственное помещение? — спросил я. — Или настоящая сталактитовая пещера?

— Думаю, большая его часть возникла естественным путем. Вода, вероятно, стояла почти под потолок, на это указывают окаменелости в стенах. Любой замонийский биолог правую руку за них бы отдал. — Смайк рассмеялся. — Но вся поверхность выглядит как полированная, отсюда впечатление искусственности. Можно только предположить, что природе тут помогли прилежные руки, больше ничего не скажешь.

— И все это действительно принадлежит вам? — глупо переспросил я. Сама мысль о том, что такие сокровища могут принадлежать кому-то одному, казалась абсурдной.

— Да. Я их унаследовал.

— Это и есть наследие Смайков? Наследие вашей — простите, но это ваши собственные слова, — опустившейся семьи? Она, наверное, была очень образованной.

— Ах, не думайте, пожалуйста, что образованность исключает моральное разложение и наоборот, — вздохнул Смайк. Рассеянно взяв с полки одну книгу, он задумчиво на нее уставился. — Вам следует знать, что все это не принадлежало мне с рождения, — продолжал он. — Я вырос вдали от Книгорода, в Гральзунде. Дела, которые я там вел, не имели ни малейшего отношения к литературе, И… м-да, шли они не слишком хорошо. Поэтому однажды я оказался без гроша. Не бойтесь, я не собираюсь потчевать вас печальной историей моей нищей юности, сразу перейду к отрадной части.

Смайк вернул книгу на место. Я тем временем скользил взглядом по невероятной панораме книжного грота. Высоко под потолком, между сталагмитами парили белые летучие мыши.

— Однажды меня разыскал гонец с официальным письмом от одного книгородского нотариуса, — продолжал Смайк. — Честно говоря, мне совсем не хотелось отправляться в это пыльное книгохранилище, но в письме говорилось, что мне там нужно вступить в права наследования, и если я не приеду, наследство отойдет муниципалитету. В письме не говорилось, какое это наследство и сколько оно стоит, но в то время я готов был получить в наследство даже общественную уборную. Поэтому я поехал в Книгород. А тут выяснилось, что наследство, оставленное мне двоюродным дядей Хагобом Салдалдианом Смайком, заключается в маленьком домике, который сейчас находится приблизительно в пятистах метрах над нами.

Между нами и поверхностью лежит полкилометра земли и камня? От этой мысли мне стало не по себе.

— Наследство я принял, разумеется, не без разочарования, так как по дороге в Книгород нафантазировал себе что-то повнушительнее. Но все-таки: собственный дом, охраняемый памятник архитектуры, и квартплату платить не надо — в моем тогдашнем положении это было существенно. Как житель Книгорода я мог бесплатно учиться в Книгородском университете, поэтому занялся замонийской литературой, антикварным делом и почерковедением, ведь совершенно очевидно, на чем в этом городе делаются деньги. Заодно я подрабатывал тут и там, перепробовал множество профессий, от «ходячей книги» до мойщика ножниц. У кого четырнадцать рук, тот без работы не останется. — Оглядев свои многочисленные конечности, Смайк вздохнул. — Однажды вечером я рылся в подвале, разыскивая что-нибудь, что можно было бы продать, вот только кроме пустых полок там ничего не было. Ну, на полки в Книгороде всегда есть спрос, поэтому я решил оттащить парочку наверх, немного подновить и потом сбыть. Когда я попытался отодвинуть ее от стены, произошло то, что вы как раз видели: открылась потайная дверь и показала мне дорогу к истинному наследству Хагоба Салдалдиана.

— Так это ваш дядя все собрал?

— Хагоб? Едва ли. Судя по тому, что я о нем узнал, он был слегка не в своем уме. Вырезал под микроскопом скульптуры из волос и сам придумывал для этого инструменты. Во всем Книгороде его считали мечтателем, чудаком. Известно, что он побирался, просил на пропитание в булочных и кабачках. Можете себе такое представить? Сидел на этих неисчислимых сокровищах, выковыривал сцены замонийской истории на остьях из конской гривы и питался черствыми булочками и объедками. Даже тела его не нашли. Только завещание.

Ну и история, дорогие друзья! Завещание безумца. Самая ценная библиотека всей Замонии глубоко под землей. Этот материал так и просился на страницы романа. В долю секунды у меня в мозгу выкристаллизовалась его композиция. Моя первая дельная идея за целую вечность!

Смайк проковылял к железным перилам, откуда можно было заглянуть в глубокий провал, стенами которому служили заставленные книгами стеллажи.

— Владелец дома, из которого есть вход в книжную пещеру, — продолжил он свой рассказ, — автоматически становится владельцем этой пещеры и ее содержимого. Такой закон действует уже сотни лет. А это самая большая пещера с самым большим собранием антикварных книг во всем Книгороде. С незапамятных времен она принадлежит семейству Смайков. — Он все еще всматривался в глубину. — Так вот, будь здешние книги среднего качества, уже было бы неплохо. Но тут сплошь раритеты, первоиздания. Пропавшие библиотеки. Тысячелетние редкости, в существование которых уже никто не верит. Многие букинисты Книгорода были бы счастливы, имей они хотя бы одну книгу из этого собрания. Перед вами не только самая большая пещера Книгорода, перед вами самое больше его сокровище. Здесь находятся многие книги «Золотого списка».

— А вы не боитесь, что кто-нибудь сюда вломится? Там, наверху только маленький домик и смехотворный заклинательный замок…

— Нет, сюда никто не вломится. Невозможно.

— Ага, вы наставили ловушек!

— Нет, никаких ловушек тут нет. Пещера ничем не защищена.

— Но вы не… Разве вы не рискуете?

— Нет. А теперь открою вам еще кое-что: в эту пещеру никто не вломится, потому что никто не знает о ее существовании.

— Не понимаю. Вы ведь сказали, что она принадлежит Смайкам с незапамятных времен.

— Вот именно. А они за столетия стерли всю память о ней. Подкупали чиновников. Устраивали так, что из земельного реестра исчезали записи. Подделывали учебники истории и карты. Говорят, даже исчезли кое-какие люди.

— Силы небесные! Откуда вам это известно?

— В гроте хранится множество семейных документов. Дневники, письма, всевозможные бумаги. Вы даже не поверите, какие тут разверзаются бездны души. Смайки — насквозь прогнившая семья. Я ведь уже говорил, что не слишком горжусь своими предками. — Червякул поглядел на меня серьезно. — Собственно говоря, этой пещеры вообще не существует. О ней знаем только я и еще несколько моих доверенных помощников, на которых я полностью могу положиться. Канифолий Дождесвет, естественно, тоже знал. А теперь и вы.

Я на мгновение потерял дар речи.

— А почему вы решили посвятить в тайну именно меня? Я же совершенно вам чужой.

— Сейчас я и это объясню. Дело в вашей рукописи. Но позвольте я сперва перейду к поистине интересной части моей истории.

— А есть еще более интересная? — Я невольно рассмеялся. Отвернувшись от перил, Смайк мне улыбнулся.

— Знаете, в городе меня до сих пор считают букинистом с узкоспециализированным ассортиментом. Счастливым наследником и выскочкой с нюхом на раритеты и отличными связями с коллекционерами и охотниками, у которого в доме никогда не бывает больше ящика книг. — Внезапно на лице у него возникло странное выражение, которого я не смог разгадать. — Но здесь, внизу я совсем другой. Видите вон тот стеллаж? С первоизадниями четвертого века? За любое из них я мог бы приобрести квартал Книгорода. Или купить и до конца его дней содержать политика. Или дать своему человеку пост бургомистра, финансировав его предвыборную кампанию. Разумеется, я этого не делаю.

— Разумеется, нет.

Я понятия не имел, куда клонит червякул, и только надеялся, что он скоро перейдет к моей рукописи.

— Нет, разумеется, я этого не делаю сам. Я поручаю это подставным лицам.

О чем он говорит? Мне стало не по себе.

Смайк пристально посмотрел на меня.

— Я скупаю не книги, а букинистические лавки целиком. Я оперирую огромными объемами книг. Я заваливаю рынок дешевыми предложениями, на корню уничтожая конкурентов, а когда они терпят банкротство, за бесценок забираю их магазины. Я устанавливаю арендную плату во всем Книгороде. Мне принадлежит большинство здешних издательств и почти все бумажные фабрики и типографии. Все без исключения чтецы Книгорода у меня на жаловании, и все обитатели Ядовитого переулка тоже. Я опре-деляю цену на бумагу. Тиражи! Я решаю, какая книга будет иметь успех, а какая нет. Я создаю продаваемых писателей и снова их уничтожаю, как мне заблагорассудится. Я хозяин Книгорода. Я и есть замонийская литература!

Это что, шутка? Может, червякул подвергает меня какой-то проверке? Похваляется передо мной черным юмором?

— И это только начало. Из Книгорода я раскину сеть моих букинистических магазинов на всю Замонию. У нас уже есть филиалы в Гральзунде, Флоринте и Атлантиде, и смею вас заверить, дела идут блестяще. Не далек тот день, когда я буду контролировать всю книготорговлю и весь рынок недвижимости Замонии, а оттуда — лишь один небольшой шаг до политического единовластия. Видите, я мыслю масштабно.

— Вы, верно, шутите, — беспомощно отозвался я.

— Отнюдь. Не чинитесь, воспринимайте меня всерьез, потому что в одном вы должны мне поверить: это важно, особенно для существ вашего склада. — В его голос вкрались суровые нотки, от которых я поежился.

— Существ какого склада? — спросил я.

— Творческого! — вскричал Смайк, и это слово прозвучало так, будто он сказал «крысы».

— Боюсь, творцам больше других придется пострадать при моем правлении. Потому что я избавлюсь от литературы. От музыки. От живописи. Театра. Танца. Вообще всех искусств. От всего декадентского балласта. Я велю сжечь все книги в Замонии. Смыть все картины кислотой. Разбить все скульптуры, разорвать все партитуры. Музыкальным инструментам мы устроим гигантское аутодафе. Из скрипичных струн наплетем веревок для виселиц. И тогда воцарятся покой и порядок — вселенский покой и порядок. Тогда мы наконец вздохнем спокойно. И решимся начать с чистого листа. Освобожденные от бича искусства. Мы создадим мир, в котором будет существовать лишь реальность. — Смайк сладострастно застонал.

Если это не шутка, подумал я, то непременно репетиция какой-нибудь пьесы. Или приступ тяжелого помешательства. Судя по всему, это у них семейное. Глаза Хагоба Салдалдиана Смайка тоже ведь горели безумием.

— Можете себе представить, каким ясным станет наше мышление, если мы освободим его от искусства? — вопросил Смайк. — Если мы выметем из наших замусоренных мозгов шлаки фантазии? Сколько времени мы выиграем, чтобы позаботится о реальных вещах? Нет, разумеется, не можете. Вы ведь писатель. — Он почти выплюнул это слово мне в лицо. — Изничтожение искусств, разумеется, едва ли возможно без изничтожения всех художников. Об этом я очень сожалею, так как лично знаю уйму творческих личностей, и кое-кто среди них поистине приятные люди — даже друзья. Но нужно уметь расставлять приоритеты. — Лицо Смайка ожесточилось. — Да, друзьям придется умереть. Теперь вы спросите меня: кто готов возложить на себя такую вину? Неужели он не испытает укоров совести? Ответ безыскусен и прост: нет. В моем положении чувство вины — непозволительная роскошь. К счастью, оно все больше съеживается — это вполне естественный процесс.

Вот теперь с меня поистине довольно.

— Я бы хотел уйти, — сказал я. — Не могли бы вы вернуть мне рукопись?

Червякул сделал вид, будто не слышал моей просьбы.

— Единственным видом искусства, который я оставлю, будут трубамбоновые концерты, потому что на самом деле это никакое не искусство, а наука. Вы, вероятно, полагаете, что слышали вчера музыку. Должен вас разочаровать: это была акустическая алхимия. Затухающий гипноз. Музыка овладевает нами больше других искусств, и потому я просто обязан ее использовать. Попробуйте-ка стихотворением подвигнуть зал к танцу! Или к маршу. Не выйдет! На такое способна только музыка. Здесь, внизу, я обнаружил партитуры Доремиуса Фазолати, десяток его «Оптометрических рондо» и сразу распознал их возможности. Круговое расположение нот… Его теория сразу меня убедила, еще до того, как я прочел хотя бы одну страницу. Все движется по кругу, мой милый! При помощи трубамбоновой музыки нибелунгов мне удалось преобразовать музыку во власть. Ноты — в приказы! Инструменты — в оружие! Слушателей — в рабов! Вы думали, что внимаете музыке, но это были постгипнотические инструкции. Вчера мы заставили вас покупать книги, завтра вы, возможно, сожжете город. Мы могли бы приказать вам пожирать друг друга, и вы сделали бы это с радостью.

Сколь бы неприятной ни была ситуация, особого страха я не испытывал. Я считал, что, если завяжется схватка, вполне смогу дать отпор толстому червякулу, да и дорога назад мне известна. — Не могли бы вы отдать мне рукопись? — еще раз спросил я, насколько возможно твердо и вежливо. Если он и сейчас не отреагирует, то я просто уйду и собственноручно переверну его лабораторию вверх дном, пока не найду ее.

— Ах, извините, пожалуйста, — сказал Смайк, снова превратившись в любезного хозяина. — Рукопись! Я слегка заболтался. — Он чуть подался вперед, тон у него стал заговорщицким: — Надеюсь, моя исповедь останется в тайне, не так ли? Мне бы очень не хотелось, чтобы что-то из сказанного здесь просочилось наверх.

У него явно не все дома, это очевидно. Из осторожности я кивнул.

Смайк снял с полки черную книгу, на титуле который поблескивало тисненное золотом зловещее трикривье.

— Это невероятно древняя книга, мне пришлось отдать ее заново переплести. Да, кстати, как вам мое трикривье? Я сам его изобрел.

Я не ответил.

— Оно символизирует три составные части власти: власть, власть и еще раз власть. — Рассмеявшись, червякул протянул мне книгу.

— Зачем она мне? — спросил я.

— У вас ко мне три вопроса, верно? Во-первых, вы хотите знать, почему я именно вас посвятил в свои планы? Во-вторых, какое отношение моя исповедь имеет к вашей рукописи? И, в-третьих, есть ли в моих словах хотя бы доля правды? В сказках всегда всего по три, а? Единственный ответ на все три вопроса — в этой книге с трикривьем. Разумеется, на странице триста тридцать третьей.

Я медлил открыть книгу.

— Как антикварная книга может ответить на сегодняшние вопросы?

— Почти все ответы на сегодняшние вопросы содержатся в старых книгах, — возразил Смайк. — Если хотите узнать, посмотрите сами. Если нет, бросьте все и уезжайте.

Это что, очередное проявление душевой болезни? Он верит (а ведь в таких случаях это довольно распространенный симптом) в скрытые знаки и приказы в тексте, в мистику чисел или в голоса, которые раздаются из книг? Сходится. Но почему бы, Боллог меня побери, не проверить самому? Тогда у меня хотя бы появится уверенность в том, что передо мной действительно сумасшедший. Если текст на странице 333 не имеет никакого отношения к нашему разговору, то мой диагноз верен. Тогда мне останется только поскорей убраться отсюда и надеяться, что его болезнь не заразна.

Я открыл книгу наугад. Страница 123. Пустая, только номер страницы. Я поднял глаза на Смайка, и он улыбнулся.

Полистаем еще.

Страница 245. Никакого текста. Никаких иллюстраций. И противоположная страница тоже пуста.

299. Никакого текста.

— Но тут же ничего нет.

— Так вы ведь смотрите не в том месте, — отозвался Смайк и поднял три пальца. — Страница 333.

Я пролистнул.

Страница 312. Ничего.

Страница 330. Ничего.

Страница 333. Ага, теперь я ее нашел. Там действительно было что-то написано, но очень мелким шрифтом. Разгладив ладонью бумагу, я прищурился. В кончики пальцев мне забрался странный холодок. На этой и на противоположной странице повторялась раз за разом одна и та же фраза:

Вас как раз сейчас отравляют

Холодок поднялся из пальцев в кисть, потом в локоть, оттуда разлился дальше, пока не завладел всем моим телом. У меня закружилась голова, в глазах потемнело, я успел услышать, как Смайк говорит:

— Вы действительно из тех мечтателей, кто верит, будто в книгах на все есть ответ, верно? Но книги в основе своей не слишком рады помочь и не слишком добры. Они могут быть определенно злокозненными. Вы когда-нибудь слышали про опасные книги? Некоторые из них убивают лишь прикосновением.

Тут мир померк.

Часть вторая. Катакомбы Книгорода

Тома здесь громоздятся друг на друга,

Покинуты и прокляты навеки…

Слепые окна, призраки, недуги,

Зверье, жестокость… жалкие калеки!

Молчанье, привиденья.

И веками —

Хотя бы стон, хотя б единый вздох!

Безумье лишь одно шуршащими шагами

В забытом светом замке Тенерох![9]

Живой труп

Сам о том не подозревая, мои верные друзья, я отравился контактным ядом на страницах древней токсичной книги — теперь вы, возможно, поняли, что я имел в виду, когда писал, что книги способны ранить и даже убить. Я пал жертвой одной из опасных книг.

Яд действовал быстро, очень быстро: только моя рука легла на страницы, и уже вскоре по моему телу пронеслась бушующая ледяная волна, поток холода, наводнивший кровоток, проникший в каждый нерв и заморозивший все до единой клеточки, пока мое тело совершенно не потеряло чувствительность, и под конец не только конечности, но даже глаза отказались мне служить.

«Вас как раз сейчас отравляют».

Все растворилось, кроме одной этой фразы. В полной черноте она стала единственной моей мыслью, которая все крутилась и крутилась у меня в голове.

«Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют».

Вам знакомы кошмары, когда вы попали в ловушку бесконечной петли и, просыпаясь, проваливаетесь в тот же сон? Так было и с этой навязчивой фразой.

«Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют».

Неужели это и есть смерть? Когда последнее, что видел, слышал или о чем подумал, повторяется непрестанно, пока тело не распадется на составные атомы?

«Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют. Вас как раз сейчас отравляют».Внезапно снова забрезжил свет. Это случилось так неожиданно, что будь я в силах, обязательно закричал бы. Что со мной происходит?

И вдруг я узнал Фистомефеля Смайка. Сперва я видел лишь его размытый силуэт, потом его лицо стало отчетливее. Он наклонился надо мной, а рядом с ним стоял… И верно, это был Клавдио Гарфеншток, дружелюбный кабанчиковый-литагент! Оба с любопытством меня рассматривали.

— Он приходит в себя, — сказал Гарфеншток.

— Активная фаза, — отозвался Смайк. — Поразительно, но даже столько лет спустя яд действует как часы.

Я хотел что-то возразить, но губы мне не повиновались. А вот зрение напротив все улучшалось, у меня даже возникло впечатление, что никогда в жизни я не видел так ясно. Оба негодяя будто излучали неестественное сияние, я мог разглядеть каждый их волосок, каждую пору, словно рассматривал через лупу.

— Не сомневаюсь, вы бы сейчас высказали все, что у вас на душе, — продолжал, обращаясь ко мне Смайк, — но яд также парализует язык, как и стимулирует зрение и слух. На время у вас появился взор мрачногорского орла и слух летучей мыши — пожалуйста, пусть это вас не тревожит! Еще некоторое время ваше тело останется парализованным, и вскоре вы впадете в глубокий обморок. Иного вреда яд вам не причинит, не бойтесь, он не смертельный. Вы просто заснете, а потом снова придете в себя. Вам понятно?

Я хотел кивнуть, но не смог шевельнуть даже углом рта.

— Ба, какая бестактность с моей стороны! — воскликнул Смайк, и Гарфеншток гадко рассмеялся. — Как вы могли бы мне ответить? Что ж, пусть хороших манер мне не хватает, но я не убийца. Это я предоставляю другим. Тут внизу достаточно безжалостных тварей, которые охотно возьмут на себя эту грязную работу.

— Вот именно, — нетерпеливо вставил Гарфеншток и нервно оглянулся по сторонам. — Давай наконец уйдем отсюда.

Фистомефель Смайк пропустил его слова мимо ушей. Просто невероятно, как ясно я видел их обоих. Они словно бы светились изнутри. Зрачки у меня, очевидно, чрезвычайно расширились, а сердце билось в три раза быстрее, но в остальном тело было как колода. Я превратился в живой труп.

— М-да, мой милый, ну и шуму вы наделали в Книгороде. — Голос Смайка звучал болезненно громко и искаженно. — Мы отнесли вас поглубже в катакомбы, настолько глубоко, что никакой веревки не хватит, чтобы вернуться назад. Считайте это ссылкой. Я мог бы вас убить, но так гораздо романтичнее. Утешайте себя мыслью, что вас ждет такой же конец, как и Канифолия Дождесвета. Он совершил ту же ошибку, что и вы. Обратился со своим делом не к тому человеку. А именно ко мне.

Гарфеншток нервно хохотнул.

— Нужно поскорей сваливать.

Смайк же дружески мне улыбнулся.

— И считайте частью своего наказания то, что я не стану ничего объяснять про вашу рукопись. История ведь довольно длинная. И для нее сейчас нет времени.

— Пойдем же! — настаивал Гарфеншток.

— Смотри-ка, — сказал Фистомефель Смайк, — начинается пассивная фаза. Ее распознаешь по сужающимся зрачкам.

На меня накатила безмерная усталость.

«…зрачкам… зрачкам… зрачкам… зрачкам… зрачкам».

Голос Смайка все слабел, превращаясь в истончившееся эхо. Мой разум погас, как пламя свечи на ветру. Опять наступила тьма.

— Приятный снов, мой милый! — донесся до меня голос Смайка. — И передайте привет Тень-Королю, когда с ним увидитесь.

Гарфеншток снова злорадно хохотнул. Я потерял сознание.

Опасные книги

Очнувшись, я сперва подумал, что вновь оказался на концерте трубамбоновой музыки и у меня галлюцинации: я в катакомбах Книгорода. В обе стороны тянулся бесконечный коридор, справа и слева заставленный книжными шкафами и освещенный лампами с медузосветами. Но пока мое одурманенное ядом тело постепенно пробуждалось к жизни, до меня дошло, что я и правда нахожусь в лабиринте. Я полулежал, опираясь плечами на стеллаж, и чувствовал, как тепло возвращается сперва в мои стопы, потом в ноги, в туловище и, наконец, приливает к голове. Затем, я, покряхтывая, встал и отряхнул пыль с плаща.

Как это ни странно, никакой паники я не чувствовал. Наверное, все дело было в последствиях отравления: нервы, так сказать, под наркозом. Да и почтенное общество старинных книг успокаивало. Да, мои верные читающие друзья, невзирая на безрадостный и неожиданный поворот судьбы я был настроен оптимистично. Да и что такого случилось? Я жив. Я заблудился в подземном букинистическом Книгорода — вот и все. Здесь есть коридоры, свет, книжные шкафы, книги, — это не дикий и темный Потусторонний мир. Книги — лучшее доказательство тому, что время от времени сюда кто-нибудь заглядывает, и вообще где-то надо мной есть сотни выходов. Нужно только поискать хорошенько, и я обязательно на какой-нибудь наткнусь — пусть даже на это уйдут дни. Сомнительно, что Смайк и Гарфеншток утащили меня очень далеко: слишком уж изнеженными выглядели оба толстяка.

Поэтому я отправился в путь, на ходу пытаясь проанализировать свое положение. Сомнений нет: мои предполагаемые друзья Фистомефель Смайк и Клавдио Гарфеншток оказались на самом деле моими самыми опасными врагами. Годы изоляции в Драконгоре, видимо, не научили меня разбираться в людях. Я был слишком доверчив.

Но оставалось загадкой, что имела против меня эта парочка. Или я стал их жертвой случайно? Может, они своего рода книгопираты, сыгранная команда, грабящая недотеп-туристов? Гарфеншток намеренно завлек меня в ловушку по адресу переулок Черного Человека, 333, тут все ясно. Вероятно, как раз сейчас они продают мою ценную рукопись какому-нибудь богатому коллекционеру. Иными словами, она для меня утеряна, а значит, конец поискам ее таинственного автора. При этой печальной мысли я невольно ощупал карманы — и с ходу нашел манускрипт в нагрудном левом! Как громом пораженный, я достал письмо и уставился на него, не веря своим глазам. Смайк, наверное, мне его подсунул и вместе со мной спровадил в катакомбы. Но-какой в этом смысл?! Тайна сгущалась.

Он боится этого письма — вот, наверное, мотив! А еще боится, что его содержание станет известно. По каким-то причинам рукопись представляет для него опасность. Такую опасность, что ему показалось мало спрятать его в своей подземной пещере, нет, он решил избавиться от страниц вместе со мной. Что же его так напугало? И почему так всполошились Кибитцер и ужаска? Может, они заодно со Смайком и Гарфенштоком? Может, я что-то пропустил? Например, тайное послание между строк, расшифровать которое способны только опытные букинисты и почерковеды? Сколько бы я ни рассматривал письмо, оно хранило свою тайну, поэтому я снова убрал его в карман и пошел дальше.

Книги, ничего кроме книг. Я остерегался коснуться хотя бы одной из них. Чем больше выветривались последствия яда, тем с большим недоверием я на них смотрел. Никогда больше я не открою книгу без страха. Переплетенная бумага утратила для меня свою невинность. Опасные книги! Как настойчиво предостерегали против них мемуары Дождесвета! Он посвятил им целую главу, и сейчас она снова пришла мне на ум. Сейчас, когда уже слишком поздно!

История опасных книг началась, вероятно, с того, что один книгопират врезал другому по черепу толстым томом. В этот исторический момент разумные существа поняли, что книги способны убивать, и за последующие столетия способы причинять ими зло умножались и совершенствовались.

Книголовушки охотников были лишь одним из многих. Охотники (в основном для сокращения числа конкурентов) мастерили имитации особо ценных и востребованных раритетов, которые внешне полностью походили на оригиналы, но внутри были начинены смертельными механизмами. В выпотрошенных блоках скрывались отравленные стрелки, мелкие осколки стекла, которыми выстреливали крошечные катапульты, разъедающие кислоты в шприцах или ядовитые газы в тщательно запечатанных контейнерах. Достаточно открыть такую книгу, чтобы тебя ослепило, тяжело ранило или убило. Для защиты охотники одевались в маски и шлемы, кольчуги и железные рукавицы и принимали уйму прочих мер предосторожности — книголовушки были главной причиной их причудливого и устрашающего снаряжения.

Пропитанные контактными ядами токсичные книги были особенно широко распространены в Средние века. С их помощью устраняли политических противников и свергали королей, а также избавлялись от писателей-конкурентов и назойливых критиков. Полет фантазии, какой букваримики того времени вложили в разработку всевозможных контактных ядов, производил поистине большое впечатление. Прикоснувшись к одной-единственной странице, можно было оглохнуть, ослепнуть, онеметь, потерять рассудок или способность двигаться, подцепить неизлечимую болезнь или погрузиться в вечный сон. Одни токсины вызывали приступы смеха со смертельным исходом или утрату памяти, бред или трясучку. От других выпадали волосы или зубы или отсыхал язык. Был яд, от которого у зараженного начинали зудеть в ушах тоненькие голоса и доводили несчастного до того, что он по собственной воле выбрасывался из окна. Разновидность, с которой столкнулся я, была еще сравнительно безобидной.

Канифолий Дождесвет писал, что некое издательство того времени пропитывало смертельным ядом по одному экземпляру из каждого тиража — и даже делало на этом рекламу. Думаете, такие книги лежали на полках свинцовым грузом? Как раз наоборот: они расходились, как горячие пирожки. Владельцы издательства поставили на ту жажду, удовлетворить которую не способна нормальная книга: на притягательность неподдельной опасности. Это было самое заманчивое, что мог предложить книжный рынок. Их читали дрожащими руками, с каплями пота на лбу, — каким бы скучным ни было содержание. Говорят, особенно любили такие книги старые вояки и искатели приключений, которым здоровье уже не позволяло пускаться в авантюры, требующие большого физического напряжения.

На закате Средневековья токсичные книги вышли из моды, так как их распространение шло в разрез с новым, просвещенным законодательством. Зато бал ужаса стали править террор-книги безграмотников. Это была следующая ступень в эволюции книг-ловушек, и в Книгород их контрабандой провозила радикальная антилитературная секта. Достаточно было открыть какую-нибудь из безграмотных террор-книг, и весь магазин взлетал на воздух. Изготавливавшая книгобомбы секта не имела имени, так как ее члены принципиально отвергали слова. Еще они отвергали предложения, абзацы, главы, романы, все формы прозы, всяческую поэзию и печатное слово вообще. Книжные магазины были оскорблением их фанатичной безграмотности и считались рассадниками зла, которые следовало стереть с лица Замонии. Члены секты тайком проносили свои каверзные бомбы в букинистические и прятали их среди хорошо продаваемых и читаемых произведений, после чего скрывались. Безграмотники надеялись, что вскоре уже никто не посмеет даже открыть книгу.

Однако они недооценили тягу к литературе населения Замонии, которое смирилось с шансом потерять при чтении голову. Со временем взрывы стали случаться все реже, и в какой-то момент секта угасла, так как ее глава лишился головы в результате преждевременной детонации при изготовлении очередной бомбы. И все же перелистывание страниц осталось рискованным занятием. И даже по прошествии столетий террор-книги могли прятаться где угодно, поскольку безграмотники буквально наводнили ими магазины. Время от времени какой-нибудь букинистический взлетал на воздух, и от него оставался лишь глубокий кратер. В одном только Книгороде такой конец постиг уже пятнадцать магазинов. Разновидностей опасных книг в Замонии существовало столько же, сколько причин желать кому-нибудь чего-то дурного. Месть, алчность, зависть, недоброжелательство — вот из каких мотивов их мастерили. Впрочем, иногда мастерами руководила любовь, если в игру вступали ревность или безответные чувства. Загнутые уголки страниц с бритвенноострыми обрезами, виньетки, при прикосновении вызывавшие остановку дыхания, экслибрисы с ядовитыми духами — ничто не осталось неиспробованным. Тот, у кого была привычка, переворачивая страницы, слюнявить палец, подвергал себя особой опасности, так как мог занести в рот крохотные частицы яда, — после корчился с кровавой пеной у рта. Мелкие ранки, в которые попадали бактерии с инфицированного золотого обреза, вызывали отравление крови. Зашифрованные постгипнотические приказы в книгах букваримиков могли заставить читателя несколько дней спустя прыгнуть со скалы в море или выпить литр ртути.

Со временем легенды об опасных книгах расплодились настолько, что правда стала неотделима от вымысла. В катакомбах Книгорода якобы скрывались книги, способные двигаться по собственной воле, ползать или даже летать. Они были коварнее и ужаснее многих вредителей и насекомых и, если такие на тебя нападут, справиться с ними можно лишь силой оружия. Пугливо рассказывали про книги, которые шепчут и стонут в темноте, и про те, которые душат своих читателей закладками, случись им заснуть за чтением. И вроде как, случалось, что читатели с потрохами пропадали в какой-нибудь опасной книге, и после их уже не видели. Тогда находили лишь пустое кресло, на котором лежала раскрытая книга — а в повествовании возникал новый персонаж, носящий имя исчезнувшего человека.

Таковы были мысли и истории, вертевшиеся у меня в голове, мои дорогие друзья, пока я наугад брел по лабиринту. Я не верил ни в привидения, ни в колдовство, ни в проклятия ужасок, ни в прочую абракадабру, но в существовании опасных книг убедился на собственной шкуре, и твердо решил не притрагиваться ни к одной книге в туннелях.

И потому просто шел вперед, не обращая внимания на окружающее меня великолепие. Тем временем мой оптимизм улетучился. Вокруг я видел лишь стены из книг, которых не решался коснуться, и время от времени околевшего медузосвета — с тем же успехом я мог гулять по лабиринту, стенами которого служили изгороди из ядовитой крапивы. Помимо собственных шагов я слышал почти все страшные шорохи и шумы, описанные в замонийской литературе ужасов: стуки и шелесты, хрипы и вопли, шепоты и хихиканье — будто попал в партитуру жуть-пьесы Хулиасебденера Шрути. Без сомнения, звуки доносились через канализацию и были лишь эхом происходящего на поверхности. Но, пробившись через многие метры земли и долго бродив по трубам и туннелям, они приобрели совершенно иное звучание и превратились в призрачную музыку катакомб.

Не помню, когда я опустился на пол. Как долго я шел? Полдня? Целый? Два дня? Я совсем утратил чувство времени, как, впрочем, и ориентации в пространстве. Ноги у меня ныли, голова гудела как колокол. Я просто лег. Некоторое время я слушал пугающие звуки лабиринта, а потом заснул от усталости.

Море и маяки

Очнулся я невыспавшийся, голодный — и в плохой компании. По ногам, рукам, по лицу и животу у меня ползали и копошились десятки насекомых и прочих паразитов: прозрачные личинки, червячки, змеи, светящиеся жуки, длинноногие книгужасы, клешневые ухощипы, безглазые белые пауки. Вскочив с криком отвращения, я начал хлопать по себе где попало. Гнусь летела во все стороны, пока я отплясывал нелепый танец и панически встряхивал плащ. Книжная медянка зашипела напоследок и погремела трещоткой на хвосте, а потом исчезла за стопкой книг. Лишь убедившись, что изгнал всех до последнего вредителей, я немного успокоился.

Потом снова двинулся в путь. А что еще мне оставалось? К тому времени я утратил всяческую уверенность в себе. Не было ни малейшего повода полагать, что я приблизился к какому-нибудь выходу из лабиринта, скорее наоборот, ушел еще дальше. И насекомые мне показали, как быстро здесь можно стать звеном беспощадной пищевой цепи. То и дело встречавшиеся мне полудохлые медузосветы, уползающие куда-то в бессмысленном бегстве, тоже не настраивали на веселый лад, поскольку слишком ясно напоминали, в сколь бедственном положении оказался я сам. Скоро и меня ждет такой же конец: изнуренным, высушенным, обглоданным насекомыми, я буду лежать на полу какого-нибудь туннеля. И все из-за какого-то письма.

Мысль о рукописи заставила меня остановиться и снова ее достать. Может, я все-таки сумею расшифровать тайное послание, из-за которого попал в такой переплет. Что если оно поможет мне из него выбраться? Это была идиотская, отчаянная надежда, но единственная, которая могла в тот момент меня подбодрить. И потому я принялся снова изучать письмо. Я читал его с тем же восхищением, со всеми теми же переживаниями, как и в первый раз, и оно принесло мне мимолетнее облегчение — пока я не подошел к заключительной фразе: «Здесь начинается рассказ».

Она была такой оптимистичной, обещала так многое, что на глаза мне навернулись слезы радости: самая обнадеживающая фраза, какая только может быть в повествовании. Убрав рукопись, я пошел дальше, на ходу обдумывая ее, ведь она снова вдохнула в меня жизнь. Внезапно меня осенило: таинственный автор пытается мне что-то сказать. В это мгновение он обращается ко мне из дальнего далека.

«Здесь начинается рассказ».

Но что, собственно, он хочет сказать? Что моя собственная история здесь только начинается? Мысль как будто утешительная. Или мне следует понимать его слова еще буквальнее? Не спрашивайте меня, мои верные друзья, откуда взялась такая уверенность, но я решил, что в этой фразе таится загадка, разгадка которой приведет меня к свободе. Ладно, рассмотрим ее буквально.

«Здесь начинается рассказ».

Где же это «здесь»? «Здесь» в катакомбах? «Здесь», где я как раз иду? Ладно, согласен! Но о чьей истории может идти речь, если не о моей? Кто тут есть, помимо вашего покорного слуги? Ну, да, насекомые. И разумеется, книги.

Тут в меня словно молния ударила! Книги! Что я за осел! Полным идиотизмом было их игнорировать: если и следует ждать откуда-то помощи, то от них. Меня окружали тысячи умных помощниц, а я их сторонился, только потому что пострадал от одной, да начитался баек про опасные книги.

Я невольно вспомнил про методы Канифолия Дождесвета, при помощи которых он в свое время ориентировался по книгам. И главный из них — порядок, в котором складировались в лабиринте различные собрания и библиотеки. Именно это приводило его к нужным находкам. Не логично ли тогда предположить, что книги способны меня вывести на поверхность?

Хотя я не обладал глубокими познаниями Дождесвета, зато немного разбирался в замонийской литературе. А определить возраст издания по состоянию корешка, автору, содержанию и выходным данным не такая большая премудрость. На самом деле, все довольно просто: чем старше окружающие меня книги, тем глубже я нахожусь в катакомбах. Если год издания ближе к современности, значит, и я — к поверхности. Разумеется, это не всегда будет так, но достаточно часто. Ведь большинство библиотек отражали эпоху своих владельцев. С помощью такого простого компаса я смогу ориентироваться и выбраться на волю — если только найду в себе смелость, подойти к книгам.

Но что я теряю? Если какая-нибудь опасная книга оторвет мне голову или выстрелит отравленной стрелой меж глаз, то, как минимум, меня ждет милосердный конец, а не мучительная смерть от голода или страшная участь быть сожранным заживо насекомыми. Лучше умереть стоя, чем, ползая, как медузосвет! Осталось только преодолеть страх, и открыть какую-нибудь книгу. Я остановился.

Подошел к книжному шкафу.

Взял книгу наугад.

Взвесил ее в руке.

Она необычно тяжелая? Внутри у нее что-то гремит?

Нет.

Может, она слишком легкая, потому что внутри у нее полость, залитая смертельным газом?

Нет.

Зажмурившись, я отвернул морду в сторону.

И открыл.

Ничего не произошло.

Никакого взрыва.

Никакой отравленной стрелы.

Никаких осколков стекла.

Тогда я боязливо коснулся страниц.

И в кончиках пальцев никакого онемения. Замечу ли я признаки надвигающегося безумия?

Трудно сказать.

Я циркнул зубами. Нет, они тоже не выпадают, все держатся крепко.

Головокружение? Тошнота? Жар?

Ничего подобного.

Я снова открыл глаза.

Уф! Это была самая обычная, невинная книга без взрывного механизма, без газовой начинки, без шприца с кислотой. Книга, ничем не отличающаяся от прочих. Бумага с буквами, переплетенная в кожу дульгардского кабана. Ха! А ты чего ожидал, глупый параноик? Шанс наткнуться здесь, среди всех этих текстов, на опасную книгу у меня один на миллиард.

Я прочел название. Ух ты, я даже знал эту книгу, пусть и поверхностно. Это было «Ничего важного» Окроса Датского, центральное произведения гральзундского безразличия. Эта философская школа провозглашала радикальное равнодушие.

«Совершенно все равно, прочтете вы данную книгу или нет», — такова была первая фраза, которая всякий раз мешала мне продолжать чтение. Так случилось и сейчас. Я поставил книгу непрочитанной назад на полку — такой поступок привел бы в восторг любого безразличника, поскольку в точности отвечал его философии: не оказывать вообще никакого воздействия.

Однако книга сообщила мне много полезного. Это произведение было напечатано скорее всего в раннем Средневековье: многие безраздичники писали в этот период, а я держал в руках оригинальное издание, к тому же из первого тиража. Я двинулся дальше, миновал, оставляя без внимания, сотни стеллажей и тысячи книг. И так коридор за коридором. Лотом я остановился, взял наугад еще одну, открыл и прочел:

«— Жизнь, к несчастью, лишь коротка, — со вздохом безмерной горечи заметил князь Летнептиц.

— Тогда ты не укоришь меня, — с улыбкой ответил его друг Рокко Ньяпель, наливая себе вина, — если я скажу, что ты тем самым выражаешь мнение, что бесконечному бытию присуща ошеломляющая ограниченность.

Вошла мадам Фонсекка.

— О! — воскликнула она с улыбкой. — Вижу, господа снова говорят о том прискорбном обстоятельстве, что наше пребывание в сей юдоли стеснено унизительными временными рамками».

Сомнений нет: передо мной избыточный роман, нелепый отщепенец замонийской литературы, в котором одна-единственная основополагающая мысль обсасывалась в бесчисленных вариациях. И когда же писали избыточники? Ясное дело: в позднее Средневековье! То есть я на верном пути, так как от раннего Средневековья перешел к позднему. Дальше! Скорее! Я снова зашагал мимо книжных шкафов, оставляя без внимания их содержимое. Мне встретились два медузосвета разной окраски, обвившие друг друга в смертельной схватке, но такое зрелище меня уже не расстраивало. Я снова преисполнился надежды. Еще через несколько метров я остановился.

«Вода хлеб не режет» прочел я на первой станице одного поэтического сборника. Как же это называется? Вот именно, адинация — феномен, невозможный в природе. А представители какой поэтической школы традиционно начинали свои стихи с природоневозможностей? Адинационисты, разумеется! А когда писали адинационисты? До или после избыточников? После, после! Средневековье осталось позади, начинается высокое барокко.

Теперь я заглядывал в книги через более короткие промежутки, уделял им больше времени, с некоторых полок доставал по несколько книг и пускал в ход все знание литературы, которое привил мне Данцелот Слоготокарь. Горацион фон Сеннекар писал до Эпистулария Генка или после? Когда Платото де Недичи ввел в замонийскую литературу адаптационизм? Принадлежал Глориан Кюрбиссер к Гральзундской мастерской или к «группе траламандцев»? Относятся оксюморонические стихи-сморчки Фредды Волосатого к Голубой или к Желтой эпохе?

Задним числом я благодарил крестного в литературе за то, как неумолимо он заставлял меня зазубривать все эти факты. Как я тогда его проклинал, а теперь они, возможно, спасут мне жизнь! Я словно бы держал путь по темноту морю, где на крохотных островках сияли бесчисленные маяки. Этими маяками были писатели, которые через столетия посылали свой одинокий свет. И я продвигался по световым лучам литературы от острова к острову, они были моей путеводной нитью из лабиринта. Забыв про голод и жажду, я срывал с полок книги, читал, вычислял, спешил дальше, снова останавливался и открывал следующую.

«Вселенная взорвалась». Без сомнения, антикульминационный роман: представители этого поджанра начинали свои произведения с самого драматичного и волнительного места, чтобы затем постепенно сделать сюжет все более незначительным и вялым, пока наконец он не оборвется на середине пустой фразы. Антикульминационники относились к замонийской романтике — я снова продвинулся на целую эпоху.

«Он отлепил — чавк — от нее свои губы и сел — скрип-скрип — на расшатанный от старости стул. Шур-шур — он поднял высоко лист и — щур-щур — его рассмотрел.

— Это его завещание? — спросил он — ух ты! — удивленно. Она вздохнула — ах-ах.

— Выходит, мы наследуем не поместье Темный Камень, а всего лишь табурет, чтобы садиться при дойке коров?

Выругавшись, — вот черт! — он бросил бумагу в камин, где она — треск-бреск — сгорела, шурша. Ха-ха — рассмеялся он с гадкой издевкой и — шмяк! — себе под ноги плюнул слюной.

Она — кап-кап — разрыдалась».

Аувелия — ономптопоэтический резкостиль! Надо думать, авторы того периода окончательно утратили веру в воображение читателей и считали необходимым украшать свои творения подобными завитушками, которые, на наш сегодняшний вкус, уничтожают даже самые драматичные тексты. Такие авторы, как Роли Фантоно и Монтаниос Труллер, писали в полной убежденности, что их стиль ужасно современный. Но как раз из-за таких манерных вывертов сегодня их тексты относят к безнадежно устаревшим. Тем не менее: это начало современного замонийского романа, первые нетвердые шаги новой литературы — иными словами, я двигаюсь прямиком в Новое время.

«Граф фон Эльфогорчиц? Позвольте представить вам профессора Фелмегора ля Фитти, открывателя бескислородного воздуха. Не составить ни нам втроем партию в румо?»

О да, я определенно добрался до современности! И этот отрывок из диалога тому недвусмысленное доказательство. Он был из какого-то романа про графа фон Эльфогорчица. С десяток этих предшественников современного детектива вышли почти два века назад из-под пера Минеолы Хик. Высокой литературой не назовешь, зато пользуются любовью подростков и популярностью могут потягаться с романами про принца Хладнокрова. Передо мной был «Граф фон Эльфогорчиц и бездыханный профессор», которым я зачитывался в юности. Более того, на полке стояли все романы про графа фон Эльфогорчица, начиная с «Граф фон Эльфогорчиц и железная картофелина» и заканчивая «Граф фон Эльфогорчиц и пират-зомби». Очень бы хотелось снова их перечитать, но момент сейчас явно не подходящий.

Чтобы отвлечься, я снял с полки соседнюю книгу. Она была маленькой, в черном кожаном переплете и без названия на обложке. Открыв ее, я прочел:

ОБЫЧАИ ОХОТНИКА ЗА КНИГАМИ РОНГ-КОНГ КОМА

В яблочко! Вот это уж точно книга наших дней. Разве не Ронг-Конг Кома безжалостно преследовал Дождесвета? Современник, так сказать! Продолжив путь, я выхватил по паре фраз с нескольких страниц.

I. КАТАКОМБУМ

Охотник за книгами одинок, как сфинххххи в лабиринте.

Его отчизна — тьма. Его упование — смерть.

Ух ты, мрачновато! Но ведь написано-то охотником за книгами, и не могут же все быть такими остроумными, как Канифолий Дождесвет.

II. КАТАКОМБУМ

Все охотники за книгами одинаковы.

Одинаково бесполезны.

Гм, вот уж точно симпатичный тип. С таким в темноте лучше не встречаться.

III. КАТАКОМБУМ

Что живо, можно убить.

Что мертво, можно съесть.

По всей видимости, тут излагалась примитивная философия профессионального убийцы. Не мое излюбленное чтение, но важно другое: произведение — современное. Швырнув эту галиматью через плечо, я подошел к шкафу и достал еще одну книгу. Главной ее особенностью были богатые и броские украшения: золотые, серебряные и медные накладки, корешок из гравированной стали. Представьте себе мое недоумение, друзья, когда, открыв книгу, я вместо страниц увидел сложный механизм! И тут же испытал облегчение, ведь будь это опасная книга, я уже стоял бы без головы или с отравленной стрелой между глаз. Но что же это такое?

Передо мной вращались шестеренки, натягивались часовые пружины, ходили крошечные шатуны. А потом в верхней части книги, похожей на диораму или кукольный театр, поднялся медный занавес и на крохотной сцене задвигались маленькие металлические фигурки. Они были плоскими, как в театре теней, но поражали жизнеподобием. Наверное, они изображали охотников за книгами, чья грозная броня была передана очень искусно и точно. Они вели дуэли на топорах и осыпали друг друга стрелами, пока не упал последний. Да сюжет мрачноват, но представлено все прелестно и крайне изысканно. Тут медный занавес снова опустился и, к немалому моему разочарованию, закрыл театрик.

Замечательное изобретение, умная игрушка для взрослых! Впервые, невзирая на мое незавидное положение, я испытал желание обладать книгой из катакомб. Нужно просто прихватить ее с собой, ведь, судя по всему, я скоро найду выход, а в Книгороде такая диковина, без сомнения, стоит целое состояние.

Тут в нижней части металлической книги что-то задвигалось! Там было несколько десятков крошечных оконец, выстроенных в один ряд, а в них вращались буквы замонийского алфавита. Потом книга издала звук: «тук-тук-тук!» и, остановившись, буквы сложились во фразу:

СЧАСТЛИВОГО ОПОЛЗНЯ ВАМ ЖЕЛАЕТ ГУЛЬДЕНБАРТ МАСТЕРОВОЙ

— Что такое? — как последний идиот, переспросил я, будто книга обратилась ко мне вслух.

Но вместо ответа из недр механизма прозвучала мелодия как при бое часов. Это был традиционный замонийский похоронный марш, который играли и при кремации Данцелота тоже. Я еще раз поглядел на оконца.

СЧАСТЛИВОГО ОПОЛЗНЯ ВАМ ЖЕЛАЕТ ГУЛЬДЕНБАРТ МАСТЕРОВОЙ

После искусного кукольного представления тарабарщина разочаровывала. Или, может, здесь какая-то головоломка?

Минутку: Гульденбарт Мастеровой… Разве это не тот охотник, который, как писал Дождесвет, любил избавляться от своих конкурентов при помощи мудреных книголовушек? Да, конечно, ведь Гульденбарт был некогда часовщиком, а после свои познания в точной механике использовал для…

Только тут я заметил, что из уголка переплета в глубь шкафа тянется тоненькая серебряная проволока, которая сейчас сильно вибрировала. Я уронил книгу, и, позвякивая, она упала на пол, где продолжала играть похоронный марш, — но было уже слишком поздно. До меня донеслось звонкое гудение сотен проволок и струн, которые со скрипом натягивались по всему коридору, будто сама себя настраивала гигантская арфа. За спиной у меня раздалось громыхание словно бы отдаленного грома. Я опасливо оглянулся.

В конце полого поднимавшегося вверх коридора один на другой опрокидывались массивные книжные шкафы. Вероятно, сняв с полки эту изощренную книгу-ловушку, я привел в действие скрытый механизм. Точно костяшки домино, один шкаф обрушивал другой, сотнями и тысячами летели на покатый пол книги, с грохотом падали полки. Дерево, бумага и кожа слились в могучий вал, который быстро приближался ко мне, подобный селевому потоку, заполняющему высохшее ложе реки.

Я бросился бегом в противоположном направлении, но не ушел далеко. Поток подхватил меня и потащил за собой. Кругом вертелись книги, ударяли по туловищу и по голове и наконец закрыли от меня туннель. Меня несколько раз перевернуло вверх ногами, я завопил во все горло и вдруг полетел вниз. Точно попав в бумажный водопад, я обрушился куда-то в пропасть, все вокруг превратилось в шелест. Потом вдруг ужасный толчок, удар, и на спину мне посыпался град книг — тысячи томов, наверное, наваливались на меня. Воцарились полная тишина и темнота. Я не мог пошевелиться. Едва был способен дышать. Я был заживо погребен под книгами.

Негород

Если, мои дорогие друзья, у вас еще оставались какие-либо сомнения, что книги могут быть поистине опасны, то теперь они, полагаю, развеялись. Тысячи томов набросились на меня и постарались сообща раздавить. Я ничего не видел, не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой и воздух втягивал лишь с большим трудом. А всему виной книга. Опасная книга.

СЧАСТЛИВОГО ОПОЛЗНЯ ВАМ ЖЕЛАЕТ ГУЛЬДЕНБАРТ МАСТЕРОВОЙ

Теперь я понял. Вот уж точно юмор охотников за книгами! Я угодил в ловушку, которая предназначалась даже не мне, а какому-нибудь конкуренту Гульденбарта, а я слепо угодил в нее из-за новообретенного доверия к печатному слову. Дождесвет ведь писал, что охотники превращают в смертельные ловушки коридоры и целые участки лабиринта. И почему важные факты всегда приходят в голову с запозданием?

Как осенний лист, заткнутый в книгу сохнуть, я распластался под горой бумаги и, невзирая на все усилия, сумел пошевелить лишь одним когтем. И задохнуться здесь — вопрос не возможности, а времени.

Утонуть в книгах — вот уж не думал, не гадал Данцелот, что меня может постигнуть такая участь. Если судьба действительно способна на иронию, то этого ее дара я отведал сполна.

Я даже не знал, парализован я или всего лишь застрял: судя по боли в теле, у меня переломаны все до последней косточки. Впрочем, когда мне станет нечем дышать, придет и конец моим мучениям. Тут подо мной что-то шевельнулось, вся гора подпрыгнула — раз, другой третий, и книжная масса надо мной сдвинулась: Послышался шорох, это, наверное, разлетались в стороны книги и скользила куда-то бумага, и давление уменьшилось. Как одержимый, я начал колотить вокруг себя руками и ногами, и вдруг… глоток благословенного воздуха. А за ним — свет! Рассеянный лучик проник в узкую щелочку неподалеку от меня. Я протянул к нему лапу, и когти вырвались на волю! Я стал неистово продираться вперед, все всплывал и всплывал из книжного моря, в котором едва не захлебнулся.

Отплевываясь и отхаркиваясь, чихая и кашляя, я, извиваясь, выбрался наконец наружу и попытался оглядеться, однако в глаза мне набилось слишком много пыли, я видел лишь размытые пятна. Я как мог вытащил свое туловище из неплотной массы толченой бумаги, целых и рваных книг, обложек и отдельных страниц и, неуверенно поднявшись на ноги, тут же снова провалился по колено. Но, поупражнявшись и приобретя сноровку, я сумел устоять и даже пройти несколько шагов, не растянувшись пластом.

Высоко надо мной выгибался каменный свод. Оказывается, я очутился в пещере, по форме напоминавшей полукружье по меньшей мере километр в диаметре. Потолок был похож на пористую губку, так много в нем было крупных и мелких отверстий (наверное, через одно из таких я рухнул сюда в потоке книг). Между ними прилепились целые колонии медузосветов наипротивнейших цветов и разных размеров, это от них исходил пульсирующий свет. Они, вероятно, принадлежали к тому подвиду, который мог существовать без питательной жидкости и из которого изготавливали факелы, но здешние были намного крупнее обычных. Может, эти существа со временем вывелись из тех, кто сбежал из ламп? Мне невольно вспомнились два медузосвета, облепившие друг друга в смертельной схватке: что если это был не поединок, а акт воспроизведения рода?

Высоко под потолком роились белые как снег летучие мыши, наполняя пещеру пронзительный визгом. И вдруг грохот и треск: из отверстия в потолке извергся хламный поток бумаги и пыли и растворился в книжном море — по счастью на безопасном от меня расстоянии.

Да, великое множество гниющих, распадающихся и пожираемых насекомыми книг, обрывков бумаги и прочего мусора действительно напоминало поверхность моря, которая к тому же беспрестанно колыхалась, вздымалась и опадала. Мне даже не хотелось думать о том, что за твари вызывают эти волны. Ведь, кажется, у Пэрлы да Гана было стихотворение под названием «Червь-победитель»? Да, мои дорогие друзья, я, очевидно, угодил уровнем ниже в этой системе подземелий и, к сожалению, даже знал, как называется это гадкое место. Я же читал про него у Канифолия Дождесвета, посвятившего ему целую главу. Негород — клоака катакомб. По системе шахт сюда сбрасывали не только книжный мусор с поверхности города, нет, сюда попадало все, что утратило свою ценность в самих катакомбах. Книгопираты отправляли сюда трупы своих жертв, развращенные книжнокнязья — повседневные мусор и фекалии, букваримики — ядовитые отходы и плоды неудавшихся экспериментов. Вроде бы существовали шахты, которые вели сюда от самых древних домов в переулке Черного Человека.

Здесь скапливался мусор столетий, водились насекомые и вредители, растения и животные, не встречавшиеся ни в одной другой части лабиринта. Даже охотники за книгами обходили это место стороной, опасаясь подцепить ужасную заразу. Негород — жуткая оборотная сторона Книгорода, заплесневелое нутро катакомб, их безжалостная пищеварительная система. Здесь уже не хозяйничал никто: ни охотники, ни Тень-Король.

Я находился приблизительно в середине пещеры. М-да, до стены добраться можно, но путь по бумажным осыпям будет нелегким. Однако меня манили отверстия в стенах: через них, наверное, сносили свой мусор древние обитатели катакомб. Я двинулся к ближайшему, проваливаясь на каждом шагу — то по колено, а то и по пояс, но всякий раз мне удавалось выбраться собственными силами. Куда бы я ни ступил, везде елозило, шебуршило и похрустывало, и без необходимости я старался не смотреть, куда ставлю ногу. От запорошившей меня с головы до ног книжной пыли я походил на призрака, каждая клеточка моего тела болела от падении и книжных жерновов, но, о, мои единственные друзья, я храбро шел вперед. Нет, гибель в недрах земли не для меня. Я пообещал умирающему крестному стать величайшим писателем Замонии и собирался сдержать слово, чем бы ни пугали меня катакомбы. Сотни идей роились у меня в мозгу: сюжеты романов и рассказов, эссе, поэтические размеры и завязки пьес. Это был фундамент собрания сочинений. Целая полка сочинений составилась у меня в голове… И надо же случиться этому сейчас, когда мне решительно нечем их записать! Я пытался, запомнить мысли, пришпилить их к стенкам моего мозга, но они ускользали как ловкие рыбешки. Такого прилива вдохновения я не испытывал никогда, — а писать нечем, нечем, нечем!

Я преодолел около половины тяжкого пути, когда книжное море вдруг взволновалось. Нечто огромное и страшное поднималось ко мне из глубины. Возможно, его шевеление я ощутил, пока лежал, погребенный под книгами. По волнам я смог определить, что оно кружит вокруг меня, и эти круги становятся все теснее. Все вдохновение, все идеи улетучились, меня охватил холодный страх. Такой ужас, наверное, ощущает человек, увидевший перед собой в ночном лесу вервольфа. Но где же сейчас эта тварь? Что если притаилась, раззявив пасть, прямо подо мной?

И вдруг оно поднялось на поверхность. Во все стороны полетели сотни книг. Вздыбилась волна пыли, затрепетали страницы… и передо мной предстало самое большое существо, какое я когда-либо видел.

Червь-победитель!

Возможно, это действительно был величайший на свете червь, а, может, змей или какая-то иная форма жизни, но родословная чудовища меня в тот момент нисколько не интересовала. Видимая часть вздымавшегося передо мной туловища походила на колокольню и была усеяна коричневыми бородавками. На беловатом брюхе топорщились сотни щупалец, или ручек, или ножек — точно я не мог определить. В том месте, где могла быть звонница, пасть раззявилась кривыми и острыми, как ятаганы, зубами. На мгновение гигантское чудище застыло, потом поднялось еще выше, оглушительно взревело и вдруг нырнуло в бумажное море с таким шумом, словно упал целый лес деревьев. Взметнувшаяся пыль скрыла его совершенно, но когда несколько осела, я увидел, что чудовище несется прямо на меня. Кто не ходил по гниющим книгам, понятия не имеет, как это тяжело. Я спотыкался и падал, скользил по пожелтелой бумаге, вскакивал или полз на четвереньках. Снова и снова я наступал на книги, которые распадались в пыль или на колонии червяков, на бумагу, ломкую как яичная скорлупа.

Рев червя эхом отдавался по пещере и сеял панику среди летучих мышей, которые в свою очередь завизжали. Поверьте, дорогие друзья, я не хочу отягощать вас рассказами о том, кто и что жило под поверхностью Негорода, но потревоженное буйством червя, все население свалки собралось посмотреть, чье наглое вторжение нарушило их пищеварительный сон. Точно открылись врата Потустороннего мира, из-под книг выползали все новые и новые твари. Шевелились лапы, щелкали клешни и челюсти, колыхались щупальца… В слепой панике я пополз скорее вперед и едва не попал в объятия паука с развевающейся белой шерстью и восьмью сапфировыми глазами, лапы у которого были длинней, чем у меня ноги. Кругом копошились бесцветные крабы, светящиеся скорпионы и муравьи, прозрачные змеи и гигантские гусеницы всех цветов радуги. А потом еще всевозможные твари с чешуей и крыльями, рогами и клешнями, названия которым я не знал. Это был карнавал чудовищ, плоды многовековой негигиены и дегенерации. Я полз в море живых отбросов.

Но, о, дорогие мои друзья, оно сыграло мне на руку, ведь лютующий слепой червь ориентировался по слуху и в поднятом тварями гаме совершенно потерял мой след. Он бросался из стороны в сторону среди пыльных теснин, рассекал бумажное море и его обитателей острыми, как ножи, зубами. Вот только меня ему было уже не достать. Ведь у меня за спиной разгорелась война всех против всех. В ночных кошмарах меня до сих пор преследуют жуткие сцены, которые мне довелось увидеть тогда, особо часто мне является воспоминание о том, как черные щупальца разрывают белого паука или как два гигантских краба рубят мощными клешнями существо, вообще неподдающееся описанию. Но твари настолько увлеклись взаимным уничтожением, что совершенно потеряли ко мне интерес. Возможно, это был ритуал очищения, который они производили регулярно, праздник бойни, к участию в котором гости не допускались. Важно было лишь, что я наконец достиг стены пещеры и в полном изнеможении взобрался на каменный уступ вдоль нее. Откашливаясь, я передохнул минуту, а после, не позволив себе даже последнего взгляда на затихающую битву, отвернулся: не посчастливься мне, меня самого переварило бы в этом гигантском кишечнике катакомб.

Царство мертвых

Теперь, когда непосредственная опасность миновала, снова вступило в свои права — чтобы пугать меня — неуемное воображение. Что если я подцепил на свалке неизлечимую болезнь? Ведь я вдыхал и трогал миллиарды бактерий и вирусов. Встряхнувшись, я поскорее выбил из плаща мерзкую пыль.

Из множества больших и малых проходов маршировали в главную пещеру армии насекомых, привлеченных шумом трупного пиршества. Я выбрал туннель, в котором увидел лишь укрытые толстым слоем пыли книги, где не было никаких зверей, кроме медузосветов, длинной вереницей ползущих невесть куда со скоростью улиток. Эйфория, которую я испытал, ступив на твердую почву, быстро улетучилась, ведь из книги Канифолия Дождесвета я знал, что это далеко еще не конец моим мытарствам, я еще не покинул Негород, ведь в прилегающих к основной пещерах таилось не меньше опасностей. Обитатели катакомб столетиями использовали эти места для погребений, и тут похоронено несметное множество тел. Будто бы здесь находятся даже тайные мавзолеи, снабженные самыми изощренными ловушками. В этих гробницах велели хоронить себя со своими сокровищами книжнокнязья. Но как это ни удивительно, сюда не совались даже охотники. Многие из них были убеждены, что тут бродят привидения и мумии, а также громыхающие костями скелеты и жаждущие мести призраки убитых. Говорят, среди могил Негорода родился Тень-Король. Здесь было безотрадное царство мертвых, куда уже давно не решался ступить никто, кроме насекомых и вредителей подземного мира.

Нужно ли напоминать, о мои верные друзья, что в такую чепуху я нисколечко не верил, но от мысли о прогулке среди тысяч безымянных могил станет не по себе даже самому просвещенному динозавру. Кладбищ я избегаю даже при дневном свете, а на похороны и кремации хожу лишь тогда, когда совсем уже не отвертеться, как это было в случае моего крестного. И, разумеется, мне тут же вспомнились все прочитанные романы ужасов. Костлявые руки, высовывающиеся из-под земли, чтобы хватать за коленки случайных прохожих. Выходящие из стен стонущие духи и светящиеся в темноте черепа, которые к тому же хохочут как помешанные. Однако чем дальше я уходил от гигантской свалки, тем тише становилось вокруг.

В череде тянущихся вдаль анфиладой пещер я видел огромные горы черепов и костей, рассортированных по разделам скелета. Если верить Дождесвету, некоторые праобитатели катакомб не трудились даже хоронить умерших, а просто сбрасывали их кучами, совершенно не учитывая возможный ущерб здоровью, который повлечет подобный метод погребения. И потому целые области лабиринта были опустошены кошмарными эпидемиями, которые разносила некая разновидность крыс — пока букваримики наконец не отыскали действенный яд против этих вредителей. Я шел и шел мимо гор трупов, пытаясь уговорить себя, что по прошествии стольких лет миазмы развеялись.

Лежащие за гротами коридоры были усыпаны костями. Не лишенное творческой жилки местное население использовало лучевые и берцовые кости для декоративных орнаментов. Стены и потолок одной пещеры были полностью выложены черепами. Впрочем, в какой-то момент я привык к созерцанию скелетов (любое чувство может притупиться, если переборщить) и уже не вздрагивал всякий раз, когда из-за угла мне махал костлявой лапой скелет. Было даже что-то утешительное в этом мертвом мире, ведь отсутствие жизни означает и отсутствие опасности. Все зло исходит от живых, мертвые — народ мирный. Тем не менее я с радостью променял бы их компанию на общество антикварных книг, ведь надгробные камни ничего не могли поведать о том, куда я иду. А могильники и гробницы встречались всех видов и мастей: каменные мавзолеи и хрустальные гробы, янтарные саркофаги и сгнившие саваны. Я даже наткнулся на описанный Дождесветом Зал Глиняных Воинов, в котором воинственная гуннская раса похоронила своих павших стоймя: их облепили глиной, а после обшили деревом, которое затем подожгли. В результате осталась обожженная глиняная оболочка с запеченным трупом внутри.

Из Зала Глиняных Воинов вело множество туннелей, я выбрал наугад — и почти тут же понял, что совершил поразительную ошибку. Сфинххххов я прежде никогда не видел, но сразу понял, что передо мной именно это чудище: внезапно опустились три, четыре, пять, шесть или даже еще больше серых ног и встали вокруг меня как частокол. Я очутился, о, мои храбрые друзья, в живой клетке!

Двойной паук

Кто желает вообразить себе сфинхххха,[10] пусть представит себе двойного паука, но только с одним туловищем, зато с шестнадцатью ногами и шестнадцатью метровыми щупальцами вместо глаз. Такая тварь способна бегать не только по полу, но даже по потолку или стенам — и все одновременно. Судя по наблюдениям Канифолия Дождесвета, сфинххххи глухи, слепы и не имеют обоняния, а также не различают верха и низа, зада и переда. Им доступно лишь непосредственное окружение, которое они постоянно ощупывают в поисках пищи, а пищей считается все, что способно двигаться. К ядам у них выработался иммунитет, челюсти состоят из какого-то гранитоподобного материала, от которого отскакивают даже стрелы охотников. Дождесвет предположил, что под волосатой шкурой скрываются мышцы из корней, кости из железа, органы из угля и сердце из алмаза, что по жилам вместо крови течет смола — иными словами, странная химера из растений, животных и минералов.

Но не все так плохо, друзья мои! Во-первых, чудовище пока меня не коснулось, а значит, не заметило. Вероятно, оно просто случайно опустило ноги в тот момент, когда я хотел пройти под ним. А во-вторых, сфинхххх был занят тем, что слизывал с потолка медузосветов, которых там нащупал. В-третьих, расстояния между ногами были достаточно велики, чтобы при некоторой ловкости проскользнуть между ними.

Плотнее завернувшись в плащ, я глубоко вдохнул, втянул живот и голову, готовясь к нырку. Сфинхххх у меня над головой, по-видимому, ничего не замечал: жадные сосущие звуки сменились удовлетворенным гудением, и я заключил, что процесс переваривания поглотил его целиком.

Шаг, другой, третий… еще шажочек… поставить ногу… и свобода! Но лишь на краткий миг, потому что сфинхххх изменил позу и начал засасывать медузосветов с другой стороны потолка. Ноги пронеслись надо мной и снова встали спереди и сзади. Тварь и на сей раз меня не коснулась, но я опять оказался в клетке.

Ну вот! Придется начинать все сначала, только теперь на половину расстояния до пола свисало одно из щупалец. Я осторожно встал на колени и пополз между ногами, двигаясь настолько сосредоточенно и медленно, насколько позволяли нервы. Я рискнул бросить взгляд в темноту туннеля, куда собирался бежать. И тут увидел ее!

Одноглазую белую летучую мышь! Она словно бы последовала за мной через кошмары из дома ужасов в той гостинице, из страшного номера в «У золотого пера» — так она целеустремленно неслась прямо на меня и сфинхххха.

Нет, конечно, это была не дохлая тварь из гостиничного номера, но я по сей день убежден, что тогда за мной явился один из ее близких родственников — брат или, может быть, дядя, — получивший приказ из Потустороннего мира, навлечь на меня как можно больше бед. Эта дрянь, кажется, вознамерилась пролететь под ногами сфинхххха, вот только не заметила натянувшуюся у него под брюхом паутину.

Мне оставалось только вскочить и бежать на свободу, но летучая мышь оказалась быстрее: пара взмахов сильными крыльями, и она уже тщетно забилась в липких нитях, барахталась там и шипела и тем привлекла внимание чудовища до того, как я успел подняться. Взметнувшееся щупальце ударило меня в грудь и сбило с ног, а сфинхххх, вытащив хоботок из медузосвета, обрызгал все вокруг светящейся жидкостью и опустился на меня всей своей серой тушей. Многочисленные щупальца зашарили по моему лицу и телу, причем чудовище не упустило ощупать заодно и барахтающуюся летучую мышь.

Наверное, сегодняшний день станет великим гастрономическим праздником для сфинхххха, о котором он будет с тоской вспоминать в грядущие времена. На первое — жирные медузосветы, потом пряная закуска из пушистой летучей мыши и наконец главное блюдо: доселе неизвестный деликатес с кожистой шкурой и дразнящим запахом пота. Я прямо-таки слышал, как бродит у него в брюхе желудочный сок.

Сфинхххх потоптался на восьми ногах, а остальными выбивал загадочную чечетку по потолку. Очевидно, он решал, с какой из жертв начать, но никак не мог выбрать и потому все щелкал челюстями, пока в них ему не запихнули книгу.

Книгу?

Неужели у меня галлюцинации от страха? Откуда здесь взяться книге? Повернув голову назад, я увидел закованную в броню фигуру. Охотник за книгами! Все его тело покрывал панцирь из многочисленных металлических пластин. Голова и лицо прятались под шлемом с железной маской. В одной вытянутой руке он держал книгу, которой заткнул пасть сфинхххху. Так вот откуда она взялась.

— Вот это попробуй сожри! — произнес низкий голос.

Я успел увидеть, как сфинхххх рефлекторно сжал челюсти, а охотник всем телом бросился на меня. После все погрузилось во тьму. До меня доносились лишь щелканье и хруст — это сфинхххх расправлялся с книгой… и вдруг оглушительный взрыв! Броня охотника надо мной зазвенела и завибрировала, и меня обдало волной жара. Потом снова стало тихо. Некоторое время вообще ничего не происходило, наконец охотник, кряхтя, поднялся, и я снова, так сказать, прозрел. Но в ушах у меня все еще звенело.

Тело сфинхххха разметало по всему туннелю. Его ноги копьями торчали из пола и стен, пол усеяли каменные чешуйки. С потолка капала смолоподобная жидкость.

— Никогда бы не подумал, что террор-книги безграмотников настолько хороши, — сказал, помогая мне подняться, охотник. — А ведь как раз из-за таких чертовых штуковин приходится таскать на себе тяжеленную броню.

— Большое спасибо, — сказал я. — Ты спас мне жизнь.

— Всего лишь избавился от опасной книги, — отозвался охотник и стер с нагрудника сфинххххховую слизь. Отойдя на несколько шагов в глубь туннеля, он выковырял что-то из гранитно-угольного мусора. Черный алмаз размером с кулак?

— И верно, — пробормотал он. — У него было алмазное сердце. — Потом он снова повернулся ко мне. — Позволь представиться, меня зовут Канифолий Дождесвет. Можно пригласить тебя после такого приключения на завтрак? В моем скромном жилище?

В черепушке титана

Неужели это конец моим бедам? Канифолий Дождесвет собственной персоной спас мне жизнь, о, друзья мои, и теперь ведет в свое подземное жилище, чтобы угостить завтраком. Могло ли (учитывая обстоятельства) приключиться со мной что-то лучшее? Если и был на свете кто-то, способный вызволить меня из лабиринта, то только величайший из всех охотников за книгами.

Но сперва нам предстоял долгий безмолвный переход. Канифолий Дождесвет, судя по всему, не отличался словоохотливостью. Он тяжело топал впереди и в лучшем случае говорил: «Здесь переступи!» или «Осторожно, пропасть!» или «Втяни голову!»

Вскоре мы вышли в ту область катакомб, где не было даже медузосветов, один только серый камень, освещенный танцующим пламенем факела Дождесвета. Долгое время я не видел ничего, кроме спины молчаливого охотника, который, шагал передо мной по узким гранитным туннелям и поднимался по природным ступеням, как жутковатый камердинер в плохом романе ужасов. Чем больше сдвигались стены, тем тяжелее становилось у меня на душе: все эти камни слишком назойливо напоминали о том, что до поверхности так много километров.

Однажды нам заступило дорогу существо с черной шкурой и красным лицом, более всего похожее на обезображенную обезьяну. Оно показало нам дружелюбный оскал и побаловало не менее впечатляющим визгом. Не выпуская из руки факела, Дождесвет быстро с ним разобрался: достал из-за пояса серебряный топор, и уже через несколько секунд все было кончено. Проходя по тому месту, где состоялась схватка, я увидел, как по стенам стекает зеленая жидкость.

— Кровь не трогай, — предостерег Дождесвет. — Ядовитая.

Наконец помещения стали расти в высь и в ширь. Мы шагали через высокие залы, в которых гулко отдавались шорохи наших шагов и капающей воды. По стенам ползали светящиеся лавовые червяки, со временем их стало так много, что мой немногословный провожатый погасил и убрал факел. Здесь уже ничто не напоминало о книжной культуре катакомб, это были пещеры, которых (уж не знаю по каким причинам) не касалась рука ни одного живого существа.

Еще через несколько минут мы вошли в черный грот с колоннами из сросшихся сталактитов и сталагмитов. Дождесвет и теперь шел молча, целеустремленно направляясь к каменному лесу, а возле него вдруг остановился. Достав факел, он поднял его повыше и всмотрелся в черноту, будто различил в ней какой-то звук. Затаив дыхание, я тоже прислушался. Там поджидает опасность? Но не успел я задать какой-либо вопрос, как Дождесвет достал из-под панциря большой железный ключ. Ключ он вставил в отверстие в одном из уходивших в темноту сталагмитов. Секунду спустя я услышал щелчок и звон цепей. Сверху из темноты к нам опустился чудовищных размеров белый череп. Он висел на толстых цепях и был так велик, что в нем легко уместился бы дом Фистомефеля Смайка. Это был череп великана, вероятно циклопа, поскольку глазница у него была только одна. С гулким стуком он приземлился на землю, и бряцанье цепей стихло.

— Что это? — недоуменно спросил я.

— Моя берлога в катакомбах, — отозвался Дождесвет. — Я его нашел, следовательно, он мой. Уходя, я подвешиваю его повыше, так как там уйма ценных вещей. Подожди тут! Я зажгу свет.

Дождесвет протиснулся в глазницу. Мне вспомнилось, что в своей книге он ни разу не упомянул о том, где отдыхает во время своих долгих вылазок в катакомбы. Неудивительно! Разумеется, каждый охотник держит свое убежище в тайне. Через несколько мгновений в черепе затеплился огонек свечи.

— Входи! — крикнул охотник за книгами.

Боязливо я забрался через необычный вход в жилище Дождесвета. Охотник как раз втыкал факел в глиняный горшок, заполненный питательной жидкостью, чтобы покормить медузосвета. Внутренность черепа была обустроена как жилая комната и мастерская разом. Тут имелись грубый деревянный стол, стул, ложе из шкур, две полки со стеклянными сосудами и книгами. По стенам висело всевозможное оружие и части доспехов, а между ними штуковины, которые при рассеянном свете я не смог разглядеть точнее — равно как и содержимое стеклянных сосудов. Должен признаться, убежище Канифолия Дождесвета я представлял себе более изысканным. Кое-какие книги тут все-таки были. Разумеется, исключительно ценные, подумал я про себя. Алмаз, некогда служивший сердцем сфинхххху, поблескивал на столе.

— Тут внизу водятся великаны? — спросил я.

— Очень может быть, — ответил, садясь на стул, охотник. — Живьем я еще ни одного не видел, но если есть гигантские пещеры, гигантские черви и гигантские сфинххххи, почему бы не быть гигантским великанам?

Я тоже с удовольствием присел бы, но больше было не на что.

— Вот теперь можно и сказать, — буркнул охотник за книгами. — Меня зовут не Канифолий Дождесвет.

— Что? — ошарашенно переспросил я.

— Я подумал, ты скорее пойдешь со мной, если я назовусь Канифолием Дождесветом. Все любят Канифолия Дождесвета. А меня никто. Мое настоящее имя Хоггно Палач.

Хоггно Палач? Это имя мне совсем не понравилось. Неужели я угодил в ловушку очередного охотника? Сердце у меня билось так, что грозило выпрыгнуть из груди, но я постарался не выдать своего смятения. Хоггно тем временем зажег вторую свечу на столе, и теперь я смог разглядеть почти все мелочи. Учитывая их серебряные и золотые накладки, книги на полках были колоссальной ценности — это было ясно даже такому профану, как я. Среди них я обнаружил и «Катакомбы Книгорода» Дождесвета.

Предметы, висевшие по стенам между оружием, оказались скальпами. В корзине лежали аккуратно отскобленные до бела кости и черепа. Рядом хранились медицинские пилы и скальпели. Одни стеклянные сосуды на полке были заполнены свернувшейся кровью и залитыми формалином органами, другие — живыми червями и личинками. Я видел сердца и мозги, законсервированные в разноцветных жидкостях. Отрезанные руки! Мне вспомнилась встреча с охотником на черном рынке. «Реликвии из Драконгора пользуются в Книгороде большим спросом», — сказал тогда он. Меня передернуло. Я попал в логово профессионального убийцы, возможно, даже маньяка. — Это псевдоним, — продолжал Хоггно. — А тебя как зовут?

— Хильде… гунст… Мифорез, — с трудом выдавил я. Язык у меня практически прилип к небу, во рту совсем пересохло.

— Тоже псевдоним?

— Нет, это мое настоящее имя.

— А звучит как псевдоним, — упорствовал охотник.

Я остерегся ему противоречить. Повисла неприятная пауза.

— Хочешь, немного побеседуем? — спросил вдруг Хоггно так громко, что я вздрогнул.

— Что?

— Поболтаем, — предложил охотник. — Можем же мы немного поговорить. Я уже год ни с кем не разговаривал. — Его голос упал до шепота. Наверное, он и правда утратил сноровку по части общения.

— А… — протянул я. — Конечно!

Я был готов ко всему, что помогло бы снять напряжение.

— Хорошо. Э… Какое у тебя любимое оружие? — спросил Хоггно.

— Что?

— Твое любимое оружие. М-да… похоже, язык у меня несколько заржавел. Может, сам хочешь задавать вопросы?

— Нет, нет, — поспешно ответил я. — У тебя прекрасно получается. Мое любимое оружие… э… топор. — Разумеется, я солгал. Я вообще оружия не жалую.

— Ага. А ты ко мне случаем не подлизываешься? — подозрительно спросил он.

На это я предпочел вообще не отвечать: сейчас нужно тщательно взвешивать каждое слово.

— Извини, — сказал Хоггно. — Это было невежливо. Ты же просто пытаешься сделать мне приятное. Я год как… но про это я уже поминал.

Снова мучительная пауза.

— Ээээ… — издал Хоггно.

Я подался вперед.

— Ээээ…

— Да?

— Теперь я забыл, о чем хотел спросить.

— Может, ты хочешь что-нибудь про меня узнать? Профессию, откуда я родом и так далее.

Мне хотелось направить разговор в другое русло и как бы невзначай ввернуть, что я писатель. Это должно настроить его на дружеский лад. В конце концов он же живет за счет таких, как я.

— Хорошо. Какая у тебя профессия? — спросил Хоггно.

— Я писатель! — гордо козырнул я. — Из Драконгора! Моим крестным в литературе был Данцелот Слоготокарь.

— Живые писатели меня не интересуют, — фыркнул охотник. — На их книгах не заработаешь. Хороший писатель — мертвый писатель.

— Я еще ничего не опубликовал, — сник я.

— Тогда ты стоишь еще меньше. Да и вообще что ты тут делаешь, писатель без книг?

— Меня сюда затащили.

— Самая дурацкая отговорка, какую я слышал с тех пор, как оттяпал ноги Гульденбарту Мастеровому. Когда я застукал его на моей территории, он заявил, дескать у него компас сломался. Но хотя бы не соврал. Компас у него правда отказал.

Хоггно указал на компас с разбитым стеклом среди прочих трофеев у себя на поясе.

— Ты убил Гульденбарта Мастерового?

— Этого я не говорил. Я сказал, что оттяпал ему ноги. — Хоггно махнул на два сосуда, в каждом из которых плавало по ступне.

— Я не лгу, — сказал я. — Меня затащили в катакомбы. — Тут я углядел в углу кувшин с водой. — А нельзя мне немного попить? — Нет. Воды и так мало. Кто тебя затащил?

— Некто Смайк.

— Фистомефель Смайк?

— Ты его знаешь?

— Ну да. Каждый охотник за книгами знает Смайка. Хороший клиент. Все любят Смайка.

Я натянуто улыбнулся и, чтобы сменить тему, спросил:

— Ты прочел книгу Канифолия Дождесвета?

— Ну да. Каждый охотник ее читал. Во всяком случае, те, кто умеет. Я его не люблю, но у него есть чему поучиться. — Он ткнул пальцем в алмаз на столе. — Что внутри сфинхххха сидит алмаз, до такого еще надо додуматься.

— А что охотники имеют против Дождесвета? — спросил я для поддержания разговора.

Хоггно притворился, что не слышит.

— Что ты, собственно говоря, кто такой? Ящер? — спросил он.

— Э… дракон, — ответил я и почти кожей почувствовал оценивающий взгляд из-под маски Хоггно.

— Ну и? Каковы драконы на вкус? — То есть? — испугался я.

— Каковы вы, драконы, на вкус?

— Откуда мне знать? Я же не каннибал.

— А вот я каннибал.

— Что?

— Я всеядный, — объяснил Хоггно. — И уже целую вечность не пробовал свежатины. Только консервы и червей. — Он пренебрежительно кивнул на бутыли со свернувшейся кровью, внутренностями и копошащимися личинками. — И медузосветов. В последнее время я столько треклятых медузосветов сожрал, что сам могу в темноте светиться!

Я прикинул мои шансы на побег: не велики.

— В последнее время я тоже ел мало, — отозвался я. Может, мне удастся пробудить в нем сочувствие?

— По тебе не скажешь. Ты довольно упитанный.

— Ты не можешь меня съесть! Меня отравили. В моей кровеносной системе уйма яда.

— Тогда почему ты не мертв?

— Я… я… наверное, потому что яд только одурманивает.

— Это хорошо. И наркотиков тоже я давно не употреблял. — В голосе его не было ни тени иронии. Он имел в виду в точности то, что говорил.

У меня понемногу иссякали аргументы.

— У меня есть ценная рукопись, — сказал я. — Если отведешь меня наверх, я отдам ее тебе.

— Глупости, я просто возьму ее после того, как тебя съем, — отозвался Хоггно. — Так проще.

Больше мне ничего не шло в голову. — Хватит болтать, — сказал Хоггно. — Теперь я вспомнил, почему никогда этого не любил. Вечно тебе голову морочат.

Встав, он снял со стены топор и провел большим пальцем в латной перчатке по острию, раздался тонкий писк затачивания.

— Будет быстро и небольно, — пообещал он. — Ну, насчет небольно не уверен, но быстро — это я гарантирую. Я же не психопат, как Ронг-Конг Кома. Я убиваю, чтобы выжить, а не ради удовольствия. Я полностью тебя переработаю. Мясо и органы съем. Лапы законсервирую и сбагрю какому-нибудь дураку-туристу. Голову засушу и продам в антикварную лавку ужасок. Снимай одежду, чтобы ее не кровавить!

Меня прошиб пот. Как же мне выиграть время? Схватку я в любом случае проиграю: он при оружии и в броне, к тому же опытный боец.

— Можно мне хотя бы глоток воды перед тем, как ты меня убьешь? — взмолился я.

Хоггно задумался.

— Нет, — сказал он, наконец. — Поскольку ты сейчас умрешь, это было бы пустой растратой.

Внезапно пронесся ветер, от которого заколыхались язычки свечей и затанцевали по стенам тени. Обернувшись ко входу, Хоггно недоуменно хрюкнул.

— Это… — начал он и, поднимая топор, замолк на середине фразы.

Свечи вдруг погасли, стало совершенно темно, если не считать крохотных алых точек на месте догорающих фитилей. В темноте я услышал шелест, точно штормовой ветер перелистнул страницы большой книги. Потом лихорадочное пыхтение. Изрытая проклятия, Хоггно запустил куда-то топором. Пригнувшись, я опустился на корточки. Треск. Шорох, точно что-то разорвалось. Снова шелест бумаги. А потом тишина.

Некоторое время, дрожа от ужаса, с дико бьющимся сердцем, я сидел неподвижно. Наконец решился ощупью найти стол, нашарил спички и трясущимися руками зажег свечу. Со страхом огляделся.

Хоггно Палач лежал на полу — в двух частях. Его голова была отделена и вместе со шлемом поставлена возле туловища. В левой руке у него было зажато несколько клочков пропитанной кровью бумаги. Мне не хватило хладнокровия снять шлем и посмотреть, из какого народа происходил Хоггно. Задыхаясь от ужаса, я рухнул на стул.

Довольно долго я сухо рыгал, но наконец все же несколько успокоился. И, словно бы очнувшись от транса, схватил кувшин и выпил его до дна. Сняв с гвоздя в стене нож с отверстием в рукояти, я сунул его в карман плаща и взял из глиняного горшка факел. А после покинул это малоприятное место.

Кровавый след

Снаружи я в нерешительности остановился. В черепушке титана беспокойно мигал огонек свечи, свет лился из дыр на месте зубов, наделяя череп пугающим подобием жизни. Куда мне податься теперь? Туда, откуда мы пришли? Назад через лабиринт узких каменных лазов к сфинххххам и прочим тварям Негорода? Нет уж, спасибо!

Тогда куда? Во тьму, в неизвестное? В пещеры, полные еще более чудовищных опасностей? Ничего не скажешь, привлекательная альтернатива, словно выбираешь между обезглавливанием и повешением. Вытянув перед собой руку с факелом, я всмотрелся в черноту. Ух ты, а это еще что? У моих ног лежал клочок бумаги.

Я его поднял. Он очень походил на те, которые сжимал мертвый Хоггно, только крови на этом было немного. При ближайшем рассмотрении оказалось, что он покрыт потускневшими значками. Это было какое-то неизвестное мне письмо, древние руны букваримиков или что-то подобное. И вон еще один! На некотором расстоянии от исполинского черепа лежал другой клочок. Подойдя ближе, я и его поднял — и увидел еще один, опять через несколько метров. Что это? След? След, оставленный убийцей Хоггно? И если да, случайность это или чей-то умысел? Не пойти ли мне по нему?

Что ж, у меня появился третий вариант. Теперь я мог выбирать между повешением, обезглавливанием и четвертованием. Но во мне затеплилась искорка надежды. Ведь может статься, убийца оставил след непреднамеренно, а тогда, сам о том не подозревая, он рано или поздно выведет меня к цивилизации. А если он сделал это сознательно, то вовсе не обязательно с дурными намерениями. Если он собирался меня прикончить, то без труда расправился бы со мной в жилище Хоггно.

И потому, повернувшись спиной к черепу с его ужасным содержимым, я пошел по следу из окровавленных клочков. А он повел меня сперва через лес сталагмитов, где обитала лишь мелкая и трусливая живность, которая, шурша и попискивая, разбегалась у меня из-под ног. С изматывающим постоянством вокруг капала вода — точь-в-точь изощренная пытка, но наконец я вышел в сухой, узкий туннель с гранитными стенами, который зигзагами вел наверх. Мне вспомнилась обезображенная обезьяна, поджидавшая нас с Хоггно как раз в таком месте, и я спросил себя, что буду делать, встретив такую тварь в одиночку. Вероятно, не успею даже вовремя найти в кармане нож.

За туннелем меня ждало широкое поле щебня (вероятно, с обрушившегося свода пещеры), над собой я различал лишь черноту, в которой скандалили летучие мыши. Вокруг тоненьким голосом напевал ветер, прохладный невидимый поток, который долгое время дул мне в лицо. По каким-то шахтам он отыскал дорогу с поверхности, и я позавидовал ему и его тайному знанию, с помощью которого и я, наверное, смог бы отсюда выбраться.

Становилось все теплее, я вышел в угольную штольню. Подбирая один за другим клочки, я пытался разгадать письмена и, потерпев неудачу, рассовывал по многочисленным карманам плаща.

Некоторое время спустя мне надоело это собирательство. Поскольку тайнопись мне все равно не давалась, я решил оставлять обрывки, где лежат. Слишком долго я смотрел исключительно себе под ноги, чтобы не пропустить ни одного, и не обращал внимания на стены туннелей — тем большим было мое удивление и радость, когда я вдруг обнаружил, что они сложены из грубо отесанных камней. Эти ходы уже творение не природы, а рук (или лап?) разумных существ! Я вернулся к цивилизации, пусть и довольно примитивной. Впереди все еще белели клочки бумаги. Теперь они попадались реже, расстояния между ними все увеличивались… И наконец я наткнулся на первую книгу!

Она лежала на земле, прямо посреди пустого коридора. Страницы и переплет у нее истончились, и сразу стало ясно, что, коснись я ее, она тут же распадется в пыль. Поэтому я решил ее не трогать. На книге лежал окровавленный клочок, и что-то подсказало мне, что это последний и отныне мне придется отыскивать дорогу самому. Сев на пол, я привалился к стене, одновременно счастливый и несчастный, усталый и настороженный. Я выбрался. Но куда? Я сбежал из дикой части катакомб, со свалки Книгорода. Но где же я очутился?

Я закрыл глаза. Всего минуточку отдохну. Не засыпать! Впрочем, последнее казалось маловероятным, так как перед глазами у меня тут же затанцевали кошмарные образы: страшные насекомые книжного моря, исполинский червь, сфинхххх, обезглавленный Хоггно… Вздрогнув, я сел прямее и с ужасом обнаружил, что факел погас. Оказавшись в полнейшей темноте, я стал панически его нашаривать, но не мог найти. Неужели его кто-то забрал? Может, мой таинственный спутник? Как он провернул, чтобы я ничего не заметил? Пошарив еще, я наткнулся на книгу: под моими когтями она распалась в пыль, я почувствовал, как по руке поползли жирные личинки. А потом услышал вздох.

«Эххххххххххх…»

Я не один. Со мной в темноте есть еще что-то.

«Эххххххххххх…»

И оно приближается.

«Эххххххххххх…»

Еще ближе. Я вжался спиной в стену.

«Эххххххххххх…»

Неведомое было почти у меня перед носом, я чувствовал его дыхание, его запах — точно распахнули дверь в гигантский антикварный магазин, словно только что поднялась буря книжной пыли, и вот-вот в лицо мне полетит плесневелая вонь фолиантов… Дыхание Тень-Короля!

Кто-то заговорил, и я проснулся. Да, проснулся. Я открыл глаза, и вот он мой факел — не погас и не украден, а честно светит на древнюю книгу и лежащий на ней окровавленный клочок. Я всего на минутку задремал. Задремал, чтобы встретиться во сне с Тень-Королем.

Три поэта

И все-таки, мои дорогие друзья, я слышал какие-то голоса. Несомненно голоса. Или это были только обрывки сна? Заблудившееся эхо, шорохи лабиринта? Взяв факел, я, кряхтя, поднялся — и вот! — снова что-то различил. Звук исходил из следующего туннеля. Только я собрался пойти на него, как он упал до шепота, а потом и вовсе стих.

Зато я увидел… книги! Целый коридор, заваленный книгами: рваными и поеденными червями, но тем не менее настоящими книгами. Счастливый я брел, по колено увязая в бумажной пыли, которая казалась мне ценнее любой сокровищницы с алмазами… И вдруг опять он, шепоток из ответвляющегося прохода. Ха, да там как будто еще и отблеск света! Прикрыв полой плаща факел, я свернул в боковую штольню. Прилепившиеся к потолку медузосветы сеяли жутковатый свет, но при виде их я обрадовался так, будто увидел солнце. Еще тут стояли книжные шкафы, да, конечно, это была источенная червяками и затянутая паутиной старая рухлядь, но в них было множество книг. Я понемногу возвращаюсь в мир порядка! Каким же я стал непритязательным, если несколько разваливающихся шкафов с плесневелой макулатурой готов считать цивилизацией. Подойдя к одному, я хотел уже выбрать книгу.

— Ну и?… — спросили вдруг так громко и внятно, что я вздрогнул.

— Ну и?… На мой взгляд, это сущий китч! — ответил кто-то. — Слащавая ахинея.

— На твой взгляд все ахинея, если только не напечатано празамонийскими рунами. Ты безнадежно отстал от жизни.

Голоса доносились из соседнего туннеля. Сразу два охотника за книгами? На всякий случай я достал из кармана нож.

— Ха-ха, вы только послушайте! — произнес третий голос. Я вжался в книжный шкаф. Даже три охотника? Я пропал!

— О чем в тиши ночей таинственно мечтаю, —

продолжал третий голос, —

О чем при свете дня всечасно помышляю,

То будет тайной всем, и даже ты, мой стих,

Ты, друг мой ветреный, услада дней моих…

— Чьих, чьих? — переспросил второй.

Любопытство взяло верх, окончательно победив страх. Я еще мог бы потихоньку улизнуть, но мне просто необходимо было знать, кто это говорит. Подняв повыше нож, я подкрался к входу в таинственный туннель. И, сделав глубокий вдох, осторожно заглянул. Тут тоже было полно шкафов, а между ними стояли по колено в бумаге три диковинные фигурки, про которые сразу можно было сказать, что это уж никак не охотники.

Кое в чем они походили друг на друга, хотя и отличались телосложением: один приземистый и толстенький, другой худой и скорее хилый, третий — совсем кроха. Общими у них был малый рост (тот, что повыше, едва доходил мне до бедра) и единственный глаз на длинной шее-«стебельке». Худой читал вслух из какой-то книги:

— Тебе не передам души своей мечтанья,

А то расскажешь ты, чей глас в ночном молчаньи

Мне слышится, чей лик я всюду нахожу,

Чьи очи светят мне, чье имя я твержу.

Коротышка швырнул книгу назад в пыль.

— И, на мой взгляд, тоже китч, — сказал он. — Гольго прав.

— А, по-моему, не так уж и глупо, — протянул самый маленький гном. — Это вы все придираетесь да умничаете.

От этих малышей мне явно ничего не грозило. Это были пещерные гномы или еще какой-нибудь безобидный карликовый народец. К тому же они как будто интересовались литературой. Что тут со мной может произойти ужасного?

Сделав шаг из укрытия, я приветственно поднял руку — и запоздало сообразил, что у меня в ней нож. В развевающемся плаще и с занесенным оружием, я, наверное, походил на подлого убийцу.

Гномы ужасно перепугались и бросились сперва друг к другу, потом юркнули в разные стороны и поспешили спрятаться за стопками книг на полу и бумаги в шкафах.

— Охотник! — воскликнул один.

— У него нож! — завопил другой.

— Он нас убьет! — застонал третий. Застыв на месте, я выронил нож.

— Я не охотник за книгами, — громко сказал я. — И никого не хочу убивать. Мне нужна ваша помощь.

— Ага. Для того и ножик!

— Я его бросил, — возразил я. — Я просто заблудился.

— Опасный с виду, — крикнул один гном. — Он ящер. И под плащом, наверное, еще какое-нибудь оружие прячет. Эти охотники способны на любые гадости.

— Я драконгорец, — объяснил я, — из Драконгора.

Уже второй раз мне пришлось это кому-то объяснять. Да уж, обитатели катакомб и правда не от мира сего.

Из-за стопки книг возник одинокий глаз и с любопытством уставился на меня.

— Ты из Драконгора?

— Это моя родина.

В щелке между двумя толстыми книгами на нижней полке блеснул еще один глаз.

— Спроси у него что-нибудь из драконгорской литературы! — воскликнул его владелец.

— Как называется важнейшее произведение Грифиуса Одакропаря?

— «Рыцарь Хемпель», — со вздохом ответил я. Гном циркнул зубами.[11]

— И какое там самое смешное место?

— Уффф… Даже не могу решить, — отозвался я. — Или то, где у рыцаря проваливаются очки в доспехи, или липограмматическая глава, в которой Одакропарь обходится без буквы «е». — Я поблагодарил судьбу за встречу с Кибитцером. И еще раз — бессовестно — неведомые силы за то, что ложь так легко срывается у меня с языка.

Над кипой бумаг точно цветок на стебельке возник огромный глаз на длинной шее, и третий гном продекламировал:

Вот курица. Ваш стол. И ваш уют.

Благополучья символ уникальный!

Вот суть: да воцарится благо тут,

Поскольку этих куриц подают

На ужин тут столь мило — пунктуально![12]

— Да, это уж точно драконгорец, — сказал один из гномов.

— Верно. Никто больше Одакропаря по доброй воле читать не станет. Кроме нас, конечно, — пискнул второй.

— «Хемпель» не так уж плох. Если продраться через главу про уход за наконечниками копий, то сюжет в общем-то закручивается лихо, — возразил третий.

— Меня зовут Хильдегунст Мифорез, — сказал я.

— Ничего мне не говорит.

— И мне тоже.

— Никогда такого имени не слышал.

— Неудивительно, — пристыженно ответил я. — Я еще ничего не опубликовал.

— И что ты делаешь в наших катакомбах, если не охотишься за книгами?

— Меня притащили сюда против воли. Я заблудился. И я только ищу выход.

— Эка невидаль! — фыркнул тот, что сидел за книгами в шкафу. — В катакомбах полно скелетов. Те, сверху, вечно сбрасывают в наше жизненное пространство всякую дрянь.

Выражение «всякую дрянь» я решил пропустить мимо ушей.

— Первый житель Драконгора, который стоит передо мной во плоти, — раздалось из-за стопки книг. — Я много читал о драконгорцах, но живого никогда в глаза не видел.

Я попытался соответствовать такому историческому мгновению и разгладил плащ.

— Мы большие почитатели драконгорской литературы, — донеслось из-за кипы бумаги.

— Большая для меня честь. Теперь вы кое-что про меня знаете. Можно спросить, а вы кто?

Выступив на шаг из укрытия, толстенький торжественно продекламировал:

— Мелочный вопрос

В устах того, кто безразличен к слову,

Но к делу лишь относится всерьез

И смотрит в корень, в суть вещей, в основу.

Глупости какие! Как я могу быть безразличен к слову? Я же писатель!

— О чем это ты? — спросил я. — Разве нельзя просто сказать, как тебя зовут?

Толстенький рискнул сделать еще шажок.

— Я — часть той силы, что вечно хочет зла,

Но вечно совершает благо.

И почему это мне так знакомо? Постойте-ка! Это же цитата! Цитата из… из…

— Это цитата из Аиганна Гольго фон Фентвега! — воскликнул я.

Конечно же, из Фентвега — этого невыносимого старого пугала замонийской классики. Любимца критиков и грозы школьников. Это отрывок из «Философского камня», его самого знаменитого произведения. Десятилетиями Данцелот вдалбливал мне в голову строфы из него.

Толстенький теперь окончательно покинул свое укрытие. Кожа у него была цвета спелой оливки.

— Так и есть. Это мое имя.

— Твое имя? Ты Аиганн Гольго фон Фентвег?

— Так точно. Можешь называть меня Гольго, все так делают!

Я совсем запутался. Фентвег ведь уже девятьсот лет как мертв! Из-за книг на полке выбрался другой гном. Этот был светло-голубого цвета.

— А я Кипьярд Глендинг. Для друзей просто Кип.

Кипьярд Глендинг был одним из моих любимых писателей. Он написал «Мальчик из джунглей», чем уже, на мой взгляд, завоевал себе бессмертие. Но ведь Глендинг был очень даже жив, этот двухметрового роста кабанчиковый, насколько я знал, обосновался в Книтинге.

— Так, так, — пробормотал я. — Значит, ты Кипьярд Глендинг.

— Конечно! — воскликнул худощавый гном, сложил перед грудью ручки и театрально продекламировал:

— Умей мечтать, не став рабом мечтанья,

И мыслить, мысли не обожествив;

Равно встречай успех и поруганье,

Не забывая, что их голос лжив.

Останься тих, когда твое же слово

Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,

Когда вся жизнь разрушена, и снова

Ты должен все воссоздавать с основ.

Странно: и впрямь Кипьярд Глендинг. Отрывок из его «Заповеди», если память меня не подводит. Правду сказать, мне больше нравятся его стихи о Востоке и Западе, но на вкус и цвет… Что за странные, однако, карапузы?

— А тебя как зовут? — спросил я третьего. — Ты тоже носишь имя великого писателя?

— Ну, не такое уж оно известное, — застенчиво сказал, выходя из-за кипы бумаги, самый маленький, нежно-розовый гном. — Меня зовут Данцелот Слоготокарь.

Я вздрогнул как от удара кнутом. Имя моего крестного прокатилось по туннелю эхом точно голос призрака.

— «Все мы порождение земли, — процитировал малыш, — в прошлом — пыль, в будущем — плесень. В извечном ритме мы безостановочно бредем, но что это — праздничное шествие жизни или погребальное шествие смерти?»

— Данцелот?… — ошарашенно переспросил я, словно он стоял передо мной вживе. Ведь я только что услышал прочитанный без единой запинки отрывок из его книги.

— Слоготокарь, — дополнил малыш. — Писатель из Драконгора. Собственно говоря, ты должен его знать, если ты оттуда…

— Прекрасно его знаю, — прервал я. — Но как так вышло, что ты носишь его имя?

— Мы все носим имена известных писателей! — гордо воскликнул Гольго.

— Я не совсем понимаю…

Троица переглянулась.

— Сейчас? — спросил Гольго.

Остальные кивнули. Потом снова поглядели на меня и хором пропели:

— Спрячь свой ножик, спрячь свой меч, Им тебя не уберечь! Победит в конце концов Племя страшных книжнецов!

Я невольно отступил на шаг. Страшные книжнецы! Жрущие все без разбору циклопы лабиринта! После Тень-Короля — самые страшные обитатели катакомб. Конечно! У них же только один глаз! Циклопы! И сейчас троица этих одноглазых медленно надвигалась на меня.

— Не бойся! — сказал Гольго. — Мы ничего тебе не сделаем.

Легко сказать! Да, конечно, для всеядных циклопов они ростом невелики, но ведь и скорпионы тоже маленькие.

— Это просто наша песенка для охотников за книгами, — объяснил Гольго. — Здесь, внизу, нужно поддерживать дурную репутацию, иначе тебя в два счета прикончат.

— Хорошо, — сказал я, все еще отступая. — Значит, вы страшные книжнецы. Но причем тут имена поэтов?

— Кажется, ребята, нам нужно начать сначала, — сказал Гольго. — Он как будто тугодум.

Остальные кивнули.

— Дело обстоит так, — начал снова Кипьярд. — Каждый книжнец выучивает наизусть собрание сочинений одного большого писателя. Это цель нашей жизни. Мой еще пишет, поэтому я, так сказать, еще не закончен.

— В отличие от меня, — вставил Гольго. — Вот я завершен. Аиганн Гольго фон Фентвег умер девятьсот лет назад. И написал семьдесят два романа, больше трех тысяч стихотворений, четыреста пятьдесят пьес и вообще во всех литературных жанрах оставил по себе кое-что примечательное. Постоянно приходится освежать память. — Он жалостливо вздохнул.

— И я тоже все произведения своего знаю наизусть, — притихнув, сказал Данцелот.

— Невелика премудрость, — пренебрежительно отозвался Кипьярд. — Всего одна книга.

— Может, он еще что-нибудь напишет, — перешел в оборону Данцелот.

Сердце у меня екнуло.

— Нет, не напишет, — грустно сказал я.

— А ты откуда знаешь?

— Он недавно умер. Он был моим крестным в литературе.

Три книжнеца обменялись растерянными взглядами. Данцелот заплакал, и товарищи попытались его утешить.

— Ну же, ну, — проворчал Гольго. — А мне-то что говорить? Мой писатель уже девять веков как мертв.

— Мы все однажды уйдем в великую тайну, — прошептал Кипьярд. — В Орме мы все едины.

Но Данцелот был безутешен.

— Одна-единственная книга! — рыдал он. — Всего одна! Нежно поглаживая Данцелота, Гольго и Кипьярд поглядели на меня с печальным укором. Их огромные глазищи влажно блестели, и я тоже не смог сдержать слез. Мгновение спустя мы все рыдали словно наперегонки.

Очень короткая глава, в которой почти ничего происходит

После того как мы немного успокоились, книжнецы отошли на пару шагов в сторону, чтобы о чем-то шепотом посовещаться. Затем они вернулись ко мне.

— Мы решили отвести тебя к себе домой, — сказал Гольго. — Конечно, если ты согласен.

Что я мог возразить на такое предложение? Какая разница, съедят меня эти трое или целая сотня? Не говоря уже о том, что у меня возникли сомнения относительно «страшности» страшных книжнецов.

— Согласен. Далеко идти? — спросил я.

Вместо ответа книжнецы открыли пошире каждый свой глаз и уставились на меня, словно гипнотизируя. Желтый свет в их зрачках чуть запульсировал, а потом они начали гудеть. Больше, мои верные и возлюбленные друзья, в этой главе мне сообщить не о чем. Могу только сказать, что ни с того ни с сего мы — раз! — очутились в другом месте! Понятия не имею, как гномы провернули этот фокус, но мгновение спустя перед нами уже возникли огромные каменные ворота.

Кожаный грот

Что случилось? — спросил я. Мне хотелось спать, и у меня слегка подкашивались ноги. — Где мы?

— Последствия… э… телепортации, — объяснил Гольго.

— «Со звезд мы пришли, на звезды вернемся. Жизнь — лишь путешествие в неведомое», — процитировал Данцелот.

— Вы сумели перенести себя — и меня — из одного места в другое силой мысли?

— Не кривя душой, можно и так сформулировать, — усмехнулся Гольго, а остальные глупо захихикали. — Пойдем! Сейчас мы вступаем во владения страшных книжнецов.

Гольго, Кип и Данцелот зашагали к исполинским воротам, по обе стороны которых высились две чудовищных размеров каменные статуи. Они изображали книжнецов, но, конечно, с невероятно увеличенными пропорциями: жутких и пугающих, со злобно раззявленными пастями, гигантскими циклопьими глазами и кривыми острыми когтями — от такого зрелища кто угодно дал бы деру.

— Неплохо отпугивает незваных гостей, — пояснил Гольго. — Если они вообще находят сюда дорогу. До сих пор никто кроме книжнецов сюда не входил. За исключением одного. Ты второй.

Я был еще слишком занят тем, что переваривал мысль о телепортации, да и вообще у меня было такое ощущение, будто меня только что-то насильно разбудили, поэтому ни его замечание, ни вид скульптур не произвели на меня особого впечатления. Пошатываясь, я брел следом за троицей.

Стоило нам миновать ворота, мою сонливость как рукой сняло. От небольшой площадки широкая каменная лестница вела вниз в исполинскую сталактитовую пещеру. Вид отсюда открывался необычайный, и это еще мягко сказано. Самым удивительным было не то, что стены, потолок, пол и даже сталактиты были обтянуты лоскутным ковром из коричневого материала всевозможных оттенков, который поблескивал, как натертая кожа. И даже не стоящий посреди пещеры гигантский механизм. Нет, больше всего меня поразили обитатели грота: сотни маленьких одноглазых существ, похожих на Гольго, Кипьярда и Данцелота, но отличавшихся какой-нибудь мелочью. Одни были упитанными, другие худыми, одни побольше, другие поменьше, у одних конечности и шеи — длинные и тонкие, у других — коротенькие, и у каждого как будто бы собственный, присущий только ему оттенок кожи. Они кишели повсюду: читали за длинными столами, переносили высоченные стопки книг, толкали перед собой тачки или хлопотали у гигантской машины.

— Книжная машина ржавых гномов, — сказал Гольго, точно это все объясняло.

Машина напоминала пятидесяти или даже шестидесятиметровый куб из ржавых полок. Насколько я мог определить с такого расстояния, полки были заставлены книгами и находились в постоянном движении, поднимались или опускались, скользили слева направо или справа налево. Вокруг машины тянулись шесть этажей крытых галерей, соединенных между собой многочисленными лестницами, — и по ним тоже сновали соплеменники Гольго. Они ставили книги на полки или снимали их оттуда, возились с какими-то колесами и рычагами. Не только полки, все монументальное устройство с лестницами и переходами было возведено из ржавого железа. Какой цели оно служило, оставалось загадкой.

У подножия машины стояли длинные, нагруженные фолиантами столы, а за ними — тачки, ящики и снова книжные полки. Медузосветов в гроте не было, и освещали его свечи в массивных железных люстрах или в роскошных ветвистых подсвечниках. В нескольких больших каминах танцевало на углях пламя.

— Это Кожаный грот, — возвестил Кип. — Наша библиотека, наша академия, место собраний. А это наш народ. Страшные книжнецы.

Мне хотелось задать множество вопросов, но Данцелот меня опередил:

— Наверное, тебя удивляет обилие кожи. Это переплеты. Ими обит каждый сантиметр поверхности. Хотелось бы поставить это в заслугу себе, но, к сожалению, обивка не наших рук дело. Машину тоже построили ржавые гномы. Мы нашли пещеру и с тех пор за ней ухаживаем. Регулярно натираем кожу, чтобы она красиво блестела при свечах. Идеальная атмосфера для чтения. И пахнет приятно.

Тут он был несомненно прав. Впервые с тех пор, как я попал в катакомбы, пахло сколько-нибудь переносимо. Было немного душно, возможно, из-за бесчисленных свечей, но в общем и целом приятно. Невзирая на размеры, пещера казалась обжитой и уютной, меня поразило, как в подземелье может быть столь комфортно. Больше всего мне захотелось сесть за стол и сразу же погрузиться в чтение.

— Обрати внимание, как умело выделаны кожаные обои, — с гордостью сказал Гольго. — Самое удивительное, что ни один переплет не подрезали, чтобы лучше стал на место. Кто-то приложил невероятные усилия, чтобы подобрать по переплету на каждую дырочку. На это, наверное, ушли столетия. Должно быть, ржавые гномы очень любили книги. Жаль, что они вымерли.

— Пойдем, — предложил Кип. — Мы покажем тебе грот.

Мы начали спускаться по широкой лестнице. После телепортации у меня еще немного кружилась голова, и я чуть-чуть пошатывался. Я не люблю спускаться по ступенькам, особенно если за мной наблюдают. Меня всегда преследует навязчивая мысль, что я сейчас споткнусь, полечу кувырком и ужасно опозорюсь. Но подножия лестницы мы достигли без всяких приключений.

Остальные книжнецы делали вид, будто вовсе меня не замечают. Одни, сидя за столом, бормотали себе под нос, водили пальцами по строчкам или, жестикулируя, разговаривали сами с собой, другие стояли группками и что-то обсуждали. Пещера полнилась голосами и многократным эхом. Маленькие книжнецы продолжали заниматься своими делами, но я замечал, как они с любопытством меня рассматривают, когда им кажется, что я их не вижу. Однако, стоило мне к ним повернуться, они тут же отводили взгляд. Почему-то я совсем не боялся их.

— А почему собственно вы называете себя страшными книжнецами? — спросил я Гольго. — Не такие уж вы и страшные. Я себе представлял циклопов иначе.

— Нас так называют охотники за книгами, — ответил толстячок. — Понятия не имею, почему.

— Ха-ха, понятия не имею, почему? — язвительно осклабился Кипьярд по совершенно непонятной для меня причине.

— Но мы никак не пытаемся развеять эту дурную славу, — продолжал Гольго. — Так разумнее.

— Почему?

— Слушай внимательно. В Замонии и ее окрестностях живут более трехсот видов циклопов. Мирные и воинственные, плотоядные и вегетарианцы. Дьявольские циклопы едят только то, что еще шевелится и кричит, другие циклопы питаются исключительно лютиками. Есть циклопы, чей интеллект не больше, чем у комнатной мухи, а есть такие, у которых мыслительные способности выше среднего — назвать этих последних мне не позволяет природная скромность. А общее у них только одно — один глаз. Но остальные народы считают циклопов недалекими и опасными. И мы решили извлечь выгоду из этих предрассудков.

— И в чем же она?

— Как по-твоему, сколько бы нас еще осталось, если бы нас звали милыми книжнецами? — ответил вопросом на вопрос Гольго. — В подземельях жалость не в чести. Тут наибольшим уважением пользуется тот, кто считается самым опасным и беспощадным. Доброе имя в катакомбах убивает быстрее опасной книги.

— По счастью, большинство охотников суеверны, — усмехнулся Данцелот. — На удивление необразованные типы с варварским взглядом на жизнь. Они верят в богов и чертей. Обожают истории про привидения и прочие страшилки и с удовольствуем рассказывают всякие фантастические сказки на общих собраниях. И каждый старается переплюнуть другого байками про страшных книжнецов. Некоторые даже верят, что мы умеем колдовать.

— Ну, если вспомнить телепортацию, вы не далеко от этого ушли.

Тут все трое стали пихать друг друга локтями в бок и хихикать.

— Телепортация! — прыснул Кип.

Я никак не мог взять в толк, почему эти глупые гномы все время хихикают. Вероятно, у них особенное, довольно странное чувство юмора.

— Во всяком случае, мы, как можем, поддерживаем миф о страшных книжнецах, — взялся рассказывать дальше Данцелот. — Если ты когда-нибудь с нами расстанешься, было бы очень мило, если бы ты повсюду рассказывал, что своими глазами видел, как мы поедаем себе подобных живьем или еще какие-нибудь гадости. Например, что мы пятиметрового роста, и зубы у нас, как серпы.

Тут мне вспомнились истории про книжнецов у Дождесвета. Он в своей книге как раз расписывал подобные ужасы и распространял миф про страшных книжнецов. Только я хотел спросить малышей, знакома ли им фамилия Дождесвет, как мы уже оказались перед огромной машиной.

— Когда мы впервые попали сюда, — объяснил Кипьярд, — тут были сплошь пыль и паразиты, и машина не работала. К тому времени ржавые гномы, наверное, уже давно вымерли. Но потом мы нашли колеса и рычаги, стали за них дергать, и внезапно она снова ожила. С тех пор мы за ней ухаживаем, регулярно смазываем и вообще поддерживаем в рабочем состоянии.

— А каково ее назначение? — спросил я.

Трое книжнецов заговорщицки переглянулись.

— Всему свое время, — таинственно ответил Гольго. — Сейчас мы используем ее как библиотеку. Немного утомительно, что полки постоянно перемещаются, зато поддерживает нас в тонусе.

Книжнецы сновали взад-вперед по крытым галереям, ставя или снимая книги, а ржавые полки снова и снова менялись местами или отъезжали назад и исчезали в недрах механизма. От кочующих книг рябило в глазах.

— Иногда полки на целые дни пропадают, но рано или поздно появляются снова, — сказал Данцелот. — Машина не теряет ни одной книги, которую ей доверяют. Пойдем, мы покажем тебе нашу библиотеку.

По ржавой лестнице мы поднялись на первую галерею.

— Вот смотри, тут в ржавчине изображено строительство Книжнодороги под руководством ржавых гномов. А тут увековечен подземный конгресс букваримиков. Ржавые гномы нашли способ консервировать ржавчину — мы все еще гадаем, как им это удалось. По сути дела, парадокс.

— А изображение Тень-Короля здесь где-нибудь есть? — вырвалось у меня. Мне хотелось как-нибудь показать свои познания о катакомбах.

Остановившись, три книжнеца посмотрели на меня серьезно.

— Нет, — ответил после долгой паузы Гольго. — Никто не знает, как выглядит Тень-Король, поэтому и изображения его быть не может.

— Но вы уверены, что он существует?

— Конечно. Мы слышали, как он стонет и воет. Тут внизу вой слышно так громко, что иногда не можешь заснуть. А еще он проникает в самые лучшие наши сны и превращает их в кошмары.

— А вдруг это просто звериный вой?

— Так может говорить только тот, кто никогда Тень-Короля не слышал, — с жалостью отозвался Данцелот. — У зверя такого голоса быть не может.

— Как по-вашему, из какого он народа?

— Меняем тему! — приказал Гольго. — Мы собирались показать тебе наши достопримечательности, а не гадать с тобой о Тень-Короле. Лучше посмотри на книги!

— Они из «Золотого списка»? — спросил я.

— Ээээ, вечно этот дурацкий «Золотой список», — отмахнулся Гольго. — Мы ведем собственный, который называем «Алмазным». У нас тут есть такое, от чего весь «Золотой список» покажется второсортным.

— В каком-то смысле мы тоже охотники за книгами, — пояснил Кипьярд. — Хотя, конечно, без варварских методов этих профессиональных убийц. Мы ищем из любви, а не из жадности. Мы ищем душой и разумом, а не топором и мечом. Мы ищем, чтобы учиться, а не чтобы разбогатеть. И мы это умеем! Мы находим настоящие раритеты.

— А самое смешное, — улыбнулся Данцелот, — охотники верят, будто мы едим книги! Ха-ха! Что за идиоты! Им даже в голову не может прийти, какие у нас тут сокровища. Они-то уверены, что в тяжелые времена мы питаемся книгами.

— М-да… — протянул, опуская глаза, Гольго.

Остальные двое закашлялись, и на несколько мгновений повисла неприятная пауза, смысла которой я не понял. Странно, как тихо работает машина, слышно даже легчайшие щелчки и тикание, как в часовом механизме.

— А какие книги могут быть еще ценнее, чем в «Золотом списке»? — спросил я.

Вместо ответа Кип подбежал к одной из кочующих полок. Вытащив обеими руками брошюру, он, перекосившись и постанывая от натуги, точно она была невероятно тяжелой, подтащил ее к нам. Наверное, он только дурачился, ведь книжка была малоформатной и тоненькой.

— Попробуй-ка… это… взять… — выдохнул он.

Я взял у него книгу… и почти согнулся под ее весом. Такой тяжести у меня в руках никогда не было! Данцелот и Гольго улыбнулись.

— Лучше положи ее, — сказал Гольго, — пока не надорвался. Это тяжелая книга.

Не без усилия я вытащил когти из-под корешка.

— Мы все еще гадаем, как удалось ее создать, — сказал Кип. — Каждая страница весит больше, чем собрание сочинений, скажем, Аиганна Гольго фон Фентвега. От одного только перелистывания мышцы болят. Бумагу, наверное, пропитали каким-то алхимическим веществом, у которого чудовищный атомный вес. Еще никогда не изготавливали книгу, которая так сопротивлялась бы использованию. Ее не только носить тяжело, но и читать тоже.

Он с большим трудом открыл книжицу на первой странице, и, нагнувшись, я прочел: «Когда представляешь себе невидимый мир, существующий внутри мира видимого, но становящийся видимым, когда видимое становится невидимым, иными словами, когда видимость невидимого или соответственно видимого, обращена сама на себя, тогда невидимое становится видимым, а видимое невидимым — при условии созерцания всего этого невидимым, который находится внутри видимого мира, который представляет себе другой невидимый, не способный видеть видимого — потому что свет погашен».

— Ух ты! — вырвалось у меня. — И, правда, текст мудреный! Я ничегошеньки не понял.

— И никто не понимает, — утешил меня Гольго. — Для того и написано.

— А по-моему, так сущее высокомерие, — сказал я. — Писать нужно, чтобы тебя читали.

— М-да, — улыбнулся Гольго. — Мы тут собираем поистине странные книги.

Кряхтя от натуги, Кипьярд и Данцелот подняли Тяжелую книгу на кочующую полку.

— Вы же не туда ее поставили, откуда взяли, — заметил я.

— Не страшно, рано или поздно она вернется на место. Сортировкой занимается машина.

— По какому принципу? — поинтересовался я.

— Мы все еще пытаемся его разгадать, — таинственно ответил Гольго.

— Взгляни на книги вон там! — воскликнул Кипьярд. Пришлось поспешить, чтобы не отстать от указанной полки.

На первый взгляд, там была лишь пара сотен книг в различных переплетах из материалов, которые все до единого были мне незнакомы.

— Это личная библиотека книжнокнязя Йогура Яцеллы-младшего. Он приказал переплетать свои любимые книги исключительно в шкуры животных, из всего вида которых уцелела лишь одна особь. Конечно, после переплетных работ уже не было ни одной. Вон там ибослоновья кожа. Здесь — корешок из додо. Вон там — мех красного муффона. Это — перья голубого злотоклюва. А здесь — кожа летучей кошкомышки.

— Варварство какое! — возмущенно воскликнул я.

— Варварство и декаданс одновременно, — отозвался Гольго. — Особенно если вспомнить, что Йогур Яцелла даже не умел читать. По-твоему, что можно получить за такую книгу в магазине Книгорода, если страницы в ней из прессованного эльфового нефрита?

Даже представить себе невозможно! Перед такими сокровищами действительно бледнел «Золотой список». Не переставая удивляться, я шел вдоль кочующей полки.

— Это еще что, — продолжал Гольго. — Взгляни вот на это. — Выхватив с полки невзрачную книжицу, он протянул ее мне. — Ее нужно держать под углом, так лучше видно.

Кип и Данцелот глупо захихикали, а я открыл книгу как сказано.

И от ужаса уронил! Книга буквально уставилась на меня! Гольго кое-как ее поднял, а Кип и Данцелот покатывались со смеху.

— Извини за небольшую шутку, — улыбнулся Гольго. — Это живая книга. Все книги на этой полке по-своему живые. Присмотрись внимательнее.

Указанная полка остановилась перед нами, точно машина знала, что мы хотим получше рассмотреть содержимое. Я подошел ближе.

Минуточку! Неужели глаза меня не обманывают? Эти книги действительно как будто шевелятся! Моргнув, я потер глаза и посмотрел снова. Гром и молния, это не обман зрения: книги действительно двигались! Не слишком явно, но я ясно видел, что их корешки поднимались и опускались, словно они дышали. Почему-то мне не захотелось их трогать, будто речь шла о неведомых зверях: неизвестно, не кусачие ли они.

— Можешь спокойно погладить, — предложил Гольго. — Они тебе ничего не сделают.

Я осторожно провел пальцем по корешкам. На ощупь они были теплыми и мясистыми и от прикосновения чуть подрагивали. Нет уж, с меня хватит, — я отступил на шаг.

— Мы то и дело находим их в катакомбах, — сказал Данцелот. — Им, наверное, сотни лет. Думаем, это неудачные эксперименты букваримиков, ранние попытки пробудить книги к жизни.

Гольго вздохнул.

— Мы так и не поняли, почему их выбросили в катакомбы, возможно, прямо на свалку Негорода. Наверное, букваримики ждали от своих экспериментов других результатов.

Живые книги! Невероятно. Книжнецы правы: «Золотой список» — ничто против их сокровищ.

— Выносливые, однако, существа, — сказал я, — если выкарабкались из Негорода.

— Твоя правда! — воскликнул Кип. — Ходят слухи, что они в катакомбах эволюционируют. Говорят, есть даже опасные экземпляры. Эти будто бы умеют летать и кусаться. А еще они спариваются с опасными книгами.

— И замок Тенерох ими населен, — сказал Данцелот. — Я слышал…

— Хватит бабушкиных сказок! — загремел Гольго. — Мы собирались показать гостю библиотеку, а не пугать его страшными байками.

— А за счет чего они живут? — спросил я. — Чем питаются?

— Я их кормлю в свободное время, — ответил Данцелот. — Больше всего они любят книжных червей.

Тут машина как будто решила, что мы достаточно насмотрелись на живые книги, и полка сперва поднялась вверх, а потом удвинулась в глубину. На ее место встала другая, живые книги исчезли.

— Не будем тебя утомлять, — сказал Гольго. — Можешь оставаться у нас, сколько пожелаешь. У нас будет еще много времени. На сегодня ограничимся этим.

Подойдя к перилам, он заглянул вниз в Кожаный грот.

— Тебе уже многое про нас известно. — Его голос зазвучал вдруг торжественно. — Теперь тебе пора познакомиться с нашими сородичами. Во второй раз в истории нашего народа такой чести удостаивается некнижнец. Кипьярд, Данцелот, оповестите всех, чтобы собирались на ормование!

Ормование

На ормование? Звучит как старомодный обычай. Это как-то связано с унаследованной верой в Орм? Или, может, на языке книжнецов это означает «обед», и они сейчас сбегутся, чтобы сообща мной полакомиться? Фистомефель Смайк, Клавдио Гарфеншток, Хоггно Палач — в последнее время на мою долю выпало слишком много сюрпризов, после такого трудно кому-то доверять.

Данцелот и Кипьярд побежали разносить новость. Другие книжнецы передавали ее дальше. По Кожаному гроту она распространилась как лесной пожар, и уже через несколько минут гул голосов и эхо слились в единый хор: «На ормование! На ормование!»

Собравшись с духом, я спросил:

— А что это… Такое… э… ормование?

— Старинный варварский ритуал, во время которого с тебя живьем сдерут кожу, а после мы тебя сожрем, — ответил Гольго. — Сам понимаешь, мы же циклопы.

Я отшатнулся, колени у меня задрожали.

— Шучу, — усмехнулся Гольго. — Ты в замонийской литературе хорошо разбираешься?

Надо успокоиться, сказал я себе, но шуточки книжнецов действовали мне на нервы.

— Немного. У меня был хороший крестный в литературе.

— Тогда получишь удовольствие. Слушай внимательно. Мы, конечно, можем тебе сейчас представить всех до единого книжнецов с именами их писателей, и на том покончить, ясно?

— Ясно. — Кто бы мне объяснил, к чему он клонит?

— Но где тогда удовольствие? И завтра ты бы снова все забыл. Или перепутал. Ясно?

— Ясно.

— Поэтому каждый книжнец предстанет перед тобой лично, а ты должен будешь угадать, как его зовут.

— Что?

— Поверь мне, так ты гораздо лучше запомнишь имена. Происходит ормование так: каждый книжнец выбирает из собрания сочинений своего писателя характерный отрывок — тот, при написании которого, на его взгляд, по жилам автора с наибольшей силой тек Орм. Эти строчки он тебе процитирует. Если ты хорошо разбираешься в замонийской литературе, то большинство угадаешь. Но если ты ее не знаешь совсем, то страшно опозоришься. Это мы и называем ормованием.

Я с трудом сглотнул. Силы небесные, а так ли хорошо я знаю замонийскую литературу? По каким меркам тут судят?

— Должен тебя предупредить, — таинственно прошептал Голь-го, — у некоторых книжнецов престранные критерии при выборе отрывков. Я даже подозреваю, что кое-кто намеренно выбрал нетипичные, чтобы их труднее было отгадать.

Мне пришлось снова сглотнуть.

— А нельзя просто назваться и на том покончить? — предложил я. — У меня хорошая память на имена.

Но Гольго уже отвернулся и грозно крикнул:

— На ормование! На ормование! Собирайтесь все на ормование!

А после повел меня с галереи вниз к подножию машины, где книжнецы уже образовали большой круг. Сбежать я не мог, и теперь они бесцеремонно меня разглядывали, буравя сияющими и проницательными циклопьими глазами. Я почувствовал себя, словно был голым и под микроскопом. Призывные крики постепенно смолкли, и воцарилось напряженное молчание.

— Перед вами, мои дорогие книжнецы, — возвестил в тишине Гольго, — стоит Хильдегунст Мифорез. Он приехал к нам из Драконгора, и он начинающий писатель!

По собранию прокатился шепоток.

— Книгородцы затащили его в катакомбы, где он заблудился. Чтобы сохранить его от верной гибели, Кипьярд, Данцелот и ваш незначительный покорный слуга… — тут Гольго сделал небольшую паузу, очевидно, чтобы стало понятнее, как неуместно здесь слово «незначительный», но никто на это не среагировал, — …эээ… решили, пригласить его на время к нам.

Вежливые аплодисменты.

— В следующие дни мы будем иметь удовольствие принимать у себя настоящего писателя, пусть даже он еще ничего не опубликовал. Но все мы знаем, что это лишь вопрос времени, ведь он уроженец Драконгора. Стать писателем — его предназначение. Возможно, мы даже сумеем поспособствовать его карьере.

— У тебя получится! — крикнул один книжнец.

— Да, приятель, — отозвался другой. — Просто пиши, остальное приложится!

— Аппетит приходит во время еды! — поддержали из задних рядов.

Чувство неловкости только усилилось. Ну разве нельзя начать наконец треклятое ормование?

— Хорошо, — остановил выкрики Гольго. — Теперь нам известно его имя. Хильдегунст Мифорез! Да будет оно вытиснено на корешках многочисленных книг!

— Да будет вытиснено! — хором откликнулись книжнецы.

— Но… — театрально продолжал Гольго, — знает ли он наши имена?

— Нет! — ответил ему хор.

— Как мы это исправим?

— Ормованием! Ормованием! Ормованием! — хором ответило собрание.

Гольго повелительно взмахнул рукой, и крики замерли.

— Пусть выступит первый! — приказал он.

От волнения я плотнее завернулся в плащ. Вперед вышел маленький желтоватый книжнец и, откашлявшись, дрожащим голосом продекламировал:

И завес пурпурных трепет издавал как будто лепет,

Трепет, лепет, наполнявший темным чувством сердце мне.

Непонятный страх смиряя, встал я с места, повторяя

«Это только гость, блуждая, постучался в дверь ко мне,

Поздний гость приюта просит в полуночной тишине —

Гость стучится в дверь ко мне».

Минуточку, минуточку, я же знаю! Этот ритм ни с чем не перепутаешь. Это неповторимый шедевр замонийской мрачной лирики, это же, этоде…

— Ты Пэрла да Ган! — воскликнул я. — Строфа из «Вещей птицы»! Шедевр!

— Проклятье! — выругался книжнец. — Надо было взять не такое известное стихотворение!

Но он просто сиял от гордости, что его так быстро отгадали. Остальные книжнецы из приличия похлопали.

— Это было легко! — сказал я.

— Следующий! — вызвал Гольго.

Передо мной возник зеленоватый книжнец, подмигнул мне и весело пропел:

Бушует кровь в его котле,

Под обручем бурлит,

Вскипает в кружках на столе

И души веселит.

Недаром был покойный Джон

При жизни молодец, —

Отвагу подымает он

Со дна людских сердец.

Он гонит вон из головы

Докучный рой забот.

За кружкой сердце у вдовы

От радости поет…

Гм… Застолье. Питейное стихотворение. И не просто стихотворение, а песня. Та самая, единственная…

— Берс Норберт! — воскликнул я. — Окончание баллады о «Старом Джоне»!

Еще раз подмигнув мне напоследок, Норберт откланялся. Бурные аплодисменты.

— Следующий, — опередил я Гольго. Моя уверенность росла. Да и ормование начинало доставлять удовольствие.

Важно ступая, из толпы вышел пурпурный книжнец. Склонив с философским видом голову и сделав задумчивое лицо, он произнес:

— Быть или…

Не успел он сказать третье слово, как я обвиняющее ткнул в него пальцем и крикнул:

— Мишерья Пилукс!

Да, конечно, монолог «Быть или не быть» всем набил оскомину, хотя моя догадка была выстрелом вслепую, ведь у многих поэтов строфы начинались с «быть». Однако к моему недоумению книжнец пристыженно кивнул и освободил место. В яблочко! Это был действительно Мишерья Пилукс, я отгадал верно — и всего по двум словам. По общине книжнецов прокатился шепоток, некоторые одобрительно зациркали зубами.

— Следующий! — вызвал Гольго.

В первые ряды протолкался приземистый книжнец нежно-голубого оттенка. Кое-кто захихикал, когда он стал передо мной, он же торжественно возвестил:

Отныне плащ мой фиолетов,

Берета бархат в серебре:

Я избран королем поэтов

На зависть нудной мошкаре.

Меня не любят корифеи —

Им неудобен мой талант:

Им изменили лесофеи

И больше не плетут гирлянд.

Ха! Такое мог написать только тот, кто сам себя в стихах объявил гением.

— Сегорян Ивенирь! — воскликнул я.

Так оно и шло одно за другим. Ибрик Генсен, Вепа де Лого, Алинг д'Агьери, — я всех угадывал. В который раз с тех пор, как попал в катакомбы, я поблагодарил крестного за обширные познания в замонийской литературе, которые он вдолбил в меня когда-то.

Тут я увидел перед собой книжнеца цвета кожаного переплета, который вскричал:

— О, прочь из Драконгора навсегда!

Плыву отныне над землею бренной,

И все мои деянья без труда

Меня покроют славою нетленной.

Ого, драконгорская поэзия! Становится все легче и легче. Имя автора не вспомнилось сразу, но, конечно же, я знаю все, что когда-либо было написано дома.

Прославиться! Пусть сбудется мечта!

Да стану я поэтом масс широких!

Все классы вознесут меня тогда

На пьедестал и статус полубога…

Постойте-ка! Я даже лично знаю автора, он когда-то читал мне как раз эти строфы. Ну, разумеется, это же прощальная ода Овидоса Стихограна, написанная на уход из Драконгора. Он продекламировал его всем драконгоцам с видом глубокого убеждения, что в Книгороде его ждут успех и слава. Мне и во сне бы тогда не приснилось, что я увижу его в одной из ям на Кладбище забытых писателей.

О, Книгород! И жажду тесных уз!

О, ты, гнездо писателей богатых!

О, Город Книг Мечтающих! В союз

Вступлю с тобой — и буду верен свято![13]

Далее следовали еще 77 строф, воспевавших все прелести жизни свободного художника и плоды славы, которая, без сомнения, ожидает в Книгороде молодого писателя, но мне хотелось избавить от них и книжнеца, и его соплеменников, поэтому я сказал:

— Ты Овидос Стихогран.

— Да уж, это было нетрудно, — усмехнулся книжнец. — Сразу стало понятно, что ты его знаешь. Про Стихограна тебе известно больше, чем мне. Возможно, даже скажешь, почему он так давно ничего не публиковал? Он трудится над большим произведением?

Бедняга посвятил свою жизнь Овидосу Стихограну. Неужели я должен сказать ему в лицо, что больше нечего ожидать, кроме экспромтов на потребу туристам? У меня просто духу не хватило.

— Вот именно. Он… эээ… окопался и работает над очень большой вещью.

— Так я и думал, — ответил книжнец. — Он еще станет великим. — С этими словами он удалился.

Его место занял исхудалый книжнец с серой, как гранит кожей, и серьезно произнес:

Тома здесь громоздятся друг на друга,

Покинуты и прокляты навеки…

Слепые окна, призраки, недуги,

Зверье, жестокость… жалкие калеки!

Молчанье, привиденья.

И веками —

Хотя бы стон, хотя б единый вздох!

Безумье лишь одно шуршащими шагами

В забытом светом замке Тенерох!

Тут они меня поймали. Этого стихотворения я не знал. Речь в нем, очевидно, шла о Тень-Короле, а я не знал ни одного автора, который решился бы разрабатывать этот образ — кроме Канифолия Дождесвета, а тот стихов не писал.

Гадать не имело смысла. Существовало сотни молодых авторов, произведений которых я не читал. И я признался:

— Понятия не имею. Я не знаю твоего имени. Как тебя зовут?

— Меня зовут Канифолий Дождесвет, — ответил книжнец.

— Не может быть! Канифолий Дождесвет написал только одну книгу. «Катакомбы Книгорода». А ее я прочел совсем недавно. Там нет ни одного стиха.

— Канифолий Дождесвет написал еще одну, — серьезно ответил книжнец. — Она называется «Тень-Король» и открывается этим стихотворением.

Толпа беспокойно зашевелилась.

— Как такое возможно? — спросил я. — Канифолий Дождесвет пропал без вести.

Но книжнец только усмехнулся.

— Нечестно! — крикнул кто-то из толпы.

— Да, Каниф, извинись! — крикнул другой. — Он не мог этого знать.

— Отвали!

Я был сбит с толку. Голоса гудели, толпа бурлила, а тот, кто назвал себя Канифолием Дождесветом, в суматохе исчез. Слово взял Гольго.

— Конец ормованию! — возвестил он. — На сегодня довольно! Наш гость держался молодцом, дадим ему немного отдохнуть.

Книжнецы, соглашаясь, забормотали.

— Завтра будем ормовать дальше. До всех очередь дойдет. А теперь отправляйтесь на отдых!

Я подошел к Гольго.

— А кто это собственно был? — спросил я. — Неужели Дождесвет действительно написал еще одну книгу?

— Пойдем, — пропустив мой вопрос мимо ушей, поспешно сказал Гольго. — Я покажу тебе наши жилища. И место, где ты будешь спать. Ты, наверное, с ног валишься от усталости.

Мы пошли по длинным коридорам, в который открывались жилые пещерки, и в каждой обитал книжнец. Пещерки тоже были обиты книжными обложками, и в каждой имелась по меньшей мере одна книжная полка, а также ложе из пушистых шкур. И повсюду теплый свет десятков свечей.

— Медузосветы для чтения не пригодны, — пояснил Гольго, точно отгадал мои мысли. — Они создают малоприятную атмосферу, годную только, может быть, для погонь и убийств. Но мы медузосветы не признаем. К несчастью, они плодятся как паразиты, и рано или поздно захватят все катакомбы. Мы вышвыриваем любого, кто посмеет к нам заползти. А читать лучше при свечах. Напомни, чтобы я показал тебе наш свечной заводик.

Что свечи действуют успокаивающе, я готов подтвердить на собственном опыте. С тех пор как я попал во владения книжнецов, постоянную подавленность, какую вызывали у меня катакомбы, как рукой сняло.

— Пещера каждого книжнеца обустроена индивидуально и, разумеется, обставлена книгами того писателя, которого он учит наизусть.

Остановившись, мы заглянули в одну. На ложе из шкур лежал, уютно свернувшись калачиком, толстенький книжнец и читал. По стенам висели пришпиленненные булавками куски кожи со строчками полуруническим письмом. Его, равно как и писателя, я узнал сразу.

— Привет, Стурри, — окликнул Гольго. — Похоже, тебе в ормовании участвовать не придется. Я и так понял, что Хильдегунст сразу тебя узнает.

— Тебя зовут Стурри Снурлусон, — сказал я. — Ты написал «Мидгардскую сагу».

— Если бы, — вздохнул Стурри. — Я всего лишь учу ее наизусть. А жаль. У меня как раз был наготове отрывок, который ни за что не отгадать.

Мы пошли дальше. Коридоры почти опустели: обитатели Кожаного грота разошлись по своим пещеркам и начали зубрить.

Палата чудес

Чтобы позавтракать, пришлось преодолеть себя: наутро Гольго принес мне зажаренных над огнем в камине книжных червей. Но к тому времени голод настолько меня одолел, что я сожрал бы и сырого сфинхххха. Да и вообще, черви с хрустящей корочкой были довольно вкусными.

— Сегодня пойдем осматривать наши владения, — объявил Гольго, когда мы вышли из моей спальной пещерки. — Они, мой милый, Кожаным гротом не ограничиваются.

Коридоры уже кишели деловитыми книжнецами. Переносились с места на место книги, менялись свечи, где-то декламирова-ли, где-то болтали, где-то пели. Тут как будто царило коллективное неприятие тишины, что показалось мне отрадной переменой после гробового молчания лабиринтов. Я увидел, как трое сердито ворчащих книжнецов волокут куда-то медузосвета, неизвестно как пробравшегося в их владения. На меня никто не обращал внимания, словно за ночь я стал здесь своим.

— Ормование продолжим позже, — сказал Гольго. — Сначала покажу тебе наше хранилище. Палату чудес. Понимаешь, мы собираем не только книги, но вообще все, что имеет какое-либо отношение к творчеству. Литература ведь не только исписанная бумага, понимаешь? Она затрагивает все стороны жизни.

— Да что ты говоришь!

— Литература пронизывает всю жизнь, чего обычно не замечают. А у нас, книжнецов, это сказывается еще сильнее.

— В каком смысле?

— Во всех. Дело в том, что рано или поздно каждый книжнец перенимает характер того писателя, чьи произведения заучивает. Впрочем, это неизбежно. Такова наша судьба. От природы мы — чистые листы, которые хотят, чтобы их заполнили, но собственных свойств не имеют. А потом мы все больше впитываем характерные черты наших писателей, пока не становимся сформировавшимися личностями. И надо сказать, встречаются не только приятные! Каждый книжнец отличается от остальных. У нас есть холерики и трусишки, хвастуны и меланхолики, сони и сорвиголовы, комики и нытики. Возьмем меня, например: я, к сожалению, склонен к самодовольству, но что поделаешь. Аиганн Гольго фон Фентвег был тот еще надутый индюк, поэтому, сам понимаешь, служба такая. Только посмотри, кто идет нам навстречу. Это Достей.

В глазу книжнеца, на которого указал мне Гольго, горел холодный огонь отчаяния, нижняя губа подрагивала, точно он вот-вот безудержно разрыдается. Без единого слова он тяжело протопал мимо и молча исчез в темноте, хотя Гольго дружелюбно с ним поздоровался.

— Воски Достей? — переспросил я. — Тот, кто писал уйму депрессивных романов про самокопание? У кого герой все спрашивал себя, человек он или тварь дрожащая?

— Да, брось, это большая литература! — возразил Гольго. — Просто нужно уметь ее выносить. Книжнец, выбравший себе Достея, определенно переоценил свою душевную стойкость. И теперь нам то и дело приходится вырывать у него ядовитые книги, как бы он их не прочитал. Видишь того, кто идет вразвалку? Это Чарван.

— Ленивый толстяк? Это Воног А. Чарван?

— Он самый. Только посмотри, он еле ползет.

Я невольно рассмеялся. Чарван написал блестящий роман о лени и лежании на диване. И толстячок перед нами действительно двигался на редкость вяло.

Мы прошли пещеру побольше, в которой горели тысячи свечей. В середине стоял массивный чугунный котел, под которым плясало на углях пламя. Забираясь по лестницам к ободу, книжнецы ведрами сбрасывали в него личинок, а другие вычерпывали большими поварешками беловатое сало, третьи лепили из инсектоидного воска свечи у больших деревянных станков.

— Это наш свечной заводик, — сказал Гольго. — Кто много читает, тому нужен свет, особенно если ты живешь под землей. — Он вздохнул. — Как бы мне хотелось прочесть книгу при свете солнца, как это часто описывал Фентвег. На зеленом лугу весной.

— А если просто подняться на поверхность?

— Невозможно. От свежего воздуха наши маленькие легкие разорвутся. Мы должны жить в максимально душных условиях.

— Вот как? А вы пробовали?

— Естественно. Чем выше мы поднимаемся, тем труднее нам дышать. Избыток кислорода губителен для нас.

Миновав свечной заводик, мы попали в узкий коридор, в котором нам встретился один-единственный книжнец. Под мышкой он нес книгу, в которой я с первого взгляда узнал первоиздание «Аморальных историй Флоринта» — произведение, которое так часто запрещалось и сжигалось, что ставшие большой редкостью оригинальные издания значились в самом верху «Золотого списка».

— Ага, что за дурные сказки читаем на этот раз? — бросил, проходя мимо, Гольго и с наигранным упреком погрозил пальцем.

— Нет ни моральных, ни аморальных книг, — возразил на это книжнец. — Книги бывают плохо или хорошо написанные. Не больше не меньше.

С этими словами он завернул за угол. Гольго улыбнулся.

— Собственно говоря, следовало бы умолчать, ведь его ты еще не отгадывал. Но мы тут с глазу на глаз. — Он посмотрел на меня с заговорщицким видом. — Абыл это…

— Окра да Уйлс! — опередил я его. — Верно?

— Верно, — озадаченно откликнулся Гольго. — Только Окра да Уйлс так беспощадно остроумен. А у тебя и впрямь отличная память, дружок! Мы, пожалуй, сделали бы из тебя истинного книжнеца, — не будь у тебя лишнего глаза.

Потолки туннелей становились все выше и выше, и книжные обложки на них сменились голым камнем. По ходу мы видели маленькие, рукотворные камеры, в которых книжнецы прилежно хлопотали над печатными станками, проклеивали или переплетали вручную книги помешивали в больших чанах бумажную массу. Я даже видел, как отливают из свинца литеры. — Тут у нас больница, — объяснил Гольго. — Мы реставрируем поеденные жучками или частично уничтоженные книги. Мы реконструируем тексты и печатаем их заново или восстанавливаем переплеты. Существует несметное множество способов причинить страдания книге. Бывают книги, сожженные или порванные, даже политые щелочью или кислотой. Встречаются книги с огнестрельными или колотыми ранами. Тут мы даже делали операцию живой книге.

— Куда провалилась реконструкция заключительной главы к «Узлам на лебедином горле»? — крикнул в проход низенький книжнец. — Клейстер свернется, если не вложить страницы.

— Сейчас! Сейчас! — завопил в ответ другой, выбегая в коридор со стопкой свежеотпечатанных страниц.

Мы прошли мимо бледного толстяка, который, закрыв глаз рукой, монотонно зачитывал имена и названия:

— Фито Железная Борода — «Кружка без ручки». Кароб Ротто — «Кость от наковальни». Цитрония Нецелованная — «Принцесса с тремя губами»…

Это были персонажи и относящиеся к ним названия романов, принадлежащих перу одного и того же писателя. Как же его звали? Имя вертелось у меня на языке.

— Бальоно де Закер. — На сей раз Гольго меня опередил. — Вот уж кто определенно написал слишком много. — Он понизил голос до шепота: — Бедняга, которому пришлось запоминать все его романы, вечно путает имена главных героев. Неудивительно, ведь на семьсот книг приходится несколько тысяч действующих лиц. Поэтому он и талдычит без передышки имена и названия.

— Феврузиар Август — «Деревянный суп». Капитан Вишевпирог — «Пират в хрустальном саду». Эрхл Гангвольф — «Потерянная рецензия»…

Книжнец монотонно повторял названия и имена, а мы на цыпочках удалились.

— Орм тек через Бальоно де Закера не переставая, поэтому писать ему приходилось практически беспрерывно, — сказал Гольго. — Он, наверное, выпил невероятное количество кофе.

— А вы действительно верите в Орм? — с мягкой улыбкой спросил я. — Это же допотопное фиглярство!

Остановившись, Гольго вперился в меня долгим взглядом.

— Сколько тебе лет?

— Семьдесят семь.

— Семьдесят семь! — рассмеялся он. — Молодо-зелено! Ладно, шути про Орм, пока можешь! Это привилегия желторотых. Однажды он — я про Орм говорю — на тебя снизойдет, и тогда ты постигнешь его мощь и красоту. Как я тебе завидую! Я не писатель, а всего лишь книжнец. Я не писал произведения Аиганна Гольго фон Фентвега, а лишь выучил наизусть. И Орм упаси, чтобы я одобрял все, вышедшее из-под его пера. Какая только ахинея из-под него не выходила! Половина «Философского камня» — пустой треп! Почти вся его проза ни на что не годится! Но есть места… Места… — Взгляд Гольго просветлел:

Горные вершины

Спят во тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не пылит дорога,

Не дрожат листы…

Подожди немного,

Отдохнёшь и ты.

Это был «Заповедный лес» Фентвега. Поистине сильное стихотворение. Гольго вдруг схватил меня за отвороты плаща, дернул на себя и заорал: — Это Орм, понимаешь?! Такое можно сочинить, только если на тебя снизошел Орм! Такое просто так в голову не придет! Такое получают в подарок!

Он отпустил меня, и я разгладил плащ.

— И, как по-твоему, что такое Орм? — спросил я, несколько сбитый с толку этой вспышкой.

Гольго глянул на поток туннеля, будто увидел там звезды.

— Есть один Орм во вселенной, из него изливаются все творческие идеи, там они трутся друг о друга и порождают новые, — сказал он совсем тихо. — Творческая плотность этого Орма должна быть невероятно невидимая планета с морями из музыки, с реками из чистейшего вдохновения, с вулканами, извергающими мысли, с молниями из озарений. Это великий Орм. Силовое поле, щедро распространяющее энергию. Но не для всех. Он открыт лишь избранным.

Да, да… И почему все, что, предположительно, постигается лишь верой, всегда бывает невидимым? Потому что его вообще не существует? Большинство престарелых писателей верят в Орм. Из вежливости я решил воздержаться от дальнейших скептических замечаний.

Мы вошли в пещеру, размерами почти равную Кожаному гроту, только ее потолок терялся в тенях, и с него не спускались сталактиты. По стенам были выбиты маленькие ниши, в которых хранились всевозможные предметы: книги, письма, письменные принадлежности, картонные карточки, кости, — большинство я не смог распознать издалека.

— Наше хранилище, — сказал Гольго. — Мы называем его Палатой чудес. Не потому, что здесь можно созерцать какие-либо чудеса, а потому что сами не можем надивиться ее содержимому. — Он коротко хохотнул. — Тут мы собираем все без исключения вещи наших почитаемых писателей, которые только попадают нам в руки. Письма и воспоминания современников. Рукописные черновики, подписанные договоры, личные экслибрисы. Обрезки волос или ногтей, стеклянные глаза и деревянные ноги. Ты даже не поверишь, сколько мелочей хранят у себя коллекционеры! От некоторых авторов остались даже черепа и кости, целые скелеты. У нас есть даже полностью мумифицированный поэт. Затем поношенная одежда или использованные письменные принадлежности. Очки. Лупы. Промокательная бумага. Пустые винные бутылки, — вот чего у нас полным полно. Рисунки, заметки, дневники, записные книжки, папки с рецензиями. Письма поклонников. Ну, по сути, все, что доказуемо принадлежало выучиваемым наизусть писателям.

— А как оно сюда попадает?

— О, у нас есть связи, кое-какие даже на поверхности Книгорода. Есть один дружественный народ карликов в лабиринте. А раньше многие из этих вещей хранились под землей вместе со старинными ценными книгами. Потом есть еще охотники, которых мы гип… — Тут Гольго издал такой звук, будто испугался самого себя, и поспешно закрыл рот рукой.

Я поглядел на него внимательно.

— Что вы делаете с охотниками?

— Ничегошеньки, — поспешно ответил Гольго. — Ип! Это я так икаю. Я хотел сказать: зуб мудрости Аиганна Гольго фон Фентвега не менее ценен, чем подписанное им первоиздание. Э-хэм.

Мне не хотелось допытываться дальше. Теперь мы шли вдоль ниш, обозначенных по первым буквам имен авторов в алфавитном порядке. Я видел перья и чернильницы. Штемпельные подушечки. Монеты. Карманные часы. Записки. Тележки для писем. Пресс-папье. Перчатку.

— Вы оплачиваете эти вещи тем, что выручили за книги из «Алмазного списка»?

— Нет, нет, мы не торгуем книгами. У нас другие источники дохода.

Так, так, другие источники дохода. Сдается, у книжнецов множество тайн. Но зачем им этот старый хлам? Чучело филина со стеклянными глазами. Связка покрытых кляксами писем, стянутая голубой ленточкой. Цинковая урна. Засушенные цветы. Подметка от ботинка. Использованная промокашка. И верно, чудесами не назовешь.

— Какой-нибудь конкретный автор тебя интересует? — спросил Гольго.

Правду сказать, не слишком. Культ личности мне всегда был безразличен. Да и зачем мне смотреть на обрезки ногтей Гайстива Муранка? На перья, которыми был написан роман «Глиняный колосс»? На волоски из носа Аиганна Гольго фон Фентвега? На носок Кипьярда Глендинга? Нет, спасибо. Лишь произведения идут в счет. Но из вежливости я все-таки назвал одно имя.

— Данцелот Слоготокарь.

— А, Слоготокарь… Понимаю! — воскликнул Гольго. — Тогда искать нужно на «С».

Неужели что-то из личных вещей Данцелота просочилось в недра лабиринта? Маловероятно. Но мне не хотелось лишать Гольго удовольствия поводить меня по своей нечудесной Палате чудес. До «С» идти было далеко, поэтому очень скоро содержимое ниш стало повторяться: перья, чернильницы, грифели, бумага, снова перья, письмо, два письма, чернильница… и снова перья. Я невольно зевнул. Что может быть скучнее быта писателя? Даже наттиффтоффские налоговые инспекторы окружают себя вещами поинтереснее! Вот расческа… А тут губка… Хотелось бы надеяться, что скоро придем.

— Клаас Райсум… Дамок Ритш… Абрадаух Сельдерей… — бормотал Гольго имена писателей. — Ага… Слоготокарь! Я же знал, что он тут. — Он достал с полки небольшую картонную коробочку.

— Что там? — озадаченно спросил я.

— Сам посмотри!

Взяв коробочку, я поднял крышку и увидел письмо — одинокий исписанный листок бумаги. Достав его, я поставил коробочку назад в нишу.

— А я ведь помню, как это письмо к нам попало, — сказал вдруг Гольго. — Тот еще вызвало переполох! Однажды утром оно просто оказалось на пороге Кожаного грота. Как же мы тогда испугались, скажу я тебе. Ведь его появление означало, что кто-то тут внизу, причем не книжнец, знает нашу величайшую тайну, и этот кто-то подбросил нам письмо. Мы очень долго беспокоились.

Я поднес письмо поближе к глазам. Меня обуревало возбуждение: почерк моего крестного! Сомнений нет, это письмо Данцелота!

«Дорогой юный друг!

Благодарю тебя, что ты прислал мне свою рукопись. Без преувеличения скажу, что считаю это произведение самым безупречным образчиком прозы, который когда-либо попадал мне в руки. Оно тронуло меня до глубины души. Надеюсь, ты простишь мне такую банальность, но ведь я не знаю другого способа выразить то, что чувствую: этот текст перевернул мою жизнь, прочитав его, я решил бросить ремесло писателя и в будущем ограничиться преподаванием базовых его приемов — в особенности Хильдегунсту Мифорезу, моему юному крестнику во литераторе».

И вновь при упоминании моего имени меня пронзило странное чувство. Словно невидимую нить протянуло это письмо через пространство, время между мной и Данцелотом. На глаза у меня навернулись слезы.

«Но тебе я могу сказать лишь одно: тебя мне учить нечему. Ты уже знаешь все, и вероятно, много больше меня. В твои юные годы ты — уже состоявшийся писатель, более гениальный, чем все классики, которых я когда-либо читал. В сравнении с той малостью из-под твоего пера, какую мне довелось прочесть, вся замонийская литература кажется сочинением первоклассника. В твоем мизинце таланта больше, чем во всем Драконгоре. Тебе я могу посоветовать только одно: отправляйся в Книгород! Спеши, лети туда! Все, написанное на данный момент, тебе следует показать дельному издателю — тогда твое будущее обеспечено. Ты гений. Ты величайший писатель всех времен. Твоя история только начинается.

С глубочайшим почтением.

Данцелот Слоготокарь.».

На меня, дорогие друзья, это обрушилось как удар молнии. Последние фразы не оставляли сомнений: передо мной письмо, которое Данцелот написал как раз тому, кого я ищу, и его он послал в Книгород. Этот листок побывал в руках Данцелота, потом — у таинственного писателя, а сейчас попал ко мне. Нить завязалась в узелок, скрепив Данцелота, неизвестного писателя и меня. Я шел по следу, потерял его и снова обрел — в недрах лабиринта. У меня кружилась голова, подгибались колени.

— О! — простонал я и поискал, на что опереться. Гольго меня поддержал.

— Тебе нехорошо? — спросил он.

— Напротив, — проскрипел я. — Замечательно.

— У тебя такой вид, будто ты увидел призрак.

— Именно так.

— В нашем хранилище обитает множество призраков прошлого. Хочешь увидеть еще какие-нибудь? — спросил Гольго.

— Нет, спасибо, — ответил я. — На первый раз с меня хватит.

Завтрак и два признания

Остаток дня прошел за ормованием. Среди прочих я отгадал Нейриха Генге («Не знаю, о чем я тоскую, / Покоя душе моей нет. / Забыть ни на миг не могу я / Преданье далеких лет»), Дамона Ростэна («Дорогу гвардейцам гасконским, / Мы вольного юга сыны, / Мы все под полуденным солнцем / И с солнцем в крови рождены») и Рету Дель Братфиста («Дети очень любят снег, счастливо с ним играют» — ну вы же знаете, мои начитанные друзья: Дель Братфист одержим снегом![14]). На следующее утро завтрак (запеченные книжные черви и чай из корней) мне принесли Гольго, Кип и Данцелот. Пока я ел, они наблюдали за мной внимательно, да что там, почти с нетерпением, и тут мне в голову пришел неожиданный вопрос:

— А вы-то что едите? С тех пор, какя здесь, я не разу не видел, чтобы книжнецы хоть чем-то питались.

Троица смущенно покашляла.

— В чем дело, ребята? К чему эта вечная таинственность? К чему бесконечное покашливанье и хихиканье? Вы что-то от меня скрываете! Или в историях про вас все-таки есть доля истины, и вы просто меня откармливаете, чтобы потом сожрать?

Я сказал это наполовину в шутку, но стоило словам сорваться у меня с языка, они повисли в пещерке явной угрозой.

Кипьярд, Гольго и Данцелот с напряженным вниманием уставились в разные углы.

— Ну же, что вас тут питает?

— Питать, читать; читать, питать, — какая собственно разница? — загадочно ответил Гольго. — Всего лишь махонькая буковка.

— О чем ты говоришь?

— Да скажи же, наконец! — пихнул толстячка локтем в бок Данцелот.

Гольго пристыженно опустил глаза.

— Это довольно неловко, — негромко произнес он. — Но в слухах, какие распускают про наши пищевые привычки охотники, есть доля истины.

— Вы жрете все, что попадается вам на пути? — Я отодвинул миску с червями.

— Нет. Другой слух.

Мне пришлось напрячь память.

— Вы поглощаете книги?

— Вот именно.

— Вы… едите книги?

— Нет. Да. В каком-то смысле. Но не на самом деле. Как бы объяснить… — Гольго с трудом подыскивал слова.

— Мы не едим страницы и корешки, — спас его Кип. — Или едим, но не как книжные черви. Просто дело в том, что мы насыщаемся чтением.

— Как-как?

— Нам довольно неловко, — ответил Гольго, — что духовный процесс чтения вызывает у нас самое банальное пищеварение. Но такова жизнь. Мы питаемся чтением.

— Поверить не могу! — рассмеялся я. — Это очередная ваша шуточка? Верно?

— С чтением мы не шутим, — с серьезной миной отозвался Кип.

— Впервые слышу такую нелепицу, а нелепыми историями я уже сыт по горло. Но как, скажите на милость, такое возможно?

— Сами не знаем, — отозвался Гольго. — Мы же книжнецы, а не ученые. Но поверь мне на слово, дело обстоит именно так. А в моем случае даже слишком наглядно. — С угнетенным видом он сдавил складки у себя на животе.

— А я могу читать, что хочу, и нисколечко не толстею, — сказал Данцелот.

— Ненавижу худышек, которые могут набивать себя чем угодно и не прибавляют при этом ни грамма! — сверкнул на него глазами Гольго. — Вчера он прочел три — три! — толстых барочных романа, и только посмотри на него. Худой, как жердь! А если я себе такое позволю, мне потом приходится неделями читать на диете.

— Разные книги по-разному питательны? — поинтересовался я.

— Конечно, нужно тщательно следить затем, что читаешь. За романами особенно. Я сижу на строгой диете из лирики. Три стихотворения в день, не больше, — простонал Гольго.

— Сижу на строгой диете из лирики! — передразнил Кип. — Ты только сегодня на нее сел. — Нам нужны лишь вода и спертый воздух, — объяснил Данцелот. — В остальном нам хватает чтения. И мы пока не определили, в каких книгах больше всего питательных веществ.

— У классиков! — строго одернул его Гольго.

— Необязательно! — возразил Кип. — Я годами сидел на авангардистской лирике горных стрелков и был тогда в наилучшей форме.

— Собственно говоря, это слишком хорошо, чтобы быть правдой, — задумчиво сказал Данцелот. — В катакомбах мы такие единственные, остальные здесь или пожирающие, или пожираемые, или хищники, или добыча. А печатного слова на всех хватает.

— Даже слишком! — простонал Гольго. — Даже слишком!

— Иногда мне кажется, мы единственные, кто действительно извлекает пользу из литературы, — усмехнулся Кипьярд. — Всем остальным книги доставляют только работу. Они их пишут. Редактируют. Издают. Печатают. Продают. Спускают по дешевке. Изучают. Рецензируют. Работа, работа, работа… а вот нам их нужно только читать. Наслаждаться. Проглотить книгу — это мы умеем, как никто другой. Да еще насыщаемся заодно. Нет, я ни с каким писателем местами не поменялся бы.

Глаза Гольго сияли.

— Начинаешь с парочки легких афоризмов, например, Окры да Уйлса. Потом смакуешь сонет, скажем, Рарпертки: у него все — пальчики оближешь. Затем — обезжиренная новелла или несколько коротких рассказов. Потом переходишь к основному блюду: роману, мм… например, Бальоно де Закера. Ну, сам понимаешь, поистине солидный том на три тысячи страниц, да еще с изысканными примечаниями! А после, на десерт…

— Хватит, возьми себя в руки! — воскликнул Данцелот. — Только сегодня утром сел на диету, а у тебя уже нервы сдают.

Гольго умолк. Из уголка рта у него сочилась слюна. Меня же одолевало любопытство:

— А два раза одну и ту же книгу можно…

— Когда полностью ее переваришь.

— Что вкуснее? Лирика или проза?

— Вопрос вкуса.

— Есть трудноперевариваемая литература? — От романов ужасов бывают кошмары. Тривиальная литература, конечно, насыщает, но не надолго, но говорят, приключенческие романы вредны для нервов.

— Те писатели, у которых словарный запас больше, насыщают лучше?

— Однозначно.

— А как насчет публицистики? Эссе?

— Неплохи, но не часто.

— Поваренные книги?

— Смеешься?

— А разгромные рецензии?

— Оставляют плохое послевкусие.

Я мог бы спрашивать еще очень долго, но книжнецы решили, что пора идти. Ормование сегодня начнется утром, что меня, честно говоря, устраивало, так как игра в отгадки уже приелась, и мне хотелось поскорей с ней покончить.

По пути в Кожаный грот я вспомнил кое-что, — мне пришло это в голову вчера перед сном. Я не решался заговорить об этом с Гольго, но все-таки собрался с духом.

— Скажи, Гольго… я тут кое о чем думал…

— Гм? — поднял бровь Гольго.

— Это касается вашей способности к телепортации. А нельзя как-нибудь телепортировать меня на поверхность, в Книгород?

— Э… нет. Невозможно.

— Но почему? Оттого, что наверху вам нечем дышать?

— Да, — несколько неуверенно отозвался Гольго. — Помимо всего прочего.

— А если вы перенесете меня куда-нибудь поближе к выходу? Куда-нибудь, где вам еще ничего не мешает?

— Ээээ… — беспомощно протянул Гольго.

— Надо ему сказать, — вмешался Данцелот. — Раз уж мы начали, нужно идти до конца.

— Верно, — согласился Кип. — Что ты все мнешься? Скажи же!

— Ладно, — неохотно ответил Гольго. — Видишь ли, дело в том, что мы тебя немного обманули. Мы не умеем переносить предметы силой мысли.

— Не умеете?

— Нет. К сожалению.

— А как же я тогда попал в Кожаный грот?

— Как и все остальные. Пешком.

Это хотя бы объясняло усталость. После телепортации ноги у меня болели словно после многодневного перехода.

— А почему я тогда не помню, как попал сюда?

— Потому что мы тебя загипнотизировали. Это все, что мы умеем. Но делаем это первоклассно.

— Вы умеете гипнотизировать?

— Еще как! Мы истинные виртуозы.

— Самые лучшие, — вставил Данцелот.

Кипьярд уставился на меня широко открытым глазом.

— Смотри мне в глаз… смотри мне в глаз… — зашептал он. Гольго его оттолкнул.

— Хватит дурачиться! Да, в области манипуляции сознанием мы истинные корифеи. Собственно говоря, именно поэтому ни один охотник не решается сюда зайти.

— Не понимаю.

— Время от времени мы подстерегаем какого-нибудь охотника в лабиринте, — усмехнулся Кип, — и основательно его гипнотизируем. Поверь мне на слово, он потом твердо верит, что едва-едва спасся от трехметрового книжнеца, да еще саблезубого в придачу. И распространяет исключительно достоверные сказки среди своих коллег. Так возникло большинство мифов о книжнецах: мы сами их распустили.

— И каждый из вас такое умеет?

— Один книжнец никого загипнотизировать не может, — ответил Данцелот. — Это совместная работа. Нас должно быть как минимум трое. Чем нас больше, тем лучше получается. Все вместе мы способны загипнотизировать целую армию.

— И у вас такое с каждым получается?

— С любым существом, которое способно видеть сны. Однажды мы загипнотизировали вулканного червя. Понятия не имею, что снится вулканным червям, но успех опыта доказал, что сны они видят.

— Мы говорим не о каком-то там ярмарочном шарлатанстве, — сказал Кипьярд, — а о манипуляции сознанием на высочайшем уровне. Мы можем превратить тебя в какое угодно существо. Во всяком случае, ты будешь считать себя им. Или в растение. Или и в кристалл.

— Честное слово?

— Хочешь пропробовать? — спросил с улыбкой Гольго.

Личинка и мурх

Некоторое время спустя мы вернулись в Кожаный грот. Собрав своих сородичей, Гольго объявил, что ормование откладывается ради сеанса совместного гипноза.

Не без страха я оглядел выжидательно застывших книжнецов, но теперь путь к отступлению был отрезан. Их явно переполняло радостное предвкушение, они болтали наперебой, очевидно, договаривались, в какое существо меня превратить, так как отовсюду звучали названия животных.

— И что я себе воображу? — боязливо спросил я Гольго.

— Нельзя говорить заранее, — отозвался он, — иначе не получится. Ты напряжешься и блокируешь гипноз. И так будет трудновато, раз ты вообще знаешь, что тебя гипнотизируют. Давай мы просто устроим тебе сюрприз!

Ну вот, замечательно! Я проклял свое опрометчивое согласие, мне стало еще больше не по себе. С каким же удовольствием я бы сейчас поормовал!

— По моей команде! — воскликнул Гольго.

Книжнецы умолкли. Все глаза устремились на меня, и гномы начали гудеть. Я ждал. Они гудели. Я еще подождал. Они гудели. Ничего не происходило! Трубамбоновая музыка действовала много лучше! Я ничего не чувствовал. Совсем ничего. Даже усталости. Возможно, их тут слишком много. Или они не могут меня загипнотизировать потому, что на сей раз я сосредоточился. Вот именно: они не могут меня загипнотизировать, потому что я этого не хочу! Я неподвластен гипнозу. Я наделенный большой силой воли и неподвластный гипнозу мурх.[15]

Да, я — гордый мурх, мурх на току. Я немедля принялся надувать щеки и мурхать во все горло, чтобы заявить о своих правах на все окрест и привлечь к себе муршьих самочек. Я ходил, переваливаясь, и показывал книжнецам мои величественно раздутые щеки: пусть знают свое место, здесь обитают мурхи! Я встопорщил перья и страстно замурхал, я всецело проникся своей мурховостью.

На истерический смех книжнецов я старался не обращать внимания, эти жалкие гномы меня не интересовали. Но где же самочки? Я ведь мурхаю так трогательно, просто немыслимо, чтобы они не откликнулись на такие призывы.

Гудение книжнецов изменилось, стало гораздо ниже, и мне пришло в голову, что на самом-то деле я личинка. Разумеется, личинка книжного червя! Чего я тут размурхался? Без промедления я лег на брюхо и пополз в пыли. И плевать, что книжнецы хихикают и гогочут. Меня ждет важное дело, нельзя отвлекаться на нелепое поведение других существ. Ведь я отправился на поиски книг!

Ползти, ползти — вот мое предназначение, ползти, пока не найду книгу. И пусть глупые книжнецы хлопают себя по коленям — я презрительно от них отвернулся. Ползти, притом красивым зигзагом по пыли, пока… там… книга! Я обнаружил книгу, естественного врага личинок и одновременно главный источник ее пропитания! Уничтожить ее на месте — вот смысл моей жизни! С ненасытной жадностью я набросился на почтенного преклонного возраста том. На вкус — немного плесневелый, но я рвал его безжалостными жвалами в клочья, а клочья разжевывал все до единого, пока не сожрал без остатка.

Вот теперь я сыт и доволен. Моя миссия выполнена. И что дальше? Чем бы мне заняться теперь? (Как мешает назойливое гудение! Опять оно стало выше!) Долго раздумывать мне не пришлось: отложу-ка я парочку яиц. Да, так и поступим.

Как сыр в масле

Так, о мои верные друзья, началась моя новая жизнь. Книжнецы приютили и как будто твердо решили заставить меня забыть о прежнем существовании.

Здесь я словно бы поселился в живой библиотеке. Говоря так, я имею в виду не только глазастые и ушастые творения букваримиков, но и самих книжнецов, которые без устали цитировали заученные наизусть произведения.

Где бы я ни оказался, меня окружала литература, ко мне обращался то один, то другой книжнец, засыпал меня стихами или прозой, излагал новеллы или эссе, баловал афоризмом или сонетом. На первый взгляд, сущая докука, но для меня она обернулась воплощением заветной мечты, ведь они декламировали даже лучше, чем профессиональные чтецы в «Каминном часе», ведь они не были артистами, но жили своими произведениями. Невзирая на малый рост, длинную шею и единственный глаз, циклопчики обладали поразительной способностью передавать суть текста, а их голоса были поставлены не хуже, чем у профессиональных актеров. Не знаю, поймет ли тот, кто не испытал подобного, что я фактически окунулся в литературу.

Я познакомился со многими книжнецами и особенно искал общества тех, кто выбрал писателей, чье творчество меня давно занимало.

Пэрла да Ган, например, оказался общительным, хотя временами меланхоличным малым, который многому меня научил по части поэтического ремесла и еще больше по части композиции коротких рассказов ужасов, чтобы от них волосы вставали дыбом. Бальоно де Закер обладал выносливостью, необходимой для того, чтобы писать толстые романы, и крепким сердцем, без которого не перенести литров кофе, полагающихся к их написанию. Он раскрыл мне мнемонический трюк, с помощью которого можно, не теряя рассудка, держать в голове всех персонажей и нити повествования десятка романов.

Окра да Уйлс оказался остроумным болтуном, в обществе которого я всегда испытывал благоговение. Он был просто не способен произнести что-то случайное или банальное — все до единой его фразы оборачивались отточенным афоризмом или сентенцией. Я едва решался открыть рот в его присутствии из страха сказать что-нибудь скучное или глупое.

Но особую привязанность я испытывал к Данцелоту, который временами цитировал произведение моего крестного, что трогало меня до слез и создавало ощущение, будто я снова дома. Он же искал моего общества, чтобы снова и снова расспрашивать о Драконгоре или подробностях жизни Данцелота. Чтобы различать этих двоих, я начал называть их про себя Данцелот Один (мой крестный) и Данцелот Два (книжнец). Поскольку Данцелот Два к огромному своему горю теперь наверняка знал, что никаких произведений Данцелота Один ждать не стоит, он хотел собрать как можно больше сведений о нем самом — даже о той фазе, когда мой крестный во литературе считал себя шкафом, полным нечищенных очков. Я прочел Данцелоту Два маленькое стихотворение, которое попало мне в руки. Он буквально впитал его, а после по любому случаю декламировал:

Я — деревянен, черен, заперт вечно,

Камнями был избит бесчеловечно.

Во мне — приют мирьядам стекол мутных!

Стенаю я надсадно и простудно.

Разбита голова — удел суров.

Пилюли не помогут жертве пыток.

Я шкаф, что полон сотнями очков —

Нечищеных, невытертых, немытых![16]

Однажды я рассказал Данцелоту Два о письме, которое все еще носил при себе (в суматохе последних дней я почти забыл о нем), и попросил его прочесть.

— На моего крестного этот текст произвел такое впечатление, что он бросил писать. Думаю, тебе следует с ним познакомиться.

Я протянул Данцелоту Два сложенные страницы.

— Пожалуй, лучше не надо. Ведь оно же виновато в том, что мне дано выучить только одну книгу. Мне текст, наверное, вообще плохим покажется.

— Но хотя бы просмотри.

Вздохнув, Данцелот Два неохотно взялся за чтение. Уже несколько секунд спустя я словно бы перестал для него существовать. Его взгляд скользил по строчкам, он тяжело дышал, поначалу его губы шевелились беззвучно, затем он принялся читать вслух, В какой-то момент циклопчик засмеялся: сперва подхихикивал тихонько, потом расхохотался и под конец истерически загоготал, ударяя себя кулаком по коленке.

Когда он немного успокоился, на его единственный глаз навернулись слезы, и он тихонько заплакал, а на последних строках рукописи его взгляд остекленел. Несколько минут он сидел неподвижно, пока я не выдержал и не прервал молчание:

— Ну и как?

— Пугает. Теперь я понимаю, почему твой крестный во литературе перестал писать. Это лучшее, что я когда-либо читал.

— Не знаешь, случаем, кто бы это мог написать?

— Даже гадать не возьмусь. Если бы я когда-нибудь читал текст того, кто на такое способен, то обязательно бы запомнил.

— Данцелот послал автора в Книгород.

— Значит, он не добрался. Если бы он сюда приехал, то уже получил бы известность. Он был бы величайшим писателем Замонии.

— Я тоже так думаю. Однако письмо, в котором мой крестный советует ему туда поехать, каким-то образом попало в вашу Палату чудес.

— М-да. То письмо я знаю наизусть. Действительно загадка.

— Которую мне, вероятно, никогда не разгадать, — вздохнул я. — Вернешь мне рукопись?

Данцелот прижал к груди страницы.

— Можно мне сперва выучить письмо? — взмолился он.

— Конечно.

— Тогда оставь его у меня на день. Я никак не смогу его прямо сейчас перечитать.

— Почему?

— Боюсь, я тогда просто лопну, — улыбнулся Данцелот Два. — Никогда в жизни так не наедался текстом.

Ученик книжнецов

После я показывал рукопись еще нескольким книжнецам — приблизительно с тем же результатом: она восхищала всех, но ни один понятия не имел, из-под чьего пера она вышла. Многие хотели заучить текст, как правило, те, кто не был излишне обременен произведениями собственного писателя (в отличие от Гольго, например), и были очень даже не против взвалить на себя и другую литературу. Я научился любить книжнецов, как любил своих сородичей-драконгорцев. Возможно, даже чуть больше, ведь они так трогательно и заботливо относились ко мне. Клижнецы искали моего общества, поскольку в их глазах я был настоящим писателем или даже существом еще более интересным: тем, кто только хочет им стать, — уже готовых у них имелось в достатке. И каждый цеплялся за шанс внести свой вклад в формирование творческой личности, оказать прямое влияние на ее становление. В одночасье у меня оказалось сотни одноглазых крестных во литературе, которые самоотверженно обо мне заботились. И, как мой наставник Данцелот Один, без устали давали мне всевозможные советы относительно будущих произведений. Эти советы разнились так же, как сами книжнецы:


«Никогда не пиши роман от имени дверной ручки!»

«Иностранные слова называются так потому, что большинству читателей они незнакомы!»

«Не вставляй в одну фразу слов больше, чем для них есть места».

«Если точка подобна стене, то двоеточие — двери».

«Прилагательное — естественный враг существительного».

«Если пишешь во хмелю, то перед тем, как отдать в печать, перечитай написанное на трезвую голову».

«Пиши с жаром, тем самым повествование польется рекой, чтобы его остудить».

«Примечания — как книги на самой нижней полке. Никто их не любит, так как чтобы прочесть, приходится нагибаться».

«В одной отдельно взятой фразе не должно быть больше миллиона муравьев, пусть даже она — из научного труда о муравьях».

«Сонеты лучше всего писать на папиросной бумаге, а новеллы — на пергаменте».

«После каждой третьей фразы делай глубокий вдох».

«В жанре хоррор лучше всего пишется с мокрой тряпкой на загривке».

«Если какая-нибудь фраза напоминает тебе хобот слона, который пытается поднять орех, то лучше ее перекроить».

«Заимствовать у одного писателя — кража, у многих — сбор материала».

«Толстые книги потому толстые, что у автора не было времени выражаться короче».


На меня сыпался беспрестанный дождь доброжелательных рекомендаций, пояснений к тем или иным приемам и техникам, которые я все пытался заучить, но в памяти остались лишь самые очевидные. Довольно часто советы противоречили друг другу, и нередко вокруг меня вспыхивали дискуссии между двумя и больше книжнецами, обменивавшихся стрелами цитат.

Я стал новым смыслом жизни циклопчиков, живым подтверждением всех их трудов, в особенности их культа заучивания наизусть. На меня можно было изливать все, что в них накопилось. А они были твердо уверены, что их советы ложатся на благодатную почву и однажды дадут богатые всходы в виде романов, стихотворений и всего прочего, что я когда-нибудь выплесну на бумагу.

Стоило мне, зевая, выбраться из гамака, как по пятам за мной уже ходил книжнец, чтобы разбудить меня какой-нибудь лихой строфой: «Лентяй один не знает лени, / На помощь только враг придет, / И постоянство лишь в измене. / Кто крепко спит, тот стережет, / Дурак нам истину несет, / Труды для нас — одна забава, / Всего на свете горше мед…»

За завтраком, который я уже научился готовить себе сам, мне обычно составляли компанию несколько циклопчиков, попеременно читавших что-нибудь из «своей» переписки: «Мой дорогой Роджорн, благодарю тебя за экземпляр «Заниллы и Мурха» с посвящением! Что за смелость вывести мурха главным героем трагического романа! Особенно меня потрясла сцена, где от любовной тоски герой задушевно мурхает дни напролет, прежде чем броситься в ущелье Демоновой Устрицы. Можно предположить, своим смелым шагом ты заложишь основы жанра мурховой литературы, которая так и будет кишеть мурхами. Я сам поигрываю с мыслью написать роман о мурхах. С сердечным приветом, Шерси Пелли!».

После я обычно отправлялся в Кожаный грот, где лазил по галереям книжной машины и наугад снимал с полок книги, чтобы пролистать их. Как правило, меня сопровождал Гольго, который подолгубродил возле машины, так как задался целью разгадать ее тайны. Ему казалось, он открыл некий порядок в перемещении полок, и теперь он возился с какими-то исключительно сложными таблицами.

Стоило мне выйти из Кожаного грота, меня обступали книжнецы, чтобы развлекать во время прогулки глубокомысленными эссе или афоризмами. Гордо вышагивая впереди и позади меня, они походили на стаю уток, переговаривающихся не кваканьем, а афоризмами и максимами.

«При помощи чтения умные люди избавляются от необходимости думать самим».

«Свет в конце туннеля зачастую оказывается умирающим медузосветом».

«Написание художественного произведения — отчаянная попытка вырвать у одиночества толику достоинства и денег!»

После полудня наступало время романов: Бальоно де Закер, Сомам Танн или другие книжнецы, обладавшие богатым репертуаром художественной прозы, декламировали свои произведения. Действо превращалось в монументальное театральное представление, которое разворачивалось вокруг меня, в трагикомедию без начала и конца, но с названием «Замонийский роман и его бесконечные возможности».

— Я что, действительно съел книгу? — спросил я однажды Гольго, когда мы стояли перед книжной машиной и наблюдали за блуждающими полками. — Тогда, под гипнозом?

— Переплетом ты пренебрег, — усмехнулся Гольго. — Но настоящие личинки книжного червя тоже так поступают. С точки зрения биологии, ты изобразил все очень точно.

Это проясняло вопрос, который мучил меня последнее время. Зато мне пришел в голову другой.

— А откуда, собственно, берутся книжнецы? Гольго насторожился.

— Мы и сами доподлинно не знаем. Можно только предположить, что мы вырастаем в книгах — как птенцы в яйцах. В древних, хрупких книгах с неразборчивыми рунами, которые спят глубоко в катакомбах. Однажды какая-нибудь книга раскалывается как скорлупа, и из нее выползает совсем маленький, не больше саламандры, книжнец. А потом ищет себе дорогу в Кожаный грот. Наверное, им руководит инстинкт.

— Ты в это веришь?

— Каждый год сюда приходят несколько новых книжнецов. Или мы находим их поблизости. Они совсем еще крохи, не умеют говорить, и памяти у них тоже нет. Первым делом мы даем им поесть книг. Ты же знаешь, читаем мы автоматически, судя по всему, это у нас врожденное. И не успеешь оглянуться, они уже умеют говорить. Поэтому община книжнецов все растет. Очень медленно, но растет. Ха, смотри-ка: сейчас эта полка уедет назад и исчезнет в недрах машины. Спорим?

Вскоре в нутре ржавой машины зацокало и защелкало, и произошло именно так, как предсказывал Гольго. С довольной усмешкой он сделал какую-то пометку в своей таблице. — Но что если вы появляетесь откуда-то еще… — протянул я. — Или… вы, правда, не знаете?

— Ну да, возможно, мы зарождаемся на вонючих свалках Негорода или из реторт злобных букваримиков. Но версия с разламывающимися старыми книгами самая красивая.

К тому времени я уже научился не подвергать сомнению ни псевдонаучные теории Гольго, которыми он умел объяснить все на свете, ни унаследованную от Фентвега чрезмерную веру в Орм — это лишь приводило к спорам, в которых он без конца наставительно цитировал свой труд «Учение о минеральных красках». Мысль о том, что книжнецы выползают из книжек, и мне показалось симпатичным объяснением, поэтому я удовольствовался им. Могу вас заверить, милые друзья, что о жизни книжнецов я узнал еще много любопытного, но рассказ обо всех мелочах превратит мое повествование в неподъемный том. Впрочем, я предполагаю изложить эти сведения в следующей книге.[17]

Если же я (а с недавних пор это случалось довольно часто), впадал в меланхолию или тосковал по дому, то просил книжнецов меня загипнотизировать. Заговорил об этом однажды Данцелот Два.

— Скучаешь по миру наверху, верно?

Начать первым я бы не решился. Книжнецы так трогательно обо мне заботились, что просто невозможно было заговорить о моей тоске, чтобы не показаться неблагодарным. И я испытал лишь облегчение, когда Данцелот сам поднял эту тему.

— Конечно, скучаю. Я почти научился про него забывать, но в последнее время это дается почему-то все труднее.

— Ты же знаешь, что мы не можем отвести тебя наверх.

— Да, но Гольго как-то сказал, у вас есть связи среди других обитателей лабиринта.

— И то верно. Мы ведем дела с полукарлами и штольными троллями. Но они скользкий народ. Они годятся, чтобы за плату добывать с поверхности кое-какие предметы. Но кто знает, что случится, если мы доверим им тебя? Они могут выдать тебя охотникам или еще чего похуже.

— А карты? Я видел несколько в Кожаном гроте. На них показаны пути через лабиринт.

— Конечно, мы можем снабдить тебя картами. Но лабиринт постоянно меняется. Одна обрушившаяся штольня — и от карт уже нет никакого прока. А карт, которые бы показывали, где подстерегают опасности, вообще не существует. Уж поверь мне на слово, ни одного мало-мальски надежного пути наверх нет.

— То есть, если я хочу выжить, то должен навсегда остаться у вас?

Вздохнув, Данцелот печально уставился себе под ноги.

— Я знал, что рано или поздно этот момент настанет. Из чистого эгоизма хотелось бы утверждать, что именно так и никакой надежды нет, но…

— Но что?

— Есть как будто одна возможность.

— Есть? — Я навострил уши.

— На самом деле есть еще несколько тайн, которые мы даже тебе не открыли.

— Да?

— Я мог бы тебя познакомить кое с кем, кто разбирается в лабиринте еще лучше, чем мы.

— Смеешься?

— Хочешь познакомиться с Канифолием Дождесветом? — спросил Данцелот Два. — Величайшим героем Книгорода?

Величайший герой Книгорода

Данцелот Два повел меня в ту часть владений книжнецов, куда я до сих пор еще не забирался. Здесь было лишь множество маленьких пещерок и никаких общих помещений. Но он решительно шагал все дальше и дальше, даже когда мы миновали совсем уже не жилые помещения, пустые норки для будущих книжнецов. Никого, кроме нас, тут не было.

— Ты правда ведешь меня к Канифолию Дождесвету? — спросил я. — Или ты просто имел в виду того книжнеца, который выучил наизусть его произведения?

— Мы нашли его пару лет назад, — семеня впереди, отозвался Данцелот Два. — Глубоко на нижних уровнях лабиринта. В поединке Ронг-Конг Кома тяжело ранил Канифолия, он был едва жив. Мы принесли его сюда и выходили. Он снова набрался сил… м-да, до некоторой степени. Но, по сути, от той схватки так и не оправился. У нас он написал свою вторую книгу, а мы многому у него научились, и он у нас кое-чему. Он давал нам советы, где найти особо редкие книги для Кожаного грота, а мы рассказали ему все, что знаем про катакомбы. В последнее время ему все хуже, и мы долго совещались, приводить тебя к нему или нет. С одной стороны, нам не хотелось подвергать его опасности: ведь все считают его умершим, и это самая лучшая для него защита. С другой, он единственный, кто действительно в силах тебе помочь. А потом он стал так быстро слабеть, что с его согласия мы, наконец, решили… Ха, мы уже пришли.

Данцелот Два остановился перед входом в пещеру, который закрывал занавес из тяжелых цепочек.

— Мне нужно назад в Кожаный грот, — прошептал он. — Покормить живые книги. У Канифолия сейчас Гольго, он вас познакомит.

С этими словами Данцелот Два поспешил прочь, а я развел бренчащий занавес.

Помещение было гораздо больше обычной жилой пещеры и освещено десятками свечей. По стенам тянулись книжные полки, на которых стояли богато переплетенные книги с золотыми и серебряными обложками, украшенными алмазами, рубинами и сапфирами.

На просторном ложе из дюжины наваленных шкур лежал под толстым темным одеялом, из-под которого виднелись только голова и руки, псович. Рядом на табурете сидел с озабоченным видом Гольго. Когда я подошел ближе и в неверном свете свечи разглядел лицо Канифолия, я содрогнулся, но постарался скрыть испуг. Псович был при смерти. И без объяснений понятно: я попал в последний приют умирающего, и все присутствующие это сознавали.

— Не думал такое увидеть, а? — ломким голосом спросил Дождесвет. — Ждал сорвиголову в самом расцвете сил, верно? Ну, в своей книге я этот образ долго выстраивал. Величайший герой Книгорода! Помучился я над этим оборотом!

Он тихонько рассмеялся.

— Меня зовут… — начал я.

— Знаю, Хильдегунст Мифорез. Книжнецы мне про тебя рассказывали. Ты из Драконгора. Фистомефель Смайк одолел тебя при помощи ядовитой книги — в точности, как меня. Нужно беречь время, чтобы успеть поговорить о главном. А ведь времени-то у меня как раз меньше всего.

— Что случилось? — спросил я. — Как Смайк сумел изгнать в катакомбы тебя? Ты же лучше всех в них разбираешься!

Дождесвет чуть приподнялся, чтобы сесть прямее на подушках.

— Ядовитой книгой он меня лишь одурманил, чтобы утащить в катакомбы. Об остальном должны были позаботиться охотники за книгами. Что они и сделали. Но не преуспели в этом. Я все глубже убегал в катакомбы, и последовать за мной решил лишь Ронг-Конг Кома. И я принял бой — к сожалению, слишком рано, еще не оправившись от действия яда. Я был слишком слаб, чтобы с ним покончить. Это был самый долгий наш поединок. На деле не победил никто, ведь должен сказать, что и Ронг-Конг уполз основательно потрепанный. — Тут Дождесвет улыбнулся. — Если бы меня не нашли мои маленькие друзья, я, без сомнения, умер бы. Они дали мне возможность написать здесь вторую книгу. Я спустился в катакомбы, чтобы разыскать Тень-Короля, и сам стал похожим на него. Живой легендой. Призраком.

— Почему Смайк так с тобой поступил?

— А почему бы тебе не задать тот же вопрос самому себе? Понятия не имею! Честно говоря, я надеялся получить ответ от тебя.

— К сожалению, ничем не могу помочь.

— Бессмыслица какая-то, — вздохнул Дождесвет. — Если бы он не рассказал мне о своих маниакальных планах, я сам ни за что бы не догадался. До того момента я не знал о Смайке решительно ничего плохого.

— И со мной было так же. Можно тебе кое-что показать? — спросил я. — Мне кажется, меня изгнали как раз из-за этой рукописи.

Достав из кармана письмо, я протянул его Дождесвету. Поднеся страницы поближе к глазам, псович стал, щурясь, их изучать. — Ну да, ну да, — пробормотал он. — «Гральзундская изысканная» с предприятия «Верходеревная Бумажная Фабрика». Двести граммов. Шероховатый край, вероятно, устарелый станок…

— Сомневаюсь, что Смайк решил избавиться от меня из-за бумаги с неровным обрезом, — решился прервать я. — Дело в тексте.

Дождесвет начал читать. В пещере воцарилась тишина, я внимательно изучал малейшие перемены в его лице. Чтение явно его увлекло. Временами он посмеивался, потом на несколько минут заходился кашлем, а однажды я увидел, как из уголка глаза у него скатилась слеза. Насколько хватило у него сил, он выпрямился на подушках, державшая страницы рука сильно дрожала.

Гольго поглядел на меня озабоченно, и мне тоже пришло в голову, что, возможно, чтение Дождесвету не по силам. Но тут псович опустил письмо и некоторое время сидел молча, только дышал тяжело.

— Благодарю тебя, — сказал он, наконец. — Это самое прекрасное, что мне когда-либо доводилось читать.

— У тебя есть какие-нибудь догадки, из-под чьего пера это могло выйти?

— Нет. Но я понимаю, почему Смайк изгнал его вместе с тобой. Оно слишком хорошо для мира наверху.

Дождесвет вернул мне рукопись, и я снова ее спрятал.

— Можно задать тебе вопрос? — решился я. Охотник за книгами кивнул.

— Извини, но мне слишком уж любопытно. Твои поиски Тень-Короля… хотя бы отчасти увенчались успехом? Ты его видел?

Псович уставился перед собой застывшим взглядом.

— Видел? Нет. Слышал — часто. Касался — однажды.

— Ты его касался, но не видел?

— Да, было совершенно темно, он спас меня от книжного стеллажа, которым хотел придавить меня Ронг-Конг Кома. Я лишь мельком его коснулся, и при этом… Подай мне вон ту шкатулочку, Гольго.

Только протянул Дождесвету маленькую черную шкатулку. Псович открыл ее и протянул мне.

— Вот что я сорвал с его одежды. В шкатулке лежал маленький клочок бумаги, покрытый неразборчивыми значками.

— Постойте! — вырвалось у меня.

Порывшись по карманам плаща, я извлек несколько клочков, которые привели меня к книжнецам. Я поднес их к тому, что лежал в шкатулке. Они были идентичны.

— Сюда я попал благодаря этим бумажкам, — объяснил я. — Они были разложены как след в лабиринте.

— Это значит, ты тоже встречал Тень-Короля! — разволновался Дождесвет.

— Да, и, выходит, он спас меня от Хоггно Палача.

— Ты попал в лапы Хоггно и остался жив? — удивленно переспросил Дождесвет.

— Кто-то отрезал ему в темноте голову.

— Вполне в духе Тень-Короля. Похоже, он спас нас обоих.

— Все это очень мило, — вмешался Гольго. — Но меня очень беспокоит, что Тень-Король знает, где мы прячемся.

— Не думаю, что вам это во вред, — возразил охотник.

— Ты догадался, в чем его великая тайна? — спросил я.

— Вероятно, в ужасном облике, — негромко ответил Дождесвет. — Или он хочет скрыть, что выглядит далеко не так страшно, как мы думаем.

— Совсем, как и мы, — поддакнул Гольго. — Мы, книжнецы, тоже пожинаем плоды дурной славы.

Дождесвет снова сел прямее.

— Но ты ведь здесь не для того, чтобы болтать о Тень-Короле. Хочешь узнать, как тебе отсюда выбраться, Мифорез?

— Ну, — осторожно протянул я, — было бы весьма полезно.

— Хорошо, вероятно, я сумею тебе помочь. Только дай тебе сперва кое-что расскажу и прошу, слушай внимательно.

Подавшись вперед, я навострил уши.

— В безопасности, я хочу сказать, по настоящему в безопасности, ты только здесь, у книжнецов. Через катакомбы нет простого пути. И даже если ты выберешься наверх, то, едва показавшись на поверхности, столкнешься со смертью. Это тебе понятно?

— Из-за Смайка?

— Ты дальше двух улиц не сумеешь уйти. Судя по тому, что поведал мне Смайк перед тем, как спровадил в катакомбы, дело обстоит так: сейчас ты сидишь в самой охраняемой тюрьме в Замонии, и Смайк захлопнул за тобой дверь. И горе тебе, если ты ее покинешь. Весь Книгород наводнен его шпионами.

— А если мне повезет?

— Да, возможно. Возможно, тебе повезет, и все подручные Смайка вдруг ослепнут в тот самый момент, когда ты выползешь из канализационного люка.

— Я мог бы замаскироваться. Сбежать тайком.

— Взгляни на происходящее с другой стороны: тебе повезло. Ты жив! Тебя могли бы убить охотники. Сожрать сфинххххи. Есть тысячи способов встретить в лабиринте ужасный конец. А ты попал в этот благополучный мирок. К созданиям, которые почитают литературу. Ты литератор. Писать можно где угодно. У тебя есть доступ к самой необычной библиотеке Замонии. К странной еде и спертому воздуху ты привыкнешь. Про солнце и чистое небо забудешь. Ну, не совсем, но думать о них станешь все реже и реже.

— Так есть путь или нет? — нетерпеливо перебил я. Дождесвет ведь говорил, что время у него на исходе.

— Ну ладно. Вижу, ты решился. Хорошо. Но повторю еще раз: и этот путь небезопасен. В катакомбах Книгорода трудно что-либо предугадать. Но про этот путь ни один охотник за книгами не знает. Он слишком тесен, чтобы в нем могли притаиться крупные хищники. У него нет ответвлений, в которых можно заблудиться, и он ведет прямо наверх.

— Но в какое именно место?

— Не прямо на поверхность, но достаточно близко от нее. Оттуда даже слышно город.

— Похоже, реальный шанс.

— Тебе придется долго ползти и карабкаться. Но если хватит сил, рано или поздно ты выберешься.

— А почему ты не пошел этим путем?

— Разве по мне скажешь, что я способен долго ползти?

Я не нашелся что ответить. — Поистине трудно станет, когда ты попытаешься покинуть город. Тебя будут преследовать охотники. Готов поспорить, за твою голову назначена награда, да и за мою тоже. Ты станешь тосковать по катакомбам. Пожалеешь, что не остался у книжнецов. — Дождесвет крякнул. — Так вот. Это все, от чего я тебя хотел предостеречь. Теперь у тебя есть время подумать над своим решением. Если ты покинешь владения книжнецов, лично я не поставлю за твою шкуру и четверть пиры.

Я заглянул в налитые кровью глаза Дождесвета.

— А ты рискнул бы, если бы смог?

Охотник вскинулся, схватил меня за плечо, его глаза сверкнули.

— Да, рискнул бы! — проскрипел он. — Из последних сил! Лишь бы еще раз почувствовать шкурой солнце, лишь бы один-единственный раз вдохнуть чистого воздуха — оно бы того стоило!

— Тогда скажи, как найти этот путь.

— Гольго! — воскликнул Дождесвет. — Вы должны отвести его ко входу в шахту. Она находится за границей ваших владений. Сделаете?

— Конечно, — отозвался Гольго. — Если только он не слишком близко к поверхности. С большой неохотной, но если так хотите вы оба…

— Тогда слушай хорошенько, — продолжал Дождесвет. — Это естественная шахта вулканического происхождения. Она не слишком далеко отсюда. В дне пути.

Я наклонился поближе.

«Последние слова умирающего… — всплыло у меня в памяти предостережение крестного, — и он жаждет поведать тебе кое-что сенсационное! Запомни этот прием! После такого никто книгу не бросит! Никто!»

Только Дождесвет собрался продолжить, как цепочки у входа в пещеру зазвенели, и, раздвинув их, ворвался маленький книжнец. Это был Мишерья Пилукс, который с тех самых пор, как я отгадал его по двум словам, преследовал меня трагическими монологами.

— Кожаный грот горит! — задыхаясь, выпалил он. — Пришли охотники. Они убивают всех, кто оказывается у них на пути. — Исчезни, Мишерья, — отрезал Гольго. — Сейчас не время для шуток.

Но Мишерья не исчез, а нетвердым шагом приблизился к ложу псовича. Он широко открыл единственный глаз, поднял руки, и я уже испугался, что он снова вывалит на меня поток какой-нибудь чуши (вот вчера, например: «Жаба укнула. — Летим! / Грань меж добром и злом сотрись. / Сквозь пар гнилой помчимся ввысь»), как он рухнул прямо нам под ноги. Из спины у него торчала железная стрела. Гольго поспешно над ним наклонился, потом поднял на нас полный слез глаз:

— Он мертв.

Дождесвет вскинулся снова.

— Спасайтесь! — крикнул он. — Сейчас же бегите! В укрытие! Куда угодно! Они пришли за мной. Убив меня, они уберутся отсюда.

Я прислушался, но звуков борьбы не услышал, — до Кожаного грота было слишком далеко.

— Мы не оставим тебя одного, — сказал Гольго.

— Но я все равно почти мертв! — прокряхтел Дождесвет. — Бегите же!

— Ни в коем случае, — отозвался Гольго. — Ты еще всех нас переживешь!

— Ну и упрямец же ты, Гольго, — проворчал псович. Потом разгладил одеяло и как будто на мгновение задумался, а после удивительно твердым голосом сказал: — Ну ладно, вы не оставляете мне выбора. Тогда умру прямо сейчас.

И Канифолий Дождесвет со вздохом опустился на подушку.

— Что это ты делаешь? — подозрительно и с явным беспокойством спросил Гольго.

— Умираю, — отозвался Дождесвет. — Я же только что сказал!

— Вот и нет! — воскликнул Гольго. — Нельзя умереть по собственной воле! Никто этого не может.

— А я могу, — упрямо возразил охотник за книгами. — Я — Канифолий Дождесвет. Величайший герой Книгорода. Я уже много всякого сделал, на что меня считали неспособным.

На этом псович закрыл глаза, еще раз застонал и перестал дышать.

— Канифолий! — закричал Гольго. — Хватит валять дурака! Некоторое время царила полная тишина. Я боязливо положил руку на грудь охотника.

— Сердце не бьется, — сказал я мгновение спустя. — Канифолий Дождесвет умер ради нас.

Книжная машина

Свое знание о катакомбах Канифолий Дождесвет унес с собой в могилу. Но пока у меня не было даже возможности отчаяться. Владениям книжнецов грозила величайшая опасность: напали охотники! Мы поспешили в Кожаный грот.

— У вас хотя бы какое-нибудь оружие есть? — спросил я Гольго, пока мы бежали по коридорам.

— Нет.

— Совсем никакого?

— Никакого. Если только не считать оружием нож для разрезания бумаги. В лучшем случае есть несколько кирок и лопат.

— Э… чую… — загремел у следующей развилки низкий голос. Примолкнув, мы застыли как вкопанные.

— Хе-хе… чую… — снова загремел голос. — Чую… песье мясо!

Без единого слова Гольго потянул меня в ближайшую необитаемую пещерку. Мы съежились в самом темном углу и уставились на вход, освещенный одинокой свечой в коридоре. Тяжелые шаги приближались, на вход в пещеру упала бесформенная тень, потом танцующее пламя высветило кошмарное существо. Оно было невероятного роста и с черным лицом, и к своему ужасу я увидел три глаза. В спутанных волосах покачивались странные украшения из сморщенных скальпов, из них же было составлено ожерелье на шее. Остановившись, оно потянуло носом воздух, потом медленно повернуло голову в нашу сторону, и я почти поверил, что оно унюхало нас в темноте. Но вместо того чтобы напасть на нас, страшилище только хмыкнуло и продолжило путь.

— Чую… песье мясо! — хрюкнуло оно напоследок. — Это ты, Канифолий? Я пришел кое-что закончить.

Тень исчезла, шаги понемногу стихли, но мы еще несколько минут сидели неподвижно, пока не убедились, что жуткий незваный гость исчез в одном из ответвляющихся туннелей.

— Это был охотник за книгами? — тихонько спросил я.

— Много хуже, — шепотом ответил Гольго. — Это был Ронг-Конг Кома.

— А почему он без маски?

— Ронг-Конг Кома — единственный охотник, которому она не нужна. Его настоящее лицо страшнее любой маски.

Не дожидаясь моего ответа, книжнец выскользнул из пещеры. Со вздохом я поднялся и побежал за ним следом.

Я с трудом узнал Книжный грот. Он был полон лихорадочно мечущихся теней и клубов дыма. Повсюду полыхало пламя: кто-то вымел из каминов и рассыпал по всей пещере тлеющие угли, — столы и полки полыхали вовсю. Книжную машину окутывал черный чад. Повсюду смятение и крики, гремят приказы, дребезжит подленький смех. Свистят стрелы, звенят клинки и цепи, и удушливая вонь горящих книг почти изгнала запах навощенной кожи. В Кожаный грот пришла война.

Мы с Гольго спрятались в нише, чтобы оценить обстановку. Я видел, как десятки силуэтов с топорами, мечами, булавами и арбалетами набрасывались на книжнецов. Многие из циклопчиков уже распростерлись на полу, некоторые еще оборонялись и опрокидывали на захватчиков книжные стеллажи. Остальные беспомощно метались, но большинство разбежались по туннелям. Я поискал глазами Данцелота Два, но нигде не смог его обнаружить.

— Что мы можем сделать?

Гольго, казалось, лишился дара речи. Он только всхлипывал, трясся, и крепко цеплялся за мою руку.

По верхним галереям книжной машины расхаживали закованные в броню охотники и постреливали из арбалетов по разбегающимся книжнецам. Битва за Кожаный грот уже завершилась, книжнецы побеждены и разогнаны, и охотники празднуют победу. Ответ на мой вопрос я мог бы дать себе и сам: ничего.

— Их так много, — прошептал Гольго.

Я тоже никогда не видел столько охотников разом. В одном только гроте их было несколько десятков, и кто знает, сколько еще разошлись по туннелям. У каждого было свое, отличное от других боевое снаряжение, и каждый прятал лицо за грозной маской в виде черепа, мифического существа или опасного хищника. С головы до ног охотников покрывала броня: у одних из металла, у других из кожи или иных материалов, и любое их движение вызывало бряцанье или стук. На шлемах одних развевались вымпелы, другие украсили себя скальпами или костями. Больше всего они походили на военные машины, пробужденные к жизни каким-то страшным заклятием. Один размахивал длинным кнутом из звеньев цепи и острых бритв, который со свистом рассекал воздух, у другого на месте рук были серебряные клещи. Я даже видел охотника, который развел в выемке на верхушке своего шлема костерок, и за ним теперь тянулся длинный столб дыма. Никогда прежде мне не было так страшно.

— Нам нужно на книжную машину, — произнес вдруг твердым голосом Гольго.

Я наклонился пониже.

— Куда? — прошипел я. — На машине же охотники! Зачем нам на эту ржавую махину?

— Нет времени объяснять. Я знаю, что делаю, — отозвался Гольго. — Доверься мне!

— И как же мы туда попадем? Они ведь повсюду!

— Вон там, где горят полки, полно дыма. За завесой мы проберемся незамеченными. Просто иди за мной.

— Ну, попадем мы туда, и что дальше?

— Увидишь.

Похоже, у Гольго какой-то план. Может, оно и неплохо: все лучше, чем дать себя зарезать охотникам. Гольго первым выскользнул из ниши, и, пригнувшись, я последовал за ним. Проскочив несколько шагов, мы нырнули в едкий чад.

Теперь я совсем ничего не видел, а потому зажмурился и слепо пошел на голос Гольго, то и дело натыкаясь на какие-то обломки.

— Идем! — шептал Гольго. — Скорей! Уже почти пришли.

И правда, вскоре я нащупал ржавые перила книжной машины. Осторожно открыв глаза, я несколько раз моргнул. Серые клубы дыма окутывали машину, точно густой туман. Из ее недр слышались обычные перестук и грохот — я покрепче вцепился в перила.

— Нам нужно на второй этаж, — сказал Гольго. — Пошли!

И мы стали карабкаться, на сей раз по ржавым железным ступеням. Внезапно чад развеялся, и я протер слезящиеся глаза, чтобы оценить положение дел. Мы стояли на втором этаже работающей машины. Мимо нас, уходя в стороны и вверх, скользили полки. Кроме Гольго, в Кожаном гроте как будто не осталось ни одного живого книжнеца — все бежали. Охотники уже чувствовали себя победителями, которым нечего опасаться сопротивления. И вели себя соответственно. Они буянили, опрокидывали шкафы и рылись в драгоценных книгах. Двое уже во всю глотку ссорилась из-за добычи.

В двух этажах над нами взад-вперед расхаживали четверо охотников в тяжелой броне, их шаги гулким эхом гремели по ржавым полам. Зачем Гольго завел нас в такое опасное место? Еще несколько мгновений, и охотники нас заметят. Может, от страха или отчаяния книжнец потерял рассудок?

— Гольго! — зашипел я. — Что мы тут делаем? Что ты задумал?

— Я кое-что вычислил.

— И что же?

— Вот! При помощи таблицы! — Гольго сунул мне под нос свои таинственные записки, который прятал тут наверху. — Вон нужная нам полка!

Он указал на одну из блуждающих полок, которая как раз медленно проезжала мимо. Поравнявшись с нами, она остановилась.

Охотники внизу заулюлюкали и зааплодировали: из туннеля в Кожаный грот вышел Ронг-Конг Кома. И я с ужасом заметил, что он несет голову Канифолия Дождесвета.

— Канифолий Дождесвет мертв! — объявил он и подбросил голову к своду пещеры.

Упав меж двух убитых книжнецов, голова прокатилась еще немного и остановилась возле костра из книг. Гольго отвернулся. Охотники расхохотались и заулюлюкали снова. — Кожаный грот наш! — возвестил Ронг-Конг Кома. — Убивайте всех, кого найдете. Уничтожьте их треклятую машину.

Он ткнул пальцем в нашу сторону. Потом недоуменно помедлил и, втягивая носом воздух, шагнула в нашу сторону. Тут его ужасная харя расплылась в улыбке: он заметил нас!

— Чую… чую… ящерово мясо!

Теперь все взгляды устремились на нас. Будто сами собой поднялись топоры и копья.

— Пора, — сказал Гольго. — Полезай на полку! — Что?

— Тебе нужно залезть на эту полку! Я все рассчитал!

— Они все равно нас прикончат!

— Доверься мне. Теперь я уже ничего не успею объяснить.

— Вон там жирный ящер! — заревел Ронг-Конг Кома. — Фистомефель Смайк назначил за него солидную награду. Притащите мне его!

Четверо охотников над нами давно сообразили что к чему и побежали по лестницам вниз. И сейчас уже спустились на наш этаж.

Я залез на полку. Гольго тоже запрыгнул.

— Держись крепче! — приказал он. — Как можно крепче! Охотники бежали по ржавым листам — прямо на нас. Один поднял длинное копье и прицелился в меня. Готовясь проститься с жизнью, я зажмурился. За спиной у меня что-то защелкало и застукало, и внезапно я ощутил движение воздуха. Открыв глаза, я увидел под собой недоуменные лица охотников — полка поднялась вверх.

— Я все рассчитал, — сказал Гольго.

Охотники вновь побежали к лестницам. Полка остановилась на пятом этаже.

— И что теперь? — спросил я.

— Не двигайся с места! — приказал Гольго. — Делай все, как я скажу. И самое главное — держись изо всех сил.

— Хватайте их! — вопил снизу Ронг-Конг Кома. — Ну же!

Враги уже забежали на наш этаж.

— Проклятье, — пробормотал Гольго. — Они слишком быстро бегают. — Что?

— Придется их задержать. А ведь так хотелось с тобой уехать.

Спрыгнув с полки, Гольго заступил дорогу охотникам.

— Гольго! — крикнул я. — Что ты задумал?

Охотники были так ошарашены, что застыли на месте. Подняв руку, Гольго заговорил столь грозно, что они даже отступили на шаг. Похоже, вера в магические силы книжнецов глубоко в них въелась.

— Вы снова здесь, изменчивые тени,

Меня тревожившие с давних пор,

Найдется ль наконец вам воплощенъе,

Или остыл мой молодой задор?

Но вы, как дым, надвинулись, виденья,

Туманом мне застлавши кругозор.

Ловлю дыханье ваше грудью всею

И возле вас душою молодею.

Переглянувшись, охотники за книгами захмыкали. Гольго же снова повернулся ко мне и воскликнул:

— Беги, спеши, не глядя вспять!

А провожатым в этот путь

Письмо загадочное взято

Таинственное не забудь.

И ты прочтешь в движенье звезд,

Что может в жизни проистечь.

С твоей души спадет нарост,

И ты услышишь Орма речь.

У меня за спиной, раздался громкий металлический стук, зазвенели цепи, заскрипели ржавые шестерни. И в мгновение ока полка уехала назад, в темные недра машины. Два стеллажа сомкнулись передо мной как занавес, скрыв и Гольго, и охотников, и Кожаный грот. Потом полка опрокинулась. Изо всех сил вцепившись в нее когтями, я бессмысленно и тщетно звал Гольго по имени. Послышался громкий скрежет, словно повернули железный рычаг, и внезапно полка понеслась в темноту.

Дорога ржавых гномов

Только представьте себе, дорогие друзья: вы лежите ничком на салазках, которые стремглав уносят вас головой вперед в кромешную темноту, и у вас будет сравнительно точное представление о том, какое испытание поджидало меня.

Никогда бы не подумал, что на книжной полке можно передвигаться с такой бешеной скоростью. Судя по металлическому скрежету и хвосту искр, она неслась по рельсам, но я никак не мог нашарить руль, не говоря уже том, чтобы отыскать тормоза. А потому оставалось лишь зажмуриться и вцепиться покрепче. Однако ощущение падения не исчезло, голова продолжала кружиться, в животе что-то ухало, волнами накатывала тошнота, пока мне не показалось, что меня вот-вот вырвет. Постаравшись взять себя в руки, я снова открыл глаза и вывернул шею, чтобы посмотреть, куда меня мчит. И так, катясь вниз в столь неестественной позе я впервые увидел ее. Железную дорогу ржавых гномов. Опоры, рельсы и шпалы, все до единой стальные балки, все винтики и гайки этого ошеломляющего сооружения были покрыты слоем ржавчины, сверкающей в темноте фосфорной зеленью. С катящейся полки дорога казалась гигантской светящейся многоножкой, извивающейся в бесконечной темноте.

Канифолий Дождесвет много писал про это чудо катакомб и его легендарных строителей, ржавых гномов. Это был народ карликов, названный так за ржавый цвет бороды, а еще за свою любовь ко всему, связанному с металлом и коррозией. Ржавые гномы первыми в катакомбах задумались о транспортировке с места на место больших объемов книг. В стародавние времена перетаскивание значительного числа тяжелых фолиантов из одной части лабиринта в другую было занятием трудоемким. Повсюду поджидали дикие звери, книгопираты и гигантские насекомые, на каждом шагу путь преграждали пропасти и обрушившиеся штольни, или прорывалась из породы вода. Перевозка книг, особенно ценных, была связана с невероятным риском.

Если верить Дождесвету, у ржавых гномов была снежно-белая кожа, ржаво-рыжие волосы и бороды и багряные зрачки. В лабиринте они разбирались лучше всех, а еще обладали склонностью к научным изысканиям, заставившей их исследовать все закоулки и начертить подробные карты. Еще они имели исключительные ремесленные навыки и большую смекалку во всем, что касалось механики. Они добывали руду и вырабатывали металлы, заключили подземные реки в каналы, а потоки магмы — в искусственные русла, чтобы отапливать свои жилища. Ржавые гномы вывели особую разновидность ржавчины, которую скрестили со светящимися водорослями и мерцающими грибами, получив тем самым субстанцию, которую нельзя было однозначно отнести ни к царству минералов, ни к царству растений. Неустанно разводя это вещество, они освещали им свои владения, а также покрыли им книжную железную дрогу. Остальные обитатели катакомб называли эту мутировавшую ржавчину «сверкоплесь».

Об этих карликах ходило множество неистребимых легенд. Если верить одной, например, они установили в центре Земли маховое колесо, которое поддерживает ход нашей планеты. Согласно другой, у них были алмазные зубы, которыми они могли грызть железо.

Один факт, однако, оставался непреложным: они построили книжную дорогу, и ее древние перегоны еще сохранились во многих пещерах катакомб, — Дождесвет лично видел кое-какие из них. Дорога была величайшим достижением ржавых гномов и по первоначальному плану должна была связать все части лабиринта. Но этот грандиозный технический замысел так и не был воплощен, поскольку ржавых гномов уничтожила загадочная эпидемия, предположительно связанная с нехваткой железа в крови. А вот их сверкоплесь пережила столетия.

И книжная машина в Кожаном гроте была ничем иным, как сортировочной станцией на этой дороге. Но, честно говоря, мои верные читатели, в сложившихся обстоятельствах это мне было глубоко безразлично. Гораздо больше меня интересовало, куда же вынесет меня такой бешеный слалом, если, я, конечно, его переживу. На какое-то мгновение мне показалось, что приключение вот-вот закончится, ведь спуск становился все более пологим, рельсы потянулись почти горизонтально и даже стали чуть-чуть подниматься.

Замедлением я воспользовался, чтобы устроиться поудобнее. И как раз вовремя, ведь полка вновь, все ускоряясь, устремилась вниз. Мой плащ трепыхался, как знамя на ветру, подо мной проносились мерцающие шпалы. Вцепившись покрепче, я приготовился к новому подъему и головокружительному спуску, но — удивительно! — полка бежала по сравнительно ровной поверхности. Впрочем, мне не хотелось даже думать о том, какие пропасти таятся под тонкими полосами из светящегося зеленым металла, по которым я катился. В десяти метрах подо мной мерцающие опоры терялись в темноте. Откуда мне было знать, сколько до земли — двадцать метров или все сто?

Одно было несомненно: за мной никто не погнался. Я находился на путях древней транспортной системы, чьи механизмы и цель были известны лишь вымершему народу гномов и которой меня доверил книжнец. Я старался не думать о том, что система эта лежит в развалинах. Рельсам, по которым скользили мои «салазки», сотни лет, и целую вечность их никто не подновлял. Рано или поздно найдется разрыв, и подо мной разверзнется пропасть. И потому моя полка казалась лишь ковром-самолетом, который в любую минуту может утратить волшебную силу.

Я подумал, не слезть ли мне, пока полка едет так медленно, но расстояние между шпалами было более метра, и достаточно одного неверного шага… Нет, об этом лучше не думать, лучше надеяться, что я попал на хорошо сохранившийся участок и рано или поздно меня привезут к какой-нибудь к цели. К сожалению, окружающее не способствовало такому оптимизму, ведь вывороченные шпалы и покосившиеся опоры встречались все чаще и чаще.

Так я и ехал, стараясь по возможности смотреть лишь вперед, где две зеленые полосы то и дело обрывались в темноту, и казалось, что дальше пути нет, но рельсы всего лишь снова шли под уклон. И вдруг — гора. Нет, это слишком сильно сказано. Скала, серый бочкообразный валун, метра два-три высотой высился прямо на рельсах. Так близко, что можно добросить камень (конечно, будь у меня камень). Откуда он взялся? Может, это кусок сталактита? Но если так, то почему он не проломил тонкие рельсы? Он же, наверное, тяжелый.

Я прикинул свои шансы. Полка катилась неспешно, значит, она лишь легонько ударит в валун и остановится. Выходит, нет причин спрыгивать. О трудностях, с которыми я столкнусь, пытаясь сдвинуть камень с рельсов, я решил пока не думать.

А потом скала вдруг шевельнулась.

Распрямилась, потянулась, изменила форму.

И издала странный приглушенный шум.

И когда до столкновения осталось лишь несколько сантиметров, опрокинулась с рельсов вниз.

Полка покатила дальше, я ошарашенно уставился на пустые шпалы позади, но ничего не услышал и не увидел. Потерев глаза, я вгляделся в темноту внизу…

И вдруг опять тот же приглушенный шум. Неприятный звук из глубины! А за ним хлопанье крыльев, точно вверх летит огромная голубиная стая. И из темноты, точно из черного моря, поднялась тварь. Она распахнула два гигантских перепончатых крыла и, взмахивая ими, все приближалась. Глова у нее была гранитно-серая, длинная и формой как веретено, но с похожим на клещи клювом. Огромные уши были чуть сдвинуты назад ото «лба», только вот подо «лбом» не было глаз, — только две темные дыры, которые придавали голове сходство с черепом. А еще у твари имелись острые когти на ногах и сочленениях крыльев. Это была не птица и не летучая мышь, а особое существо, обитающее лишь в катакомбах Книгорода. И я даже знал, как оно называется. Это был гарпир!

Песнь гарпира

Канифолий Дождесвет писал, что существует лишь одна тварь, способная сотворить со своей жертвой кое-что похуже смерти. А именно гарпиры, сводящие с ума своим визгом. Эта обитающая лишь в катакомбах Книгорода помесь гарпии и вампира издает вопли на такой частоте, которая лишает рассудка любого, кто слышит их достаточно долго, — они сбивают ритм мозговых волн. И лишь когда жертва становится совершенно беззащитна, гарпиры набрасываются на нее и выпивают всю кровь.

И — такая уж моя злая судьба! — я потревожил сон одной из этих тварей, которая, видимо, теперь решила меня отблагодарить. Как и большинство безглазых созданий, гарпиры ориентируются в основном по слуху: взмахивая могучими крыльями, он вертел по сторонам головой и шевелил ушами — пока они вдруг не замерли, не выпрямились, и острая морда не уставилась точно на меня: гарпир услышал тишайшее потрескивание полки, возможно, даже стук моего сердца и снова издал приглушенный звук.

Я бы все что угодно отдал, лишь бы ускорить бег моих «салазок», но они неспешно катили себе вперед. Я все ждал, что гарпир набросится на меня, а он парил поблизости, испуская мерзкие крики, которые хотя и были пронзительными и крайне неприятными, но все же не производили впечатления смертельно опасных. Вероятно, гарпир лишь определял ими свое местонахождение, так как каменные стены отбрасывали назад эхо, создавая волны звука. Вот только они не затихали, а все усиливались.

Долго раздумывать над этой загадкой мне не пришлось, так как мгновение спустя она разрешилась сама собой: я слышал не эхо, а голоса других гарпиров, которые слетались из темноты. Своим приглушенным шипением разбуженный гарпир собрал целую стаю. Слепые твари не охотятся в одиночку. И почему в книге Дождесвета ничего об этом не говорилось?

Чудища собрались над железной дорогой, замахали крыльями и зашипели друг на друга, а я тем временем полз на своем обессилевшем «ковре-самолете» со скоростью улитки. Щелкая клювами, гарпиры вертели головами, которые вдруг нацелились на меня. Шевельнулись уши, поднялся общий хрип — охота началась.

В этот момент моя «повозка» опрокинулась. Я уже было подумал, вот и конец рельсам, однако это был лишь головокружительно крутой спуск, призванный придать ускорение полке — ржавые гномы до тонкостей рассчитали динамику движения. Мне еще повезло, что я не свалился с полки, ведь я взгляда не мог отвести от гарпиров. Предупрежденные скрежетом колес твари камнем упали вниз. Искры из-под перестукивающих колес, светящиеся призрачно-зеленым рельсы, и по ним летит, как метеор, скромный драконгорец в развевающемся черном плаще, а следом — дюжина безглазых, визжащих от голода гарпиров… Даже жаль, что нет зрителей, которые поахали бы над таким поразительным зрелищем.

Так мы ворвались в поистине гигантскую пещеру. Вероятно, когда-то здесь располагался центральный вокзал ржавых гномов, так как повсюду тянулись и переплетались железнодорожные пути. У многих прогнулись опоры и рухнули шпалы. Тут и там из темноты вырастали огромные сталагмиты, которые при ближайшем рассмотрении оказывались уходящими в вышину шкафами, заставленными книгами под толстым слоем пыли. Передо мной были руины древней транспортной сети, штабели перевозимых товаров. Из щебня поднимались затянутые оранжевой ржавчиной шестерни чудовищных размеров, и вскоре я увидел три книжные машины на высоких железных пьедесталах, в точности такие, как в Кожаном гроте. Все три были связаны рельсами и опутаны паутиной — и ни одна не работала. Иными словами, я очутился в остановившемся механическом сердце машины разума, по которой некогда переправляли сокровища мысли.

Но, мои дорогие друзья, из-за всех жутких красот того места я едва не забыл об опасности, грозящей мне самому. Не переставая визжать, гарпиры ловко лавировали меж мерцающих обломков. Но всякий раз, когда, пролетая на расстоянии вытянутой руки, они жадно пытались достать меня острыми клювами, рельсы делали резкий поворот, ныряли вниз или уходили вверх, будто столетия назад ржавые гномы создали свое творение специально, чтобы растянуть погоню. И вот теперь гарпиры принялись кричать всерьез. Сейчас они издавали совсем другие звуки, и я наконец понял, что истинное их пение мне только предстоит услышать. Визг и скрежет были лишь увертюрой, распевкой перед безумным хоралом, который вот-вот последует. Это были звонкие переливы и шушкание, которые то взмывали пронзительным дискантом, то стихали в злобное фукание в такт сумасшедшему слалому рельсов. Взлет и падение, горы и долы, направо-налево… а гарпиры едва не хватают меня за плащ, точно упорные гончие, повторяющие каждое движение добычи… От их пения вскипали глазные яблоки и зажаривался язык. Я чувствовал, как извилины в мозгу сжимаются и скручиваются, как в них поднимаются соки, чтобы отравить клетки. Мной овладело непреодолимое желание, спрыгнув с полки, разом покончить с мучениями, прежде чем гарпиры справят свою победу. Один лишь прыжок — и все кончится… Один прыжок… Потом — бесконечный покой.

— Хе-хе! — произнес во мне голос.

Ну конечно, так и начинается безумие, правда, друзья мои? Ты слышишь один или несколько голосов… Но банальное «Хе-хе!» в качестве приветствия все равно показалось оскорбительным.

— Хе-хе! — повторил слишком уж знакомый голос.

— Привет! — мысленно отозвался я.

— Здравствуй, мой мальчик! Как дела?

— Ты кто?

— «Я шкаф, что полон сотнями очков» (свести!!!!!).

— Данцелот?

— А тебе известен другой шкаф, полный сотнями очков? Разве помешавшимся не свойственно слышать голоса дорогих умерших?

— Я только хотел тебе сказать, что помрачение ума, в котором ты сейчас пребываешь, мне вполне знакомо. Однажды при осаде Драконгора я получил камнем по кумполу, и с тех пор…

— Знаю, Данцелот.

Сомнений нет: я потерял рассудок. Из-за смертельной опасности я разговариваю сам с собой.

— Да, некоторое время я был не в себе, мой мальчик. Совершенно рехнулся. Тогда я действительно был убежден, будто я…

— Знаю, Данцелот, шкаф, полный сотнями очков. Послушай, я сейчас на головокружительной книжной машине, за мной гонится стая голодных гарпиров, которые хотят выпить мою кровь, и я схожу с ума. Не мог бы ты сказать коротко и ясно, что тебе в данный момент от меня нужно?

— Я думал, ты будешь рад меня слышать. — Голос Данцелота зазвучал одновременно расстроенно и оскорбленно.

— А я и радуюсь — насколько возможно в такой ситуации. Просто я в настоящее время немного… занят.

— Понимаю. Вот только дам тебе маленький совет и уйду.

— Совет?

— Ты же знаешь, что со временем я выздоровел. А тебя не интересовало, как это случилось?

Честно говоря, об этом я никогда не задумывался.

— Дело было так. Однажды я услышал голос моего прадеда Илария Слоготокаря, который тоже был известен приступами помешательства… Душевные болезни очень давняя традиция в нашей семье…

— Данцелот! Переходи, наконец, к сути!

— Так вот, Иларий мне посоветовал подняться на вершину Драконгора. И там покричать во все горло.

— Покричать?

— Именно. Так я и поступил. Поднялся на самый верх и заорал. И с этим воплем безумие вылетело из меня и развеялось по ветру, как изгнанный демон. Честное слово! Этот крик изменил мою жизнь не меньше, чем рукопись, которую ты…

— Что ты хочешь этим сказать, Данцелот? Мне покричать? Сейчас?

Тишина.

— Данцелот? Голос пропал.

Что ж, дорогие друзья, существовало три возможных объяснения происшедшего. Первое и самое невероятное: голос действительно принадлежал моему покойному крестному. Второе и более вероятное: он был лишь проявлением помешательства, вызванного пением гарпиров. Третье: это был просто страх, который стремился вырваться наружу, — иными словами, мой собственный рассудок замаскировался под голос Данцелота, чтобы меня одурачить или лучше достучаться сквозь завесу паники. А может, все три объяснения были верными — этого я скорее всего никогда не узнаю. Решив не докапываться до истины, я воспользовался советом Данцелота, неважно, пришел ли он ко мне с того света, был ли порожден безумием или рассудком, — и заорал.

Вопль и стон

Если бы существовал своего рода «Золотой список» акустических шедевров, то крик, который я издал на железной дороге ржавых гномов, его бы возглавил.

Просто вообразите себе, мои верные друзья, все возможные шумы, которые ассоциируются у вас с опасностью! Грохот вулкана при извержении. Рык вервольфа перед нападением. Урчанье недр земли во время землетрясения. Рев надвигающейся гигантской волны. Пыхтение степного пожара. Вой урагана. Раскаты грома в горах. Вот вам основные ингредиенты моего «крика всех криков».

Я всегда знал, что драгонгорцы наделены мощными голосовыми связками, но понятия не имел, какая сила таится у меня в легких. Убежден, этот вопль услышали во всех катакомбах, он прокатился по всем закоулкам лабиринта, донесся до всех охотников и прорвался даже на поверхность Книгорода. Боль и страх развеялись, и одно долгое прекрасное мгновение я не боялся вообще ничего: ни гарпиров, ни безумия. Пока длился этот вопль, я бросил взгляд вперед — и увидел, как в нескольких метрах рельсы просто обрываются в пустоту.

Вот и все — конец пути. И мой, вероятно, тоже. Собравшись с духом, я приготовился к падению. Дорога ржавых гномов — достойное место для смерти, монументальный памятник бессмысленности всех чаяний в самом сердце катакомб. Смерть не могла бы подыскать более благоприятного времени, чтобы меня настигнуть, и лучшего места для моего погребения.

И вдруг — сюрприз. Нет, скорее, несколько сюрпризов разом. А точнее говоря, шесть.

Сюрприз номер один: обрыва путей не было — дорога все же вела дальше. Я полетел не в пустоту, а вниз по рельсам.

Сюрприз номер два: до меня донеслась череда шлепков — приблизительно дюжина, и звук был такой, будто о камень ударяются тяжелые и мясистые тела. Сюрприз номер три: пение гарпиров разом стихло.

Сюрприз номер четыре: мозговые извилины у меня расслабились.

Сюрприз номер пять: звуки смазались, стали приглушенными, и эхо тоже исчезло.

Сюрприз номер шесть: вокзал, руины и гарпиры — все разом исчезло.

Прошло несколько жутких секунд, прежде чем я сообразил, что же случилось: рельсы попросту зашли в тесный туннель.

Мой адский вопль сбил навигационную систему гарпиров, разрушил их акустическую сетку координат, и, не «заметив» каменной стены, они врезались в нее с лета. И в то время, как я юркнул в туннель, вся стая с влажным шлепком разбилась о скалу. С полным правом можно предположить, что ни один не уцелел.

Теперь было бы самое время немного расслабиться, вот только полка снова бешено неслась по крутому спуску. В узком туннеле ощущение скорости лишь многократно усилилось, так как в тесном пространстве колеса гремели громче и искры отскакивали от стен, как рикошетящие пули. Но внезапно меня прошиб бесконечный страх, будто что-то вдруг схватило меня за колено, сжало его словно тиски.

Впервые с тех пор, как полка въехала в туннель, я оглянулся. И во вспышках искр увидел, что на полке сидит, сгорбившись, гарпир. Не могу поклясться, что это был тот самый, чей сон я потревожил, но почему-то именно такая мысль пришла мне в голову. Открыв пасть, тварь зашипела на меня. Я зашипел в ответ: удивительно, но эта новая напасть не слишком меня испугала. Если гарпир жаждет схватки, и непременно здесь и сейчас, он свое получит. Гарпир тут же выпустил мою ногу: видимо, сопротивление жертвы было ему внове. Пусть мозг у него был не больше горошины, зато инстинкт как будто подсказывал, что время для боя сейчас крайне неблагоприятное. У нас и так хватало забот: главное — не упасть с полки.

А стены понемногу раздвинулись, из туннеля мы выкатили в длинную пещеру, на дне которой тускло блестели лужицы и озерца. С потолка капал зеленоватый дождь, пахло гниющей растительностью. Слепой гарпир тоже заметил перемену в пространстве и, навострив уши, стал рывками поворачивать из стороны в сторону голову. Наконец он издал очередной приглушенный звук… Неужели опять призывает собратьев? Но, по счастью, ответило ему лишь эхо, которое становилось все слабее и слабее, пока не смолкло совсем.

Рельсы опять потянулись прямые как стрела и лишь с едва заметным уклоном вверх, движение замедлялось. Выпрямившись во весь рост и расправив кожаные крылья, гарпир потянулся ко мне когтями.

Отодвинувшись на самый конец полки, я глянул вниз, пытаясь понять, далеко ли до земли. Далеко! А еще я увидел, что опоры здесь в еще более плачевном состоянии, чем на «вокзале». У меня на глазах кренились и падали балки, отваливались шпалы, по которым мы только что проехали. Повсюду, скрипя и кряхтя, стенал изношенный металл, из пазов выпадали винты и болты, и сверкающая ржавчина оседала тончайшей завесой пыли.

Внезапно гарпир перешел в наступление — причем так, как мне и во сне не приснилось бы. Я ожидал, что он пустит в ход когти или клюв, попытается продолбить дырку у меня в голове или раскачать полку, чтобы меня столкнуть, но нет, его самым страшным оружием оказался язык!

Этот язык неожиданно взметнулся у него из глотки — я глазам не поверил, таким он был длинным. Два, нет, три метра гибкого липкого хлыста мотались вокруг моего тела и легли мне на шею. Потом с чавкающим звуком гарпир снова немного его втянул и тем самым перекрыл мне воздух.

Внезапно все стихло: ни перестука колес, ни треска разлетающихся искр, ни металлического скрежета и визга, лишь слабое дуновение ветра.

Я понял, произошло нечто важное, переломный момент настал, и гарпир, наверное, тоже что-то почувствовал, так как хватка его ослабла, а потом язык-хлыст вдруг расслабился. Схватившись за горло, я со свистом втянул в себя воздух — и лишь тогда смог определить причину внезапной тишины: за гарпиром я увидел книжную дорогу, которая от нас удалялась. Разумеется, это был оптический обман: не дорога удалялась от нас, а мы от нее. На крутом подъеме рельсы оборвались, и вместе с полкой мы полетели в пустоту.

И очень скоро скорость нашего полета достигла высшей точки. Секунду гарпир, полка и я висели в полнейшей невесомости. А потом несколько событий случились разом.

Сперва нас покинула полка. Она отправилась собственным путем, который по пологой кривой привел ее на дно пещеры, где она разбилась о камни.

Гарпир расправил могучие крылья и начал ими взмахивать.

А я? Что сделал я? Ну, хотя крылья у меня есть, но этого захиревшего наследия моих предков хватает ровно на то, чтобы пугать владельцев книжных лавок, для полетов оно не годится. И что мне оставалось? Только схватиться за гарпира! Так я и поступил: сжал его лапы и вцепился изо всех сил. С удивленным визгом тварь еще сильнее забила крыльями, чтобы удержаться на лету. По счастью, законы анатомии помешали ему изогнуться и заклевать меня. К тому же теперь он как будто понял: чтобы избавиться от нежеланного пассажира, придется опустить его на землю, и потому, паря, он стал снижаться. С приближением твердой почвы во мне все больше росла надежда, что мне удастся выжить в этом невольном путешествии на самых необычных средствах передвижения, какие только выпадали на долю путника.

Однако спускалось чудовище лишь для того, чтобы разбить меня о сталактиты. Когда оно налетело на острие высоченного камня размером с колокольню, я едва сумел избежать столкновения, поджав ноги, но в следующее же мгновение меня ударили о другую скалу. Не почувствовав страх от боли, я вцепился еще крепче, и наконец гарпир как будто начал уставать. От него эта борьба требовала сил не меньше, чем от меня, и вероятно, до него понемногу стало доходить, что положение патовое. Биение крыльев замедлилось, ослабело, и, когда до земли оставалось всего несколько метров, я собрался с духом и разжал пальцы.

Боли от падения я сперва не почувствовал — она придет позднее. Всего в нескольких локтях надо мной парил гарпир и визгом пытался определить мое местонахождение. Я увидел, как он снова готовится выбросить ужасный язык, и подобрал с земли камень потяжелее, которым рассчитывал размозжить ему голову, — но только тут понял, насколько ослаб. Камень выскользнул у меня из руки и покатился по земле.

Хлыстом взметнулся язык. Я же смог только прикрыть руками горло, все мои силы ушли на схватку в воздухе.

И тут по пещере прокатился странный звук — так иногда в грозовую ночь из пылающего камина раздается потусторонний вздох. На гарпира же он подействовал как удар бичом. Втянув язык, он спрятал когти и клюв под крьшья, словно хотел скрыть свое смертельное оружие от кого-то, с кем уже сталкивался в бою, — с плачевным для себя исходом.

На несколько мгновений он застыл в этой подобострастной позе, потом еще раз злобненько на меня зашипел, расправил крылья и исчез в темноте с пронзительным криком, в котором мне показалось, я расслышал страх и ярость, а еще облегчение.

Впрочем, я тоже знал, кто издал этот ужасающий звук, так как однажды уже слышал его — в берлоге Хоггно Палача. Это был вздох Тень-Короля.

Опять по бумажному следу

Я двинулся на звук, хотя и понимал, что это не самая удачная мысль. До сих пор большинство моих решений приводили лишь к еще большим бедам, и потому логично предположить, что я направляюсь прямехонько на верную погибель.

Спотыкаясь, я брел по каким-то камням, через похожие на древние соборы пещеры. Время от времени в темноте что-то шур-шуркало и хлюпало, но к этому я уже почти привык. Еще недавно такие звуки напугали бы меня до полусмерти, теперь же я считал, что их издает какой-нибудь безобидный обитатель катакомб, улепетывающий от шума моих шагов. И все же я не мог отделаться от тягостного ощущения, что за мной наблюдают. Вам знакомо, дорогие друзья, ощущение, когда, лежа поздно ночью в постели, вы уже затушили свечу и приготовились заснуть, и вдруг вам кажется, что в темноте рядом с вами что-то есть? Что вы — вопреки здравому смыслу — в комнате не одни? Дверь не отворялась, окно плотно закрыто, вы ничего не видите, ничего не слышите, но все равно чувствуете что-то угрожающее, верно? Вы чиркаете спичкой, зажигаете свечу, и, — разумеется, — в комнате никого. Тягостное ощущение исчезает, вам стыдно своего детского страха, вы задуваете свечу — и вот опять: пугающее сознание того, что нечто притаилось в темноте. Теперь вам даже слышно его дыхание. Вот оно приближается, обходит кровать… А потом вдруг дышит холодом вам в затылок. С резким криком вы выскакиваете из кровати, панически зажигаете свет — и снова никого. Остается лишь озадачивающее подозрение, мол вы сами вызвали что-то, чему быть тут не положено. Что, гася свет, вы создаете магическое пространство, в которое способен проникнуть невидимый народец, нуждающийся в темноте, как мы в воздухе. И остаток ночи вы проводите при горящей свече в нездоровой полудреме, верно?

Такие мысли и предчувствия раз за разом накатывали на меня, прорываясь сквозь отупение от усталости. Тьма вокруг была такой глубокой, что в ней не могло притаиться ничего, ну решительно ничего опасного. И все же обломки скал словно бы колыхались, как тополя на ветру. Шелест бумаги, чье-то тяжелое дыхание. Эхо шагов, невнятные слова. Сдавленные смешки. Может, это мои шаги? Может, я, сам того не замечая, бормочу себе под нос и хихикаю, как сумасшедший? Или за мной что-то крадется? И если да, то кто? Тень-Король? Но почему он меня выслеживает? Существу, перед которым трепещут гарпиры и охотники за книгами, нечего бояться скромного сочинителя из Драконгора.

Отдохнуть я остановился у большой лужи. Остерегаясь напиться светящейся воды, я радовался уже тому, что могу разглядеть свои руки… И к собственному удивлению, увидел, что стискиваю листки. Наверное, я бессознательно достал из кармана и обеими руками прижимал к груди рукопись, будто она могла меня защитить. Ну конечно! Это все я и никто другой: шелест бумаги, дыхание, шаги, смешки — все звуки издавал я сам и тем нагнал на себя страху. Никого, кроме меня, тут нет.

Отдохнув, я двинулся дальше, а потом вдруг увидел первый клочок бумаги — он плавал в лужице голубоватой воды. Наклонившись, я выловил его и долго рассматривал. Внезапно у меня закружилась голова, и мне пришлось прислониться к валуну, чтобы не упасть.

Такие обрывки я находил вблизи страшной берлоги Хоггно Палача. Такой след привел меня к книжнецам, и у этого обрывка был тот же окровавленный край, те же нечитаемые письмена. Напряженно вглядевшись в темноту, я увидел в десятке шагов впереди, в следующей луже — второй клочок. Нетвердым шагом добравшись до него, я выудил и этот. Еще лужа, еще клочок бумаги. След Тень-Короля?

Но как же он мог угнаться за мной по безумным поворотам, подъемам и спускам книжной дороги? Ведь такое не под силу даже фантому. Стерев со лба холодный пот, я спрятал рукопись и плотнее завернулся в плащ. А после, сделав глубокий вдох, снова пошел по бумажному следу. Пещеры становились все шире и выше, и с каждым шагом я казался себе все незначительнее. Природа с ее высокими горами или бескрайними пустынями никогда не вызывала у меня такого благоговения. Но то, что эти гигантские пещеры были явно рукотворными, внушало много большее почтение: докуда хватало глаз, стены были покрыты неведомыми значками и символами. Что, если это не орнамент, а письмена? Неужели это древняя литература? Произведения, возникшие до появления бумаги и печатного пресса? Тогда, выходит, я иду по пракниге, где каждая отдельная пещера — глава неведомого романа, написанного гигантскими муравьями.

Я поднялся по вырубленной в скале, испещренной письменами лестнице, которая вела к богато украшенным воротам. Внезапно меня пронзила показавшаяся непреложно верной догадка, что все эти значки здесь лишь для того, чтобы подготовить меня к еще большему литературному творению. Символы кружили вокруг меня снежным бураном, возможно, умоляя повернуть назад. Но я не понимал их языка. А потом они вдруг исчезли, ведь я словно бы переступил порог и очутился в следующей пещере, в ином мире. Нет, это не самая большая пещера, какую я видел в катакомбах, зато она поистине удивительна. Я отчаянно искал слова, которыми мог бы описать увиденное, и мне вспомнилась строфа Канифолия Дождесвета:

В глубоких подземельях — стылых, тихих —

Где бродят тени по пустынным залам,

Где грезят о былой свободе книги —

О днях, когда деревьями их звали,

Где уголь стал алмазом, тьма — удачей,

Где болью переполнен сон за сном,

Вот там царит тот дух, тот ужас мрачный,

Которого зовут Тень-Королем!

Длинная лестница зигзагом уводила вниз, потом снова поднималась на узкий каменный перешеек, упиравшийся в здание, которое словно бы вырастало из дальней стены, точно украшение на носу гигантского корабля. Корабля не то из прошлого, не то из будущего, построенного великанами, которые плавали на нем через подземное море и, затонув, легли на дно замонийского океана.

«Слепые окна, призраки, недуги». Замок Тенерох глядел на меня бесчисленными бойницами и окнами всех размеров, но все они были заложены, лишь в исполинских воротах, в которые упирался перешеек, одна створка была приотворена. Справа и слева от перешейка у подножия замка вскипала лава, отбрасывая золотистый свет на его стены. Но самым странным мне показалось другое: на каждой третьей ступеньке лестницы, через каждые несколько шагов по перешейку лежало по клочку бумаги. След, который оставили специально для меня, след, призванный заманить меня в замок Тенерох.

Замок Тенерох

Подойдя ближе, я к большому своему недоумению обнаружил, что замок возведен из литературы. То, что издали показалось мне кирпичами, на самом деле было нагроможденными друг на друга и друг в друга заклиненными книгами. «Тома здесь громоздятся друг на друга» — теперь я понял и эту строку из стихотворения Дождесвета. Да, окаменевшие книги были словно бы сложены без строительного раствора, и мне невольно вспомнился домик Фистомефеля Смайка и то, как изящно он был построен без извести. Мне снова пришли на ум гигантские муравьи: нетрудно было себе представить, как они стаскивают сюда из соседних ходов лабиринта книги и выделениями собственных тел скрепляют это кошмарное строение — по приказу чудовищной муравьиной королевы, которая прилетела с далекой планеты и теперь ждет, чтобы вместе со мной создать сверхрасу из динозавров и гигантских муравьев, которая… Тут даже мое воображение отказало — такого со мной еще не случалось!

И вот передо мной ворота замка, настало время решать: войти или бежать. Ведь еще можно повернуть назад.

Я снова скользнул глазами по фасаду. Неужели большая часть замка вырублена из скалы? Или это только муляж, гигантский барельеф? Трудно сказать, призван он отпугнуть или заманить. Но, несомненно, возбудить любопытство.

«Тома здесь громоздятся друг на друга, покинуты и прокляты навеки» — эти строки тоже ничего привлекательного не обещали. А «слепые окна, призраки, недуги, жестокость… жалкие калеки» — и того меньше. Что бы там не подразумевал Дождесвет, уютного номера в роскошной гостинице ждать не приходилось.

Собственно говоря, в замонийской литературе ужасов достаточно произведений, персонажи которых попадают в сходную ситуацию. И читателю тогда больше всего хочется закричать им: «Не ходи! Да не ходи же туда, идиот! Это ловушка!» Но потом опускаешь книгу, откидываешься на спинку кресла и думаешь: «Ха… А почему нет? Пусть себе идет! Там его обязательно будет ждать гигантская стоногая паучиха, которая оплетет его паутиной и высосет все соки… весело будет. В конце-то концов, это же литература ужасов, пусть помучается». И, разумеется, вопреки здравому смыслу персонаж замонийской литературы идет прямиком в ловушку, где его поджидает стоногая паучиха, которая оплетает его паутиной и пытается выпить все соки.

Ну уж нет! Я-то внутрь не пойду. Я уже не раз обжигался, я не какой-нибудь глупый герой, готовый рискнуть жизнью ради удовлетворения низменной потребности читателя, желающего, чтобы его развлекали! Нет, я ни за что туда не пойду… Всего один шажок. Что в этом дурного? Всего пару шажков, оглядеться быстро по сторонам, — конечно, не теряя из виду дверь. Только посмотрю, что там, а если мне станет не по себе, сразу вернусь.

Вот так взять и уйти, даже не заглянув в замок Тенерох, это, дорогие друзья, просто не по мне. Любопытство — самая мощная движущая сила во вселенной, ведь она способна преодолеть две ее величайшие тормозящие силы — здравый смысл и страх. Любопытство толкает ребенка сунуть руку в огонь, солдата — отправиться на войну, а естествоиспытателя — в Разумные Зыбучие пески Унбисканта. В конечном итоге любопытство заставляет всех персонажей замонийских романов ужасов куда-то «войти».

А потому я вошел — но недалеко. Между мной и героями замонийских романов ужасов была маленькая, но весьма существенная разница: я вошел и тут же остановился. Огляделся по сторонам. И испытал облегчение и разочарование одновременно.

Никакой стоногой паучихи. Никакого Тень-Короля. Никаких призраков. Никаких тварей из кожи и бумаги. Лишь довольно скромная прихожая, круглый зал с низким потолком, неплохо освещены отблесками лавы. Как и снаружи, стены здесь были из окаменевших книг. И двенадцать уходящих куда-то коридоров. Вот и все. Никакой мебели. Почему бы не сделать еще несколько шагов? Пройти чуть-чуть по какому-нибудь коридору? Пока виден отблеск лавы, риска ведь никакого нет. Чтобы найти выход, хватит даже слабого лучика. Пройду немного, пока будет виден свет.

Коридор впереди тянулся длинный и темный и опять-таки совершенно пустой. Метров через двадцать он разветвлялся… Но свет снаружи пока еще виден, почему бы не заглянуть в ответвление? А потом сразу вернусь. Вполне возможно, внутри этой постройки вообще ничего интересного нет.

Тьму в коридоре за развилкой едва-едва разгоняла одинокая свеча. И не простая, а витая, к тому же в кованом подсвечнике, который стоял на лежавшей на полу книге. Больше тут ничего не было. Действительно ли? Но как ни крути: свеча и книга! Триумф науки и искусства, признаки цивилизации! К тому же огонек пляшет, наверное, ее зажгли совсем недавно!

Сердце у меня в груди екнуло. Да, здесь кто-то живет, но вот в чем вопрос: добрый этот кто-то или злой? Меня как будто заманивают в недра замка. И виной тому не неведомый некто, а мое собственное любопытство. Но величайшие тормозящие силы вселенной (помните про здравый смысл и страх?) еще не сдались, заставляя задуматься, а что делать теперь.

Здесь кто-то живет, удовлетворимся пока и этим. Мне захотелось вернуться в прихожую и спокойно выработать стратегию. Может, надо оставить за собой какой-нибудь след? Выплести нить из плаща и привязать ее у входа? Надо серьезно поразмыслить! Главное не бросаться вперед очертя голову!

А потому я вернулся.

Но когда я подошел к тому месту, где коридор должен был окончиться в прихожей… Никаких ворот! Глухая стена! Я застыл как громом пораженный. То ли это место? А если нет, то как можно заблудиться за такой короткий срок? Я бегом вернулся к свече, чтобы с ее помощью поискать выход. Еще, наверное, надо заглянуть в книгу. Может, там есть какая-нибудь подсказка? Но и развилки на месте не оказалось, и свеча тоже пропала. Тут меня посетила невероятная догадка: а что если кто-то в мгновение ока воздвигает тут стены? Поэтому я снова сломя голову бросилсяназад к тому месту, где были ворота, — если кладка там свежая, возможно, удастся ее разломать.

Но на сей раз ворота снова были на месте и отблеск лавы тоже! С огромным облегчением переступив порог, я к ужасу своему увидел, что попал вовсе не в прихожую, а в много большую залу, откуда вело вдвое больше дверей. И освещал ее не отблеск лавы, а факелы в ржавых подсвечниках, выступавших из стен как узловатые сучья.

Нет, невероятно, немыслимо! Скорее всего, я просто заблудился, пошел не в ту сторону. Но постойте, сторона-то была только одна: я просто повернул назад. Меня охватил необъяснимый страх, мне не хотелось даже близко подходить к дверям. Наконец, собравшись с духом, я все же выбрал длинный коридор, освещенный расставленными на полу свечками. А коридор все сужался, будто сами стены придвигались друг к другу. Стоило мне остановиться, ощущение пропадало, стоило сделать еще шаг, возникало снова. Потом вдруг и эта загадка прояснилась: стены впереди сходились под острым углом. Иными словами, тут виноват был хитрый замысел архитектора: стены построены под углом, поэтому когда бежишь, кажется, что они сдвигаются. М-да, лучшего тупика и не придумать.

Выходит, замок Тенерох тоже лабиринт. Лабиринт внутри лабиринта. Значит, невзирая на все предосторожности, мое положение стало еще более безнадежным. Даже стены против меня сговорились! Не хватало еще, чтобы мне на голову упал потолок. Но до такого не дошло. Вместо этого провалился пол.

Сперва мне было показалось, что потолок поднимается, но это был оптический обман. По легкому подрагиванию под ногами я понял, что пол опускается, причем во всем коридоре, докуда хватало глаз. Когда до потолка было уже метров десять, пол вдруг остановился. Справа и слева в книжной кладке появились десятки темных дверных проемов.

У меня закружилась голова, и я сполз по стене на пол. Замок Тенерох — не просто лабиринт, он еще способен двигаться, в нем, как по волшебству, вырастают стены и опускаются полы. Даже если его создатели давно мертвы — их создание более чем живо.

Библиотека «Волосы дыбом»

Внезапно я снова увидел на полу клочок бумаги. Смехотворное, наверное, было зрелище: рослый ящер отшатывается от бумажки, как слон от белой мыши, — но слишком уж велика была неожиданность. Мне даже не потребовалось поднимать обрывок, чтобы понять: это один из тех, что привели меня в замок. Новый след уходил куда-то в темноту коридора и терялся за приоткрытой дверью.

Не зная, что бы еще предпринять, я покорно поплелся по новому следу и долго стоял у порога, не решаясь его переступить, но наконец преодолел страх и… Никакая пропасть подо мной не разверзлась, никакие пауки не набросились, я просто очутился в большом темном помещении. В этой кромешной тьме чиркнула вдруг спичка, и зажегся огонек свечи. Оба язычка пламени возникли так внезапно, что на мгновение меня ослепили. Ошарашенный, я успел уловить лишь шорох бумаги. А еще мне показалось, я что-то заметил: тень — колоссальная тень! — молниеносно выскользнула за дверь.

Желудок у меня свело от страха, но увиденное в свете свечи немного успокоило. Книги. Повсюду, по всем стенам — книжные шкафы. А в них не окаменевшие «кирпичи», а самая настоящая библиотека. И не гигантские пракниги, с которыми я почти свыкся в катакомбах, а скромное частное собрание, в котором — ну самое большее — пара сотен томов. Посреди помещения стояло кожаное кресло, а рядом железный столик. На нем стеклянный кувшин с водой. И стакан. И миска копченых книжных червей. Вода и пища! Упав в кресло, я налил себе воды и выпил залпом целый стакан, а после забросил в пасть горстку копченых червей. Мм… даже подсоленные! В преотличном настроении я огляделся по сторонам. Глотка воды и горстки насекомых хватило, чтобы превратить безнадежного нытика в радостного оптимиста. Не мозг управляет нашим сознанием. Нет, им управляет желудок. Встав, я направился к книгам. Снял с полки одну и открыл. Шрифт был старозамонийским, на титуле значилось «Гробовая арфа» и имя автора: Бамуэль Сологурец. Я невольно шмыгнул носом.

Одного того, что я способен разбирать шрифт, хватило, чтобы тронуть меня до слез. Разорванная связь с цивилизацией восстановилась. Я не только распознавал буквы, мне знакомо даже содержание книги! Я читал ее в юности, когда-то она одаривала меня самыми жуткими кошмарами. Это была так называемая дыбоволосая книга, представитель поджанра замонийской литературы ужасов.

Я достал с полки другую. «Холодный гость» Нектора Нему Лютого. Снова дыбоволосая книга, ведь Нему Лютый был одним из выдающихся писателей в жанре хоррор. Склонив голову на бок, я пробежал глазами по корешкам.

«Скелеты в кубрике» Галюцении Хлоднофриды.

«Двенадцать повешенных на полночном дереве» Фриггнара Нибелунга.

«Чернобашня» Стика Венинга.

«Подземелье горящих глаз» сестер Гроттустриц.

«Где поет мумия» Омира Бема Стоккера.

И так далее и тому подобное. Имена авторов не оставляли места сомнениям, здесь стоят сплошь дыбоволосые книги. Я переходил от полки к полке, одно за другим читал названия и наконец убедился: передо мной превосходная библиотека ужасов. Вероятно, самая обширная и ценная, какую я когда-либо видел.

Ну, возможно, кое-кто среди вас, мои верные друзья, не знают в точности, как в замонийской литературе обстоит дело с дыбоволосыми произведениями, а потому позволю себе краткий экскурс. Он будет не слишком большим и поможет понять мою радость.

Было время, когда считалось, что замонийская литература ужасов достигла своего предела. Уже были использованы все темы и персонажи, от которых мороз продирал по коже, а по ночам мучили кошмары: от безголового призрака и бродячих болотных зомби с Кладбищенских топей Дульгарда до кусающих за ноги чуланных демонов, которые обитают под лестницей в подвал. Писатели начали повторяться, наводняя страницы своих книг все теми же мумиями, призраками и кровопийцами, пока наконец их не перестали бояться даже школьники. Тиражи и прибыли резко упали. Издатели были в отчаянии и потому созвали всех авторов этого жанра, а также несколько прославленных букваримиков на конгресс, чтобы обсудить, как преодолеть наступивший кризис.

Конгресс проходил за метровой толщины стенами Гнилушковой крепости и за закрытыми дверями. И потому долгое время держалось в тайне, что же, собственно, там обсуждали и какие решения приняли. Но факт остается фактом: не прошло и полугода, как на рынке появились первые так называемые дыбоволосые книги и разом положили конец кризису замонийской литературы ужасов.

Эти книги были настолько действенными, внушали такой страх, что зачастую читатели, не закончив, с криком бросали их в угол и забирались под кровать — ведь иначе не выдержать. Говорят, из-за чрезмерного пристрастия к дыбоволосым произведениям отдельные любители хоррора вообще лишились рассудка и, посаженные в закрытые лечебные заведения, закатывали истерику, стоило им хотя бы издали показать какую-нибудь книгу — хотя бы поваренную.

Даже почтенные критики и литературоведы верили, что поразительное воздействие дыбоволосых книг основано на отточенных приемах их создателей. Объясняли это обычно так: дескать в ходе Гнилушкового конгресса величайшие мастера литературы ужасов открыли друг другу свои самые сокровенные приемы. Потом будто бы все эти приемы скомбинировали, чтобы создать новую, усиленную и много более действенную литературу хоррор. Такую, которая якобы могла порождать сверхъестественные фантомы, одолевавшие читателя в процессе чтения и даже самых бесчувственных превращавшие в поскуливающие клубки нервов. Замечу попутно: это положило также начало жуть-эпохе, в которую не только возникли дыбоволосые книги, но и на которую пришелся расцвет жуть-музыки Хулиасебденера Шрути.

Ходили слухи, будто иногда в потемках можно услышать, как охают и рыдают дыбоволосые книги. Открывались они со скрипом, как ржавые двери в давно забытые подземелья, где притаилось нечто неописуемое. Но стоило их открыть, как у них порой вырывался призрачный крик или омерзительный смех. Или же от них веяло холодом, полным шепотков ветром, какой гуляет за парчовыми портьерами в усыпальницах древних заколдованных замков, где, как говорят, обретаются неупокоенные души.

Во время чтения эти книги могли раствориться в воздухе, чтобы потом, хихикая, материализоваться в дальнем углу комнаты. Из их страниц могла выползти отрубленная десятипалая рука и, как паук, полезть на запястье читателю. После она падала в камин и там с воплем сгорала.

Текст дыбоволосых произведений состоял почти исключительно из слов и выражений, вызывающих неприятные ощущения. Окоченелый, сырой, костяной, склизкий, угрюмый, многоногий или личинкожрущий, замогильный глас или час призраков. Еще жуть-литература ввела в моду новообразования, в которых эти слова связывались воедино для усиления воздействия, как, например: склизко-окоченелый, угрюмо-знобкий или многострашный — уже при прочтении хотя бы одного такого волосы вставали дыбом. Благодаря этому зародившийся жанр и получил свое имя.

Чтение дыбоволосой книги напоминало прогулку по подземным казематам, которые обнаруживаешь за потайной дверью, когда пробьет полночь (причем в заброшенном сумасшедшем доме, где обретаются призраки неупокоенных серийных убийц), по заплесневелым, затянутым паутиной подвалам, которые исследуешь на свой страх и риск при колеблющемся свете свечи, а в темноте кругом попискивают красноглазые крысы и невидимые ледяные щупальца стараются схватить тебя за коленку.

На каждой странице дыбоволосой книги, в каждой главе, в каждом предложении читателя подстерегал кошмар, — хотя бы в виде жуткого оборота речи, от которого кровь стыла в жилах. Будто нервы тебе сучили и скручивали, и ты то и дело вздрагивал от ужаса. Там! Это чья-то ладонь на оконном стекле? Может, рука подлого грабителя могил, который уже разворотил расположенное неподалеку кладбище прокаженных, а ведь ему надо и впредь снабжать телами помешанную ужаску-букваримика из лаборатории неподалеку… из той самой лаборатории, откуда по ночам несутся кошмарные крики… Нет, это всего лишь кленовый лист, ветром прижатый к стеклу. Да, лист, но как похож на лапу полоумного простачка, который всякое полнолуние отправляется на поиски новых экспонатов для своей коллекции скальпов. Может, это он заглядывает сейчас в гостиную? Ха! Не его ли рука схватила тебя за горло? Нет, всего лишь кашне, которое ты обернул вокруг шеи, ведь при чтении всегда охватывает могильный холод. Ты ли обернул кашне? И вообще — кто вокруг кого обернулся?

Перепуганный читатель опускает книгу и грызет ногти. Не отложить ли ее? Закопать? Сжечь? Замуровать? Но какое напряжение! Вон! Одинокий удар колокола из дальнего далека будто по покойнику, будто звякнула в колокольчик закутанная в черный плащ старуха с косой, которая пришла, чтобы… Нет, это только стакан из-под вина, который ты случайно задел локтем. Холодными горошинами катится пот, все до последнего волоски на теле встают дыбом, сердце колотится у самого горла — и страницы лежащей на коленях дыбоволосой книги переворачиваются сами собой, так неожиданно, так пугающе, что тебя хватает кондрашка.

Лично мне, дорогие друзья, хотелось бы верить, что подобное воздействие достигалось исключительно средствами литературы, но, разумеется, это не так. Поразительная правда открылась лишь десятилетия спустя, когда один писатель, принимавший участие в кризисном Гнилушковом конгрессе, решил на смертном одре облегчить себе душу.

Не писатели и поэты наделили дыбоволосые книги такой силой, а букваримики. Это они тогда поделились друг с другом своими тайнами, особенно теми, которые касались составления и производства гипнотических ароматических смесей. В результате был создан эликсир, которым можно пропитать бумагу и который давал все вышеперечисленные симптомы страха, начиная от мурашек и кончая остановкой сердца. Страшные истории, которые печатали потом на этих страницах, были ничуть не лучше и ничуть не действеннее тех, которые писались прежде. Напротив, они могли быть и много хуже, от авторов требовалось только как можно чаще вставлять слова «окоченелый», «сырой», «костяной», «угрюмый», «многоногий», «замогильный глас», «час призраков» и «личинкожрущий» или «склизко-окоченелый», «угрюмо-знобкий» и «многострашный». Этого хватало, чтобы убедить критиков, будто они имеют дело с магией слова.

Но это была лишь обычная и к тому же противозаконная алхимия, и потому дыбоволосые книги в конечном итоге запретили. Однако у коллекционеров они по-прежнему были в большом почете, и их все еще читали под одеялом подростки. Я сам прочел «Гробовую арфу» Бамуэля Сологурца как минимум дважды и, с удовольствием ежась, вдыхал внушающие страх ароматы.

Но, скажете вы, это еще не повод для смеха, верно? Равно как и не причина для веселья то, что мой таинственный хозяин завел меня как раз в помещение полное книг, которые министерство здравоохранения Замонии отнесло к категории «опасных» и которые, без сомнения, еще распространяли запрещенные запахи.

И совсем уже не смешно было то, что эти опасные запахи уже начали на меня действовать. Я слышал скрип петель, с которым поднимались крышки гробов, безумный хохот торфяных мумий, рыдания заживо замурованных. Видел, как бочком пробираются по потолку отрубленные руки и как танцует по корешкам тень рогатого. Нет, это было совсем не смешно. Смешным было то, что все это меня бесконечно успокаивало. Смешным было то, что даже в библиотеке дыбоволосых книг меня уже ничто не могло напугать. Смешно было то, что в обернувшейся кошмаром реальности, в подземном замке без выхода я при одном только взгляде на разборчивый шрифт испытал умиротворение и почувствовал себя в безопасности. Вот поэтому я и смеялся, друзья мои, раскатисто и долго.

Потом я снова взял себя в руки — хотя бы потому, что в смехе в одиночку всегда есть толика отчаяния. Прихватив пару дыбоволосых книг, я устроился в кресле, допил воду и, жуя червяков, ненадолго погрузился в чтение. И в точности, как тогда гудение книжнецов погрузило меня в сон, теперь дремоту на меня нагнали стенанья зомби и хохот заячьих ведьм. Волосатые руки шебуршились на полу, вокруг моей головы порхали прозрачные летучие мыши, но мне было решительно все равно. Да, среди этих вымышленных страшилок я провалился в глубокий сон. Но перед тем у меня в голове мелькнули две строчки из стихотворения Дождесвета, которые я понимал теперь гораздо лучше:

Безумье лишь одно шуршащими шагами

В забытом светом замке Тенерох!

Скорбящая тень

Проснулся я бодрым и отдохнувшим. И хотя, когда я снова отправился по бесконечным коридорам, призрачные летучие мыши еще порхали у меня вокруг головы, отрубленные белые руки цеплялись за плащ, а тоненькие голоса нашептывали, мол следует пойти и утопиться в замковом пруду, со временем галлюциногенное действие букваримистических ароматов развеялось, и мысли у меня прояснились. Я — гость замка Тенерох, это очевидно. Мне предоставили пищу и ночлег. Согласен, ужин был не слишком плотный, а спальня — не совсем обычная, но все же… Кто-то мирился с моим пребыванием здесь, даже ценил его. Только вот гость я тут или пленник? И сколько продлится мое гостевание? И на что я сдался моему хозяину? Впрочем, лучше уж погостить у фантома, чем спасаться бегством от гарпиров, сфинххххов и охотников за книгами.

Понемногу я почти привык, что стены двигаются, а пол поднимается или опускается. Весь замок, похоже, был единым, постоянно движущимся исполинским механизмом, смысла которого я не мог разгадать. Впрочем, назначение книжной машины в Кожаном гроте я тоже не сразу понял.

В тускло освещенном замке было, на первый взгляд, пусто, но я то и дело слышал какие-то шорохи и шелесты и в сумраке по углам различал какие-то прямоугольные тени, исчезавшие при моем приближении, а временами в особо темных переходах у меня над головой словно бы хлопали крылья. Я проходил через залы с чудовищными каминами, залы с каменными столами и стульями. Встречались скамейки и столики, и огромные троны — но вся мебель состояла исключительно из окаменелых книг и была плотно прикреплена к полу. Словно главной целью строителей замка было упрочить его неизменность, пусть даже по нему прокатится гигантская волна.

Пробродив, наверное, целый день, я снова наткнулся на след из бумажных обрывков. Они лежали на полу в коридоре и привели меня в просторный пиршественный зал с длинными столами и скамьями. В конце стола возвышался трон из книг, а перед ним меня ждал кувшин воды и миска с кореньями.

Время обедать! Я принял приглашение таинственного хозяина, отвесив галантный поклон в пустоту и сев на окаменевший трон. Вода была ледяной и свежей, а коренья на вкус, м-да, как коренья, но первый голод они утолили. За едой я пытался представить себе, кто мог пировать за этим столом в стародавние времена. Мне снова вспомнились гигантские муравьи, и перед моим мысленным взором предстали сотрапезники с фасетчатыми глазами, которые с наслаждением резали клешнями тысяченожек и вели беседы на трескучем языке насекомых. Стоило мне доесть, как я понял: сюда кто-то идет. К пиршественному залу определенно кто-то приближается. Шагов я не слышал, зато ясно уловил чье-то тяжелое дыханье. Неужели это, наконец, мой хозяин, фантом? Может, сам Тень-Король? Я застыл, не смея шевельнуться, а шелестящее с астматическим присвистом дыхание становилось все громче.

Что-то вошло в зал. Я говорю «что-то», так как не знаю слова, каким можно назвать этот неописуемый феномен. И это что-то нагнало на меня страх больший, чем все жуткие твари, какие мне до сих пор встречались. Это была просто тень, прозрачный силуэт, без лица, один лишь неотчетливый, серый абрис. Я видел только клубящийся серый туман, словно бы гонимое ветром облако дыма. Но в нем перешептывались сотни голосов, и я слышал всю ту же странную одышку, которая почему-то тронула меня до слез.

А потом вдруг тень обволокла меня с головы до ног, и я почувствовал, как «оно» прошло сквозь меня. На одно безумное мгновение наши сущности смешались, и в голове у меня пронеслась волна чужих мыслей, картин и образов — и так же внезапно все исчезло. Тень просочилась сквозь меня, как сквозь решето, и, повернувшись, я, ежась от холода, посмотрел ей вслед. Она же просто плыла через зал, будто не заметила меня вовсе. Но я разглядел, что она оставила за собой след. Тонкий влажный след, как от улитки, и, пока он не высох, я поспешно наклонился его потрогать. Мой порыв был неосознанным, никакой здравый смысл мной не руководил, потому что в сколько-нибудь обычных обстоятельствах я ни за что бы не поступил так. Ни за что! Ведь тронув влажный след, я поднес палец к губам и лизнул.

И почувствовал на языке солоноватый привкус слез.

И только тут понял, что слышал не шумное дыхание, а плач. Тень же, достигнув дальней стены, растворилась в темноте коридора.

Живые книги

Застыв на том самом месте, где прошла через меня тень, я попытался упорядочить мысли и чувства — так бывает когда внезапно просыпаешься от кошмара.

Неужели это действительно был Тень-Король? Не похоже, что он способен причинить кому-то вред, не говоря уже о том, чтобы отрубить голову Хоггно Палачу или нагнать страху на гарпира. Или это просто один из множества обликов, которые он умеет принимать? Преисполнясь надежды, я поспешил за ним, боясь, как бы он не растворился в замковом лабиринте. По счастью, еще оставался влажный след, который вел меня из одного освещенного факелами коридора в другой, а после вверх по лестнице, — правду сказать, это была первая лестница, которая мне здесь встретилась.

Лестница закончилась в просторном коридоре, освещенном свечами, которые тянулись в подсвечниках вдоль одной из стен. В противоположной располагались узкие оконца, через которые можно было выглянуть в черное ничто. Я уже больше не слышал ни тяжелого дыхания, ни рыданий, ни шепотков. Миновав арку, я очутился в гигантском, освещенном факелами зале, наверное, самом большом помещении замка, которое открылось передо мной как амфитеатр. Я стоял на верхнем ярусе, а внизу простерлась гигантская круглая сцена. На всякий случай я бросил осторожный взгляд через плечо — и разумеется! — арочный проем исчез, сменившись стеной из окаменевших книг. Из зала с амфитеатром вел еще один коридор, в котором что-то завозилось и зашуршало. На сей раз я действительно разглядел диковинную тень в темноте: нечто четырехугольное убегало от меня в черноту. Ну все, хватит с меня загадок этого треклятого замка! Я отважно бросился в погоню.

Коридор был скудно освещен редкими свечами, и потому я не мог разглядеть маленького создания, которое зигзагом перебегало от одного темного пятна к другому. Один поворот, другой, третий, вверх-вниз по лестницам — но я упорно преследовал свою добычу. Мы взлетели по винтовой лестнице, которая закончилась вдруг у кованой решетки: маленькая тень проскользнула между прутьями, а мне оставалось только разразиться проклятиями.

Я хотел уже повернуть назад, но тут решетка со скрипом поднялась. Что мне еще оставалось? Только подниматься дальше, и уже через несколько витков я попал в просторное помещение, которое немного напоминало библиотеку дыбоволосых книг: та же восьмиугольная форма, книжные шкафы по стенам, в середине кресло и стол, на нем подсвечник… На долю секунды мне показалось, что я заблудился и снова оказался там, где провел прошлую ночь.

Но кое-что тут было иначе. Возможно, я не уловил галлюциногенных ароматов, возможно, книги были расставлены иначе — но определенно это была не та самая библиотека. И крошка-тень словно растворилась в воздухе.

Как бы то ни было, тут меня ждали настоящие книги. А вдруг, их содержание хоть чем-нибудь мне поможет? Подойдя к одному шкафу, я снял с полки древний, переплетенный в кожу томик и открыл обложку.

Книга уставилась на меня.

В самом ее центре находился живой, моргающий глаз, который испуганно на меня воззрился — в точности так, как это было в Кожаном гроте, когда Гольго показал мне полку с живыми книгами. И точно так же, как тогда, я с ужасом отпрянул и уронил книгу.

На сей раз она плюхнулась на пол, шумно зашелестела, из обреза вытянулись четыре… шесть… нет, восемь ножек, и она побежала от меня прямехонько к ближайшему шкафу. Там она залезла на полку и исчезла в щели между двумя толстыми коричневыми корешками.

Я огляделся. Повсюду трещало и щелкало, отдельные корешки едва заметно шевелились. Нет, это были не дыбоволосые книги, хотя от их поведения волосы вставали дыбом. Нет, это была коллекция живых книг! Ну конечно! Маленькие четырехугольные тени — это сплошь книги, живые книги!

Зверье, жестокость… жалкие калеки…

Что если живые книги сродни крысам? Что если они вредители замка Тенерох? Они добрались сюда из букваримистических лабораторий над Негородом? И даже расплодились? Поразительно! Книги, способные размножаться и по собственной воли собираться в библиотеки! Я спросил себя, чем же питаются бедные зверьки в этих неприветливых стенах. Впрочем, я ведь видел лишь малую часть замка.

Я снова огляделся по сторонам. Если это действительно стоят сплошь живые книги, то здесь скопилось целое состояние. Достав с полки еще один экземпляр, я его открыл. Изнутри он выглядел как пасть с острыми зубами. Когда я ошарашенно поднес книгу поближе к глазам, она зашипела и укусила меня за руку. У-ух! Больно! Но проклятая книга не отпустила, только зашипела снова и еще крепче вцепилась в мой окровавленный палец. Вскрикнув на сей раз от ярости, а не от боли, я принялся молотить кулаком по корешку. Тогда она наконец разжала челюсти и упала на пол. И у нее тоже выросло восемь ножек, на которых она убежала в угол, откуда злобненько на меня заворчала.

Обитатели книжных шкафов зашевелились. Везде шелестело и скрипело, сипло терлись друг о друга кожаные переплеты, что-то попискивало, сучили многочисленные ножки: разбуженные ворчанием собратьев или запахом моей крови, книги просыпались. После того свирепого укуса, мои дорогие друзья, я почти уверился, что это не только живые, но еще и опасные книги — дикие, кровожадные сородичи тех, одомашненных, которые я видел в Кожаном гроте. И теперь до меня дошло, чем они питаются. Скорей, прочь отсюда!

В два прыжка я достиг двери и лестницы, по которой поднялся в библиотеку, — но там уже не было ни той, ни другой, одна только глухая стена.

Я прикинул мои шансы. Сколько тут приблизительно книг? Пара сотен? Скверно, но не смертельно. Это же не сфинххххи и не гарпиры. Всего лишь вредители, как крысы, а крысы трусливы. Если я быстро пару-тройку прикончу, остальные разбегутся, поджав хвост. Я же в конце концов динозавр. У меня есть зубы и когти. Я живым выбрался из Негорода. Уцелел на книжной дороге ржавых гномов. Справлюсь и с парой полок мутировавших книг. В недрах замка загрохотало, и пол подо мной завибрировал. И вдруг опустился, унося меня — в подвал, наверное. Что ж, не так плохо. Может, это нежданное путешествие уведет меня подальше от живых книг.

Но нет, от движения пола комната лишь увеличивалась, и, что печально, увеличивалось число книг. Когда пол наконец остановился, шкафы словно бы выросли в четыре раза, а все их обитатели проснулись. Теперь мне придется сразиться не с сотней, а с тысячами вредителей.

И первые уже набросились на меня. Поначалу я удивился, что, попрыгав с полок, верхние вдруг распахнули обложки, расправили страницы и начали ими взмахивать, а потом понял. Это были летающие живые книги, разновидность летучей мыши. На меня опустился целый рой и, пронзительно визжа, закружил вокруг моей головы. Там, где у обычной книги кончался корешок, у этих были небольшие пасти с крохотными зубками, которыми они жадно клацали.

Другие вели себя как змеи. Они медленно сползали с полок, их кожаные корешки извивались, сжимались и распрямлялись, а сами они шипели, словно мидгардские кобры.

Самые противные перемещались на восьми ножках, как пауки. Они были более ловкими и напористыми, чем змеевидные, и им я готов был приписать наибольшую подлость. Ведь с ними не поймешь, откуда ждать нападения, они могли в мгновение ока развернуться, подставляя мне то кожаные спины, то шуршащие страницы, и вечно крутились вокруг своей оси. Я понятия не имел, чем они собираются меня укусить или ужалить — но вполне очевидно, что это очень скоро выяснится.

Живые книги окружили меня со всех сторон. И все новые сползали, подбегали или слетали с полок, круг вредителей сужался. Если я сейчас же не преодолею охватившее меня оцепенение, то они погребут меня под собой и разорвут в клочья.

Неприятно, даже стыдно признаваться, о мои дорогие друзья, что в тот момент мне вспомнился афоризм из «Обычаев охотника за книгами» Ронга-Конга Комы. А именно третий «катакомбум»:

«Что живо, можно убить».

Да, если книга живет и двигается, то ее можно убить, это же логично, верно? В этом безжалостном подземном мире я заучил свой урок, и теперь самое время претворить теорию в практику.

Одну из хлопающих страницами книг я сбил на лету ударом лапы с выпущенными когтями. Обрывки страниц разлетелись во все стороны, а корешок шлепнулся на пол, где я решительно его растоптал. Во внутренностях книги хлюпнуло, брызнула черная, как типографская краска, кровь. Ее сородичи замерли от неожиданности, и я воспользовался их оцепенением, чтобы поскорей растоптать еще два ближайших ко мне змеевидных экземпляра. Оба издали удивленное шипение и больше не шевелились.

Еще два удара лапой по воздуху, и подбитые книги распались ворохом разлетающихся страниц. Остальной рой поспешно отступил.

Между тем пришло время снова сосредоточиться на бегающих и ползающих врагах: я раздавил еще несколько змеевидных, потом подошел к ближайшему шкафу и опрокинул его. Тяжелые полки посыпались вниз и погребли десятки паукообразных существ. При этом полки разломались в щепы, из которых я в клубящейся пыли выбрал самую длинную и острую. А после принялся охотиться на живые книги, которые теперь, спасаясь бегством, разбегались во все стороны. Они карабкались на полки и стены, летучие теперь парили под самым потолком. Хуже всего пришлось ползучим — они не успевали уворачиваться. Одну за другой я протыкал их импровизированным копьем, насадив на него как минимум десяток, прежде чем победно поднял вверх. Запрокинув голову, я что есть мочи взревел, как сделал это на дороге ржавых гномов. От такого вопля задрожали все обитатели окрестных шкафов.

А после все стихло.

Уцелевшие живые книги сбежали в верхнюю часть библиотеки и там притихли. Бросив в пыль копье с еще трепыхающимися на нем экземплярами, я оглядел поле битвы. Надо мной порхали одиночные страницы, и все кругом было забрызгано вязкой черной кровью. Я приспособился к варварству в катакомбах.

Я превратился в охотника за книгами.

Гомунколосс

Некоторое время живые книги посидели, сгрудившись на верхних полках, и как будто совещались шепотом. Потом я заметил, что их становится все меньше. Мне было слышно, как они шелестят и шебуршатся за шкафами, тогда я стал один за другим их опрокидывать, пока не обнаружил большую, диаметром с пивную бочку дыру в кладке — их потайной ход в библиотеку. Поспешно протиснувшись в него, я побежал по коридору, но ни одна живая книга мне больше не встретилась. Еще много часов я бродил по незнакомым переходам и залам, а после просто лег на пол и провалился в забытье.

Мне привиделся замечательный сон, в котором я умел летать. Само собой мое тело поднялось с холодных камней и поплыло по нескончаемым коридорам, легкое как перышко, которое несет ветер. Проснувшись, я обнаружил, что снова очутился в незнакомом месте. Неужели я ходил во сне? Или меня перетащила сюда таинственная механика замка? Или кто-то перенес на руках?

А потом вдруг до меня донесся запах дыма. Огонь? Пожар? Испуганно вскочив, я направился на запах. Вскоре я услышал уже гудение пламени, потрескивание горящих поленьев. В щелку приоткрытой двери впереди пробивался беспокойный отблеск. Я сделал несколько острожных шагов. Помедлил. И, потянув на себя дверь, заглянул внутрь.

Это он! Тень-Король! Поверьте мне, о дражайшие друзья: я никогда не видел ничего столь прекрасного, дикого, пугающего и печального, чем этот повелитель теней, танцевавший сейчас среди жаровен на треножниках. Высокие языки пламени увеличивали его тень, отбрасывали ее то в одну, то в другую сторону, создавая впечатление, будто танцует не только король, но и его свита.

А еще мне стало не по себе. Он казался огромным, почти вдвое выше меня. Он был диким и могучим и ловко перепрыгивал через пламя. Пока еще я видел лишь черный силуэт на фоне огня, но и по нему мог распознать его красоту, — красу дикого зверя. Передо мной было, вероятно, самое поразительное создание катакомб.

И вдруг он рассмеялся. Остановился спиной ко мне, опустил руки и от всей души рассмеялся. Вот тогда меня охватил неподдельный ужас, ведь в его смехе звучали одновременно шелест и хрип, будто он доносился из другого мира. Мира темного и мертвого.

— Пойдем! — приказал он.

От этого слова я вздрогнул, как от удара хлыстом, в точности, как гарпир съежился от его вздоха. Он давно уже меня заметил. А я только теперь обратил внимание, что силуэт у него странно угловатый, будто он облачен в диковинную броню, и что на голове у него зубчатая корона. Пройдя меж треножниками, он исчез в одном из темных коридоров, и я покорно поплелся следом.

За коротким проходом оказался тронный зал. Тронный зал самого одинокого на свете короля. Там я увидел лишь один предмет обстановки — исполинский трон из окаменевших книг, Тень-Король уже сидел на нем, когда я вступил в зал.

Я все еще не мог его разглядеть, ведь зал был скудно освещен редкими свечами, а Тень-Король съежился на своем престоле.

Повсюду кругом на полу лежали книги, и когда я робко приблизился, некоторые поднялись на крохотные ножки и убежали или стали отползать с моей дороги. Вероятно, моя слава уже разнеслась по замку.

— Ты охотник за книгами? — спросил Тень-Король. От его хриплого неземного голоса холод пробрал меня до костей, и я невольно остановился.

— Нет. Я только защищался. Мой интерес к книгам в другом. Я писатель.

— Вот как? — удивился он. — И какие же книги ты написал?

На лбу у меня выступил пот.

— Пока никаких. Я хочу сказать, пока ничего не опубликовано.

— Создавать книги ты еще не можешь, — отрезал Тень-Король, — а вот убивать их уже научился. Может тебе стоит стать критиком?

Ничего остроумного мне в голову не пришло, поэтому я промолчал.

— Как тебя зовут?

— Хильдегунст Мифорез.

Повисла долгая пауза.

— Ты родом из Драконгора?

— Этого, к сожалению, не утаишь.

— А что ты забыл в Книгородском лабиринте?

— Меня притащили сюда против воли. Один почерковед и антиквар по имени Фистомефель Смайк одурманил меня ядовитой книгой и перенес в катакомбы. С тех пор я тут блуждаю.

Он молчал еще дольше.

— А ты кто? — рискнул я спросить, лишь бы чуточку разрядить напряжение. — Если, конечно, мне позволено узнать.

И снова пауза, еще более долгая, еще более мучительная.

— У меня много имен, — пробормотал он наконец. — Меффиас. Сотер. Убель. Эксистьен. Эрохар. Тетраграмматон. Полукарлы из Верхних Пещер называют меня Керон Кенкен. Темным народам Подвальных лабиринтов я известен как Нгиян Спар ДуДунг Мго Гуй'и Тор Чугс Канн. Я сам с трудом это заучил.

— Ты… Тень-Король? — спросил я.

— Самое идиотское прозвище из всех. Так меня называют на поверхности, верно? Да, если хочешь, я Тень-Король. Но больше всего мне нравится имя, которое дал мне один старый знакомый. Он назвал меня Гомунколосс. На самом деле лучше всего подходит.

— Это ты убил Хоггно Палача?

— Нет. Хоггно сам себя казнил. Собственным топором. Я лишь подтолкнул его руку.

Я кивнул.

— Ты оставил мне след.

— Да, оставил.

— Но почему? Почему ты меня не убьешь? Почему ты мне помогаешь?

Тень-Король вздохнул и словно еще сильнее растворился в тени трона.

— Я расскажу тебе одну историю. Хочешь ее услышать?

— Я люблю сказки, — осторожно ответил я.

— Но это довольно страшная сказка.

Сев на пол, я отогнал несколько живых книг, которые снова осмелились подползти поближе.

— Такие самые лучшие, — сказал я.

Сказка, рассказанная Тень-Королем

Я надеялся, что теперь Тень-Король покажет мне наконец свое лицо, свой истинный облик, но он предпочел остаться в тени трона. — Отчасти эта история о том, кого я некогда знал, — повел он рассказ. — О старом друге, о котором я временами вспоминаю с удовольствием. А иногда без удовольствия, потому что от воспоминаний мне всегда так грустно. Разве не абсурд, что от хороших воспоминаний слезы на глаза наворачиваются чаще, чем от дурных?

Он как будто не ожидал ответа на свой вопрос, потому что сразу продолжил:

— Мой друг был человеком, одним из тех немногих людей, кто решился жить в Замонии, а не перебрался на какой-нибудь другой континент. Домик его родителей стоял в небольшом поселении людей в долине у подножия Мидгардских гор, где и по сей день еще притаились несколько таких колоний.

Этот мой друг появился на свет уже писателем. Я не хочу сказать, что он от рождения умел писать, нет, этому он, как и все остальные, научился гораздо позднее. Но в голове у него роились идеи и истории уже тогда, когда он впервые увидел солнце. Его маленькая головка была до отказа ими напичкана, и они его пугали, особенно по ночам, в темноте. Он ничего так не хотел, как избавиться от этих историй, но не знал как, ведь говорить он не любил, а писать еще не умел. А новые идеи все возникали у него в мозгу, вливались туда отовсюду, поэтому голова у него стала тяжелой, и все свое детство он ходил понурясь.

Свеча возле меня погасла, дуновение ветра погладило по лицу, и словно по чьему-то приказу зазвучала таинственная музыка Тенероха, неземная музыка, эхом отдававшаяся в коридорах замка, — такую ни за что не извлечь из мрачных стен случайному сквозняку.

— Потом он наконец научился писать, — продолжал Тень-Король, — и весь тяжелый балласт разом из него посыпался, потек с чернилами на бумагу и покрыл не один квадратный километр писчих листов. Мой друг вообще не мог остановиться, да и не хотел, ведь это было самое прекрасное, что он знал: восхитительное ощущение переносить придуманное на бумагу.

Тень-Король ненадолго умолк.

— Такая сказка способна тебя увлечь? — спросил он. — Или я тебе наскучил?

Ага, история про писателя. Неплохо, дорогие друзья, но я ожидал чего-нибудь поживее, ведь он обещал мне страшную сказку. А страшными сказками я считал те, где действуют сфинххххи, гарпиры и охотники за книгами, и где льется много, много крови. Но писатели… Большинство историй про писателей — не увлекательнее прогулки вдоль пыльных ниш в Палате чудес книжнецов. Но тем не менее я покачал головой.

— Тогда придется побольше потрудиться, чтобы тебе наскучить, — рассмеялся Тень-Король. — Первые рассказы, которые сочинил мой друг, были путаными, ведь жизненного опыта у него не было никакого. Одно лишь смутное празнание. Он Знал о событиях, которые могли случиться лишь в дальних краях, расположенных на иных планетах или в иных измерениях. Он описывал существ, обитающих в пустых пространствах меж звезд, ему были ведомы их диковинные мысли, мечты и желания. Он описал некое место на дне стеклянного океана, где живут ядовитые твари, воюют друг с другом, друг друга любят и убивают. Никто не знал, откуда он брал эти нелепые сведения, и некоторые считали, что у него не все дома.

Тень-Король с шорохом вздохнул, издав звук, какой испускает бумажный пакет, когда его медленно надуваешь, а после отпускаешь края.

— Стоило ему посмотреть на облака, он видел в них эпос облачного народа. В бегущей воде — прозрачные фигуры эльфов. На лугу — сагу о двух семьях стеблей. Насекомые вились вокруг него и пересказывали свои крохотные судьбы. Племена муравьев вели войны, чтобы он мог вести хронику их разгромных сражений.

Родители и товарищи по играм высмеивали его писанину, и он чувствовал себя непонятым, а потому обратился к аудитории из призраков. Для этих духов он кроил, формировал, строил, расписывал и придумывал мир, в котором каждое слово, каждое чувство, каждое создание и событие, каждая буква и строчка стояли на своем месте. И как только этот мир будет построен, прописан до конца и очищен от помарок и стилистических огрехов, явятся духи, чтобы в нем поселиться. Это будет призрачный город, построенный из его души и населенный многими вымышленными существами и реальными призраками. Слово за словом, главу за главой он возводил свой мир. Осторожно нанизывал слоги, складывал слова, громоздил фразы. И престранные строения выходили из-под его пера, одни сплетались целиком из мечтаний и снов, другие были сбиты из предчувствий и страхов.

Для оледеневших он построил дворец целиком из снега и льда и населил его снежинками, которые вились в застывших коридорах, заполняя их своими переливчатыми трелями.

Для утонувших он создал трясину, в которой дети-утопленники мирно покачивались на лепестках анемон и водили дружбу с лягушками и водяными лилиями.

Для сожженных он развел костер, высокий и ревущий, как лесной пожар, колышущийся, как гонимое бурей море, и там духи могли танцевать с языками пламени, чтобы забыть наконец свою страшную боль.

Он соорудил дом для тех, кто наложил на себя руки и назвал его «Гостиницей слез», а стены у нее были из вечного дождя.

Наконец он построил убежище для тех, кто умер в помрачении рассудка. Это было самое большое и роскошное жилице из всех, расписанное яркими красками, каких не существует в реальности, и с собственными законами природы: там можно было гулять по потолку и время бежало вспять.

Однажды мой друг рассматривал себя в зеркале и увидел, как точно отражение передает малейшие движения его лица, как бесконечно оно имитирует реальность. И подумал: я стану таким же, как существо в зеркале. Я смогу так же хорошо имитировать жизнь. И буду так же одинок.

Тень-Король на мгновение умолк.

— Кажется, твой друг вплотную подошел к безумию, — вырвалось у меня. — Ему бы следовало обратиться к доктору-душеведу.

Ответом мне был жуткий смех.

— Да, он тоже так иногда думал. Но болезнь не была к нему милосердна, не доходила до того, чтобы его увезли в закрытое заведение и избавили от творчества. До помешательства не дошло. Только до литературы.

Теперь и я рассмеялся. Видимо, чувство юмора у Тень-Короля все-таки было, хотя и самого мрачного толка. — Мой друг действительно распознал, что дальше так продолжаться не может, если, конечно, он не хочет закончить свои дни в смирительной рубашке. Он понял, что должен больше внимания уделять обыденности, а потому забросил свой безумный город, дал ему превратиться в чудесные развалины, которые с тех пор навещал лишь изредка. И сосредоточился на том, что его окружало.

Замолчав, Тень-Король тяжело вздохнул, будто устал говорить так много. Я воспользовался передышкой, чтобы оглянуться и рассмотреть реальность, которая окружала сейчас меня самого. Несомненно, она похожа на безумные строения таинственного писателя! Призрачная музыка кружила тихонько по залу, и живые книги расположились на почтительном расстоянии вокруг Тень-Короля и как будто увлеченно ему внимали. Впрочем, они, возможно, лишь прислушивались к модуляциям его голоса.

— Теперь мой друг-писатель стал описывать самые простые вещи, которые только мог сыскать, и обнаружил, что на свете нет ничего тяжелее. Легко описать дворец из снега и льда, но невероятно трудно описать один-единственный волос. Или ложку. Ноготь. Зуб. Крупинку соли. Щепку. Огонек свечи. Каплю воды. Он сделался хроникером банальной повседневности, сохранял самые бессмысленные разговоры так регулярно и дисциплинированно, что превратился в ходячую записную книжку, которая все автоматически превращала в литературу. Но и на сей раз он вовремя заметил, что и эта дорога ведет в тупик.

— Иначе он закончил бы свои дни судебным писцом или стенографом в каком-нибудь наттиффтоффском земельном ведомстве, — позволил я себе заметить.

— Верно, — согласился Тень-Король. — Мой друг был близок к отчаянию. Чем больше он писал, тем меньше говорили его слова. И наконец он вообще утратил способность творить. Днями, неделями, месяцами он сидел перед чистым листом и не мог выдавить из себя ни фразы. Он уже почти решил отправиться в свою «Гостиницу слез» и там повеситься на обрывке сюжета. А потом громом среди ясного неба на долю ему выпало самое решающее и благотворное событие всего его бытия. — Он нашел издателя? — вставил я.

Тень-Король молчал достаточно долго, чтобы я в полной мере устыдился своего дурацкого замечания.

— Его пронизал Орм, — наконец сказал он. — Так неожиданно и сильно, что сперва ему показалось, он вот-вот умрет.

Тень-Король верит в Орм? Куда же нужно забраться на этом континенте, чтобы найти место, где больше нет этих дряхлых суеверий? Однако от дальнейших неотесанных замечаний я воздержался.

— Орм освободил его дух и унес в высшие сферы вселенной, где пересекаются и сливаются все творческие идеи. Это были края без вещества, без жизни, без единого атома материи, но исполненные столь напряженного воображения, что кругом танцевали звезды. Здесь можно было окунуться в чистейшую фантазию и напиться той силы, которая некоторым не дается никогда в жизни. Одной секунды в этом силовом поле хватало, чтобы породить роман. В этом безумном месте не действовали законы природы, и измерения громоздились как неразобранные рукописи, здесь смерть была лишь глупой шуткой, а вечность — движением ресниц. Вернувшись оттуда, мой друг, казалось, готов был взорваться, так его переполняли слова, фразы и идеи, все отточенные и отполированные, — оставалось лишь записать. Он был и счастлив, и ошеломлен тем, сколь прекрасные тексты выходили из-под его пера, и тем, как мало он, казалось бы, привносил своего.

Неудивительно, подумал я, что столько графоманов мечтают об Орме. Это же предел мечтаний любого ленивого творца: просто взять в руку карандаш, и все напишется само собой. Если бы!

— И только тогда, перечитав свой первый, написанный под влиянием Орма рассказ, мой друг впервые почувствовал себя настоящим писателем. И наконец нашел в себе мужество приложить этот рассказ к письму в Драконгор.

— Что? — удивленно переспросил я. Внезапное упоминание родины пришлось как удар под дых.

— Ну да, так ведь поступают начинающие замонийские писатели, когда им кажется, будто они создали что-то выдающееся. Посылают творения своему идолу в Драконгоре.

Тут он был прав. Начинающие авторы буквально заваливают Драконгор своими рукописями. — Кумир звался Данцелотом Слоготокарем, — продолжал Тень-Король.

Ох ты! Второй удар. Счастье еще, что я сидел, иначе уж точно не удержался бы на ногах.

— Данцелот Слоготокарь? — оглушенно переспросил я.

— Да. Ты его знаешь?

— Он мой… он был моим крестным.

— Ну надо же. Какое совпадение. — Тень-Король откашлялся.

— Подожди-ка! Твой друг написал Данцелоту письмо? Послал ему рукопись? В котором спрашивал мнения и совета?

— Так оно и было. Но если хочешь, можешь сам закончить сказку. Ведь это ты у нас писатель.

— Прости!

— Ладно. Короче говоря, Данцелот был в восторге от рассказа моего друга и дал ему добрый совет немедленно отправиться в Книгород и там искать издателя. Мой друг послушался, приехал в Книгород и там несколько дней бродил бесцельно. Пока однажды на улице с ним не заговорил некий литературный агент из тех, которые повсюду ищут таланты. Мой друг показал ему несколько своих набросков. Литагента звали Клавдио Гарфеншток.

— Гарфеншток? — воскликнул я.

— Ты и его знаешь?

— Да, — выдавил я.

— Надо же, какое совпадение, — отозвался Тень-Король. — Жизнь полна сюрпризов, верно? Так вот, Гарфеншток поистине мало что мог сказать о произведениях моего друга, однако угостил его бутербродом с пчелами и дал адрес почерковеда по имени…

— Фистомефель Смайк!

— Вот именно, Фистомефель Смайк. — Да, да, тот самый благодетель, который спровадил тебя в катакомбы. Мой друг навестил Смайка и показал ему несколько своих вещей. Стихи, короткие новеллы, рассказ, который послал в Драконгор, и так далее. Смайк попросил сутки для изучения, и мой друг вернулся на следующий день. Смайк был вне себя от радости, полон воодушевления, восторгался творениями моего друга. Он предсказал ему золотое будущее и назвал его величайшим талантом, который ему доводилось открыть. Смайк разработал моему другу план будущей писательской карьеры, составил мудреные договоры и даже подыскал типографию, которая якобы наилучшим образом подходила для его произведений. Но прежде чем воплотить свои планы в жизнь, Фистомефель Смайк хотел показать ему кое-что важное. Некое место в одной книге.

— Нет! — выкрикнул я, будто этим мог остановить события давно минувших дней.

— Нет? — возмущенно переспросил Тень-Король. — Значит, мне замолчать?

Я покачал головой.

— Извини.

— Смайк достал книгу, украшенную значком трикривья. И мой друг вволю ее листал, пока не дошел до триста тридцать третьей страницы. Тогда он потерял сознание, ведь это была отравленная, опасная книга, одурманивающая одним прикосновением.

Тень-Король снова надолго умолк.

— И здесь, — сказал он, наконец, — мой рассказ, собственно говоря, только начинается.

Это было уж чересчур. Жестом я прервал его. Мне обязательно нужно было отделаться от подозрения, пока оно не разорвало мне душу.

— Прошу, ответь мне на один вопрос! — воскликнул я. — Ты, случаем, не тот писатель, который прислал Данцелоту свою рукопись? Не ты ли тот друг, о котором идет речь в твоей сказке? Не мучь меня!

Смех Тень-Короля прозвучал еще горше и ужаснее, чем когда-либо раньше.

— Разве я на него похож? — спросил он, отсмеявшись. — Разве я выгляжу как человек?

Нет, надо признать, нет. Судя по тому, что я знал об этом существе, он был по меньшей мере вдвое выше обычного человека. Но как же мне сформулировать ответ, чтобы его не обидеть?

— Говори же! Я выгляжу как человек? — Вопрос прозвучал холодно и властно.

— Нет, — через силу выдавил я. — Хорошо. А теперь можно я закончу? Причем без дальнейших проволочек, разве что сам сочту уместной паузу для большей драматичности. Договорились?

— Конечно, — смиренно ответил я.

Тень-Король несколько раз шумно выдохнул, чтобы успокоиться.

— Очнувшись, мой друг решил, что находится под водой, — совершенно спокойно продолжил он рассказ. — Но окружавшая его жидкость обладала странными свойствами, которых нет у обычной воды. Она была теплой и липкой. Через стекло аквариума, в котором он оказался, ему было видно, как Смайк возится с какими-то алхимическими приборами. А еще он мог дышать. Диковинная жидкость была не только вокруг, она была повсюду, она заполняла его горло, его дыхательные пути и слуховые проходы, его легкие. Паралич не позволял ему пошевелить даже пальцем, но его тело плавало стоймя. Он не погружался, но и не всплывал на поверхность.

Подойдя к аквариуму, Смайк усмехнулся и, постучав по стеклу многочисленными ручками, заговорил с моим другом. Его голос мой друг слышал, как погребенный заживо слышит через доски гроба и слой земли, что говорят у его могилы скорбящие.

— Ты проснулся, — говорил Смайк. — Ты так славно спал. Так глубоко. Так долго. Достаточно долго, чтобы я успел подготовить все для великого деланья. Да, мой человечек, я тебя превращу, и после ты уже перестанешь быть человеком! Нет, ты возродишься как высшее существо. Ты меня понимаешь? — Он снова постучал по стеклу. — Я подарю тебе новое тело. Такое, которое гораздо лучше подходит твоему литературному складу. И не только его. Я подарю тебе новое бытие. Можешь меня не благодарить, я рад оказать услугу.

Моего друга охватила паника. Жидкость становилась все теплее, потом горячее… Медленно и упорно поднимались вверх пузырьки, и наконец он понял, что она начинает закипать. Его варили заживо.

Смайк еще раз постучал по стеклу.

— Теперь ты знаешь, как чувствует себя омар, когда его готовят! — воскликнул он. — Повара утверждают, что омар ничего не чувствует, но, по-моему, они лгут. Должен сказать, я не завидую твоему исключительному опыту.

Судьба была милосердна к моему другу, и он лишился чувств. Ему снился великий пожар, пожирающий Книгород. Потом он заметил, что причиной пожара был он сам, ведь это он, полыхая, бредет через город и один за другим поджигает дома. Во сне он воистину стал Черным Человеком Книгорода, существом, которое, согласно легендам, пустило здесь первого красного петуха.

Потом он снова очнулся и увидел многократно, увеличенное лицо Смайка, который как будто стоял прямо перед ним. Но и на сей раз он не мог пошевелить даже пальцем. С бесконечным удивлением он заметил, что две маленькие ручки Смайка прилепились к его щекам — словно бы хотели их погладить. И испытал облегчение, что жидкость исчезла и он снова на свободе.

— М-да, а теперь мы проснулись весьма не вовремя — с искренним сожалением сказал Смайк. — Пожалуйста, не думай, боль я тебе причиняю не намеренно. Честное слово, это дурацкая случайность. Но дурман в твоей голове работает по собственным законам. Ну раз уж так вышло, я покажу тебе кое-что удивительное. Обычно такое никому не дается.

Фистомефель Смайк повернул голову моего друга в другую сторону, так что теперь перед ним предстал лабораторный стол, на котором в серебряной кювете плавала в похожей на молоко жидкости человеческая рука.

— Да, верно, — продолжал Смайк. — Это твоя рука. Рука, которой ты пишешь.

Потом он повернул голову в другую сторону. В высоком узком сосуде на подставке в прозрачной жидкости покачивалась ровно отпиленная нога.

— Это одна из твоих, — сказал Смайк. — Левая, кажется. — И рассмеялся.

И опять повернул голову. На лабораторном столе лежало туловище с удаленными руками, ногами и головой. Из милосердия или такта раны были прикрыты пакетами для мусора.

— Это твое туловище. Я как раз очищаю места разрезов алхимическим раствором. Ты действительно не вовремя очнулся, мой милый. Мы как раз на стадии расчленения. Это необходимо, чтобы тщательно обработать отдельные части тела. Не бойся, потом я тебя снова сошью. Кстати, я неплохо умею обращаться с иглой.

Из-за шкафа вышел еще кто-то. Это был литературный агент Клавдио Гарфеншток, одетый в белый, сверху до низу забрызганный кровью передник. Улыбнувшись, он помахал пилой, которая тоже была испачкана кровью.

И тут мой друг, наконец, понял. Это не кошмарный сон. Он и правда находился в лаборатории Смайка. Но он не стоял перед червякулом, так как его тело было разложено по всей лаборатории. Просто Смайк держал в руках его отпиленную голову и поворачивал ее из стороны в сторону.

А потом Смайк вдруг подбросил ее как мяч. На одно ужасное мгновение перед моим другом мелькнула вся лаборатория, все ее химические реторты, таинственные аппараты, стеклянные сосуды и мощные алхимические батареи. Он опять увидел отдельные части своего тела, увидел червякула и кабанчикового, которые, забавляясь, смотрели на него снизу вверх. А затем он снова рухнул вниз и упал в руки Смайка.

— Когда бы придешь в себя снова, — сказал червякул, — ты будешь уже другим.

И мой друг вновь провалился в забытье.

Когда он пришел в себя в следующий раз, он действительно стоял прямо и чувствовал собственное тело и даже слишком явно ощущал бушующую в каждой клеточке боль. Опустив взгляд, он обнаружил, что крепко привязан к деревянной плите, а все его тело обернуто старой, покрытой загадочными письменами бумагой. Он попытался освободиться, но железные скобы на запястьях и лодыжках, на горле и бедрах удерживали его мертвой хваткой. Он все еще находился в буквенной лаборатории. И вдруг в поле его зрения возникли физиономии Фистомефеля Смайка и Клавдио Гарфенштока.

— А, он снова очнулся! — обрадовался Смайк. — Смотри, Клавдио!

— Ты проверил замки на скобах? — боязливо спросил Гарфеншток.

— Только погляди, какой он теперь большой, — сказал Смайк. — Настоящий колосс. Они подошли совсем близко, и мой друг спросил себя, почему ему приходится смотреть на них сверху вниз. Он как будто в одночасье вырос.

— Тебя удивляет такое количество бумаги, — сказал ему Смайк, — и ты, наверное, полагаешь, что это какой-нибудь глупый ритуал букваримиков и что скоро пергаменты мы с тебя снимем. Но это не так. Нет, нет.

Тут голос Тень-Короля упал до такого скрежещущего шепота, что я готов был вскочить и бежать со всех ног. До сих пор я как зачарованный слушал его увлекательную сказку, эту затягивающую историю ужасов, но теперь поток повествования понесся, как горная река бежит по порогам. Словно бы что-то мучило Тень-Короля, и с каждой минутой его голос внушал все больший страх.

— Нет, это не так! — вскричал Тень-Король в роли Смайка. — Тебя сейчас покрывает нечто большее, чем клочки букваримической оберточной бумаги. Это твоя новая кожа! Я же тебе обещал и сдержал свое обещание. Я превратил тебя в новое существо!

Я вскочил, ведь и Тень-Король ни с того ни с сего заелозил на троне. Опираясь на подлокотники, он медленно приподнялся. Его голос гремел и перекатывался, как рык раненого льва.

— И Фистомефель Смайк сказал моему другу: «Ты был человеком, а стал монстром! Ты был мал, а стал колоссом. Я твой создатель, а ты мое творение. И я нарекаю тебя… Гомунколосс!»

Произнося это имя, Тень-Король выступил на свет свечей, и, о мои дорогие друзья, я впервые увидел его облик. У меня вырвался пронзительный крик, я попятился на несколько шагов, собравшиеся в зале живые книги тоже отпрянули.

Передо мной предстало существо, с головы до ног состоящее из бумаги. От человека в нем остался лишь силуэт. Руки, ноги, туловище, голова и даже лицо — все было на месте, но все складывалось из бесчисленных наслоений древней, пожелтевшей бумаги. Из тысяч обрывков, покрытых теми же странными рунами, как и клочки, по следу которых я шел через лабиринт. А то, что я принял за зубцы короны, было рваными углами страниц. Если бы вдруг ожила мраморная или бронзовая скульптура, я испугался бы меньше, чем этого гигантского искусственного создания из бумаги, которое сейчас медленно приближалось ко мне. — Нет, — сказал Тень-Король, и с каждым словом, с каждым шагом в его голосе звучала все большая угроза, — я больше не человек. Я больше не писатель, которого ты искал все это время. Когда-то, давным-давно я был им. Теперь я нечто новое, нечто другое. Нечто много большее. Я чудовище. Я убийца. Я охотник. Я хозяин замка Тенерох. Я — Гомунколосс.

Сумрачный изгнанник

Застыв как вкопанный, я приготовился к смерти. Нет смысла бежать от чудовища, это лишь продлит ненужные страдания. Гомунолосс заманил меня в свое сумрачное царство ради мести. Я умру вместо всех, кто причинил ему зло. С хладнокровием крупного хищника, который знает, что спасаться от него тщетно, он подступил ко мне. Его лицо обладало своеобразной диковинной красотой, пусть даже это была маска изверга. Нос, глаза и губы были из наслоений искусно выложенной бумаги — я живо представил себе, как Фимостомефель Смайк тщательно и самозабвенно их моделирует. Даже зубы у Гомунколосса были из нарубленного пергамента, возможно их дополнительно усилили рудой, и сейчас они поблескивали золотом в тусклом свете свечей. Но наибольший страх внушали глаза — черные дыры на месте глазниц.

Теперь я видел, что плотью его была не исключительно бумага: плечи, колени, локти и горло были обтянуты коричневатым, эластичным материалом, похожим на кожу. Ну разумеется! Ведь кожаные переплеты скрепляют страницы книг, и с подобным существом должно быть так же. Несомненно, всегда помня о качестве, Смайк пустил в ход переплеты лишь антикварных книг.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, Гомунколосс остановился, дунул мне в лицо (изо рта у него пахло странно приятно — старыми книгами) и спросил:

— Ну? В чем дело? Хочешь услышать, чем кончилась сказка?

Я кивнул, хотя вопрос показался мне последней черной шуткой, которую он собирается сыграть со мной, прежде чем перерезать бумажным когтем горло.

Но Гомунколосс сказал только:

— Отлично. Ты, конечно, спрашиваешь себя, причем тут бумага. Почему узник здесь, хотя я так велик и силен и бояться мне некого. Почему бы мне не подняться и просто не вырвать Смайку сердце из жирного туловища? И вообще, зачем Смайк изгнал меня в катакомбы, если так высоко ценил мое литературное дарование?

На все вопросы Тень-Короля я ответил кивком. По всей видимости, я напрочь лишился дара речи. Попытайся я в этот момент заговорить, у меня вышло бы лишь кряхтение.

Тень-Король вернулся на свой трон, и, заметив, что их господин и повелитель успокоился, живые книги придвинулись ближе.

— Фистомефель Смайк все объяснил, когда я еще лежал привязанный у него в лаборатории, — сказал Гомунколосс. — И прежде всего про бумагу. Подойдя совсем близко, он многочисленными ручками стал гладить покрывающие меня позолоченные обрывки.

— Знаешь, что это за бумага? — спросил он. — Это древняя тайная бумага букваримиков. Тех букваримиков, которые много веков назад жили и работали в подземельях Книгорода и которых терзал панический страх, что их тайное знание, их драгоценные записи и рисунки могут выкрасть и употребить во зло ученые из верхнего мира. Потому они разработали сложную тайнопись, задуманную так, что и по сей день ее никто не расшифровал — я сам обломал на ней зубы. Но пугливым букваримикам этого показалось мало, слишком мало! Они создали сорт бумаги, которая настолько чувствительна к свету, что возгорается, как только на нее падает хотя бы единственный солнечных лучик, да что там, даже если ее касается лунный свет. Бумагу, которая может существовать лишь во тьме катакомб. — Убрав ручки, Смайк довольно усмехнулся. — С этих пор их тайная бумага вместе с тайным письмом — твоя новая кожа. Мы пропитали ее различными букваримическими составами, а после прикрепили к твоему телу особым книжным клеем, который не возьмет ни один растворитель. Если попытаешься сорвать ее, сам себя порвешь на куски. — Смайк погрозил мне несколькими пальцам. — Добыть столько редчайшей бумаги было не просто, но благодаря моим разнообразным связям мне это удалось. Ты даже представить себе не можешь, сколь ценным она тебя делает. Мы израсходовали на тебя невероятное число старых пергаментов, разодрали в клочья сотни записных книжек букваримиков, а обрывки аккуратно наклеили на части твоего тела, прежде чем снова их сшить. Слой за слоем, слой за слоем. Вот почему ты такой большой — на одну треть ты состоишь из бумаги. Если не считать возгораемости, этот материал исключительно прочный и выносливый. Ведь букваримики создавали его, чтобы их записные книжки сохранились на века. Но, как я уже говорил, достаточно одного солнечного или лунного луча, чтобы ты превратился в сноп пламени. Глубоко внизу, в темном изгнании катакомб ты сможешь вести долгую, долгую жизнь. Но на поверхности Книгорода сгоришь за несколько секунд.

— Так не высовывай нос наверх, дружочек! — вставил откуда-то сзади Клавдио Гарфеншток.

— Еще я позволил себе добавить тебе несколько органов, — продолжал Смайк. — Ты, конечно же, слышал про эксперименты, которые ставили на живых книгах букваримики. Заодно был достигнут невероятный прогресс в создании искусственных органов, к сожалению, по замонийским законам их использование запрещено. Я пересадил тебе новое сердце, работающее от алхимической батареи. Печень мы тебе сложили из печенок пяти быков, — такая продержится пару столетий. В мозгу у тебя теперь железа, когда-то принадлежавшая дикой горной горилле. Она управляет твоей яростью. Один особо могучий охотник за книгами согласился отдать тебе кое-какие мышцы — после того как почитал мои опасные книги. И нельзя забывать про орган, который большинство даже органом не считает: про кровь.

Подойдя к шкафу, Смайк достал большую пустую бутыль.

— Мы осмелились немного освежить тебе кровь. Благородной малостью. Самой благородной на свете. А именно, целой бутылкой кометного вина. Самого дорогого вина в Замонии. Видишь, на расходы мы не скупились.

Смайк небрежно бросил бутыль в угол, где она разлетелась дождем осколков.

— Говорят, смесь вина и крови в кометном вине вечна и дарует непреходящую силу. Иными словами, теперь в тебе бурлит своего рода источник вечной молодости. Но гораздо любопытнее мне кажется тот факт, что кометное вино проклято. А значит, теперь это проклятие носишь в себе ты. Что в конечном итоге делает тебя трагическим персонажем. Романтично, правда?

Червякул поглядел на меня с наигранным сожалением.

— Ну еще мы поменяли в тебе то и се, часть оставили органической, часть сделали механической. Не стану сейчас надоедать тебе подробностями. По своей энергии и новым способностям ты сам все поймешь, когда окончательно оправишься. При здоровом образе жизни ты протянешь в катакомбах несколько столетий.

Подойдя к лабораторному столу, он начал набирать в шприц желтую жидкость.

— Но у тебя ведь есть и другие вопросы! К чему, скажите на милость, столько хлопот. Почему бы нам просто тебя не убить? Но и на то есть простая и убедительная причина. Дело обстоит так. На поверхности Книгорода у меня все схвачено, а вот катакомбы — совсем другая история. Видишь ли, у меня нет никакой возможности, вмешиваться в тамошние дела. В последнее время охотники за книгами чересчур уж распоясались. Опасно расплодились. Стали слишком жадными. Слишком глупыми. И кое-кто, особенно полоумный мясник Ронг-Конг Кома, стали слишком уж могущественными и надменными. Короче говоря, я хочу, чтобы ты немного навел среди них порядок. Поэтому я сделал тебя таким сильным. Таким большим. Таким опасным. Я хочу, чтобы ты немного проредил их ряды. Сделаешь это для меня? — Смайк ухмыльнулся. — Знаю, что ты сейчас думаешь! Ты думаешь: «Да ни за что на свете я не стану подручным Фистомефеля Смайка!» Но и об этом я позаботился, а именно, дал знать охотникам, что за твою голову назначена солидная награда. А Ронгу-Конгу Коме пообещал самую большую. Если ты не пойдешь к ним, они придут за тобой. Они же понятия не имеют, насколько ты силен. Пока об этом не станет известно, ты уже больше половины отправишь на покой. Сам ты бессилен что-либо изменить: как только окажешься внизу, они будут наступать тебе на пятки. И поверь мне, я уж позабочусь о том, чтобы ты появился под гром литавр. — Смайк рассматривал жидкость в шприце. — Ты ведь теперь ходячая книга. Самая редкая, самая ценная и самая опасная, а потому самая желанная во всех катакомбах. Ты — то, из чего творятся легенды. А это приводит к последнему и, вероятно, самому животрепещущему вопросу: зачем я собственно придумал тебе такое применение. Ты ведь мне ничего не сделал! Ты ведь показал мне связку рукописей — только и всего. Чем же ты так для меня опасен?

На мгновение риторический вопрос Смайка повис в воздухе, червякул молчал, нагнетая напряжение.

И Гомунколосс тоже выдержал мучительно долгую паузу. Я изо всех сил подавлял в себе любые вопросы или замечания. Даже живые книги нетерпеливо завозились. Наконец Гомунколосс продолжил:

— Тогда я скажу тебе, в чем истинная причина. Ты слишком хорошо пишешь. — Хрипло рассмеявшись, Смайк поднял шприц. — В отличие от нашего бесчувственного друга Клавдио, я способен отличить хороший текст от дырки в бублике. Я прочел все твои произведения, включая историю про писательский блок. И должен сказать: еще никогда мне не попадалось ничего, столь сильного. Никогда! Твой рассказ заставлял меня смеяться и плакать, принуждал забыть про заботы и повергал в отчаяние. Короче говоря, в нем есть все, что должно быть в поистине хорошей литературе. И еще чуточку больше. Да что там, много больше. Гораздо больше! В одной-единственной твоей фразе заключено смысла больше, чем в некоторых книгах. И твои произведения пронизаны Ормом. Ормом такой интенсивности, какой я не видел ни в одном другом произведении. Я ввел твои стихи в ормометр букваримиков — и все алхимические батареи перегорели! Ты горячий, друг мой, — слишком горячий! — Смайк выжал из шприца последние пузырьки воздуха. — Давай выражусь проще. Если ты здесь, в Книгороде, опубликуешь хотя бы одну книгу, книжный рынок всей Замонии полетит в тартарары. А книжный рынок Замонии — это я. Твоя манера письма настолько совершенна, настолько чиста, что, столкнувшись с ней, уже ничего больше не захочешь читать. Она показывает, насколько посредственно все, что мы обычно читаем. Зачем тратить время на всякую ерунду, когда можно раз за разом перечитывать твою книгу? А знаешь, сколько сил и времени потребовалось, чтобы добиться в замонийской литературе именно нынешней отрегулированной и управляемой посредственности? И что еще хуже: ты можешь основать школу! Вдохновлять других писателей сочинять, как ты. Стремиться к Орму. Писать меньше, но лучше.

Червякул поглядел на меня так, будто искал понимания.

— Проблема в том, чтобы зарабатывать деньги — много денег! Нам не нужна великая, безупречная литература. Нам нужна посредственность. Барахло, хлам, массовый товар. Все больше и больше. Все более толстые книги ни о чем. В счет идет лишь проданная бумага, а не слова, которые на ней напечатаны.

Смайк выискал нужное место у меня на бедре, завел меж клочков бумаги полую иглу и вонзил ее мне в плоть.

— В общем и целом, — продолжал он, — с твоего появления на свет ты стал вымирающим видом. Ты одновременно первый и последний в своем роде. Ты величайший писатель Замонии. И тем самым свой собственный злейший враг. В твоей новой жизни под Книгородом я желаю тебе счастья большего, чем в старой. Ведь с сего момента она закончена.

С этими словами он впрыснул мне в кровь желтую жидкость, и я потерял сознание. Очнулся я уже глубоко в катакомбах. Рядом со мной лежал мешок с моими рукописями и пожитками, которые я принес с собой в Книгород, — меня изгнали вместе со всей моей жизнью. Из петляющих, заставленных древними фолиантами коридоров уже звенели крики охотников.

Охотник на охотников

Гомунколосс печально улыбнулся.

— Поверь мне, немного прошло времени, прежде чем я начал находить удовольствие в охоте на охотников. Первого я уничтожил, защищаясь. Голова у меня еще кружилась от ядов Смайка, я понятия не имел, кто я и где я, когда охотник уже заявился в своей дурацкой броне и с полным арсеналом оружия. Глядя как я, одурманенный, топчусь в туннеле, он, верно, подумал, что без труда расправится со мной.

Он поднял правую руку, силуэт которой на фоне свечи казался набором мясницких ножей, и задумчиво на нее уставился.

— Не следует недооценивать бумагу, — мрачно сказал он. — Тебе случалось обрезаться краем самого обычного листа?

Действительно случалось и неоднократно — при поспешной разборке рукописи или вскрытии письма: больно и крови много.

— Тогда ты, возможно, сумеешь представить себе, на что способен аккуратно сложенный и гладко склеенный пергамент с острым краем. Особенно если им орудует колосс с мускулами и повадками гориллы. Поверь мне, я был еще более ошарашен, чем охотник, когда он, заливаясь кровью, повалился передо мной на колени. И на том охота на меня разом закончилась. Теперь я охотился на них. — Гомунколосс опустил руку. — С первого же мгновения я почувствовал себя в лабиринте как дома. Нет, разумеется, я был растерян и сконфужен, в ярости и отчаянии, но ни секунды я не воспринимал мой новый мир как чуждый или опасный. Мне нравился запах мечтающих книг, нравились темнота и прохлада. Тишина и одиночество. Я заново родился в том царстве, ради которого Смайк меня сотворил. Мне не нужно было создавать новые миры, чтобы научиться жить в реальном. Катакомбы Книгорода понравились мне сразу, а лабиринт стал исполинским дворцом, в котором мне принадлежала каждая комната. Поначалу я даже не злился на Смайка. Когда развеялся дурман, я почувствовал, как во мне просыпаются небывалые силы, как в жилах бурлит такая свобода, словно я окунулся в чистейший Орм. Все страхи, все заботы с меня спали, — я был диким и свободным, как хищник в древнем лесу.

Каждый день новое тело преподносило мне какой-нибудь сюрприз: огромная сила и скорость, бесконечная выдержка или поразительное чутье, прочность моей новой кожи или невероятная способность видеть в темноте. Я слышал беззвучные крики летучих мышей и ощущал запахи насекомых.

Мне нравились тени в лабиринтах, и я нравился теням. Они укрывали меня от охотников, они давали мне слиться с собой, чтобы я мог внезапно вырасти из них и подобно призраку наброситься на врагов. Они меня убаюкивали и стерегли мой сон. Не удивительно, что в некоторых местах меня зовут Тень-Королем, но это самый неверный титул из всех. Тени лабиринта никому не подвластны.

Коротко рассмеявшись, Гомунколосс умолк.

— Ты говоришь про тени, которые тоже бродят и по этому замку? — спросил я.

Он поднял голову.

— Ты их уже видел? Да, про них. Но все по порядку! Одно за другим. В моем рассказе я еще не добрался до замка Тенерох. Еще далеко.

Я испугался, что он снова осыплет меня упреками, но он просто продолжил.

— У каждого охотника собственный стиль. Свой отличительный знак, индивидуальная броня, особое оружие, приемы охоты и убийства и так далее, которые предписывают им тщеславие и их кодекс чести. Они могут объединяться ради общих военных походов, но после снова разбегаются, ведь большинство из них закоренелые одиночки. С самого начала это было мне на руку, и по сей день они не поняли, что справиться со мной способны только сообща. Но тогда им пришлось бы поделить награду, а этого не допускает их жадность. Итак, я принялся за них по одиночке, уничтожал одного за другим и находил особое удовольствие в том, чтобы с каждым расправляться, сообразуясь с его же стилем. Злы-Злыдня, например, который любил преследовать своих противников так долго, что они теряли рассудок от страха, я свел с ума, целый год нашептывая ему из темноты, но никогда не показываясь.

Братьев Оддфридов Агго и Йедда — они из тех немногих охотников, которые работали вместе, — я довел до того, что они перерезали друг другу глотки.

Юссефа Исберина, которого называли Гробовщиком, потому что он предпочитал погребать своих противников под книгами, я похоронил под плесневелыми томами.

Но наибольшее удовольствие мне доставляло использовать как оружие собственное тело в схватке один на один. Мне казалось, будто день ото дня моя сила только прибывала. Если достаточно плотно спрессовать бумагу, она снова превратится в дерево. Руки у меня — крепкие, как корни, пальцы — острые, как дротики, зубы — как бритвы.

Некоторых охотников я затравливал благодаря моей бесконечной выдержке, пока наконец у них не отказывало сердце или весь организм целиком и они просто не падали замертво. Я заманивал их в пропасти и тупики или в их собственные ловушки. Я подстерегал их в самых невероятных местах, навещал даже в их тайных берлогах, и это нагоняло на них наибольший страх, так как они знали, что им уже нигде не укрыться. Некоторых я одурманивал и затаскивал в отдаленные туннели, куда они ни за что не решались ступить раньше, и где, вероятно, скитаются по сей день, если их не сожрали сфинххххи.

Поднявшись с трона, Гомунколосс медленно двинулся вокруг него, продолжая рассказ:

— Тут байки не врут, я стал тайным властителем катакомб, но никто не знал моего истинного лица, поскольку те, кто его видел, вскоре умирали. Так родились легенды и появились сотни различных вариантов и описаний того, кто или что я. Для одних я был зверем, для других — Духом, для третьих — демоном, насекомым или смесью их всех. Это пробуждало во мне гордость и дарило незнакомое ощущение власти, которым я все больше и больше упивался.

Хватало одного моего крика, одного моего вздоха, чтобы раз и навсегда опустошить целые области лабиринта. Достаточно было прикончить одного охотника за книгами, как легенды умножали их число до десятка, и еще две дюжины бросали свое ремесло. Некоторые считали меня полчищем теней, армией тьмы, легионом непобедимых призрачных солдат, марширующих по лабиринту и заживо пожирающих своих врагов.

Умолкнув, Гомунколосс уставился на меня мертвыми черными провалами глаз.

— Как, по-твоему, что чувствуешь, когда на руках у тебя столько крови? Когда все, что встречается тебе на пути, даже самые подлые и опасные обитатели катакомб, коченеют от страха? Чувствуешь ли ты себя виноватым? Раскаиваешься ли? Что скажешь? — Гомунколосс рассмеялся. — Нет! Напротив! Я чувствовал себя великолепно. Это было ощущение абсолютной, полнейшей свободы. Наконец-то я был свободен ото всех нравственных пут, от чувства вины, от ответственности, сострадания и прочей бессмыслицы. Я волен творить зло. В любой его форме. И можешь мне поверить: это величайшая свобода из всех. В сравнении с ней свобода художника — пустяк.

Гомунколосс вернулся на свой трон. До того его голос гремел и грохотал, словно он хотел оглушить самого себя, а теперь вдруг опал, превратился почти в шепот.

— Все мои духовные силы, которые до тех пор я вкладывал в писательский труд, я отдал искусству убивать. Я беспрерывно думал о том, какими еще зверскими способами отправить охотников в мир иной. И поверь мне, кое-что забавное я выдумал. Меня не беспокоило, что тени лабиринта отвернулись от меня. Я ложился спать, но они больше меня не укрывали. Я сознавал их присутствие, но не скучал по ним. Ведь я в них больше не нуждался. Какую защиту они могут дать такому, как я? Мне, Гомунколоссу, к кому никто не решался приблизиться? Кого боялись больше, чем смерти?

На миг он замер. Пламя свечей отбрасывало беспокойные тени на его расписанное рунами тело, и я постарался представить себе ужас охотников, когда перед ними неожиданно представало подобное чудище.

— Однажды в своих скитаниях я забрел в пещеру совсем близко к поверхности, которую один одержимый манией величия книго-князь забытой эпохи велел перестроить в тайный дворец. Там я попал в зал зеркал, пустовавший, очевидно, не одну сотню лет, так как паутина висела простынями, а сами зеркала затуманились от пыли. И вдруг зал начал вращаться под тихую мелодию, похожую на грустную детскую песенку, сыгранную на расстроенном механическом пианино. По круглым стенам зала тянулись, наверное, сотни зеркал, каждое в собственной золотой раме и каждое от пола до потолка. Одни были разбиты, другие мутные — в этих себя было не увидеть. Но несколько остались достаточно чистыми, чтобы я смог себя узнать. Уже целую вечность я не видел собственного отражения. Мой новый облик и физиономию Гомунколосса я лишь мельком видел иногда в отражении на щите противника или в луже воды, и тогда поскорей отворачивался. Но на сей раз со странной смесью удовлетворения и отвращения я присмотрелся внимательно. Впервые я увидел достоинство и силу, которые излучало мое могучее тело, а также осознал, какой оно внушает ужас. Меня пронизала дрожь счастья и страха. И я вспомнил то мое отражение, которым когда-то любовался в детстве, и желание стать в точности таким, как существо в зеркале. Таким же одиноким.

Я заплакал. Слез я не лил, ведь лишился их, когда Смайк невесть что учинил с моими глазами. Но я чувствовал то же, что и плачущий ребенок, которому кажется, что все его бросили. Ведь я понял, чем стал: подручным Фистомефеля Смайка, палачом, который упивается бессмысленным кровопролитием, лишь бы не вспоминать о том, чем был когда-то. Я увидел чудовище, в которое превратился. Не то, что создал Смайк. А истинного монстра, который спрятался глубоко за слоями бумаги и в рождении которого виноват был я один. Я разбил зеркала. Разнес их все в бешеной ярости. Гомунколосс закрыл лицо руками, и, тоненько попискивая, несколько живых книг подобрались к нему совсем близко, будто хотели его утешить. Он выпрямился.

— Был один охотник за книгами, который с давних пор особенно настойчиво меня преследовал, — продолжал он твердым голосом. — Он решался зайти в туннели, куда не рискнул бы спуститься ни один из его собратьев. Он снова и снова удивлял меня своими уловками, выдержкой и умом. Разумеется, я ему не показывался, но он настолько разбередил мое любопытство, что я начал его изучать.

— Канифолий Дождесвет, — негромко прервал я его.

— Правильно. Его имя я узнал от одного умирающего охотника, который также мне рассказал, что Дождесвет не обычный искатель приключений. Он охотится иначе. Он ищет иные книги. Он не подстерегает других, а пытается держаться от них подальше. Но больше всего меня поразило то, что все хотели его убить, но ему всегда удавалось сбежать или вывести врагов из игры. Однажды я даже помог ему, когда Ронг-Конг Кома решил заживо погрести его под книжным шкафом.

— Он искал тебя, чтобы стать твоим другом, — рискнул тихонько вставить я.

— Вот как? — удивился Гомунколосс.

Я задумался, стоит ли рассказать ему о смерти Дождесвета. Но счел момент неподходящим и решил отложить на потом.

— Тогда я начал задумываться о самом себе, — продолжал Гомунколосс. — Этот охотник показал мне, что в катакомбах возможно нечто большее, чем охота и бегство, убийства, пожирание и смерть. Он старался уйти от столкновения и схватки, а не искал их, как я. Здесь внизу скрывалось гигантское царство бесценного знания, и находилось оно в руках бандитов и убийц, диких зверей, крыс и насекомых, которые бессмысленно его разрушали, делали непригодным для обитания и однажды окончательно уничтожат. Дождесвет же как будто стремился к иному. Я подсматривал за ним, когда он писал заметки, и тайком читал их, пока он спал. Он хотел собрать величайшие сокровища катакомб не затем, чтобы ими обладать, а чтобы их сохранить и сделать доступными для других. Это внушало уважение, и я еще внимательнее стал наблюдать за ним, буквально не отставал ни на шаг. И всякий раз, когда он покидал катакомбы, я подходил все ближе к поверхности, все ближе к городу, чего ранее избегая. Все ближе к миру, который я старался забыть. И тогда случилось именно то, чего я боялся. Меня одолело любопытство, интерес к истинной жизни и свободе, и я начал наблюдать за жителями Книгорода через щели и дыры. Как близко к ним я очутился! Но оставалась магическая граница, которую мне нельзя было переступать. Гигантский спектакль разыгрывался всего в двух шагах надо мной, огромная сцена, на которой прямо у меня над головой творилась вечная трагикомедия, а я смотрел это представление с завистью и тоской. Это была жизнь, которой лишил меня Смайк, истинная жизнь в лучах обоих небесных светил, льющих свет на нашу планету, полная противоположность моему жалкому прозябанию в темноте. Я даже посещал чтения в «Каминный час»: сидел тихонько, как одинокий призрак под лестницей и слушал плохие стихи пьяных поэтов, точно это была музыка сфер. Я подглядывал за литераторами, когда они писали, сидя у себя в подвальных норах. Поверь мне, нет ничего более скучного, чем наблюдать за процессом создания произведения, но я не мог насмотреться, как какой-нибудь бледный, изможденный новичок карябает пером по дешевой бумаге. Так выглядел и я в состоянии высочайшего счастья, в прекраснейшие часы моей жизни.

И моя ненависть к Смайку становилась все чудовищнее, все больше заполняла мои мысли. Я составил план, как проникнуть в библиотеку червякула и там его подстеречь. Рано или поздно он туда спустится, и тогда я ему отомщу.

Но пытаясь попасть в это подземелье, я всякий раз терял дорогу в окрестном лабиринте и никак не мог попасть к своей цели. Смайки, вероятно, столетиями возводили защитные сооружения вокруг своих владений, бесконечно их совершенствовали, и эта библиотека была поистине недоступна — самая сложная головоломка катакомб. Дни, иногда недели уходили у меня на то, чтобы выбраться назад, а однажды я и в самом деле едва не погиб от жажды. В конечном итоге мне пришлось признать, что Смайк для меня недостижим. — Гомунколосс застонал. — И тогда я решил, как можно глубже спуститься в подземный мир и никогда больше не возвращаться. Я отрекся от моей жизни охотника на охотников и уходил все глубже в катакомбы Книгорода.

Даже свалка Негорода и окрестные кладбища, даже вокзал ржавых гномов показались мне недостаточно уединенными и заброшенными, я спускался все глубже и глубже. Вот как вышло, что я нашел замок Тенерох. Он напомнил мне безумные строения моего детства, словно в моем воображении я давно сам для себя его построил. И я сделал его своим домом. Здесь я нашел и дорогие мне тени, которые когда-то сбежали от меня и моей ярости. В Тенерохе мы наконец помирились.

Тут я рискнул задать Гомунколоссу один мучавший меня вопрос:

— Ты не знаешь, кто эти тени? Что они собой представляют?

— Должен признаться, не могу дать тебе дельного ответа, — отозвался Гомунколосс. — Я долго над этим размышлял и пришел к выводу, что это неуспокоенные души древних книг, которые были тут похоронены и забыты. И теперь они вечно оплакивают свою печальную участь. Одно можно сказать про Плачущие тени наверняка: они никому не желают зла. Если, засыпая, ты удостоишься чести быть укрытым одной из них, не бойся, дай ей убаюкать тебя. Сны, которыми она тебя наградит, чудесно красивы. Гомунколосс поднялся с трона.

— Я много сегодня рассказал. Даже не помню, когда в последний раз говорил так долго. Я устал. — Он направился к выходу из зала.

— Благодарю тебя, — крикнул я ему в след. — Благодарю за доверие и гостеприимство. Но ответь мне еще на один-единственный вопрос.

Хозяин замка остановился.

— Я твой гость или твой пленник?

— Ты в любой момент волен покинуть замок Тенерох, — отозвался Гомунколосс. — На свой страх и риск.

На том он ушел, и, перебегая из тени в тень, за ним потянулись живые книги.

План

Следующие три дня Гомунколосс не показывался. Время от времени я находил в тронном зале оставленные для меня еду и воду и занимал себя тем, что бессмысленно бродил по замку, осматривая кошмарные архитектурные красоты и слыша шелест в темноте — единственные признаки того, что в этом склепе я не один.

С живыми книгами я заключил безмолвное соглашение: мы оставили друг друга в покое. Они больше не разбегались в панике, стоило мне войти в зал или в комнату, а уважительно расступались, когда я хотел пройти. От случая к случаю я бросал им несколько сушеных книжных червей, которыми они, преодолев первоначальное недоверие, не пренебрегали.

Что до Плачущих теней, то я так и не понял, замечали ли они мое присутствие. Да и вообще существовали ли они бок о бок со мной или населяли какое-то иное измерение, которое лишь случайно пересекалось с нашим миром в том месте, где стоял замок Тенерох. Иногда я видел, как какая-нибудь скользит, рыдая в полумраке, и у меня становилось невыносимо тяжело на сердце, и я радовался, когда она исчезала.

Однажды, когда я лежал в полутьме и пытался заснуть, одна вошла и со вздохом меня накрыла. Сперва я замер от страха, но очень скоро почувствовал бесконечную усталость и уснул. Мне снился город с удивительными домами, возведенными из престранных материалов: из облаков или перьев, из льда или дождя — а потом я сообразил, что это фантазийные строения Тень-Короля, которые породило его детское воображение. Тут я проснулся, но тень уже исчезла.

Пленник я здесь или гость, но у меня не было решительно никакого желания покидать замок Тенерох «на свой страх и риск». Да и куда мне податься? Назад во владения гарпиров и охотников за книгами? Или еще глубже в катакомбы, если такое вообще возможно?

Если кто-то и способен показать мне дорогу в Книгород, то только Гомунколосс, а потому во время бесконечных одиноких прогулок по переходам и залам я ломал себе голову, как уговорить его отвести меня наверх. Надо признать, позиция для переговорову меня была исключительно слабая, ведь я не мог предложить взамен ничего кроме благодарности. А ему это только разбередит старые раны и заново распалит ненависть к Фистомефелю Смайку. Ведь ему придется смотреть, как я поднимаюсь к солнцу и чистому небу, тогда как сам он вернется во тьму. Не слишком выгодная сделка.

Я снова и снова спрашивал себя, чего же он от меня хочет. Почему именно меня терпит в своем дворце Плачущих теней и живых книг. И зачем он рассказал мне свою историю?

Мне было совершенно очевидно, что без его помощи мне ни за что не выбраться из замка Тенерох, этого узилища вздохов и стонов. Безумие лишь одно…

Безумие лишь одно шуршащими шагами…

Что же мне это напоминает? Ах да, одно место из книги Канифолия Дождесвета. И внезапно я увидел вполне реальную возможность переселить Гомунколосса на поверхность Книгорода. Ведь Дождесвет давно уже нашел решение. Да, это вполне может послужить, так сказать, наживкой для Гомунколосса. Но сперва он должен показаться, лишь тогда я смогу изложить свой план.

Разговор с мертвецом

Под конец четвертого дня (если в катакомбах вообще можно говорить о днях: я просто считал промежутки бодрствования днями, а промежутки сна — ночами) я нашел Гомунколосса в тронном зале, где меня, как обычно, ждала скудная трапеза. Просторный зал был освещен лишь несколькими свечами, ведь хозяин замка предпочитал полумрак. На столе перед ним стояла миска, кувшин и стакан.

— Добрый вечер, — поздоровался я. Гомунколосс долго смотрел на меня молча. — Извини, — сказал он, наконец. — Добрый вечер! Я так давно не слышал приветствий. Честно говоря, я даже не знаю, утро сейчас или ночь. Время тут потеряло значение. Вот, поешь. Садись же!

Он подтолкнул ко мне миску с корнеплодами и пододвинул кувшин с водой и стакан.

— Сколько дней прошло? — спросил он, когда я сел. — Сколько дней, по-твоему, прошло с нашей последней встречи?

— Приблизительно четыре.

— Четыре? — недоуменно воскликнул он. — Так много? А я думал один! Поистине я потерял чувство времени.

Нагнувшись, Гомунколосс достал из-под стола бутылку.

— Хочешь бокал вина к еде? — спросил он.

— Вина? — переспросил я и немного устыдился, что от радостного возбуждения голос у меня пресекся. — Да, я бы выпил немного, — попытался я исправиться, заговорив более спокойным и звучным голосом.

Он налил мне вина в стакан и мне потребовалась вся сила воли, чтобы не выпить его залпом. Я чуть пригубил, и вино показалось мне как никогда вкусным.

— Замечательно! — я прищелкнул языком и сделал большой глоток.

— Извини, что я к тебе не присоединюсь, — сказал Гомунколосс, — но я пью лишь изредка. С тех пор как по венам у меня течет кометное вино, я всегда немного навеселе. Всего два-три стакана вина приводят меня в такое состояние, что компанию я могу составить разве что охотникам за книгами.

— Кровопийственная кровожадность? — глуповато пошутил я, уже расшалившись от пары глотков.

— Можно назвать и так. Твое здоровье!

— Спасибо! — Я отпил еще глоток и еще чуть-чуть расслабился. — А как тут внизу добывают вино?

— В катакомбах можно добыть что угодно, нужно лишь знать как. Это вино из личных запасов Ронга-Конга Комы.

Я едва не поперхнулся.

— Того охотника за книгами? Ты знаешь, где его берлога?

— Разумеется, и время от времени навещаю эту дыру, чтобы перевернуть ее вверх дном. И украсть пару-тройку книг и бутылок. Погнуть железные стрелы, вылить питьевую воду и так далее. Это приводит его в бешенство.

— Почему ты оставляешь его в живых?

— Не знаю. Может, потому что Смайк требовал, чтобы я его убил. Я подумал, если Смайк так его боится, то он, возможно, еще пригодится мне. Когда-нибудь.

— Ронг-Конг Кома отрубил голову Канифолию Дождесвету.

Гомунколосс вскочил, и от этого резкого движения я сжался.

— Кома убил Дождесвета? — Его голос загремел в тронном зале так громко, что живые книги отпрянули и расползлись по углам.

— Нет. Он отрубил ему голову, когда Канифолий был уже мертв. Канифолий сам себя убил. Просто перестал дышать.

— Он такое сумел? — спросил, садясь снова, Гомунколосс.

— Да, это было самое поразительное, что я когда-либо видел.

Некоторое время Гомунколосс мрачно размышлял.

— Что случилось? Как Ронг-Конг Кома оказался в Кожаном гроте?

— Понятия не имею. Он напал на грот с отрядом других охотников. Часть книжнецов они перебили, остальных прогнали. Боюсь, Кожаный грот теперь в их власти.

— Это плохо, — забеспокоился Гомунколосс. — Кожаный грот был последним бастионом разума в катакомбах. Книжнецы отлично о нем заботились.

— Знаю. Ты же меня к ним привел. А почему собственно?

— Я давно уже за ними наблюдаю. Они единственный народ катакомб, который не наживается на книгах. Я думал, у них ты будешь в безопасности. Странно, что охотники сумели его найти. Но рано или поздно это было неизбежно.

— А как ты вообще про меня узнал? — поинтересовался я. Гомунколосс рассмеялся.

— И ты еще спрашиваешь? С тех пор как тебя сюда затащили, ты ведешь себя как слон в посудной лавке. Я случайно оказался в верхних туннелях, когда ты угодил в топорную ловушку Гульденбарта и обрушил полэтажа лабиринта. Грохот, наверное, был слышен даже в Книгороде.

Я понурился.

— Потом ты провалился на свалку Книгорода и разбудил всех ее обитателей, включая исполинского червя. Я наблюдал за тобой с того момента, как ты выбрался со свалки. Когда тебя поймал сфинхххх, я думал, тут тебе и конец. Но тебя спас Хоггно.

— Сам бы ты этого не сделал?

— Скорее всего, нет. Тогда ты еще был не настолько интересен.

— А почему ты это сделал, когда Хоггно собирался меня убить?

— Я подслушал ваш разговор и внезапно решил, что в тебе, возможно, есть кое-что ценное.

— И что же?

— Это что? Допрос?

— Извини.

— Снова ты привлек мое внимание, когда я гулял в окрестностях Тенероха. Помнишь свой дикий крик на дороге ржавых гномов? Уж его-то точно слышали все в катакомбах. Тогда я понял, что ты снова попал в беду.

Мне было очень стыдно. Из его слов следовало, что с первой же минуты в подземельях я вел себя как распоследний идиот.

— Можно кое о чем тебя спросить?

Я кивнул.

— Что, собственно, привело тебя в Книгород?

Поискав по карманам рукопись, я положил ее на стол. Честно говоря, мне хотелось придержать ее до более подходящего момента.

— Вот что, — сказал я.

— Так я и думал, — пробормотал хозяин замка.

— Ты знал, что я ношу ее при себе.

— Я тебя обыскал. Пока ты спал, незадолго до того, как ты наткнулся на книжнецов.

— Да, помню. Ты мне снился.

— Не удивительно, — усмехнулся Гомунколосс. — Так близко я к тебе раньше еще не подходил. Уж, конечно, ты меня учуял.

— Это правда ты написал? — спросил я. — Тогда ты величайший писатель всех времен.

— Нет, — покачал головой хозяин замка. — Это написал тот, кем я был когда-то.

— Я ушел из Драконгора, чтобы найти того, кто умеет так писать.

— Прискорбно, друг мой, — сказал Гомунколосс. — Ты проделал такой длинный и опасный путь и в конце его узнал, что тот, кого ты ищешь, уже давно мертв.

С этими словами он поднялся и вышел из зала. Живые книги собрались у моих ног и выжидательно запищали. Со вздохом бросив им остатки корней из миски, я стал, смакуя, допивать драгоценное вино. Я упустил возможность рассказать Гомунколоссу о моем замечательном плане — просто не хватило духа.

Пьяная образина

На следующий день я проснулся в отчаянном похмелье. Неземная музыка, двигающиеся стены и мельтешащие повсюду живые книги понемногу начинали действовать мне на нервы. Я хотел лишь убраться из этого заколдованного замка, подальше от сумасшедшего фантома, который и рассудок-то скорее всего оставил в своей прошлой жизни. Но и я хорош, тоже, видимо, голову сдал в гардероб при входе в замок! Надо же, я ведь стал проникаться симпатией к чудовищу из бумаги, к кровожадному убийце, к треклятому призраку. Я даже начал привыкать к блуждающим стенам, рыдающим теням и живым книгам! Давно пора дать деру.

На сей раз я не стал бездумно бродить по залам, а целеустремленно принялся искать выход. Пытался запомнить характерные признаки помещений, число столов и стульев, размеры каминов, высоту дверей и лепнину на потолках. И потому целый день скитался без надежды на успех и под вечер, измученный, снова прибрел в тронный зал, где за ужином меня ждал Гомунколосс.

Помимо миски и кувшина, сегодня на столе лежали стопки книг, рядом стояла свеча, которая лучше обычного освещала бумажную маску. На сей раз никакого вина, ведь, как можно было судить по двум бутылкам у его ног, хозяин замка уже крепко выпил.

— Ты припозднился, — сказал он, едва ворочая языком. Он был пьян и в мрачном, вероятно, даже опасном настроении.

— Я кое-что искал.

— Знаю. Но не нашел. — Он нехорошо рассмеялся.

— Да уж, очень смешно, — откликнулся я и принялся есть надоевшие коренья подземного мира.

Потянулась долгая тишина, нарушаемая лишь возней и шелестом живых книг у наших ног. Прервал ее Гомунколосс, спросив:

— Ты веришь, что существует литература, которая вечна?

Тут раздумывать нечего.

— Да, конечно, — ответил я, не переставая жевать.

— Да, конечно! — передразнил Гомунколосс и поглядел на меня угрюмо. — А я в это не верю, — рявкнул он и потянулся за книгой на столе.

— Это, по-твоему, вечность?

Он подбросил книгу к потолку. Не успела она взлететь достаточно высоко, как ее страницы распались, рассыпались в клочья и тонкой пылю медленно осели на пол. Только обложка приземлилась в целости, но и она разорвалась от удара при падении. Из сломанного переплета выползло несколько личинок, на которые тут же со всех сторон набросились живые книги.

— А ведь это классика, — рассмеялся Тень-Король. — «Философский камен