Book: Королевы Иннис Лира



Королевы Иннис Лира

Тесса Греттон

Королевы Иннис Лира

© А. Пудов, перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Лауре Реннет, верившей в эту книгу даже больше, чем я


Часть первая

Все началось, когда волшебница отколола остров от материка, потому что король разрушил ее храм.

Остров, сырой и промозглый, пропитан ее яростью, что заставляет людей, живущих там, быть сильными, резкими и скорыми на расправу. На севере, клешней вверх, расположены горы, а на юго-запад течет черная река, раскидывая на восток, словно пальцы, небольшие ручьи, проходящие через центр острова. Прилив одаривает все деревья и цветы возможностью расти дикими и высокими, питая корни до самых кончиков, которыми они зарываются в скалу. Там, где корни встречаются с камнем, рождаются новые прозрачные родники.

Люди строят каменные святыни вокруг этих родников, священных колодцев, в которых они благословляют самих себя, ритуалы жизни и намерения. Вскоре эти колодцы становятся центрами городов, и в сердце каждой крепости или замка объединяют людей кровью острова. Лорды каждого земельного надела собираются, чтобы построить собор в Белом лесу, где сходятся четыре области. Это сердце острова.

Каждое поколение детей из всех четвертей королевства отдается дикой природе для посвящения или жертвы. Один лорд отдал своего первенца, и это дало начало линии волшебников столь сильных, что другие объединяются и хоронят прах непокорной семьи в морском песке.

Но магия выживает.

На протяжении веков остров сердится и ворчит, окутанный ветром, болотами, долинами пастбищ, защищенных дубовыми лесами, зубчатыми северными горами, полными рубинов, и западными скалами, богатыми медью. В южных болотах острова находится железо, руда, шепчущая тем, кто может услышать, а когда она выкована магией – никогда не раскалывается. Вода в корнях бежит быстро, и земля плодороднее, чем должна быть, и остров процветает, питаясь благословением звездных пророчеств и изобилующей любовью корней.

* * *

Это началось, когда лорд острова прочитал награду за честолюбие в своих звездах и объединяет силу железа и ветра для победы над соперниками, собирая всех под одной короной. Он назвал себя Лир, именем волшебницы, расколовшей остров. В ее честь он возводит огромную крепость на севере, вдоль берегов Черного озера, столь глубокого, что многие называют его пупом острова. Лир коронует себя в самую длинную ночь, святое время для звездного пророчества; предлагает свои кровь и слюну корням острова, свое дыхание – птицам и ветру, свое семя – железу, а веру – звездам.

Это началось вдали от яростного острова, в другом месте, столь отличном по названию и атмосфере, что они могли бы не узнать друг друга, будучи рожденными одной и той же землей. Там молодая женщина попросила у своей бабушки корабль, на котором хочет проплыть по краю их империи. Она жаждала понять мир, испытать что-то не столь широко, сколь глубоко, пока одно не станет целой вселенной. Она говорила, что ее любопытство, как песок в бурю, делающий кости гладкими как стекло. Ее бабушка согласилась, хотя подозревала, что больше никогда не увидит свою внучку. «Бог снова соединит нас вместе», – говорила молодая женщина, но ее бабушка отвечала только старой пустынной молитвой:

«Не забывай: ты будешь воздухом, ты будешь дождем, ты будешь пылью, и ты будешь свободна».

Возможно, это конец.

Это началось в тот день, когда два сияющих сердца родились на острове, одно, когда полумесяцем взошла луна, а другое – когда яркое солнце затмило сияние звезд. Их матери знали, что дети родятся вместе, как часто бывает в случаях с ведьмами и лучшими друзьями, и хотя это первый ребенок для одной и последний для другой, ничего не встало между ними. Они сидели рядом, вытянув руки, чтобы коснуться круглых животов друг друга, стискивая зубы и рассказывая истории о том, что может случиться с их детьми.

Это началось, когда королева усаживается в звездной заводи.

Это началось с семи слов, с помощью которых можно скрепить корону, нашептанных языком деревьев: вкуси наш цветок и выпей наши корни.

Это началось с заходом солнца, в последний раз, когда последний король Иннис Лира входит в собор, расположенный в самом центре острова. Лир никогда не был верен корням, не уделял много внимания колодцам или ветру. Он человек, ведомый звездами, их движениями и узорами, их особой чистотой и стойкостью, не боящийся черных пределов ночи. Для Лира собор – излишество: человек, преданный старому пророчеству, не нуждается в водах корней или в колодцах.

Два огромных зала из резного известняка и серо-голубой гранитный крест в середине святого места, руки Востока и Запада, выровнены с небом, чтобы проследить путь Солнца в день летнего солнцестояния, поэтому-то дневная Звезда и поднимается точно над восточным шпилем; другой зал нацелен на север, где постоянно находится звезда Калпурлагх, или Глаз Льва. В центральной точке, где пересекаются залы, есть свежий, покрытый мхом темный канал из земного чрева, глубоко проникающий в ядро острова. Крыши нет – для чего закрывать небо?

Когда идет дождь, вода омывает каменный пол и впитывается в деревянные скамейки. Она очищает четверть алтаря и заполняет крошечные медные чаши, создавая настоящую музыку всего лишь прикосновением воды к металлу. В солнечные дни тени ласкают живые лозы, выгравированные стихи и знаки на стенах, определяющие времена года и время суток. Весной опускаются облака, чтобы гнездиться вокруг высоких шпилей, вьющиеся, мягкие, влажные и прохладные. Ничто не разделяет небо с землей здесь, в самом сердце Иннис Лира.

Сейчас ночь, и тяжелая луна опрокидывается на восточный шпиль. Еще одно начало, готовое вспыхнуть.

Король одет в тонкие тапочки и расшитый халат. Он стар, хотя и не настолько, чтобы выглядеть развалиной, его волосы спутанные и влажные, а в глазах – горе. Некрашеная туника спадает на колени, почти такие же бледно-серые, как его лицо и длинные пальцы. Этот призрак короля идет прямо к колодцу и прижимает руки к камням, глубоко вдыхая аромат мха, металлический запах крови земли. Дрожь идет по его спине, и он морщится.

«Сейчас», – приказывает Лир, отворачиваясь.

Семь дюжих мужчин выходят вперед с плоским круглым куском гранита. Вырезанный из массивного валуна, который когда-то находился в этом святом колодце, прежде чем вокруг него построили собор. Гранит голубовато мерцает в лунном свете. Слуги неумело ворочают и крутят его, натягивая связывающие его веревки. Они идут медленно, поворачивая гранит к алтарю. Один из слуг рад своей миссии, двое равнодушны, трое слишком волнуются, чтобы быть такими же равнодушными, какими они хотят казаться, а последний каждым граммом сердца желает иметь достаточно сил, чтобы противостоять королю и выразить свое возмущение его неправедностью и нечестивостью.

Люди устанавливают камень. В момент отчаянного колебания последний слуга испуганно смотрит в лицо короля, надеясь на отсрочку, но брови короля сдвинуты, он смотрит на колодец так, будто тот виновен во всем происходящем. Слуга поднимает глаза к небу, лишний раз утешая себя напоминанием, что он ничего не делает без разрешения звезд. И это так же должно быть предначертано судьбой. Должно быть.

Слезы мерцают в ресницах короля, когда гранитная плита опускается, и звук бьющихся друг о друга камней заполняет святилище. С окончательным натяжением канатов колодец закрывается.

Исчезает запах водных корней, как и небольшое эхо, которое король даже и не замечал, пока все было тихо. Король касается камня рукой, лаская его шероховатость, и мрачно улыбается. Пальцами он чертит контур дерева червей – печальное, опасное созвездие.

Это тоже начинается со звездного пророчества.

Но на острове Лира читается так много пророчеств, что лучше сказать – начинается с каждого вздоха.

Лис

В тихой и прохладной роще каштанов, плакучих лип и прямых дубов Аремории Лис опустился на колени на краю неглубокого родника.

Шрамы и свежие царапины портили шикарный загар на его спине, руках и ягодицах. Лис уже снял униформу, оружие и сапоги, сложив их на широкий дубовый корень. Лис, который был также и человеком, облился чистой водой, купаясь и шепча очищающую песню, которая вплелась в журчание родниковой воды. Он набрел на этот источник с первыми рассветными лучами, осчастливленный возможностью находиться в сердце леса, которому всегда мог задавать вопросы.

Налетел ветерок, лизнув его кожу холодным дыханием, и лиственный покров прошелестел: «Добро пожаловать». Лис Бан бодро отвечал на его языке с протяжными гласными, сливаясь в ритме с лесом Аремории. Деревья здесь были более общительными и велеречивыми, чем на скалистом острове, где родился Лис Бан. В Иннис Лире деревья, как правило, твердые и душевные. Их формируют океанские ветры и возможность расти у гор. Не зеленые и сияющие, а серые и синие с холодной коричневой корой, пышным мхом, ползущим по дуплам тонкими листьями и иглами. Они тихо беседовали, раскинувшись низко – дубы и колючие живые изгороди, плетущие слова на ветру, чтобы король их не слышал.

А в Аремории пространство и почва предназначены для шумных деревьев, больше заботящихся о плодах, чем о выживании в зимних бурях или о бессердечных королях. Они общались друг с другом, вздыхали и пели, чтобы радоваться, насмехаться над пестрыми птицами, играть людскими мечтами. Бан потратил месяцы, чтобы завоевать доверие деревьев Аремории, потому что он прибыл сердитым и пропитанным горькими ароматами, слишком острыми для такого молодого возраста. Они не приветствовали вторжение чертополоха, но в конце концов Лис Бан очаровал деревья. Он повзрослел и стал другом деревьев Аремории, словно вырос среди них.

Соскальзывая все глубже в родник, Бан расплел тонкие косички из густых темных волос. Ступни утонули в иле, вода словно обвила его ноги; Лис Бан продолжал свою праздную болтовню с соседними липами, у которых было хорошее чувство юмора. Наконец, с распущенными волосами, падающими на его уши и шею, нагнувшись, он нырнул в родниковую воду.

Все разговоры потускнели. Бан затаил дыхание, ожидая услышать пульс сердца леса. Глубокий колодец мог бы лучше ему помочь, но родник был природным, бьющим из земли. Лис Бан нуждался во внутреннем ритме для правильной связи, чтобы обнаружить магию, которую он мог бы использовать для слежки за отвратительной бургунской армией и удостовериться в ее отступлении.

Покой и прохлада обступили Бана. Он разомкнул губы, впуская в рот воду, сглотнул ее и медленно встал.

Вода струилась с его тела. Невысокий смуглый и поджарый мужчина был мускулистым с выступающими ребрами. Темные волосы, почерневшие от воды, густо нависали над большими карими глазами. Лис Бан моргнул, и капельки воды, как крошечные кристаллы, повисли на концах его колючих ресниц. Найдись свидетели появления Лиса Бана, они могли бы легко подумать, что Бан – магический шип, растущий прямо из родника.

Освежившийся и счастливый, он присел на берегу, чтобы очистить руки от грязи. Лис размазал ее по своим кистям, как перчатки, и разгладил серо-коричневую грязь на своей коже, а потом стал рисовать полосы по всей груди и животу, вокруг гениталий и спиралью вниз по бедрам. Он хлопал ладонями по плечам, стараясь достать спину как можно дальше.

Теперь он полностью стал существом, принадлежащим этой особой земле, приемным чадом благоухающих деревьев. Лис Бан пробирался обратно в лес. Каждый шаг нес слова, шепчущиеся в его ногах: мудрая звезда, мудрая звезда, вперед, этот путь, снова мудрая звезда и ночная звезда, сейчас! Деревья направили его в сторону цели, и наконец Бан достиг самого высокого из них, стоящего на краю леса, где он мог лучше всего ухватиться за ветер, готовый сообщить о бургунцах.

Лиса ждал раскидистый крепкий каштан, чьи корни были довольно далеко от остальных деревьев. Бан увидел взбитую землю долины, где когда-то располагалась бургунская армия. Трава не выжила, за исключением ее рассеянных скоплений: ее растоптали, сплющили и высушили. Заброшенные кострища были словно выжженные рубцы, и Лис мог видеть нагромождения грязи, закрывавшей потайные русла.

Не осталось ни мужчин, ни женщин, и Бан резво рванул по узкой полосе распаханной земли к стволу каштана. Он с ворчанием поймал низкую ветку, вскочил на нее и полез вверх. Дерево было достаточно крепким и не дрожало от его веса. Оно просто усмехнулось в щекочущей хватке Лиса Бана.

Три маленькие птички вспорхнули, потревоженные его вторжением, и каштан призвал Бана подумать о ветках, расположенных на востоке, где Лис уже разозлил нескольких коричневых белок.

Бан взбирался по лестнице из сучьев вверх, к самой высокой северо-западной ветке. Она, обугленная ударом молнии, позволила ему усесться и увидеть долину на много миль вперед и качающийся зеленый лесной полог позади. Лис отодвинул длинные зазубренные листья и, вцепившись в ветку на его плече, старался удержаться на ногах.

Бан стоял, старательно балансируя.

Ветер подхватил его волосы и отбросил с лица. Лис попросил дерево предупредить его, если что-либо приблизится, животное или человек, и открыл рот, чтобы испробовать ароматы воздуха.

Дым, смерть и пыльный вороний мускус.

Бан приподнялся на цыпочки и поймал перо, черное и гладкое. В чернильном цвете Лис видел движущиеся волны людей и лошадей; видел скалы и облака красноватого дыма, сверкающие камни, гнилые цветы и пустую белую руку.

Он скользнул языком по краю пера, плюнул на тыльную сторону ладони и растер о кору каштана так сильно, что кожа закровоточила. Язык птиц был полон мечтаний, и мужчины не могли его истолковывать. Однако Бан усвоил за эти шесть лет в Аремории – по крайней мере он мог использовать боль или кровь, чтобы облегчить перевод.

Рука Лиса теперь пульсировала, и он закрыл глаза – вспомнить пульс тихой весенней воды. Замедляя дыхание, он пустил свое сердце вровень с сердцем леса, через этот фокус нежной кожи.

Множество вороньих образов стали одним целым: армия, одетая в бордовую обвислую форму далеко отсюда, в день и ночь езды, спиной к нему, и Аремория, расположенная лицом к северным скалам Бургуна.

«Спасибо», – сказал Бан на языке деревьев и заправил перо в сгиб листьев – оно стало подарком для каштана. Он предложил обрезать мертвую ветку, но каштан был доволен своим шрамом. Бан тоже скорее любил собственные шрамы за опыт, который они несли, за то, что принадлежали только ему, и он столько всего рассказал дереву, пока возвращался на землю.

Бан приземлился на корточки. В тени вдруг стало холодно. Солнце опустилось за далекие горы, граничащие с краем бургунских земель, и Бан заскучал по своей одежде. Лис вернулся в лагерь, доложил Моримаросу, а затем ел, пил и спал всю короткую летнюю ночь напролет, ни разу не взглянув на сверкающие звезды.

Вечерний лес свистел и гудел. Деревья наблюдали за обычным переходом в сумерки: они следили, как просыпаются для охоты животные, поражались, если видели как король оленей загоняет одинокого волка в ловушку, отдельно от его стаи, или если кролик бежит прямо к дубу, полному сов. Проголодавшись, Бан решил вступить в бой и преследовать волка, чтобы попробовать свои силы. От Лиса теперь пахло лесной грязью, оставался лишь небольшой след его засохшей крови. Это поможет ему сохранить преимущество.

Впрочем, если Лис Бан не вернется в лагерь до наступления темноты, то король начнет волноваться, хотя Бан уже годами пытался научить его – не нужно переживать о его безопасности в лесу.

Эта мысль заставила его губы растянуться в легкую невольную улыбку и подумать: «Люди, хорошие и смелые, как, например, Моримарос из Аремории, тревожатся о таком незаконнорожденном, как Бан».

Лис Бан чуть отвлекся, но вдруг раздался крик-предупреждение трех молодых лип. Они сообщали о человеке, вторгшемся в сердце родниковой рощи.

Сразу же после оповещения Бан низко присел на корточки и продолжил путь на юг, где густая чаща могла его скрыть. Прислушиваясь к нежному жужжанию деревьев, Бан пополз вперед, и видны были только его блестевшие глаза.

На краю рощи Лис Бан лег на живот и сполз под виноградную лозу, наслаждаясь нежным ароматом, несмотря на то, что крючковатые шипы счищали сухую грязь на плечах.

Сидящий на том самом корне, где Бан оставил свои вещи, был не кем иным, как королем Моримаросом, красивым мужчиной средних пропорций, с короткими темными волосами и бородой, в обычной военной форме, за исключением длинного оранжевого кожаного пальто и королевского кольца на указательном пальце. Лис Бан осмотрелся, и деревья подтвердили, что Моримарос сидел один и вскользь читал письмо.

Раздражение и взрыв страха заставили Лиса стиснуть зубы и отползти назад. Он покажет Моримаросу, как глупо быть одному, даже когда война закончилась, даже когда Бургун бежал.



Лис Бан взобрался на дуб и шепотом попросил дерево не двигаться, а потом перешагнул через него, чтобы листья не задрожали и не раскрыли королю его местоположение. Таким образом Бан осторожно переходил с дерева на дерево, как земной святой, и наконец нырнул в объятия дуба, под которым сидел Моримарос. Лис Бан спустился вниз. И даже когда король посмотрел вдруг на затрещавшую ветку, Лис был невидим для Моримароса.

Одним быстрым движением Бан упал на спину короля, кинул руку на его шею и дернул, но Моримарос схватил Лиса за руку и согнул, отбрасывая ступни Лиса Бана выше головы, в мутную воду. Бан перевернулся на руки и на ноги и посмотрел на короля. Глаза и зубы сверкали на грязном, диком лице Лиса.

Моримарос выхватил шпагу, согнул колени, снова готовый защищаться.

– Бан? – произнес он после паузы.

Бан встал.

– Вы очень уязвимы, ваше величество.

– Думаю, это не так, – улыбнулся король. Он зачехлил шпагу и поднял упавшее письмо.

– Зачем выходить в одиночку? Я уже собирался возвращаться. – Бан скрестил руки на груди. Он был обнажен и покрыт магическими царапинами, нарисованными грязью.

– Я редко когда нуждаюсь в одиночестве, а сегодняшний вечер идеально подходит для этого, – произнес Моримарос. Он в легком смущении провел рукой по стриженым волосам. – И я хотел бы поговорить с тобой наедине на конкретную тему, касающуюся этого письма. – Король размахивал им, и Лис Бан мог видеть голубой воск печати Лира, цеплявшийся за край бумаги.

Его кожа похолодела от ужаса, но Бан кивнул, поскольку это был его долг перед королем, его командиром, и не важно, что еще могло случиться с каждым из них.

Лис шагнул в воду и нырнул, позволяя воде объять все его тело. Он не чувствовал ни умиротворения, ни прохладного покоя, когда вода смыла грязь, пощекотала спину и колени. Нет, Лис Бан ощущал лишь рев подавленных воспоминаний: сжатые кулаки и пренебрежительные слова; отвесные пики, бьющиеся волны и вой, мощный ветер, мучительный сладкий смех и черные глаза с короткими, завитыми ресницами; крошечные радужные жучки.

Бан, незаконнорожденный Эрригал, очищал кожу и крутился волчком – раз, два, три. Затем встал, вытер лицо, выплюнул воду и потряс головой, как собака.

Когда Лис Бан поднялся, он подумал о своем ареморском имени, которое приобрел, пытаясь вернуть себя к центру.

Лис. Лис Бан.

Его глаза открылись, и Лис увидел, что Моримарос протягивает ему брюки. Бан пробормотал «спасибо» и надел их, затянул в талии и смахнул шерстяной рубашкой капли воды с лица, шеи, груди и рук.

– Сейчас, – сказал Моримарос, пожимая плечами, – у меня есть вино на сгибе этого корня. Читай письмо.

Бан последовал за королем, напоминая самому себе, что ему здесь доверяют. Лис Бан был даже удостоен большого венца Аремории. Чего бы ни хотел Лир, но Лис хотел напасть на него со стороны Моримароса. Мужчины сели вместе.

Моримарос передал письмо и откупорил зубами коричневую стеклянную бутылку вина. Текст был грубо нацарапан на пергаменте. Бан прочитал:

«Достопочтенному королю Аремории Моримаросу,

Мы, Иннис Лир, приглашаем Вас присоединиться к нам в нашей Летней резиденции для редкого небесного события. Полуденный суд начнется примерно через две недели после написания этого текста, в полнолуние, после полного восхода Трона, чтобы отметить восхождение Королев осени. Будут присутствовать величайшие личности нашего острова, и мы с нетерпением ждем Вас, чтобы представить нашей младшей – той самой девушке, с которой Вы переписывались последние месяцы и которая, как я надеюсь, пребывает в Вашем сердце. Нам не терпится познакомить дочерей с их звездными путями, и знайте, что Ваше присутствие поможет нам достойно осуществить это желание.

С благословением звезд в наших словах,

Лир»

Бан сумел спокойно прочитать это письмо, несмотря на то, что оно затрагивало имя Элии Лир. Он перечитал документ, и Моримарос помахал перед Лисом Баном бутылкой.

Бан, томимый жаждой сжечь память, долго пил. Вино было сладким и свежим, его было очень легко пить, в отличие от эля или вина Иннис Лира. Даже сейчас Лиса Бана охватывала тоска, тянувшая вернуться, чтобы снова прикоснуться к железной магии Эрригала, чтобы все исправить и показать отцу и королю, кем он стал. Доверенное лицо короля, известный солдат и шпион. Важный. Необходимый. Заслуженный.

Желанный.

– Вы были с ней знакомы? – спросил Моримарос, прерывая разрозненные мысли Бана.

– С самой младшей принцессой? – Бан избегал называть ее имя, в отличие от короля.

– Элия, – продолжил Моримарос. – Она – служитель звезд, как мы слышали, и предпочитает это звание своему имени. Я однажды видел ее, уже давно. Когда ее мать умерла, я ездил в Иннис Лир на церемонию, продолжавшуюся в течение года. Принцессе Элии было тогда всего девять. Я первый раз оказался в другой стране, выступая от Аремории, хотя мой отец, разумеется, еще был жив. Мне было двадцать.

Моримарос отхлебнул вина. Лис Бан изучал короля, стараясь не вспоминать, как он разговаривал с Элией, прикасаясь к ее пальцам. Моримарос был сильным человеком, холеным и красивым и одним из тех действительно хороших людей, каких когда-либо знал Бан. Элия заслужила такого мужа, однако Лис Бан не мог представить, что она может жить здесь, в Аремории, вдали от вьющихся островных деревьев, суровых болот и неба, полного звезд.

Бан покачал головой. Он подумал об Элии, хотя и пытался забыть о ней еще задолго до того, как стал Лисом. Думал о смуглой глади ее щеки, ее черных, как воды, глазах, о медных проблесках в облаке темно-коричневых кудрей. О ее теплом рте и страстных молодых руках, о смехе, о радости, с какой она влилась во впадину дерева, шепча дубам, корням, воробьям, червям и бабочкам. Больше всего Лис Бан думал о ней, когда был один во вражеских лагерях, или смывал кровь с клинка, или во время тесных и вонючих дней в тайниках, которые ему создавали корни. Она фактически спасала его, сохраняла его спокойствие, поддерживала Бана в здравом уме. Его воспоминания о ней помогли Лису остаться в живых.

– Вы были с ней знакомы? – спросил еще раз Моримарос.

– Совсем чуть-чуть, сэр, – ответил Бан.

И все же полнее, чем с кем-либо в своей жизни. Когда-то эта девушка знала его лучше всех, но Бан не знал, каков был бы ее ответ, задай ей кто-то этот вопрос сегодня. В эти пять одиноких, проклятых лет она не писала ему, и Лис Бан ничего не посылал ей, ни слова на крыльях ареморских птиц. Что нового она может услышать от незаконнорожденного? Тем более сейчас, когда они выросли.

Король сказал:

– Я уезжаю на следующей неделе в плавание вокруг южного мыса к Летней резиденции.

Бан рассеянно кивнул, уставившись на грязь вокруг пальцев ног.

– Возвращайся в Иннис Лир со мной, мой Лис.

Лис кивнул головой. «Да», – подумал он, удивившись своей злости.

Король Моримарос смотрел ясными голубыми глазами на Лиса Бана. Его рот был расслаблен, ничего не демонстрируя – особое умение этого короля. Он мог надеть маску, держа в тайне свое истинное мнение и сердце.

Дом.

– Я… Я не был бы хорошей опорой, ваше величество.

– Бан, теперь зови меня Марс. Можно и Нованос.

– Когда мы обсуждаем Лира, это сильно напоминает мне о моем настоящем месте, сэр.

Моримарос поморщился:

– Твое место рядом со мной, Бан, куда бы я тебя ни отправил, хотя я знаю, что старый король думает о тебе. Его дочь того же поля ягода?

– Элия – добрая девушка, – ответил Бан. – Впрочем, не знаю, каким образом я смогу вам там помочь.

Король Аремории глотнул еще вина, а затем передал бутылку Бану. Лис почувствовал у короля в голосе затаенные честолюбивые нотки, когда тот произнес: «Бан Эрригал, Лис из Аремории, у меня есть для тебя игра».

Элия

Самая младшая дочь Лира бросилась на склон горы, хватая ртом достаточно холодный воздух, способный рассечь ей горло. Она прикрепила тяжелую кожаную сумку повыше на плечо и взяла путь покруче, чтобы прийти вовремя. Девушка резала пальцы о грубую желтую траву, ее ботинки скользили по выступающему известняку. Она споткнулась, задрала юбки повыше и затем взобралась на широкую вершину – наконец-то достигла цели.

Элия Лир лежала, перекатившись на спину, и счастливо вздыхала, несмотря на простуженное горло и грязь под ногтями. Вверху небо, окантованное нежными розовыми облаками и синими силуэтами гор, убаюкивающими эти пустоши, переместилось в сторону ночи. Она вздрогнула и прижала руки к груди. На севере Иннис Лира даже лето веяло морозным воздухом.

Впрочем, одиночество и близость к небу, которого она надеялась достигнуть, были для Элии величайшим блаженством. Здесь в тихом, великолепном разговоре присутствовали только ее дух и звезды.

Звезды никогда не заставляли Элию почувствовать себя злой, виноватой или несчастной. Звезды плясали именно там, где и должны. Звезды ни о чем ее не просили.

Элия взглянула на фиолетовое небо. Отсюда она ясно видела западный горизонт, где в любой момент могла появиться Звезда первых птиц и повиснуть, как бриллиант, на вершине Горы зубов.

Золотую пустошь будто смело, и она спустилась прочь от пиков и долин, омраченных выступающими валунами, похожими на упавшие куски луны. Ветер рыскал по воздуху, нашептывая песню с северо-западного края гор, направляясь на юг в сторону отдаленного Белого леса и на восток в направлении соленых вод канала. Принцесса здесь чувствовала себя брошенной, но темные долины скрывали дороги и небольшие скопления домов. Это было место, где жили семьи тех, кто заботился об овцах и козах, пасущихся на этой земле. Некоторые из них могли видеть веснушчатые холмы с серым и белым.

Если бы Элия посмотрела на юг, то смогла бы увидеть цепляющуюся к известковому выступу звездную башню, построенную для военных целей много веков назад старым лордом, еще до того, как остров был объединен. Первый король Лир конфисковал башню для звездных жрецов, открыл укрепленные стены и оставил их рушиться, но с юга Лир с помощью драгоценного дерева и сланца сделал башню выше, и с тех пор это стало идеальной позицией для создания точных звездных диаграмм и чтения знаков на каждой точке горизонта. Элия жила и училась там с прошлого года, когда ей исполнилось девятнадцать. Каждое утро она ставила звездные точки на лоб, чтобы доказать свои навыки в качестве жрицы и пророчицы, она еще не считала себя мастером, но надеялась, что в один из дней сможет так сказать о себе.

Этим утром знаки были туманны, как это часто бывало. Элия большую часть времени проводила, расчесывая спутанные, растрепанные ветром кудри. Ее компаньонка, Аифа, заботливо оборачивала вуаль или шарф вокруг волос Элии либо просила использовать ленты или по крайней мере заплетать косы, чтобы держать волосы вместе, как и подобает принцессе, не говоря уже о пророчице. Элия предпочитала оставлять волосы распущенными, ухаживая за ними только с помощью бергамотового масла из Третьего королевства и иногда используя несколько украшений. Эта особенность контрастировала с привычками ее сестер, ведь никто из них не покинул бы своей спальни без завершенных и совершенных нарядов.

Аифа постоянно огорчалась – дескать, Элия совершала ошибку, не задумываясь о привычках родных сестер. Как и отец компаньонки, которого справедливо называли Дураком, женщина всегда затевала спор, таким образом поддерживая семейную традицию. Этого было достаточно, чтобы Элия была благодарна за эти похищенные моменты одиночества.

Сидя, принцесса положила кожаный мешок на колени и развязала ремешок. Элия вытащила сложенную деревянную раму и рулон пергамента – отметить на диаграмме процесс появления звезд.

Девушка держала пари с мужчинами из донбудханских казарм, что сегодня ночью Звезда Первых Птиц наконец-то переместится в состояние сияния над далекой вершиной. Данна, звездный жрец и ее наставник, не согласился с девушкой, когда она рассказала ему об этом. Поэтому-то он наблюдал с крыши звездной башни, как Элия поднималась сюда, все выше и выше, чтобы увидеть первой. Победа играла для нее куда большую роль, чем просто горстка монет, на которую она сделала ставку.

Ох как шокировало бы ее отца такое пари.

На мгновение девушке захотелось, чтобы он был здесь, с ней.

На лице Элии снова появилась улыбка, когда она представила, что преобразовывает эту историю в форму, приемлемую для Лира. Предполагая, что она выиграла, конечно. Если бы девушка проиграла, она бы никогда не призналась в этом отцу.

Младшая принцесса была любима покойной матерью, будучи маленькой, приятно полной, чьи кожа, глаза, волосы, свивающиеся в восторженные локоны, имели приятный коричневый цвет. Отец Элии был высоким и бледным, как известняк, с самыми что ни на есть прямыми каштановыми волосами. То, чего жене не хватало в его внешности, она получила в обмен на воззвание к звездам.

Лир сказал бы: «Звезда Первых Птиц ярче других звезд, и она, в отличие от любой другой, движется. Все из-за ее фиксированного узора, но пока что вместе с пятью ее сестрами. Звезда Птиц пролетает через все остальное, влияя на формы и созвездия. Когда ты родилась, моя звезда, Первая и Третья птичьи звезды увенчали твой Калпурлагх».

Элия сердцем чувствовала картину своей диаграммы рождения и гениальную звезду в ее центре – Калпурлагх, ребенок-звезда, символизирующий храброе сердце и верность. Звезда Первой Птицы отличалась чистотой намерений, а Третья парила недалеко от корней Дерева червей, поэтому характерной чертой ее Звездного ребенка было отвлечение на святые мысли, так же как и на мысли о тлене. Отец Элии говорил, что влияние Червя в данном случае означало следующее: Элия всегда будет менять других или мир на тот, какой она не может видеть или предсказывать. Элия удивлялась, а если святые мощи или некоторые другие объекты труда Червя могут иметь другой ответ, но Лир отказался портить свидетельства своей королевской звезды такими вопросами, поэтому дочь не могла ничего возразить. Для него звезды были безупречны и не связаны со смертью, грязью, животным вожделением или инстинктом. Вся магия мира существовала прямо под звездами, и под ними же волшебство должно было оставаться.

«Бан мог знать, какое дерево спросить», – подумала Элия, а потом прикрыла губы пальцами, как будто произнесла это вслух. Имя Бана нужно было изгнать из ее сердца навсегда, как изгнали много лет назад его самого.

Предательство и томление закрутились в горле девушки. Все происходило против ее желания отказывать себе даже в воспоминаниях о Бане. Элия глубоко дышала и представляла, что ее чувства проявляются в дыхании, и это делало девушку холодной и спокойной, как звезда. Странной. Чистой. Отстраненной. Элия давно поняла – запретные страсти нужно держать в узде.

Однако Элиа являлась дочерью Лира, и всю ее семью обуревали нешуточные эмоции: Гэла, старшая принцесса, носила гнев и презрение, словно доспехи; Риган искусно манипулировала собственным сердцем, а также сердцами других людей; и король хранил горе и оставшуюся любовь внутри по жестким правилам, хотя они никогда до конца его не сдерживали. Элия, к несчастью, слишком легко влюблялась, как ребенок: в остров, в ее семью, в него, ветер, корни и звезды. Впрочем, любовь была грязной. Только звезды не менялись, и поэтому лучшим выходом было соответствовать желаниям отца – верности, силе, чистоте звездного света. Святая Иннис Лира, а не третья принцесса.

Девушка могла выдерживать тяжесть разочарованных взглядов Гэлы и ответ Риган, сочетающий лукавую издевку с учтивостью. Элия могла забыть тоску, заботы, но и любую радость и непреходящую скорбь из-за того, что ее сестры вообще о ней не заботились. Младшая принцесса могла вытерпеть бушующего Лира и успокоить его вместо того, чтобы набрасываться на отца, делая ему еще хуже, как Гэла и Риган. Изгоняя любую сильную эмоцию, рассеивая ее в солнечном свете, как туман с озера, Элия ничего не чувствовала, кроме отражения звезд.

«Там».

Элия прошептала про себя, моргая, и поймала блеск далекой Звезды Первых Птиц. Это было только световое мерцание, и девушка приостановила дыхание, чтобы сфокусировать взгляд, желая, чтобы ее сердце могло задрожать от этого прекрасного момента.

«Элия!»

Повернувшись на зов и посмотрев на крутую южную дорогу, Элия сначала не увидела ничего, кроме далекой стаи крошечных стрижей, мечущихся вблизи земли. Потом девушка различила, как ее компаньонка Аифа машет обеими руками, и всадник, склонившись над седлом, продвигается вперед к внутреннему двору звездной башни. Нагрудник в форме звезды поблескивал в вечернем свете. Всадник был в подпоясанном темно-синем гамбезоне, являвшемся знаком, что он – солдат короля. Из задней части седла торчали три флага: на одном был белый лебедь Лира, на другом – бордовая корона Бургуна, на третьем – обычное оранжевое пространство, принадлежащее королю Аремории.



Письма.

Элия прикоснулась рукой к неокрашенному вороту платья, месту чуть большему, чем ее сердце. Последнее письмо от отца находилось там, скрытое между швом и кожей. Оно прибыло позавчера; его текст не вызывал беспокойства, а содержал обычные глупости, какие он слал и слал. Тексты, преисполненные расчетами над его собственной звездной картой, сплетнями с Летней резиденции, раздражением от военных интересов первой дочери и насмешками над нравом своего второго зятя. На этот раз все же было какое-то явное отличие от прежних писем.

«Далат, моя дорогая», – нацарапал Лир своей легкой, небрежной рукой.

Это было имя матери Элии, которая умерла двенадцать лет назад, и этого оказалось достаточно, чтобы разбить сердце дочери.

Поднявшись на ноги и запихнув пергамент обратно в сумку с диаграммами, Элия неохотно зашагала на юг, направляясь к дороге.

Она с удовольствием осталась бы и сделала свою работу, но знала, что ожидание нового письма отвлечет и она собьется со счета, потеряет небесные узоры, даже если будет покорно их записывать. Элия не обращала внимания на письма от других королей, из Бургуна и Аремории, ухаживавших за ней, исходя из политического и военного контекстов. Подобные вещи Элии не касались: она никогда не выйдет замуж, как уже давно решила девушка. У обеих ее сестер браки были неоднозначные. Муж Гэлы был зверем, хотя такого уж мужчину, казалось бы, она для себя выбрала. Семья мужа Риган уже на протяжении нескольких поколений являлась врагом дома Лира, и существовала угроза, что Риган там себя потеряет.

Нет, Элия вышла бы замуж только за звезды, жила бы как одинокая жрица и заботилась о больном отце, никогда не подвергаясь опасности испытать слишком сильную земную любовь.

Это последнее, вводящее в заблуждение приветствие Лира было еще одним доказательством опасности. Когда их мать скончалась, Лир словно потерял сердце и все то, что держало его разум в покое, а поступки – в балансе. Ее сестры все больше отворачивались и от Лира, и от Элии. Остров тоже как будто замкнулся в себе. Урожаи становились менее обильными, и все большую силу набирал холодный, режущий ветер. Люди и природа находились в трауре по погибшей, всеми любимой королеве.

«Далат, моя дорогая».

Звезда сигнализирует, что те прошлые ночи не давали Элии ни комфорта, ни ориентиров, хотя Элия отмечала каждый уголок неба. «Могу ли я спасти Лира?» – спрашивала девушка снова и снова.

Ответа не последовало, хотя она записала и отбросила дюжину мелких пророчеств: надвигается буря; лев не съест твое сердце; ты родишь святых детей; Роза выбора будет цвести льдом и яростью. Они ничего не значили. Там не существовало звезды по имени Роза выбора – только Роза тления и Роза света. Львы никогда не жили в пространстве Иннис Лира. Земные святые давно покинули мир. И шторма всегда были в конце лета.

Способы узнать истинный ответ – спросить деревья, послушать голоса на ветру или глотнуть воды корней. Такой была мудрость Иннис Лира.

Элия остановилась, вспоминая, как ее босые ноги копошились в шероховатой траве, а пальцы рук скользили над землей, охотясь на сверчков и жирных переливающихся жуков.

Девушка вспомнила, как однажды Бан взял ее руку в свою и положил блестящего зеленого жука на ее палец, будто это было изумрудное кольцо. Она хихикала, ощущая щекочущие ножки насекомого, но не отпускала, глядя ему в глаза: зеленые, коричневые и блестящие, как панцирь жука. «Жемчужина земли для звезды неба», – сказал Бан на языке деревьев.

По правде говоря, девушка с трудом помнила, как шептать слова, которые могла бы понимать земля. Очень давно она поклялась никогда снова не говорить на этом языке.

С того времени, как он ушел.

Темнота скрыла пыльную белую дорогу, и Элия наконец добралась: солнце почти полностью исчезло, луна не взошла, а в звездной башне не зажгли факелов, которые могли испортить ночное зрение их жрецов.

Аифа стояла возле лошади посланника, пытаясь забрать письма, но уже явно не в первый раз солдат сказал:

– Я отдам их только жрице Данне или самой принцессе.

– Я здесь, – произнесла Элия. Ей не нужно было ничего доказывать, достаточно ее присутствия; не было других женщин, похожих на нее и ее сестер во всем Иннис Лире. Больше нет. Нет в течение половины ее жизни.

– Леди, – посланник поклонился. Он начал спускаться с лошади, однако Элия покачала головой.

– Нет проблем, сэр, если вы будете верхом. Я возьму свои письма, а вы… добро пожаловать в башню с простой едой и скромным жильем, или вы можете вернуться в Дондубхан и спать в их казармах. Только подождите утром мой ответ перед вашим отъездом.

– Благодарю вас, принцесса, – ответил мужчина, вынимая письма из коробки, находящейся на седле.

Девушка протянула руку, чтобы забрать их, и по юношеской привычке, выработанной еще в замке, спросила имя всадника. Он назвался и поблагодарил Элию. Принцесса и Аифа отошли с его пути, посланник повернул лошадь и направил ее по дороге к казармам.

Элия с письмами направилась к звездной башне, изучая три печати. В кожаном мешке девушка несла свои диаграммы и рамки, зеркала-свечи и палочки древесного угля. Мешок сильно давил на плечи, и она сгорбилась, устраиваясь на склоне болота.

– Вы следили за своей звездой? – поинтересовалась Аифа, неуклюжая и красивая, как молодая охотничья собака, с простой белой кожей, розовеющей от избытка чувств, и каштановыми волосами, перевязанными вьющимися лентами. В отличие от Элии, одетой в серое шерстяное платье – униформу звездной жрицы, Аифа носила ярко-желтое платье и корсет в темно-синем лирском цвете.

– Да, – прошептала Элия, все еще глядя на письма.

Прошло достаточно много времени, но девушка все никак не могла выбрать письмо, которое откроет первым.

– Элия! Позволь мне, – протянула руку Аифа, и принцесса передала ей письма из Бургуна и Аремории.

Откашлявшись, Аифа разорвала бургунскую печать, развернула письмо, а потом чихнула.

– На нем есть парфюм, о, звезды.

Элия закатила глаза, как того явно и желала Аифа, а затем дочь Дурака продержала письмо до сумерек и лишь потом начала читать.

– «Моя дорогая, я надеюсь…» Принцесса Лир Элия, он такой прямолинейный! Пытается этого не признавать, поэтому-то вы должны каким-то образом дать ему разрешение или нет. «Я хочу признаться, посредник доложил мне о вашей нежной, элегантной красоте…» Что такое «элегантная красота», как вы думаете? Олень или ива? Очень интересно и другое: он не дает какого-то поэтического сравнения. У бургунцев нет воображения. «Вы – нежная, элегантная красавица, и я не могу ждать еще много месяцев, чтобы лично убедиться в этом. Я недавно потерпел поражение в битве, но мысли о вас сдерживают мои тело и честь в вертикальном положении, хотя мое сердце тяготится…» – Что касается вертикального положения тела, я знаю, о какой части он говорит, и это крайне нескромно с его стороны!

– Аифа! – засмеялась принцесса, прикрыв рот руками.

Аифа закрыла рот, поморщила нос и молча стала пролистывать письмо.

– Бургун полон лести, и, несмотря на неудачу на поле боя, мужчина все еще считает себя красивым и мужественным. Возможно, супруга растопила бы его сердце… То есть сделала лучшим солдатом. «С любовью, страстно ваш, Улло Бургунский». Земляной червь, мне он не понравился. Теперь к королю Аремории. Интересно, если Улло знает генерала, который его победил, он будет с вами судиться?

Элия притянула колени к груди и наклонила голову, чтобы лучше слышать.

– «Леди Элия», – пишет Моримарос. Вот это мне нравится гораздо больше. Простое, но изящное приветствие, если можно так выразиться. «Леди Элия, в моем последнем письме я дал понять, что приближаюсь к концу кампании против притязаний Бургуна…» Король отказывается даже дать Бургуну титул королевства! Какое милое пренебрежение. Конечно, король знает, кто его соперник. «…и уже сейчас я могу доложить – в нашем последнем противостоянии я выиграю, и, уверен, именно этот политический сдвиг изменит направление ваших мыслей в пользу Аремории. Я так думаю, но если и нет, то добавлю – у нас в этом году почти беспрецедентный урожай ячменя на юге…» Элия! Мои звезды! Там есть список зерновых культур Аремории! Он не высказывает свои надежды, связанные с вами, но и ничего не говорит о себе! Мы вообще знаем книги, которые ему нравятся, или философию, которой он придерживается? По крайней мере, Бургун видит в вас женщину, а не просто упражняется в письме.

– Ты склоняешься в сторону Бургуна? – поинтересовалась Элия.

Повернувшись спиной к серебристому свету, все еще цепляющемуся за горы Уэст, Аифа быстро взглянула на принцессу и протянула ей письмо. Элия увидела – оно состояло из трех идеально выровненных абзацев. Аифа развернула письмо и начала читать:

– «Я обратился к вашему отцу, чтобы приехать в ближайшем будущем в Иннис Лир, и вы могли бы посмотреть на меня и, возможно, рассказать что-то о моих звездах». О. О, Элия, вот так. Это его последнее решение, и, возможно, этот человек не такой уж и сухой. Его подпись точно такая же: «Ваш король Аремории». Мне она не очень нравится. Даже не его имя, а скорее чересчур величественное старинное наименование. Это словно твоя сестра отказывается называть Коннли иначе, как Коннли, когда все знают, что у него есть еще и имя.

Элия закрыла глаза.

– Это не письмо мужчины женщине, а корона, передаваемая короне. Меня подобное совсем не волнует, но, по крайней мере, честно.

Шелест юбок Аифы, хлопнувшихся на землю рядом с принцессой, сообщил ее реакцию.

– А письмо твоего отца? – тихо спросила Аифа.

– С тем же успехом можно зажечь свечу. С меня на сегодня хватит звезд.

Пальцы Элии прошлись по краю письма; оно было такое тонкое – только одна пергаментная страница, в то время как ее отец мог прислать и пять-шесть плотно сложенных листов. Аифа вынула из кожаного мешка тонкую свечу и подсвечник, прикрепленный к небольшому, изогнутому зеркалу. Молодая женщина прошептала слово на языке деревьев, щелкнула пальцами – и появилось крошечное пламя. Элия неодобрительно поджала губы и так резко сорвала восковую печать письма, словно переломала крылья полуночному голубому лебедю. Аифа поставила свечу в подсвечник так, чтобы пламя освещало зеркало. Это устройство предназначалось для освещения звездных карт, сохраняя яркость для глаз жрецов, которым нужно было смотреть высоко-высоко в самую тьму небес. Аифа направила весь свет от устройства на письмо и на каракули Лира.

Элия, моя звезда…

На секунду принцесса остановилась, почувствовав облегчение. Слова запрыгали перед ее глазами. Элия глубоко вздохнула и продолжила. Она пробормотала вслух содержание письма: «Наша долгая летняя разлука подошла к концу. Возвращайся домой на Полуденный двор, в третий полдень после того, как Трон ясно взойдет. Когда будет полная Луна, тогда-то и благословят мои поступки. Я должен сделать начертанное звездами для моих дочерей, и наконец все существа будут на своих местах. Твои женихи тоже приглашены. Мы встретимся с ними и переговорим. Твой любимый отец и король».

– Это все? – спросила Аифа недоверчиво. Она прижалась лицом к щеке Элии, чтобы взглянуть на письмо. – Когда же? Трон является частью королевской очередности, а они начались месяц назад… Это… второй? После Летней гончей? Так…

– Шесть дней, – сказала Элия. – Зенит наступит через шесть дней, когда Луна станет полной.

– Почему он не может просто сказать: «приезжай на День деревьев на следующей неделе»? Что король имеет в виду? Все существа на своих местах. Назовет ли он Гэлу своей наследницей? Это уничтожит остров, но такой шаг неизбежен. Гэлу когда-то должны короновать.

Элиа сложила письмо:

– Надеюсь. Тогда зимой у нас может появиться новая королева. Отец теряет свои способности, его колебания порождают множество интриг и заговоров.

Девушка посмотрела в сторону запада, туда, где должен был мерцать яркий бриллиант Звезды Первых Птиц.

Однако звезду, словно меч, пересекала полоса длинного черного облака.

Риган

На изумрудном востоке Иннис Лира расположилась семейная резиденция герцогов Коннли – замок из местного белого известняка и синего шифера, импортируемого из Аремории. В свои сто лет он был самым молодым из жилых замков, построенных вокруг старого черного замка, из которого герцоги некогда правили. Никакой город не мог заполнить пространство между стенами, разграничить стороны, хотя в дальнейшем южная долина расцвела стараниями людей, преданных герцогу, как и долины на севере и западе. Никто не мог отрицать способность семейства Коннли вдохновлять на преданность.

Возможно, потому что они были вызывающе, твердо уверены в себе. Может, из-за их исследований работы червей и уважения к языку червей, несмотря на государственные указы. Или по другим причинам – они были очень красивы и стремились отразить личные качества в замках, дорогах и местной налоговой политике.

Замок Коннли состоял из концентрических, возвышающихся стен, причем каждая была выше и красивее предыдущей, а в центре новый белый камень соседствовал рядом со старым черным. По крайней мере, именно так обстояло дело внешне, поскольку внутренности черной крепости давно рассыпались. Деревья росли из центра здания; виноградные лозы и ползучие цветы захватили щели и арочный дверной проем. Булыжники треснули и погрузились в землю сильнее, чем во времена прошлого поколения. Древний дуб раскинулся в самом сердце крепости. Его посадил один из лордов в качестве колонны его тронного зала еще в те времена, когда магия предков окутывала остров и мало кто заботился о звездном пути. Именно там жена нынешнего герцога Коннли сохранила святыни и рабочие алтари. Она опускалась на колени среди извилистых старых корней, окруженных яркой лужей крови.

Риган, вторая дочь Лира, пришла в тенистый двор послушать шепот островных деревьев и переделать район благословения, укреплявший ее магию в Иннис Лире. Каждый алтарь был создан с использованием куска утеса, перенесенного ее собственными руками из уголков острова во всех четырех направлениях. Район благословения обосновался напротив рушащихся каменных стен с разрешения дуба, связанного тремя сезонами роста и спада. Магия проходила прямо сквозь сердцевину дуба, и его корни глубоко ныряли в островную скалу, чтобы слышать другие мощные деревья, передающие слова Риган и собирающие для нее проблемы, жалобы и надежды всех, кто еще говорил через ветер.

В эти дни было много жалоб, и хотя ее алтарное благословение должно было продержаться целый год, волшебство острова стало столь замкнутым, что Риган приходилось благословлять алтари каждый сезон. Она должна была жить около водных корней, но такие святые колодцы были запрещены, и принцессе приходилось полагаться на ведьму Белого леса для стабильного снабжения.

Переделка и благословение алтарей происходили после обеда, и Риган только что перешла к последнему алтарю на востоке, когда почувствовала мизинец на спине.

Молодая женщина замерла, сказав себе, что это игра ее воображения, и так и осталась на коленях перед восточным алтарем. Впрочем, язык деревьев не был для нее легок; все внимание Риган было сосредоточено на ее чреве – девушка едва дышала.

Риган не могла не заметить легкий приступ тошноты, она испытывала ее и раньше, и когда тошнота появилась, между бедер свернулся клубок, сильно напряженный и давящий.

Холодные темные руки принцессы задрожали. Она знала эту боль и как вести себя до того, как недуг пройдет.

Это удалось, но Риган ощущала движение от бедер и вверх по позвоночнику. Горячо, потом холодно, а теперь – жарко, и снова холодно и жарко.

– Нет, – прошипела Риган, сильно царапая ногтями каменный алтарь. Один треснул, и вновь возникла боль. У молодой женщины перехватило дыхание, и, словно сломанное ожерелье, оно все время тянуло ее вверх, вверх и вверх. Риган стучала зубами. Она в ярости обнажила их и заставляла себя дышать долго и медленно.

Это была она? Неужели такая неудача становилась симптомом разлома острова?

Любое животное может быть матерью. Их детки в гнездах, лачугах и скотном дворе. Только Риган не смогла присоединиться к ним.

Когда у Риган пошла очередная схватка, она закричала, оттолкнулась от алтаря и плотно прижалась к коленям. Девушка прошептала себе, что она была здоровой и нормальной, а главное, сильной, словно могла изменить положение вещей, приказав телу повиноваться ей.

В паузу Риган начала задыхаться, но стиснула зубы и встала на босые ноги. Риган предпочитала строгий наряд даже в замке ее мужа, Риган однако сегодня пришла к алтарям, одетая лишь в тонкое красное шерстяное платье и без нижнего белья. Она оставила тапочки снаружи арочного входа и развязала ленточки на волнистых каштановых волосах, позволив им рассыпаться до талии. Волосы девушки были длиннее и прямее, чем у сестер, а кожа, наоборот, самая светлая, хотя все-таки чуть темно-коричневая. Риган была внешне копией отца, Лира: форма его нитевидных губ и голубые крапинки, будто «освещавшие» карие глаза.

Риган осторожно подошла к старому дубу, чтобы помолиться, и прикоснулась к двум толстым корням. «Я такая же сильная, как ты, – сказала девушка на языке деревьев. – Я не помешаю. Помоги мне, мама, помоги мне. Я сильная».

Дерево вздохнуло и задрожало всей массой так, что его сильные, широкие листья покрылись пятнами тени, как в дождь во время шторма.

Риган подошла к северному алтарю и надрезала каменным кинжалом тыльную сторону запястья, слив затем кровь в чашу с вином. «Возьми вместо этого мою кровь, – прошептала девушка, наливая над алтарем кровавое вино, где северный корень был выгравирован языком деревьев. Темно-бордовая жидкость в грубых бороздках сделала слова загадочными. – Возьми это и дай пройти в мою комнату, где находится молочный тоник моей мамы, где мой муж…» Голос принцессы осекся, она ощутила, что кровь струится с обманчивой лаской по ее бедрам.

Риган медленно возвратилась к большому дубу, села на землю между двух корешков, и вдруг резко упала. Отчаянием были наполнены ее мысли, в то время как надежда и сила с коварной кровью капали из нее на пятки.

Солнце опустилось в небе так, что только кроны дубов остались позолоченными. Нижний внутренний двор был холодным – хаос теней и серебро сумерек. Риган дрожала, несмотря на горячие слезы. В эти медленные часы она позволила себе горевать. Девушка отрицала бы подобное чувство, столкнувшись с кем-либо, кроме ее старшей сестры. Скорбь, стыд и тоска по матери, которая умерла, когда Риган было четырнадцать. Далат родила трех здоровых девочек вдали от своей родной земли, Бога и медицины. Риган была здесь, среди корней и камней ее дома. Она просто обязана пребывать в хорошем состоянии.

Земля тихо шептала, сурово вздыхала; Риган почувствовала прилив крови в ушах и сквозь жилы дерева. Девушка видела только темноту души, закрыла глаза и почувствовала лишь густой, затхлый запах материнской крови.

– Риган, ты где-то поблизости?

Резкий голос ее мужа. Молодая женщина положила руки на голову и вонзила в нее ногти, потом обхватила волосы и тянула до тех пор, пока не стало больно.

Сапоги мужа хрустели по разбросанной траве, по опавшим веткам и кускам камня, который отломился от стен.

– Я искал тебя повсюду, жена, – объявил муж более раздраженным, чем обычно, тоном. – Здесь вызов от твоего имени… Риган. – Коннли произнес имя жены в жуткой тишине.

Девушка не могла смотреть на мужа, даже когда почувствовала, что он наклоняется к ней слишком близко и пытается поднять жену с колен.

– Риган, – повторил Коннли еще раз, с нежностью и страхом.

Глаза женщины с липкими, наполовину высохшими слезами медленно открылись, и она позволила мужу распрямить себя. Риган наклонилась к нему, и вдруг ее лодыжки похолодели – именно там, где воздух ласкал прожилки темно-красного и коричневого, оставленные от долгого погружения в кровь и землю.

– О нет, – произнес Коннли. – Нет.

Дочь Лира поднялась, поскольку снова чувствовала себя опустошенной и уже без боли. Риган ощущала холод, голод и отрешенность.

– Я в порядке, Коннли, – произнесла девушка, опираясь на мужа. Ее пальцы хлюпали в кровавой земле. Риган вздрогнула, но вдруг заговорила:

– Все кончено.

Коннли стоял рядом, на коленях его прекрасных брюк виднелась кровь, а письмо от отца было раздавлено корнем дуба и забыто. Муж Риган был красивым загорелым мужчиной с медью в коротких светлых волосах. У него не было бороды, поскольку он ничего не скрывал и имел обаятельную улыбку, достаточную и для дюжины жен. Теперь же лицо Коннли было землистого цвета, и он выглядел расстроенным, а его улыбка исчезла. Мужчина положил руки на лицо Риган и коснулся большими пальцами слез там, где ее кожа была самого нежного фиолетового цвета – под глазами.

– Риган, – снова прошептал огорченно Коннли, разочарованный не в ней, но все же для Риган это звучало именно так.

Девушка вырвалась и помчалась к восточному алтарю, который сегодня днем еще не благословляла. Одной босой ногой она толкнула Коннли – челюсти стиснуты, руки зажаты в кулаки, волосы разметаны и их кончики окрашены кровью. Что с ней? Она кричала на языке деревьев – что не так со всеми нами?

Ее отец совершил ошибку: убив Далат, он уничтожил весь их род.

– Стой, стой! – приказал Коннли, схватив сзади кисти жены и скрестив их на груди. Мужчина крепко держал ее, прижавшись щекой к волосам Риган. Она чувствовала его тяжелое, неровное и необузданное дыхание. Грудь мужа прижалась к спине жены, она вздымалась и опадала, потом Коннли несколько раз дернул руками, прежде чем освободить мертвую хватку, но не позволил Риган двигаться. Они упали вместе.

– Я не вижу, что со мной не так, – сказала Риган. Ее голова повисла. Девушка попыталась держать голову ладонями. Волосы Риган обвились вокруг лица и рук.

Молодая женщина смотрела на алтарь, который только что сдвинула немного вбок.

– Я пробовала зелья и умоляла деревья; делала все, как мне рассказывали мать и бабушка. Три месяца назад я посетила Брону Хартфар и подумала, – Риган втягивала чистый воздух, выпуская его грубым и сырым. – Я думала, на этот раз мы поймаем момент, мы выдержим, но, как оказалось, не сейчас. Мои бедра липкие от мозгов нашей малышки, Конни, и я хочу вырвать внутренности и похоронить их здесь. Я вся состою из костей и отчаяния.

Муж распахнул руки и повернул ее к себе, собирая волосы Риган в кулак:

– Только это и заставляет тебя говорить поэзией, моя любовь. Если бы твои слова были не так страшны, я мог бы назвать их милыми.

– Я должна найти способ посмотреть вглубь себя! Найти нечто, проклинающее меня. Возможно, со мной что-то не так – больше, чем когда от матери требуется завести сильного ребенка.

Риган царапала пальцами алый пиджак, разрывая шерсть и бархат по краю.

– Ты знаешь о звездах, под которыми я родилась, и мою пустую судьбу.

Когда молодая женщина сказала это, голос ее отца отразился в памяти Риган.

– Это лишь слова твоего отца, Риган.

Жена отпрянула и дала мужу пощечину за столь смелое замечание. Край щеки Коннли стал розовым, мужчина смотрел сейчас на Риган суженными, сине-зелеными глазами. Риган знала этот взгляд. Он выражал желание и пристальное внимание. Молодая женщина коснулась губ Коннли и встретила его взгляд. Муж был на год моложе Риган, амбициозен и не слишком добр, но Риган дико его любила. Каждый знак, который она могла прочитать в тех проклятых звездах, каждый голос на ветру и вдоль великого острова кричали «Да!», когда она спрашивала, предназначен ли Коннли для нее, но это уже четвертый выкидыш за почти пять лет брака. Плюс еще один до того, как они стали мужем и женой.

Коннли перебросил ее волосы на одно плечо, поцеловал палец Риган, задержавшийся на его нижней губе.

– Я не знаю, что делать, – промолвила принцесса.

– Что и обычно, – ответил ее возлюбленный. – Заходи внутрь, прими ванну, выпей немного вина и продолжай бороться. Мы достигнем цели, Риган, ошибок не будет. Власти твоего отца придет конец, и мы приведем Иннис Лир к славе. Мы откроем колодезные пуповины и пригласим деревья спеть, и будем благословлены за это. Наши дети будут следующими властителями Иннис Лира. Я клянусь, Риган.

Коннли повернулся. Его глаза теперь прочесывали темнеющий двор. Риган не хотела отпускать его, но должна была. Молодая женщина смотрела, как муж пробрался обратно к дубу и поднял письмо. Оно было скомкано, разорвано с одного угла. Он протянул ей этот документ.

Риган прогладила бумагу и подняла ее к сумеречному свету.

«Дочь,

Приходи в Летнюю резиденцию для Полуденного суда, в третий полдень после

Ясного восхода Трона, когда Луна полная. Теперь, как говорят звезды, я должен расположить всех своих дочерей по местам.

Твой отец и король,

Лир»

– Я могла бы приехать с ребенком, – прошептала Риган, касаясь своего живота. Положив поверх своей и опустив ниже кровавого пятна, Коннли нежно пожал жене руку.

– Мы приедем с другими вещами, – сказал мужчина. – Сила, праведность.

– Любовь моя, – прошептала Риган.

– Любовь моя, – повторил он и поцеловал молодую женщину в губы.

Когда Риган поцеловала мужа в ответ, ей показалось, что она услышала шепот дуба: «кровь», снова и снова. Она не могла сказать, благодарило ли дерево за могильную пищу, которой она кормила его корни, или произносило слово как предупреждение о будущем.

Возможно, как часто бывало с языком деревьев, в слове содержались два значения – еще более непостижимые для слуха.

Гэла

Скрип боевой башни отозвался громом в ее крови. Гэла Лир стиснула зубы в усмешке, она почувствовала себя как в детстве – ликующей и живой, словно играла с игрушками.

Впрочем, речь шла не о детских безделушках. Это были опасные осадные орудия, разоряющие долину. Впрочем, для старшей дочери короля, командующего силами Асторы, они являлись не более чем инструментами, по сути – ее сокровищами.

Гэла подняла кулак и сильно опустила его вниз. Стрельцы, цеплявшиеся за внутренние помосты боевой башни, выпустили стрелы по целям, установленным на вершине разрушенной стены замка, в то время как мужчины, скрывавшиеся на базе, неумолимо двигались вперед, сокрушая мягкую зеленую траву и давя чертополох своими огромными колесами. Дерево и мокрая шерстяная одежда защищали солдат от любого возмездия в том случае, если бы разрушенный замок был действительно населен, с врагами-лучниками и людьми, бросающими камни и пылающие копья.

Когда башня остановилась напротив разрушенной старой стены, лучники прикрыли солдат, когда те выскочили закрепить ее, чтобы группа горняков могла выбежать и использовать укрытие для создания подкопа под стеной толщиной двенадцать футов, пока земля не станет достаточно слабой и может провалиться под весом башни.

Гэла снова подняла руку, сигнализируя своим ближайшим слугам с лестницами и высокими щитами о новом заряде. Их крики наполнили летний воздух, будто шторм. Гэла позволила себе гордо улыбнуться, когда слуги залезли на руины, стали взбираться вверх и словно выплескиваться над обрушенными валами, ничего не замечая за своими восторженными криками.

Молодая женщина стиснула зубы, желая, чтобы это была настоящая битва, а не просто позерство и тренировка. За ее спиной на передвижной платформе была установлена баллиста, которую поворачивали в любую сторону, прицеливаясь с ее тяжелых затворов. Шесть из них были готовы, а еще полдюжины – оснащены колесами для повышенной мобильности. В дополнение к пятидесяти выпущенным в стену, триста солдат и слуг находились в строю, в розоватой тени герцога Астора. Их кольчуги были яркие, как лунный свет, щиты отполированы, мечи обнажены и направлены в небо, как зубы массивного морского змея. Речь шла о впечатляющей команде, но только часть армии служила короне Иннис Лира. Эти мужчины носили цвета, связанные с королем Лиром, но были верны Гэле.

Она не повернула голову в сторону востока, откуда народ из ближайшего города пришел посмотреть на шум. Город находился за границей Астора, на стороне Коннли, и Гэла надеялась, что люди сидели на грубых известняковых валунах и дрожали у тощих деревьев, растущих на хребте, и рассказывали сказки о сегодняшнем дне. Когда Гэла станет королевой, они должны представлять ее, иначе столкнутся с этими мужчинами и военной машиной.

Гэла выбрала это место не только из-за близости к Бридтону и границе, но и специально для его развала. Триста лет назад это был замок Гленнадоеров, до того, как с помощью династии Лир остров объединился. Гленнадоеры распространяли такое количество магии в своей родословной, что все остальные объединились для борьбы с ними. Гленнадоеры все еще жили, но лишь на Крайнем Севере, и были мощными уже лишь на словах. Хотя они и присягнули Коннли в верности, но были графами под знаменем Астора. Этот разрушенный замок символизировал силу, потерянную Гленнадоерами при выступлении против объединенного острова, верящими, что магия может их защитить.

Улыбка Гэлы стала презрительной. Она смотрела на эту прекрасную долину, бурную и дикую, несмотря на святой колодец, расположенный на севере. Всего лишь из-за суеверия народ острова встрепенулся в панике, когда король приказал десять лет назад закрыть все колодцы. Когда Гэла станет королевой, она позволит городам снова открывать свои колодцы, если они захотят, но колодцы в замке оставит запертыми, за исключением разве что праздников, в знак ее щедрости к благоговеющему перед государыней народу. Ей не нужны колодцы с водой корней, но она не боится их, в отличие от отца. Ни червечары, ни звездное пророчество не сделали Гэлу сильной – свой характер создала она сама.

«Отступить!» – закричала молодая женщина своим солдатам, оставившим стену и бившим мимо цели, закрепляя флаг Астора, на котором находилось темно-розовое поле с белым лосем, прыгающим через трио четырехлучевых звезд.

– Солин, ты и твои люди, покиньте башню, остальные врукопашную. Я хочу видеть разбитые щиты, и чтобы до каждого в Бридтоне доносился ваш рев!

Солдаты закричали и зарычали, для большего шума стуча щитами по твердой коже грудных клеток. Гэла засмеялась, и люди по ее сигналу начали действовать.

Огромное голубое небо ярко освещало кольчужный капюшон Гэлы, натянутый поверх более плотного льняного, защищавшего завитки густых черных волос от металла. Ее темно-карие глаза сузились, когда солнце осветило море клинков и щитов, превращающих долину в луг из стали. Гэла на мгновение застыла на краю – руки на бедрах, каблуки словно врыты во влажную землю. Принцесса была высокой, но не отличалась женственностью, всю жизнь укрепляя мышцы, которые были мало нужны другим женщинам. В этой позе молодую женщину сзади могли принять за мужчину, чему Гэла была бы только рада.

Гэлу с детства беспокоило, насколько она отличается от основного населения Иннис Лира: благодаря темно-коричневой коже и густым черным локонам ее слишком легко было узнать. Куда бы она ни шла, везде ее воспринимали не только наследницей, темной принцессой, но и той страшной дочерью, предсказавшей смерть своей матери с помощью безжалостных звезд. Сын бы не был таким бременем. Однако Гэла не смогла сбежать от своей женской природы, звезд или пророчества.

Когда ей было шесть лет, она уничтожила стопку тонких песенников, привезенных из Аремории. Все прекрасные дамы в песнях были бледными, как луна, или мягкими, как крем или солнечный свет на песке. Далат и Дурак вместе разучивали их. Прекрасное времяпрепровождение, в то время как король был сосредоточен на создании союзнических связей, необходимых для открытия доков в порту Комлак для расширения торговли. Гэла сказала Дураку, что если он не сочинит песню о смуглой красоте королевы, она проткнет его флейтой. Поэтому королева и Дурак взяли Гэлу и ее младшую сестру Риган на долгую прогулку для сбора всех частей естественного мира, которые Дурак мог бы поместить в стихотворение для Далат.

Дурак был просто ненормальным, приносящим розовые цветы и ярко-желтую бабочку маленькой Риган, дразнящим и ее, и отчасти Гэлу. Молодая женщина всегда вспоминала об этом с хмурым видом. Есть ли зеленые оттенки в матери? Надо сравнить… Далат улыбалась и наклоняла голову, позволяя молодому человеку прислонять лист к ее щеке, пока Риган по-детски объявляла: да или нет. Гэла отличалась большей решительностью и точностью. Она собрала кору грецкого ореха и темно-фиолетовый цветок, гладкие черные речные камушки, сверкающие желуди, блестящее воронье перо и пестрое коричневое перо из орлиных крыльев. Последнее мать приняла как украшение и вставила перо в тугой узел кос у основания шеи. «Как имперский герб моей бабушки», – с улыбкой заявила Далат. Оно выглядело как рог или тонкое, нежное крыло.

– Это по-прежнему неправильно, – сердито сказала Гэла.

Дурак пел: «Поэзия – это чувства, а не точность, моя маленькая принцесса. Речь о сравнении темного и изогнутого рта королевы с мощным орлиным крылом». Потом мать взяла ладонь Гэлы, раскрыла ее напротив собственной и сказала: «Это единственное сравнение, которое имеет значение».

Впрочем, Далат была мертва, Дурак привязался, как бородавка, к королю, а Гэла не считала нужным читать стихи. Стихи не были связаны с властью, а Гэла намеревалась стать королевой, когда умрет ее ужасный отец, или даже раньше. Ее ничто не остановит.

Крайняя необходимость в солдатах будто отзывалась в костях Гэлы, поддерживая ее решимость. Она хотела бы маршировать со своей армией к Летней резиденции, чтобы поставить отца на колени и забрать корону. При виде склоненного перед ней дрожащего и страшного властителя Гэла испытала бы особое удовлетворение. «Умерла ли моя мать стоя на коленях? – спросила бы воинственная дочь. – Яд влился в ее рот с твоим поцелуем или ты положил его в ночную кружку теплого молока с медом? Ты когда-нибудь доверял мне, как она доверяла тебе?» Конечно, он никогда никому и ничему не доверял, помимо злобных звезд. Гэла могла бы вонзить меч ему в шею и смотреть, как отец задыхался и хрипел, когда погружался в лужу крови у ее ног.

С другой стороны, не важно, каким именно образом молодая женщина жаждала получить корону. И это был не самый прямой, не самый разумный и даже не самый безопасный путь. Нет, люди Лира брали свое царствование тяжело, стремительно заявляя о себе и жестко прорубаясь к помазанию, а также к тайным, особенным традициям острова корней. Гэле придется подождать, пока король назовет ее наследницей, а затем отдаст остров и плюнет на самую длинную ночь в году. Это правильно.

Чтобы захватить власть любым другим путем, нужно спровоцировать Коннли бросить ей вызов – проклясть его, его предков и его идеальные звезды, проклясть Риган за брак по этой линии и выразить этому псу свои притязания. Хотя Гэла хотела войны – выпустить ярость и злобу из сердца, но больше всего на свете она не хотела войны с родной сестрой по разные стороны баррикад.

Итак, Гэла Лир стояла среди своей армии, выступая за народ на границе с Коннли, отправив жестокий сигнал, однако не делая однозначного вызова.

Солдаты были готовы к рукопашной схватке. Со свирепой улыбкой Гэла покинула свое место и помчалась присоединиться к ним. Это послужило сигналом для окружающих, и обе противоборствующие стороны соединились. Все кричали, стоял хаос. Гэла, усмехаясь, выхватила меч и нацелилась на ближайшего солдата; у него было время защититься щитом и мечом, но сила удара отбросила мужчину назад. Принцесса-воительница оскалила зубы и скрутила несчастного, пнув его изо всех сил. Солдат откатился, а Гэла нырнула дальше, в гущу битвы.

Отблеск слева заставил Гэлу с трудом обернуться, подняв собственный щит. Она увернулась от атаки и ударила острием в лицо нападавшего. Тот с лязгом зацепился за шлем и споткнулся, тяжело падая. Гэла развернулась как раз вовремя, чтобы встретить следующую атаку.

Она совершенно забыла о себе в остервенении перед опасностью, в ударах и защите, в борьбе, где могла себя проявить. Гэла продолжала сражаться. Она разъярилась. Ее зубы были стиснуты в готовности снова и снова пробиваться в направлении к центру войска. Боль пронзила тело Гэлы; она зарыдала, закричала. Она ликовала. Вот почему она каждый раз отправлялась воевать: из-за отчаяния и опасности – некоторые люди умрут в этой «игре», а некоторых ранят, и они долгое время не смогут сражаться. Их мечи будут затуплены или согнуты. Гэла не обращала на подобные вещи внимания. Она должна выжить и выиграть. Сегодня. И завтра. Речь шла не о безрассудстве, а о необходимости. Ее муж вообще не мог понять, почему сражения возвращали Гэлу к жизни, почему ей нужна была непосредственно сама опасность. Это – сила, которая привела молодую женщину к войне и заставила чувствовать свою одержимость. Когда Гэла боролась, то знала – не нужны никакие благословения корней или звездные пророчества.

Она была рождена, чтобы стать верховной правительницей.

Внезапно воительница оказалась в передряге, возникшей из-за одного воина. Он был огромный, светлобородый, со шрамами от ударов на пылающих щеках. Как ни странно, его униформа была из обносок. Меч и щит воина были позаимствованы из оружейной Астора, они были проштампованы, но человек не сводил глаз с Гэлы, даже когда та подняла подбородок так, что солнце осветило кровь в углу ее рта. Она улыбнулась, и солнце сверкнуло на ее зубах.

Мужчина расставил ноги, встав в оборонительную позу.

Гэла опустила щит и напала.

Двуручная рукоять ее меча давала молодой женщине силу и особое воздействие, которые имели значение, так как размеры воина сводили на нет любую возможность сражаться с ним, используя ее щит.

Кровь застучала в ушах Гэлы, и она обошла его защиту, почти ударив по щеке воина своим навершием, прежде чем неприятель скрутил и достаточно сильно толкнул ее. Гэла споткнулась. По инерции она вновь вступила в бой и разрубила меч противника. Всякий раз металлический лязг наполнял сердце Гэлы радостью. Мужчина весьма неплохо использовал в сражении свой вес, но все же делал это медленнее, чем Гэла. Вскоре боролись только они, а остальные наблюдали за столь кровавым спектаклем.

Все продолжалось недолго, но славно, и Гэла рискнула пойти в ближний бой. Она слишком увлеклась ритмом сражения. Мужчина заблокировал ее, рубя с помощью щита. Он так старался, что край зацепил плечо молодой женщины, заставив онеметь всю ее конечность. Гэла потрясенно вскрикнула и выронила меч. Это нарушило баланс, и воин решил использовать свое преимущество, несмотря на то, что его соперница доблестно блокировала удары снова и снова, а затем толкнул ее ботинком в бедро.

Гэла пошатнулась.

Все воины бросились, чтобы поймать ее, и снова подняли на ноги плавным движением.

Гэла стояла прямо, все было настолько естественным и легким, что собравшиеся ликовали.

Гэле понравился воин, который мог победить соперницу, но сохранил ее имидж. Пальцы руки, державшей щит, покалывало от вновь ринувшейся по венам крови. Гэла вложила в ножны меч и потерла руки, улыбаясь своему противнику и всем солдатам:

– Хорошо сражался, приятель. Назови мне свое имя, чтобы я могла его назвать во время разговора с мужем.

– Диг, – ответил здоровяк.

Гэла подняла тонкие брови:

– И нет другого имени?

– Нет, леди.

– Тогда, Диг Асторский, добро пожаловать в мою армию.

Именно в этот момент с западного хребта прозвучал рог. Гэла пожала руку Дига и тяжело зашагала в направлении лагеря. Ее тело болело от усталости, но воительница была этому только рада.

Осли пробегала мимо, звеня кольчугой при каждом движении. Капитан отодвинула волосы с лица и спросила:

– Сударыня, должна ли я приказать завершить сегодняшние игры или вы хотите их продолжить?

– Постройся еще раз, а потом выпей пива здесь, на поле, до того, как все вернутся в лагерь, – улыбнулась принцесса молодому капитану, девятнадцатилетней девушке с почти такими же амбициями, как и у самой Гэлы. – После этого ты должна присоединиться ко мне – есть новости, и мы попьем вина, пока будем планировать завтрашние игры. Сообщи это солдату Дигу и выбери еще двух солдат достойных награды.

Осли резко кивнула и сорвалась с места, а Гэла стала подниматься по круче холма к длинной плоской равнине на гребне, где находился армейский лагерь. Большинство палаток имели простые однополюсные укрытия или кольчатые навесы, расположенные около костров. Повозки с продовольствием стояли полукругом на южном конце, и дым поднимался там, где народ готовил сытную еду. Пятьдесят мужчин и женщин и десять повозок обеспечивали триста воинов Гэлы, ухаживали за ними и кормили в течение всей недели, пока продолжалась кампания. Молодая женщина приказала своим людям действовать так, словно поставки из города Астора остановили, как это могло быть на настоящей войне.

Взгляд Гэлы привлекли три лошади, топчущиеся возле ее палатки, гораздо большего холщового укрытия с семью столбами, увенчанного знаменем Астора. Одна из лошадей принадлежала Гэле. Голова животного была опущена, а задние ноги расслаблены, но две другие лошади были все еще в облачении, оседланы и жадно пили из корыта, поставленного перед ними. Это были лошади герцога Астора и одного из его управляющих.

Гэла осмотрелась и увидела его на приличном расстоянии, на вершине мыса, где был хороший вид на долину. Возможно, мужчина явился свидетелем лишь последних мгновений рукопашной схватки и теперь уже осматривал башни.

В шатре Гэла собиралась освободиться от кольчуги и перчаткок с помощью подмастерья, отказывая мужу в этом удовольствии. Мальчик в розовой накидке ждал у входа, и молодая женщина втянула его внутрь, чтобы юный посланник мог расстегнуть пряжки под ее левой рукой, которые держали маленькую кольчугу.

Это была небыстрая работа, и герцог Астор открыл палатку в тот момент, как тяжелая кольчуга наконец соскользнула с ее головы в руки ожидавшего мальчика.

– Выйди, – мягко сказал Астор, заполняя переднюю часть палатки. Он был блондином, на пятнадцать лет старше своей жены и носил длинный, гладкий хвост из волос. Впрочем, Астор, конечно, не был уродлив, Гэле было трудно судить, привлекателен ли он, поскольку она вообще с трудом определяла подобные вещи относительно других людей. Он был здоровым и сильным, хорошим военачальником. Именно это и привело его на военный пьедестал почета. Астор носил аккуратную белокурую бороду, а вокруг его светло-карих глаз разбегались морщинки. Кожа была столь же белой, как ее – черной. В розовых пятнах от слишком долгого пребывания со слугами в солнечном замковом бастионе. Гэла сняла льняной капюшон, так как герцог пристально смотрел на нее. Она пошла налить им вина, стоящего на низком столике рядом с ее кроватью. Муж каждый раз поражался Гэле – и когда в пылу битвы ветер трепал ее волосы, и когда она носила мужские брюки и военный стеганый гамбезон, и темным кругам вокруг ее глаз. Молодую женщину забавляло, что Астор старался, как мог, скрывать свою страсть. Видимо, чтобы Гэла не «остыла». Она всегда это видела. Она понимала подобные знаки и использовала их, когда чувствовала себя злой. Их брачное ложе было полем сражений.

– Жена, – произнес Астор, принимая глиняную чашу вина. Гэла увидела письмо с лебедем – знаком Лира. Муж держал его в другой руке нераспечатанным. Воительница пила вино в тишине. Ее сердце все еще было наполнено энергией и радостью битвы.

Астор ходил вокруг жены, потом сел в тяжелое кресло, напоминающее трон, которое Гэла всегда брала с собой. Муж внимательно наблюдал за Гэлой: она почти допила все вино. Принцесса не двигалась и ждала. Наконец Астор сказал:

– Ты безрассудна! Натравливать своих же людей с их острыми мечами друг на друга!

– Пострадавшие в таких играх вряд ли достойны приезжать ко мне, и я не была бы достойна короны, если бы стремилась так легко умереть.

Муж мрачно улыбнулся:

– Ты нужна мне живой.

Гэла фыркнула, представляя, что почувствует Астор, если она ударит его и разобьет эту глумливую улыбку, однако он все еще был ей нужен.

Звезда супружества господствовала в диаграмме ее рождения, и, по мнению мужчин Иннис Лира, она нуждалась в Совете, что и означало ее восхождение на трон вместе с мужем. Пусть Гэла жаждала воевать, но, как стратег, она понимала – лучше бы жители острова боролись с внешними врагами, а не между собой. Сейчас она вовсю использовала Астора, хотя именно ее сестра Риган всегда будет ее настоящей парой. – Чего хочет Лир?

– Он написал нам обоим. Впрочем, он до сих пор отказывается разрешить мне провести реконструкцию прибрежной дороги.

– Это не среди звезд? – догадалась молодая женщина, удерживая взгляд.

– Я все делаю по заказу моих жрецов. Лир неправильно рассуждает и отвергает очевидное. Возможно, Коннли что-то ему нашептывает.

– Вообще-то отец ненавидит Коннли больше, чем тебя. – Гэла опустилась на подлокотник кресла и наклонилась к Астору. Она искала до сих пор не распечатанное письмо.

Положив локоть на подлокотник, но не дотрагиваясь до нее, Астор произнес:

– Я мог бы написать твоей юной сестре и попросить ее о пророчестве по поводу прибрежной дороги. Лира подобное никогда не убедит.

Гэла допила остатки вина и поставила чашку на ковер, прежде чем надломить темно-синий воск печати Лира.

«Старшая,

приходи в Летнюю резиденцию Полуденного суда в третий полдень после ясного восхода Трона, когда Луна полная. Судя по звездам, теперь я должен расположить своих дочерей по их местам.

Твой отец и король,

Лир»

Скривившись, Гэла уронила послание на колени Астора. Она коснулась кончиком языка передних зубов, заставив их столкнуться. Затем молодая женщина укусила саму себя в гневе, который всегда сопровождал имя ее отца. На этот раз ярость соединилась с трепетом, гудевшим под ее кожей. Гэла уже знала свое место: под короной Лира. Впрочем, означало ли это, что он наконец согласился на такой шаг? Окончательно начать процесс подъема ее статуса?

– Готов ли Лир снять корону? И вручит ли он ее именно тебе? – рука Астора нашла ее колено, и Гэла уставилась на него, жесткого и непоколебимого, однако муж держался крепко. Блеснули три серебряных кольца на первых трех пальцах: желтый топаз и розовые сапфиры, дерзкие и простые. Они соответствовали кольцу на большом пальце Гэлы.

Женщина-воительница медленно убрала руку Астора с колена и встретила его внимательный взгляд:

– Я буду следующей королевой Иннис Лира. Не сомневайся.

– Не сомневаюсь, – ответил он. Астор поднял руку, чтобы схватить Гэлу за подбородок, и Гэла замерла. Кончики пальцев давили изо всех сил, заставляя молодую женщину отстраниться. Вместо этого она подтолкнула мужа ближе, решив в ответ попытаться его поцеловать.

Между супругами возникло напряжение. Дыхание Астора становилось чаще, он яростно хотел ее, и на мгновение Гэла увидела в глазах любимого мужчины всю глубину его ярости. Астор скрывал неистовство под благожелательным лоском оттого, что Гэла постоянно и последовательно отвергала его сексуальное желание. Жена не обращала внимания на смесь ненависти и любви по отношению к ней, бурлящую внутри Астора. Женщина-воительница стремилась лишь к совпадению их приоритетов.

Гэла положила руку на горло Астора и сжимала, пока он не отпустил ее. Затем женщина-воительница крепко поцеловала мужа, надавив коленом на его колени, пока его бедра не разошлись в стороны. Поцарапав зубами нижнюю губу, она дернулась назад. Ее единственным желанием, которое она ощущала прямо сейчас, было смыть пятно тоски Астора.

– Моя королева, – сказал герцог Асторский.

Гэла Лир улыбнулась при виде его капитуляции.

Лис

Лис Бан в одиночку прибыл в Летнюю резиденцию Иннис Лира первый раз за шесть лет, с тех пор, как он его оставил.

Море билось далеко внизу у подножия скал – бурное, рычащее с той самой жаждой, которую Лис всегда понимал. С этой позиции, лицом к замку от пологой деревенской дороги, он не мог видеть белые шапки волн – просто дальний участок неба целовал зеленую воду у западного горизонта. Летняя резиденция находилась на мысе, почти отрезанном от остальной части Иннис Лира. Это был словно отдельный остров из черного камня и цепких сорняков, связанный только узким сухопутным мостом, казавшимся слишком хрупким, чтобы безопасно переправить человека. Бан вспомнил состязания на нем. Никто не боялся смерти от тошноты или падения, доверяя лишь собственным шагам и опасаясь погибнуть под деревянными перилами. Здесь, на площади, копались в земле и читали на языке деревьев: звезды следят за вами.

Рот Бана скривился в горькой усмешке. Лис шагнул на мост. Его сапоги сминали ранние семена и лепестки цветов, появлявшихся в конце лета, принесенные ветром. Рука Лиса в перчатке заскользила по гладким, как масло, перилам.

Ветру, шепчущему грубо и резко, трудно было запретить дразниться. Бану нужно было больше практиковаться в диалекте, в повороте луны, хоронящей себя в болотах, и напомнить себе, как здесь говорили деревья, но ведь он вернулся на Иннис Лир только два дня назад. Бан двигался к Эрригал Кип – найти своего ушедшего отца, которого вызвали именно сюда, в Летнюю резиденцию, а его брат Рори уехал и поселился у слуг короля в Дондубхане. Поев и приняв ванную, Бан взял лошадь, которую оседлал конюшенный отца. Чтобы прибыть вовремя к Полуденному суду, Бан должен был ехать быстро и заново познакомиться с камнями и корнями Иннис Лира, а не с его кровью. Лошадь осталась в Сантоне, поскольку было запрещено ехать на ней по этому древнему мосту к Летней резиденции.

Вдали ждали два воина с алебардами. У них были длинные оси, чтобы при желании столкнуть любого новичка с моста. Когда Бан находился в пяти шагах от воинов, один из них снял шлем, открыв темные глаза и прямой нос:

– Ваше имя, незнакомец?

Бан схватился за перила и сопротивлялся желанию разместить правый кулак на навершии меча, вложенного в ножны.

– Бан Эрригал, – произнес он. Бана раздражал тот факт, что попасть дальше он сможет лишь благодаря своему имени, а не поступкам.

Воины помахали Бану рукой, отступая от кирпичной площадки. Порыв ветра дернул Бана вперед, и тот почти споткнулся. Пытаясь повернуться, он спросил охранника:

– Вы не знаете, где я могу найти графа Эрригала?

– В гостевой башне.

Бан благодарно кивнул и взглянул на палящее солнце. Ему не нравилась эта встреча с отцом. Эрригал путешествовал в Ареморию в конце весны, чтобы навестить кузенов Алсакса и стать послом Лира. Он всегда расточал хвалу по отношению к Бану в присутствии других людей, в то же время называя его наедине бастардом.

Возможно, Лис Бан мог бы избежать традиционного приветствия и сразу спросить, где находились леди короля Лира. Шесть лет назад он мог бы найти Элию в кругу коз, но было невозможно представить, что за это время она осталась точно такой же. Лис Бан изменился, и должна была измениться и Элия. Она могла стать высокой и яркой, как нарцисс, или потертой и обветренной, как стоячие камни.

Бан отгонял мысли о ее волосах и глазах, о ее руке с зеленым жуком. Он подозревал, что большинство его воспоминаний подслащивало время и расцвечивала тоска. Они были не совсем точными, какими были в действительности отношения. Она, дочь короля, и он, незаконнорожденный сын графа, не могли быть так близки, как подсказывала ему память. Возможно, сражения и усталость от воспитания в чужой армии, а также тоска по родине, страх, годы неуверенности превратили Элию всего лишь в светлое воспоминание, где не было места реальной девушке. Особенно той, которую вырастил такой человек, как Лир. В первые годы войны Бан думал об Элии, чтобы преодолеть страх, но это-то и была его слабость. Лис Бан использовал свою былую возлюбленную как соломенную куклу, за которую цепляется ребенок, пытаясь защититься от кошмаров.

Теперь, конечно, Элия будет презирать Лиса Бана, поскольку так сложились звезды при его рождении. Если она вообще его вспомнит. Еще одна вещь, положенная к ногам Лира.

Бан положил руку на навершие меча. «Я сам себя заслужил» – вот девиз Лиса Бана. Бан находился в Летней резиденции не как бастард, а как человек со своими безусловными правами.

Медленно поворачиваясь по кругу, Бан старался наблюдать за Летней резиденцией уже глазами Лиса.

Он считал, что мужчины, женщины, воины и леди ведут себя слишком суетливо. Замок представлял собой крепость из грубых черных камней, добытых столетия назад, когда мост имел меньшие разрушения и не был так хрупок. Он поднимался в барбакане внутри первой стены. Вторая стена была выше первой, с тремя центральными башнями, и одну из них построили напротив внутреннего замка. Королевская семья и их слуги могли неделями находиться внутри, а с ними и жизненно необходимые животные: козы, свиньи, птицы. Казармы, прачечные, отхожие места, двор, оружейная палата, башни – Бан помнил все это с детства. Однако они были некрасивыми, старыми, темными и асимметричными, построенными без конкретных разумных целей.

Лиса впечатляло, насколько естественно был укреплен мыс и какие трудности могли испытать чужаки в случае нападения. Но пока Лис изучал окрестности, он понял, что крепость можно взять измором.

В том случае, если бы на суше его окружил вражеский лагерь и лодки со стороны моря, он смог бы сколько угодно держать осаду в составе человек в пятьдесят.

Если найти древний канал, по которому родниковая вода течет на мыс, осада была бы милосердно короткой. Бывший король этого замка приказал построить крепость на берегу для защиты подхода и использовать мыс как последнее укрепление, когда все надежды будут потеряны.

Исключением, возможно, были лишь находившиеся там подземелья или невидимые пути ниже скал, куда можно было привезти еду, но враг мог отравить воду в канале, вместо того, чтобы останавливать ее поставку. Осажденные не могли пить морскую воду. Было ли там хорошо внутри? Бан не мог вспомнить. Это место было смертельной ловушкой, хоть победа в подобной битве и будет символичной, если резиденция находится в осаде, то остальная часть королевства уже должна была пасть, и как же резиденция сможет бороться?

Бан почувствовал странный трепет при мысли о том, что королю Иннис Лира придется сделать такой выбор. Лучше, если бы его путь привел прямо к этому месту.

Бан прошел по главной тропинке через открытые железные ворота и вошел во внутренний двор, где собирались солдаты и куриное кудахтанье соперничало с дружеской беседой и криками охотившихся чаек, где потрескивал дворовый очаг: около него множество пекарей и горничных готовили вечерний пир. Желудок Бана отреагировал на насыщенный запах, но он не мог задерживаться. Лис Бан быстро зашагал дальше в сторону внутреннего хранилища – одна рука прямо на навершии меча, чтобы сохранять баланс относительно бедра. Бан задавался вопросом, сможет ли он поприветствовать своего отца (Лис был совершенно уверен, что помнит, где находится гостевая башня). Затем он должен найти место, где сможет помыться, привести себя в порядок: сейчас волосы спутаны от ветра, куртка пахнет лошадьми, на нем потертые штаны и грязные сапоги. Он сбросил свои кольчугу и броню у Эрригала, чтобы быстрее передвигаться на лошади.

Внимание Лиса Бана привлек знакомый оранжевый флаг: королевская эмблема Аремории.

Вот был хороший король: воин, наблюдающий за сигналами огней всю ночь напролет, роющий собственную уборную даже с гниющими пальцами ног. Он страдал вместе со своими людьми и в грязи, и на передовой. Моримарос из Аремории не делал выбор, основываясь только лишь на пророчестве.

По двору развевался бордовый флаг королевства Бургун. Улло Прекрасный. Он также пришел ко двору Элии Лир, несмотря на то – а может быть, именно потому, – что проиграл в битве.

Бан задавался вопросом, что же Элия думает об этих двух королях.

За второй стеной стоял тяжелый запах людей, пота и животных. В нижних стенах не было ни прорезей, ни окон, ничто не освежало воздух, и Бану очень хотелось подняться на парапеты или в верхние комнаты, построенные с учетом возможности проветривания. Здесь двор проводил теплые месяцы. С парапетов Лис Бан мог видеть деревья, растущие на острове, и даже слышать их: мох и хлипкие лозы, растущие на этой скале, не были расположены к разговорам. Когда в темной арке наверху появился его отец, Бан соскочил с лестницы.

Бан ждал, чтобы его заметили.

У Эрригала были пестрые волосы – и темные, и светлые, грубая темная борода и лицо красивого быка. Его-то Эрригал и использовал на полную мощность. Толстые косы были перевязаны черными орденскими лентами, новая синяя туника натянута поперек широких плеч, которые не перешли по наследству его старшему сыну. Сапоги графа были начищены, брюки – новые, имелся и ремень с пряжкой, с которой свисали резная кость и янтарные бусы. Эрригал протопал вниз по ступенькам, улыбка скользила на его лице, когда он говорил со своим спутником, явно близким человеком, также носившим кованые медные цепи лирского графа.

Этот человек говорил тихо, но четко, когда они сблизились. «Он всегда любил Астора больше, чем Коннли». Измученность и усталость читались в форме рта чисто выбритого мужчины, хотя он был не стар. Черные волосы были коротко острижены, а серые глаза, словно речные камни, выделялись на темно-коричневой коже. Незнакомец назвал Бану свое имя: Кайо, граф Дуб. Его семья имела отношение к королеве.

– Так всегда казалось, и это было справедливо во времена отца Коннли. – Эрригал согласился, подойдя ближе к Бану. – Впрочем, начиная с прошлого года, его непредсказуемость лишь растет. Теперь уже невозможно сказать, как он решит разделить свою землю, когда он, наконец, назовет имя своего наследника. На данный момент многое в пользу Коннли и Риган, включая и мое железо.

Хотя предмет разговора двух мужчин и заинтриговал Бана, он с легкостью сохранял нейтральный вид – помогали годы практики сокрытия своих мыслей.

Эрригал хлопнул тяжелой рукой по плечу Бана:

– Сын, – тепло произнес он, и Бан почувствовал облегчение.

Его спутник приподнял тонкие брови:

– Этот парень не может быть твоим сыном. Он совсем не похож на своего брата.

– И в самом деле! – произнес Эрригал, пожимая плечами с заговорщической улыбкой. – Этот парень получился так, что я и не признавал раньше этот факт, но сейчас уже привык. Ты знаешь моего законного сына, Рори. Он помоложе и рожден от моего дома и звезд. Однако у этого моего сына, Бана, в венах течет не менее стальная кровь рода Эрригалов. Ты слышал о графе Дубе, Бан?

– Да, милорд, – тихо сказал Бан, знакомый с отцовскими резкими переходами в разговоре.

– Тогда воспринимай его как друга, – усмехнулся Эрригал, разворачивая Бана и обхватывая другой рукой Кайо, словно превращаясь в мост между ними.

– Как скажешь, отец, – пробормотал Бан, смотря на графа Дуба. Они встречались и раньше, но давным-давно. В Белом лесу, высоко на севере, до того как мать Бана прогнала его.

– Я рад снова тебя видеть, Бан, – сказал Кайо, предлагая ему свою руку. Бан быстро снял перчатку и пожал обнаженную руку Кайо. Кайо продолжил:

– Я бы хотел больше узнать о подвигах Лиса из Аремории.

– Хорошо, мой господин, – произнес Бан, позволив горделивой улыбке скользнуть по его лицу. Граф Дуб слышал о нем, и не как о бастарде, а как о Лисе.

– Лис Лира, – запротестовал Эрригал.

В молодости Бан когда-то превзошел Рори и всех остальных мальчиков его возраста, участвуя в забеге, поскольку осмелился перепрыгнуть овраг вместо того, чтобы карабкаться вниз и вверх. Король Иннис кинул ему цветочный венок. И Эрригал сказал: «Бан был готов больше рисковать жизнью ради победы, чем остальные», – словно король одобрил победу бастарда. Эти слова услышал Лир, издевательски возразивший, что жизнь Бана стоит меньше, чем жизнь других мальчиков, поэтому Бан, естественно, и был готов к большему риску.

Бан открыл глаза и стащил другую перчатку. Его отец был слаб и никогда не защищал имя собственного сына от Лира, но король был его истинным врагом.

Не желая отступать и думая о том, как лучше всего разыграть лису в этом убогом курятнике, Бан скользнул взглядом в глубину.

– Зачем же короли Аремории и Бургуна находятся здесь?

– На мой взгляд, они соперничают за приданое Элии, – ответил Кайо, прислонившись плечом к черной каменной стене, – а не за нее саму.

Эрригал расхохотался:

– Все правильно, ведь она третья дочь.

Бан уже много чего слышал от Моримароса неделю назад, но сейчас стоял, прислонившись плечом к черной каменной стене, и во рту у него пересохло. Он не имел права выражать свой интерес к Элии.

– Все это будет завтра, – парировал Кайо. – В Полуденном дворе. Лир будет выбирать между Ареморией и Бургуном.

– Завтра, – повторил Бан слишком тихо, чтобы звучало безразлично. Отец не обратил на это внимания, изучая отряд воинов и спешащих к третьей башне дам в ярких одеждах, но Кайо услышал Бана и теперь пристально смотрел на него.

– Шесть лет прошло с тех пор, как вы ее видели? – Кайо мягко затронул щекотливую тему.

Бан кивнул.

– Пойдемте, – произнес Эрригал, снова хлопая мужчин по плечам. – Я хочу переговорить с Бракохом, чтобы увидеть зарождение альянса и узнать, будет ли он поддерживать Коннли.

Граф Дуб кивнул. Бан следил за ним и заметил неприязнь во взгляде Кайо. Интересно.

– Приведи себя в порядок и присоединяйся к нам, мой мальчик, – попросил отец Бана. – У нас есть комнаты наверху, не пропусти флаг Эрригала. Приглашаю на ужин также и тебя, если хочешь увидеть принцессу до того, как она станет женой. Он, – сказал Эрригал Кайо, – раньше бегал за Элией с круглыми глазами и полностью ей преданный. Помню, король даже называл его собачонкой Элии – неопасным видом лисы, которым он, наверное, раньше и был! – Эрригал рассмеялся своей шутке.

– Я больше не ручной, – заметил Бан.

– Ха! Прямо как твоя мать! Звезды, я скучаю по ней!

Бан испытывал желание напомнить отцу, что его мать может быть легко найдена, но будь он проклят, если Лис Бан направит Эрригала в сторону ее теперешнего местообитания.

– Прощай, Лис Бан, – мягко сказал Кайо, словно знал о шторме, бушующем в груди Бана.

Сжимая кулак, Бан закрыл глаза и вышел. Отец действовал ему на нервы, хотел заставить умыть лицо и убрать следы сажи с волос, которые сразу бы заблестели золотом, как у Рори. Но это было не важно: король и, следовательно, Эрригал заботились только о рождении звезд и привилегиях, наступающих вместе с титулом и браком. Бан мог быть красивее, рыжее и золотистей, чем Рори, но его все равно бы презирали. Бан всегда понимал одну вещь относительно своего отца: Эрригал переходил на сторону победителя, или на самую громкую сторону, или на самую страстную сторону и редко сохранял нейтралитет. Будучи ребенком, Бан пытался подчиняться отцу и следовал за ним, чтобы встать рядом и получить одобрение. Прошло много лет, и теперь Бан и его отец стояли друг против друга в темноте, и между ними существовала порочная пропасть, называемая законностью, и ничто не могло преодолеть разрыв.

Внимание Бана привлекла фигура, находящаяся в половине ярда от него.

Это была она.

Элия Лир, тихонько скользящая по внутренней стороне навесной стены к королевской башне. На ней были тусклые регалии звездного жреца, серые, развевающиеся вокруг лодыжек юбки и потертые ботинки, облепленные грязью. Элия опустила подбородок вниз и придерживала капюшон, словно хотела избежать внимания, но тепло разлилось в его груди. Это была она.

Девушка отличалась маленьким ростом, хотя ей должно было уже исполниться двадцать лет, как и Бану. Пока он смотрел на Элию, в порыве ветра капюшон соскользнул с ее головы, и волосы распустились – в спиральных завитках, темно-коричневых и медных, блестящих, словно скрученных из металла. Элия собрала волосы рукой и натянула капюшон обратно. Даже на таком расстоянии было видно, какие у нее большие, яркие и черные глаза, будто полированные роговые бусины.

Бан знал, что стоит, как тупица или бесполезная скульптура, и когда девушка взглянула в его сторону, ее взгляд прошел над ним и остановился на башне. Не больше, чем он ожидал, хотя девушка и подросла, став еще красивее, но Лис Бан знал – теперь он тверже и острее, чем озорной ребенок, каким он когда-то был. Она никогда раньше не видела Лиса Бана с мечом или с такими короткими волосами, смазанными маслом, с несколькими крошечными косичками. Почему она должна помнить незаконнорожденного сына Эрригала и удостоить его взгляда?

Впрочем, Бан был здесь по другому поводу.

Он стиснул зубы и отвернулся.

Элия

Для самой молодой принцессы не составило труда проделать путь под сводами железных ворот и через грязную внутреннюю палату, полную людей, занимающихся своими делами. Ее голова нырнула, скрывая лицо и волосы под неокрашенную серую шерсть накидки, надетой на непримечательное серое платье звездной жрицы. Элия оставила без внимания новое строительство на северной стене и пыталась избежать встречи с горничными и слугами, которых она знала, чтобы те ее не остановили. Поскольку высокие стены блокировали свежий воздух с океана, а людей было вдвое больше, чем обычно, благодаря королям Бургуна и Аримории, внутри пахло, и помещение было переполнено.

Она видела их знамена с дороги, расположенной на высоком побережье. Элия, Аифа и три воина из Дондубхана подошли ближе. Боясь повстречать любого другого короля, прежде чем девушка увидится с отцом, Элия покинула Аифу, а воины, чтобы пробраться в одиночку в крепость, замаскировались в одежду жрецов. Девушка не смогла избежать встречи со слугами у ворот. Они торжественно кивнули Элии, когда та велела им хранить ее секрет.

Узкие проходы внутренней крепости были выстроены из грубых черных глыб несколько поколений назад. Проходы из соображений безопасности были узкими, и не хватало окон, в основном были щели. Золотистое сено покрывало каменный пол семейного зала, более пыльный, чем обычно. Элия поднялась по винтовой лестнице на первую башню. Капюшон полностью спал с ее локонов. Она прошла мимо слуг, лениво развалившихся около защитного отверстия. Они делили между собой мясной пирог. Один даже успел запятнать соусом звезду на своей синей накидке. Охранники заметили ее взгляд, полный осуждения, и начали бормотать быстрые извинения, но Элия не стала их упрекать или радовать фактом, что это она, а не ее сестры застали их в расслабленном состоянии. Коридор возле палаты отца расширился, и резкий океанский бриз протолкнулся через арочные окна, настолько широкие, что можно было высунуть лицо наружу. Несколько собак валялись в углу, от них воняло грязью и мясом. Они завиляли хвостами, когда Элия проходила мимо.

Девушка нахмурилась: она уделила состоянию крепости больше внимания, просто оказавшись внутри. Ее отец всю жизнь содержал дом в чистоте. Вонючие собаки были заперты в питомниках, рядом с козьими загонами, а слуги ели в специальном помещении на восточной окраине двора. Девушка сопротивлялась искушению свернуть в гостевую башню или в большой зал, чтобы убедиться, что они до сих пор презентабельны для приезжих королей. Ее народ заслужил иметь ухоженную и яркую Летнюю резиденцию.

Взволнованная, Элия с неохотой потерла тонкие подошвы своих ботинок о каменный пол, отпихивая в сторону семена и грязь. Впереди, у покоев ее отца, находились еще двое слуг, стоявшие, по крайней мере, прямо. Их бороды были заплетены, а пояса отполированы. Девушка подошла к ним с поднятым подбородком и узнала только одного из них.

– Себан, отец подходил за мной?

– Да, леди Элия, – ответил старший слуга, хотя и сомневался в своем ответе. – Готовлюсь к его следующей аудиенции, но, уверен, вы также будете желанной гостьей.

Вместо того чтобы спросить мужчину еще, девушка толкнула дверь и сразу прошла в комнату.

Элию приветствовал резкий и густой аромат благовоний, знакомый запах звездных башен, здесь было очень дымно. Помахав рукой перед своим лицом, Элия стала разглядывать комнату отца: жарко горел очаг, спирали благовоний источали дым, заполнивший помещение, но спасаться бегством по дымоходу еще было рано. Ковры, сложенные толстыми тюками, валялись на полу. Пространство было усыпано подушками вместе с угольными палочками и звездными диаграммами. Элия пробралась через них к арке, которая вела в спальню Лира.

Король Иннис Лир стоял перед высоким окном, там не чувствовались благовония, а горничная зашивала манжету на его вытянутой руке. Темно-синяя мантия спала с костлявых плеч короля Иннис Лира, тяжелый подол из бархата и черного меха удерживал ее складками. Лир пробормотал что-то, словно продекламировал звездные знаки в форме детского стихотворения, которому давным-давно учил Элию. Принцесса рядом с ним не произнесла ни слова, не перебивала короля, чтобы не напугать служанку с иголкой или вызвать недовольство Лира – он тогда не позволил бы девушке закончить работу.

Эту комнату Элия знала уже хуже, хотя и помнила ее в то время, когда здесь жила ее мать – высокую дубовую кровать рядом с тремя высокими узкими окнами с видом на отвесную скалу, разбивающую океан ближе к северу. Хороший антураж для первого звездного вечера; Лир всегда предпочитал стоять там после того, как умерла королева, смотреть и ждать появления звезд. Ковры сочетали оранжевый и синий цвета, и даже был один невероятно богатый, черный, из Третьего королевства. Красители импортировали с большими затратами и к удовольствию королевы, и хотя большая часть ковров была изношена, Лир отказался от новых. Настенные гобелены были выполнены в стиле Иннис Лира – с пятнистыми звездами, деревьями и лебедями. Стол Лира не использовался и стоял придвинутым к дальней каменной стене, он был покрыт письмами и писчей утварью. Оттуда занавешенная дверь вела к тайнику, где находились три лестницы, висящие над скалами.

– Вы скоро закончите? – король прервался на полпути своей поэмы, вспыхнув и морща длинный нос.

– Да, сэр, – ответила девушка, стараясь завязать нитку как можно быстрее.

Элия улыбнулась и шагнула вперед под раздраженный вопрос отца: «Что теперь?» и к радости швеи.

– Здравствуйте, отец.

– Элия!

Лоб короля, покрытый старческими пятнами, всегда был мрачным и нахмуренным, а тоска нарисовала темные линии вокруг тонкого рта и удлиняла его и так длинное, прямоугольное лицо. Теперь же Лир улыбнулся так ярко, что на мгновение проступила его былая красота. Мужчина протянул большие белые руки, полностью накрывая маленькие и коричневые руки дочери, и Элия обняла отца, опустила голову на его плечо. Элиа почувствовала ребра Лира сквозь слои его одежды, и хотя отец всегда отличался худощавым телосложением, сейчас он был слишком худым. Девушка на мгновение с жалостью уткнулась носом в его ключицу. Ее отец был старым, вот и все.

Мужчина погладил волосы Элии:

– Пахнешь, как твоя мать.

– Она пользовалась тем же маслом, – ответила Элия, оттягивая начало разговора. Принцесса подняла голову. Волосы Лира были убраны в гриву коричневого и серебристого цвета. Несколько полос чего-то, напоминающего бороду, было на лице, хотя он и брился всю свою жизнь.

– Себан на входе сказал, ты готовишься к встрече? Должна ли я причесать твои волосы?

Король произнес:

– Ты та, кто нуждается в уходе, если ты присоединишься ко мне на этой встрече с ухаживающими королями.

Элиа поморщилась:

– Они должны встретиться со мной обычной.

– Если кто-то из них решит, что ты – обычная, я сброшу его со скалы! – Лир поцеловал лоб дочери и отпустил ее.

– Расскажи о своей учебе, моя звезда, пока эта девушка… – Король осмотрел комнату, но девушка, которая зашивала его манжету, исчезла. – Звезды и…

Тихо смеясь, Элия взяла короля за руку и села на стул с простой, крепкой спинкой.

– Я рада посетить тебя, отец.

– Мой верный Калпурлагх, – произнес мужчина, вздыхая, в то как время Элия взяла роговой гребень с узкого стола у стены, покрытого разными побрякушками: расческами и кольцами, разбитой медной цепью, крошечными кристаллами, выстроенными как созвездия, лентами, пуговицами, капюшоном без петель, пристегивающимся к его тунике.

Элия поведала отцу историю, случившуюся в ее путешествии на юг: о ее пари с наставницей Данной, победе, перевороте, в результате которого большинство слуг в Дондубхане встали на ее сторону, несмотря на сравнительную неопытность Элии. Лир ударил по колену, обрадовался, и все еще ярко-голубые глаза его закрылись, когда Элия убрала его густые волосы со лба. Дочь заплела волосы отца в одну косу и скрутила в узел, закрепив их тем же роговым гребнем. Несколько колец на столе будут прекрасно смотреться на его пальцах, особенно сапфиры, и девушка положила их себе в ладонь.

– Твоя очередь, – сказал мужчина, обмениваясь с дочерью местами. – У меня есть идея, Калпурлагх.

Элия покорно сидела, сложив руки на коленях.

– Мы оставим тебя одетой в обычное платье звездной жрицы и придем на эту встречу с Ареморией и Бургуном. Увидят ли они свою принцессу или только слугу небес?

Лир широко и заразительно улыбнулся, но Элия не выразила энтузиазма:

– К чему эти игры, отец? Они могут оскорбиться. – Принцесса вспомнила последние из полученных ею писем и теперь задалась вопросом: «Способен ли Улло разглядеть ее в простом платье без украшений, и честен ли Моримарос из Аремории, когда сказал, что хочет прочесть звезды?»

– Что должно произойти потом? – Лир поднял колючие брови. – Отступление? Если король может так легко отказаться от тебя, то сейчас самое время узнать об этом. Короли не будут нападать на нас, поскольку не захотят рисковать торговлей с Третьим королевством и доступом к нашим рубинам, золоту и железу.

Поистине Иннис Лир был богат ресурсами и минералами, и его расположение помещало их между морской торговлей и Ареморией, хотя Аремория всегда могла вести сухопутную торговлю с огромными пустынными королевствами на юге и востоке. Впрочем, Аремория рисковала вести любую торговлю, которую они устанавливали с Третьим королевством, если они использовали Лира, свергая линию Далат, которая также была линией императрицы. Бургун также не смог бы победить Лира. Альянсы имели гораздо большее значение для их маленького государства, но Элия не собиралась выходить замуж ни за одного из королей и думала, что сможет жить так и дальше.

– Очень хорошо, отец, – произнесла Элия, и улыбка Лира превратилась в зловещую стариковскую ухмылку. Со стоном он опустился на колени, под низкий дубовый каркас кровати. Прежде чем девушка смогла предложить отцу помощь, он разразился триумфальным возгласом и вытащил маленький глиняный горшок.

– Масло? Должно быть, оно прогоркло, – отстранилась Элия.

Ее отец встал, потом покачал головой и протянул горшок.

– Открой его.

Оранжевая глазурь и черный ободок свидетельствовали, что горшок принадлежал Третьему королевству, он был слишком мал, и его нелегко было держать в руках. Девушка открыла крышку с воском, оставшимся от старой печати. Тяжелый аромат бергамота и апельсинов вызвал слезы в ее глазах. Элия привыкла к этому запаху, поскольку ее дядя, граф Дуб, приобрел большие объемы в торгах от ее имени, так же, как многие годы приобретал их от имени Далат. Это, несомненно, был горшок, к которому прикасалась и которым восхищалась ее мать. Ее нежные руки ласкали эту ровную глазурь, обхватывали основание так же мягко, как сейчас это делала Элия.

Внутри свернулась тонкая серебряная сеточка нежного плетения, усыпанная крошечными бриллиантами – нет, просто кристаллами с острова, но в ладони Элии они блестели, как осколки упавших звезд.

– Отец, – прошептала девушка, вспоминая волосы Далат, плотно собранные в толстый пучок от уха до уха вдоль ее затылка, усеянный такими же крошечными сверкающими огоньками.

– Этого хватит для короны, моя маленькая, моя любимая. – Лир был совсем слаб, но Элия пребывала в таком ошеломлении, любуясь элегантным серебром, что даже не смогла вовремя заметить, что отцу нужно помочь подняться. Король чуть отодвинулся назад и положил руки на плечи дочери.

– Я помню, как это делается, хотя прошло так много… долгих лет.

Элия закрыла глаза, сложив руки на животе. Когда сестры увидят дар отца, то взбесятся и потребуют вещь, принадлежавшую их матери, и для себя. Гэла – поскольку чувствовала, что заслужила все украшения Далат. Из сестер она находилась ближе всех к матери, как старшая и потенциальная королева. Риган – потому что ей нравилось отказывать Элии в мелочах, и средняя сестра была готова всегда поддерживать старшую сестру в ее претензиях.

Несомненно, Лир спрятал это в крошечной глиняной банке, чтобы сохранить его для себя. Теперь король поместил его там, где хотел, – на голове любимой дочери. Все вещи должны находиться на соответствующих местах, как написал он в своем письме. Беспокойство скользнуло по сердцу Элии, но медленные, умиротворенные руки Лира успокоили ее. Отец скрутил волосы девушки в длинный смешной валик, и ее плечи ослабли. Историю, которую рассказывал Лир, Элия уже раньше слышала: один раз Далат согласилась позволить мужу заплести ей волосы. Через несколько часов Лир создал на ее голове такой беспорядок, что Далат разрыдалась.

– Конечно, я был расстроен, – рассказывал Лир, как всегда, – но не так, как твоя мать. Когда родилась Гэла, мы учились вместе, но она отказывалась сидеть на месте, а потом с волосами Риган стало легче. К тому времени, когда родилась ты, я был почти экспертом по всем этим вопросам. Даже Сатири так сказал.

Элия, как всегда, хотела спросить отца: если он был экспертом, то почему никогда не учил этому Аифу или Элию, заставил всех слуг Далат уехать и позволил волосам Элии летом высохнуть, подобно дроку?

Девушка знала ответ, хотя отец никогда бы с этим не согласился. Ему было бы слишком горько признавать такие вещи, но Элия знала, что иногда прошлое в интерпретации Лира соединяло правду и приятную ложь. Пока его истории никому не вредили, принцесса не могла заставить себя бросить им вызов, особенно когда эти россказни касались Далат.

– Здесь, – сказал король, лаская шею Элии и сжимая ее плечи.

Элиа подняла руки, чтобы внимательно изучить серебро и кристаллы в своих волосах; Лир аккуратно уложил их, словно паутину звезд, прикрепил с помощью нескольких крошечных булавок. Просто и элегантно. Звездная корона для благословенной звездной принцессы.

Аифа

Иногда Аифа Торнхилл думала, что ей не так уж трудно выдержать Иннис Лира, но когда такие сомнения терзали Аифу, она вспоминала, как мать звала ее, и собиралась с духом.

Мой маленький грибочек.

Грибы, по общему представлению, красивые и упругие, но они появлялись по ночам, их целовали сладкие уста земных святых, которые возвращались на остров только для тайных танцев. Ее матери нравилось шептать, когда Аифа забиралась к ней в постель, сморщив нос и умоляя дать новое прозвище. Грибы рождаются из сырой земли, питаются звездным светом вместо солнечного. Они и звезды, и корни. Они не одиноки. Ты когда-нибудь натыкалась на один гриб? Мой маленький грибочек никогда не бывает один.

Аифа скучала по матери.

По крайней мере, Элис была жива, правда, спрятана глубоко в Белом лесу. Женщина три лета назад выступала против Лира, называя его глупым и опасным, безумным в своем горе и старости. Только любовь короля к Дураку спасла Элис, дав ей возможность сбежать, и звездное пророчество, гласившее, что святость Белого леса должна быть сохранена от воинов короля. Там теперь пряталось сердце Элис. Ведьма Брона и мать Аифы находились в лесу, в безопасности, но мать не могла уйти оттуда, потому что ее тут же бы поймали и заключили в тюрьму или, что еще хуже, навсегда изгнали с острова.

Так начались тайные встречи Аифы с ведьмой: передача писем к ее матери.

Это было хорошо, что Элия оставила свою спутницу, чтобы прокрасться в одиночку в Летнюю резиденцию, предоставив Аифе, никем не увиденной, возможность находиться, где она пожелает.

Город Сантон представлял собой скопление каменных коттеджей, расположенных на территории городской площади, находящихся в окружении полей и пастбищных лугов. Они располагались в форме капли дождя вдоль низких, наклонных болот. Кончик указывал на стоячие камни, расположенные на самом северном утесе с видом на мыс Летней резиденции, изгибавшийся к Королевской дороге, которая протянулась вдоль всего южного побережья к порту Комлак и замку Эрригал на дальневосточной окраине острова. Аифа шагала по дороге под палящим солнцем, размахивая корзинкой и напевая одну из наиболее смешных песен своего отца о королях и улитках. Она перепрыгивала через грязные борозды. Сельчане со своих дворов улыбались молодой женщине. В основном это были женщины, развешивающие белье и шитье при ярком дневном свете. Дети бегали туда-сюда, гоняясь за козами и цыплятами. Все напоминало деревню, в которой родилась Аифа, вплоть до колодца с крышкой на городской площади, к которому она и направилась. Воспоминания Аифы о Первом дне благословения у святого колодца Торнхилла были достаточно тусклые. Исполнилось двенадцать лет с тех пор, как она участвовала в этом событии, и почти десять с тех пор, как закрыли все колодцы по Иннис Лиру, но Аифа еще помнила сырой каменистый запах мха и родниковой воды и дрожь, когда звездный жрец окроплял ее лицо. Однажды Аифа чихнула во время этой церемонии – ее мать нахмурилась, а отец… засмеялся. Крышка колодца Сантона была обыкновенным старым вагонным колесом, покрытым известью. Колодец промывали и выкладывали небольшими серыми речными камнями по спирали. Все было так замечательно и просто, что набожные люди, несомненно, считали подобное символом пути вниз и вниз к воде, словно они все еще могли дотронуться до нее. Аифа присела на южный край, где и начиналась спираль. В тени крышки должна была находиться коробка, прикрепленная к подножию колодца, но лишь маленькая ящерица кинулась к молодой женщине. Аифа, рассерженная стояла рядом с колодцем. Она думала, что можно раз или два объехать город и вернуться завтра в надежде, что Брона все-таки придет.

– Аифа.

Это была ведьма, ее глубокий голос ласкал и смеялся.

– Ах! – чуть не задохнулась Аифа, улыбнувшись и закружившись. – Я даже соскучиться не успела.

Две женщины обнялись.

Белая ведьма из Белого леса перед расставанием передала Аифе небольшой закупоренный пузырек. Брона была мощной женщиной с сильными руками и красивым загаром на лице; свободные черные завитки были завязаны под ярко-красным капюшоном, совпадавшим по цвету с краской на ее губах, таких же толстых, как бедра ведьмы.

Засунув флакон в карман юбки, Аифа произнесла:

– Принцесса находится внутри крепости. Я хотела, чтобы вы увиделись. Она больше не говорит ни о тебе, ни о своей матери, и ни о чем другом, за исключением звезд. Я не слышала в течение двух лет, чтобы она шепталась с цветами или ветром, Брона.

Ведьма опечалилась и посмотрела в сторону Летней резиденции:

– Не забудь налить ей прямо в рот воду корней.

– Я подмешиваю ее ей в вино, а иногда – и в завтрак. Разве она не обратит на это внимание?

Брона пожала плечами:

– Скорее всего. Она отказывается признавать очевидные вещи по многим и многим причинам.

– Боится?

– Без сомнения.

– Я ей скажу.

– А если скажешь, какой будет ее реакция?

Аифа представила себе лицо Элии: ее яркие черные глаза. «Ты должна слушать остров», – могла бы сказать она, и осторожные глаза принцессы опустились или поднялись бы к небу или к горизонту, и принцесса могла сделать один из тех длинных, глубоких вдохов, которыми подавляла песню в своем сердце. Однако потом Элия могла, мило и грустно улыбнувшись, перейти к другой теме, другому вопросу, словно Аифа вообще ничего не говорила.

Ведьма коснулась пальцев Аифы и произнесла:

– Она спросит тебя, когда она… будет готова. Уверена, что принцесса знает о твоих ответах?

– Иногда я злюсь и напоминаю ей о себе таким образом, – поджала губы Аифа.

– Она этого не одобряет.

Брона подняла брови.

– Она боится, – поправила себя Аифа, едва шепча.

– Хорошо, грибочек, – ведьма улыбнулась, кинув взгляд на молодую женщину. – С Элис все нормально. Она выращивает длинную лозу сладкого гороха с очаровательными фиолетовыми цветами и любит хихикать над голубыми птицами.

– Отец хочет видеть ее.

– Тогда пусть приходит повидаться с ней. Никто ему не препятствует.

После паузы на лицах обеих женщин появилась гримаса любопытства. Нужно было предотвратить визит королевского Дурака в Хартфар. Ведьма вздохнула:

– Слушай-ка, Аифа, вскоре он ее увидит. Все, кто был разделен, вскоре вернутся в центр.

Губы Аифы задрожали от удивления, поскольку, хотя тон ведьмы и не изменился, слова все равно несли в себе магическую силу.

– Таково звездное пророчество?

– Я не читаю по звездам, – с деликатным отвращением ответила Брона. – Речь идет всего лишь о сплетнях деревьев.

Ведьма повернула голову на восток, а потом развернулась в этом направлении и всем телом. Она смотрела на восходящую сушу, словно могла заглянуть за ее пределы, в океан и даже дальше, в Ареморию.

– Даже?.. – прошептала Аифа.

– Да.

От волнения Аифа выпрямилась и стала переминаться на месте. Это порадовало бы принцессу, освободив ее от боязни снова взлететь и сгореть.

– Она так обрадуется!

– Нет, – возразила Брона, хватаясь за запястье Аифы. – Не обрадуется, но выживет.

Гэла

Жители Иннис Лира считали, что правление последней королевы было предсказано звездами и закончилось из-за них же.

Когда умерли отец и брат Лира, он был мужчиной среднего возраста, слишком старым, чтобы планировать править, слишком старым, чтобы бросить его призвание жреца и годы, проведенные в святилище звездных башен. Итак, первым приказом нового короля было начать искать ему невесту. Лиру нужны были и королева, и наследники, чтобы его род в дальнейшем выжил. Звездные чтецы острова объединились и получили единственное пророчество, касающееся их нового короля: первая женщина, ступившая на причал порта Комлак на рассвете третьей темной луны после самой длинной ночи и будет королевой. Она подарит королю сильных детей и будет справедливо править вместе с ним. Затем женщина умрет в шестнадцатую годовщину со дня рождения ее первой дочери.

Лира подготовили к этому событию, и он был готов поприветствовать свою будущую жену. Он прождал всю ночь под третьей темной луной, несмотря на ледяной ветер, подувший в этом году так рано. Когда лучи солнца прорвались сквозь тонкие облака, к порту подошел корабль. Многочисленные гребцы ослабли от управления им. Это был торговый корабль из Третьего королевства, с другого континента, где внутреннее море и великая река встретились в заливе из песка и камня. Первыми появились темноволосый капитан и пять темнокожих воинов. Они были королевской гвардией, защищающей внучку императрицы, путешествующую на север в поисках приключений. Лир поприветствовал путников, предложив принцессе выступить с речью. Девушка спустилась, она была словно скользящая ночь, чернокожая и облаченная в яркие одежды из шерсти и шелка, защищающие ее от влияния холодного океана. Стеклянные бусинки, блестящие на ее черных волосах, напоминали лед, слезы или даже звезды.

Лир женился на этой девушке, хотя она была более чем в два раза его моложе. Она его очень любила.

Жена Лира умерла на рассвете в день шестнадцатилетнего юбилея своей первой дочери, двенадцать лет назад.

Боль от этого трагического события была такой же яркой для Гэлы, как и утренний восход солнца.

Всякий раз, находясь в Летней резиденции, Гэла совершала своеобразное паломничество, спускаясь в пещеры, расположенные ниже скал, под крепостью. Далат добиралась сюда вместе с дочерью хотя бы раз в год в течение всего детства Гэлы. На первых порах их посещали только Далат и Гэла, потом, когда подросла Риган, уже втроем, и… в последние несколько лет за ними даже наблюдала малышка Элия. Они спускались дальше, на юго-восток, где скалы уже становились пляжем, а с отвесного берега был более легкий и безопасный доступ к волнам, в сопровождении специального эскорта – вооруженных наемников на лодках. Они гребли по скалистому побережью сюда, в пещеры. Гэла вспомнила – когда ей было всего одиннадцать, а Элии вообще три года, старшая сестра прижимала младшую к груди, пока Далат держала девятилетнюю Риган за руку. Элия подрагивала у нее на руках, взволнованно и радостно напевая детскую песенку и сжимая воротник туники Гэлы и одну из ее косичек.

Далат подтаскивала лодку как можно дальше от воды на пляж, улыбалась, как маленькая девочка, и бросалась с дочерями в самую большую пещеру. Далат смеялась, когда брызги соленой воды попадали на ее щеки, а затем, когда они оказывались в глубине пещеры, преклоняла колени перед мокрым камнем, не обращая внимания на водоросли и морскую воду, пачкающие ее юбку. «Сюда, Гэла, – звала женщина, похлопывая по земле рядом с собой, – а ты, Риган, сюда. Дайте мне мою крошку на колени». Когда все они располагались на земле, Далат учила девочек молитве на языке Третьего королевства. Это был многослойный, сложный язык, наполненный трехзначными смыслами в зависимости от формы обращения, и Гэла всегда слышала прежде всего не молитву, а песню. Она хмурилась и упорно старалась запомнить молитву после всего лишь одной декламации. Риган повторяла последнее слово каждой фразы, будто взвешивая ритм. Элия болтала со своей матерью, не произнося ничего осмысленного, но именно такой язык казался для всех них наиболее естественным.

Сегодня прилив закончился, и Гэла была уже настолько сильна, что ей не нужно было подниматься с пляжа или брать с собой слуг. Изумрудная трава, прикрывающая утесы, согнулась под ветром с моря, и Гэла безошибочно обнаружила полоску породы, вырубленную под углом.

Гэла сняла все доспехи и украшения, надела скромные коричневые брюки и солдатскую льняную рубашку, завязала ее вокруг талии узлом и надела мягкие кожаные туфли. Молодая женщина осторожно прошла первую часть пути, смотря вперед, наклоняясь и одной рукой держась за крутые скалы, чтобы не потерять равновесия. Когда Гэла спустилась вниз, она про себя пробормотала молитву матери. Гэла не верила в бога Далат, однако это было единственное соприкосновение с языком, который она когда-то помнила, но перестала на нем говорить через три дня после смерти матери.

Королева умерла.

Солнце освещало воду, мигающую в глазах Гэлы. Она развернулась спиной к морю, расположив ступни так, чтобы не поскользнуться, и захватила выступ сильными руками. Ветер прижал Гэлу к скале, дергая за рубашку. Молодая женщина посмотрела вниз, на большой скалистый серо-черный обрыв, в сторону чистой зеленой воды и катящихся белых барашков. У нее захватило дух, и она улыбнулась. Камень под подушечками пальцев был шероховатым, обдирал ладони; на колени сильно давило, молодая женщина спускалась вниз до тех пор, пока не перепрыгнула несколько футов, чтобы очутиться на гладком песчаном берегу.

Гэла сделала глубокий вздох, словно пронзая легкие соленым ветром, ее плечи поднялись. Она вызвала шторм, будто была океанской святой.

Прогуливаясь по пляжу, Гэла посмотрела в устье пещеры: наклонный овал, расширяющийся у основания и в два раза выше, чем она сама. В разгар прилива океан поглотил весь пляж, и только крошечные лодки смогли туда вплыть, хотя существовала опасность попасть в ловушку. Пещера, в которую забралась Гэла, находилась прямо под Летней резиденцией, но, к сожалению, из-за высокой влажности там было невозможно хранить имущество замка, и иногда там появлялись контрабандисты. Гэла взглянула на утес, в сторону черных стен замка. Она подумала – может, стоило установить лестницу или какую-нибудь лестничную систему, и задалась вопросом, можно ли превратить пещеру в холодное помещение, если установить высокие полки для хранения воды. Подобное казалось слишком сложноосуществимым на практике.

Гэла добралась до входа в пещеру и замерла. Одну руку она поднесла ко рту, на обветренных губах появилась горькая усмешка. В течение последних пяти лет Гэла приходила сюда одна, с тех пор как Риган вышла замуж. Элию уже не ждали в пещерах, с того самого времени, когда она выбрала Лира, а не своих сестер, черт ее побери. Сегодня Гэла предпочла бы снова видеть Риган рядом с собой, но ее сестра неожиданно уехала с Коннли, даже после их вызова.

В эти два дня Гэла сама оценивала состояние королевства за спиной у своего отца, первый раз встречалась с могущественными графами Гленнадоером, Росруа и Эрригалом и обсуждала налог на ремонт разрушавшейся прибрежной дороги, на случай, если бы Лир отказался от денег из казначейства. Ремонт был необходим, учитывая сильнейшую эрозию, до наступления зимних штормов. Они с Астором были в шоке, когда ознакомились с учетными записями Лира за последние три года, и требовали, чтобы управляющие короля устранили беспорядок. Графы обещали выписать свои же активы и таким образом ликвидировать путаницу. Когда Гэла займет престол, она направит ресурсы именно туда, куда хотела: на торговлю и на постоянную мощную армию. Ее бабушка была императрицей, и Гэла превратила бы Иннис Лир в драгоценный камень, достойный самого бережного отношения. К тому времени, когда она умрет, эта земля больше не будет гнилью, прилипшей к морю и полной лесами с загадочными призраками и скрытыми деревнями с суеверными людьми. Кайо рассказал Гэле, что звездные пророчества Лира считались хитрыми и детскими глупостями в Третьем королевстве, где изучение звезд было наукой. Даже в Аремории король создавал великие школы, а его отец отворачивал свой народ от магии. Король Иннис Лира в этом смысле был отсталым.

Гэла переменила бы и это. Ее запомнят не как дочь, пророчеством уничтожившую родную мать, а как правительницу, спасшую Иннис Лир от продажных суеверий и грязной работы с червями.

Молодая женщина вошла в пещеру. Пол был песчаный. Сапоги Гэлы промокли в лужах, и исчезло скудное солнечное тепло. Слои горной породы, скользкие от водорослей и чередующиеся с бледно-зелеными наслоениями, изгибались. Соленый, влажный запах камней заполнил нос Гэлы, и она даже ощутила вкус темной земли на своем языке. Воздух просачивался через нее. Капли милым перезвоном звучали, как эхо, еще дальше, куда она уже не могла направить свой взгляд.

Происходящее напоминало стояние в застывший момент дождя, освежающего, прохладного бриза и капель воды, почти не касающихся ее. Мать Гэлы говорила, что в пустыне ничего подобного не было. Стоять здесь и дышать – значит делиться дыханием Бога, которое и обнаружила когда-то Далат, покинув родной дом.

Гэла часто мечтала посетить Третье королевство, но именно Иннис Лир был местом ее рождения. В доме Далат Гэле может быть позволено управлять городом или служить в армии и дойти до звания генерала. Однако только здесь она может править всем. Если бы у Гэлы был свой бог, им был бы этот остров. Она дала бы ему свое имя. Оно, великое и сильное, направило бы слова и дух вместо нее в пустыню.

– Я так близко, мама.

Голос молодой женщины оставался тихим, но Гэла и не хотела быть услышанной. Она вспоминала мать, а не призрак. Она не зажгла свечу, потому что тысячи свечей зажигались в память о Далат каждую ночь на севере. Гэла не принесла и даров: орлиные перья трогали ее сердце, но что хорошего в том, что их похоронили в этом песке или бросили в океан? Молодая женщина не отличалась сентиментальностью, и ее мать умерла, отнятая у дочери Лиром, властью его звезд. Ничто не могло вернуть Далат назад – ни родниковая вода, ни кровь, ни звездное пророчество, ни даже вера людей, подчинявшихся матери, в великого Бога.

Когда Гэла вспоминала о своей матери, она действительно разговаривала сама с собой и с островом.

– Я сделала то, чего ты бы не одобрила, – сказала Гэла, приседая. В поисках равновесия молодая женщина прислонилась спиной к скалистой стене и отдыхала, сложив руки на коленях. – Мое тело бесплодно, мой брак без любви. Когда я была маленькой, ты утопала в своем счастье, поскольку любила его, и у тебя были мы. Я помню, ты находила столько радости в самых повседневных вещах, и я до сих пор этого не понимаю. Впрочем, я сделала то, что должна была сделать, и мне не жаль, Далат. Я буду править Иннис Лиром, и дети Риган станут моими наследниками.

Гэла представляла лицо матери, Далат внешне сильно напоминала свою дочь, и Гэла представляла, скорее, саму себя, это было лучшее, что могла сделать дочь через столько лет. Кайо принес из пустыни маленький бюст Далат в детском возрасте; оранжевое глиняное лицо пятнадцатилетней девочки очень напоминало лицо Элии: круглое, милое и улыбающееся. Гэла отвергла этот бюст.

«Мама, – произнесла Гэла, – я по тебе скучаю. Я была тебе желанна, несмотря ни на что, а ему – нет. Ты взрастила во мне амбиции управлять этим островом. Ты учила меня, вдохновила найти собственный путь к силе, поскольку наши предки были королевами и императрицами. Он делал вид, что я ничтожество, терпел меня, несмотря на пророчество, поскольку любил тебя. Когда же родилась Элия, ее звезды были совершенны, и Лир мог назвать Элию наследницей, будь она мальчиком. Если бы я не вышла замуж за Астора и не превратилась в опасного человека, он мог и сейчас пойти на это. К счастью для всех нас, Элия не амбициозна, иначе мне пришлось бы ее убить. Он и его звезды могут вынудить совершить подобный шаг». Гэла закрыла глаза. Рев океана снаружи совпал с шумом ее крови. Иногда молодая женщина думала, что люди придумали звездные пророчества, чтобы приносить пользу исключительно себе.

– Я не понимаю, как ты могла его любить, мама. Он использовал тебя и меня для выяснения правдивости звезд, и я никогда не позволю повториться такой манипуляции. Мое королевство не будет таким же, как у тебя, и я не позволю ни одному из них заманить себя в ловушку, подобную той, в какую когда-то попала ты.

Гэла плюнула на землю, оставив там часть себя, своего тела и воду для песка, приливов и Иннис Лира.

Марс

Моримарос, король Аремории, был раздосадован.

Он был направлен на улицу, в почти пустой сад вместе с личной охраной из пяти лучших воинов, чтобы дожидаться второй встречи с королем. Марс предполагал, это означало непосредственную аудиенцию, интимный разговор о его супружеских перспективах, но вместо этого так долго ждал, что тень от каменного стола в центре двора сместилась на ладонь. Стены дворцового двора были высокими, обветшалыми и расписанными серыми деревьями, звездными контурами и изящными летящими лебедями. Сейчас это искусство исчезало и нуждалось в обновлении. Сосновые ветви и приторно пахнущая лаванда замусорили землю. Глубокие деревянные ящики стояли во всех четырех углах, они были покрыты изумрудным мхом и ползучими розовыми лозами, цветущими кроваво-красным и сливочно-оранжевым.

Тяжелая и одновременно прекрасная атмосфера, что-то определенно значащая для Марса, словно в воздухе образовались невидимые трещины и розы ждали его внимания.

Марс не любил бездельничать, поэтому погрузился в фантазии. Он удивлялся, что Лис до сих пор не пришел.

«У меня есть для тебя игра, – сказал Марс в тот день, когда он получил приглашение во двор Зенита. – Ты знал ее – Элию Лир»? Лис солгал, когда со скрытой горечью, трепеща, ответил: «Едва ли, сэр».

Лис долгие годы со страстью и успешно служил Марсу, открывая секреты, какие ни один другой шпион даже и не думал отыскать, сползая в крепости и вражеские лагеря, словно он мог быть невидимым или столь же быстрым, как ветер, с которым Лис разговаривал. Тем не менее всегда скрытый гнев Марса слишком легко мог вырваться и выступить против Иннис Лира. До сих пор Марсу удавалось сдерживать его. Вещи, которые легко создаются, как правило, так же легко уничтожить.

Однако пришло время, и Марс был здесь с одной целью: Иннис Лир, и у него было несколько путей, чтобы заявить о себе. Лис был одним из них. Принцесса была другим.

Ждать в этом прекрасном, но пустом дворе было тяжело.

Взгляд короля остановился на каменном столе в центре. Стол был размером с человека в поперечнике и круглый, напоминал твердый черный камень, из которого был сделан весь замок. Марс вспомнил каменные круги, окружавшие этот остров, или древние дольмены, найденные в менее цивилизованных районах Аремории. Остатки древнейших культов земли и корней.

Марс, стоявший неподвижно все это время у одной из стен, внезапно подошел к столу и присел. Мужчина положил руку на шероховатый край и заглянул под него.

Широкая ножка стола напоминала обрубок гриба, построенного из маленьких черных камней, скрепленных раствором. Король почувствовал запах влажного мха и, несмотря на тени, которые постоянно должны были цепляться за эту нижнюю часть, он увидел блестящие струи воды, сочащиеся сквозь раствор. Столешница была установлена на ножку, но не оштукатурена, словно тяжелая, но ненадежная крышка.

Когда-то это был колодец.

Вдыхая воздух, король Аремории понял – он не только удивлен, а скорее даже шокирован, как человек, который сталкивается с отчаянной ересью.

Вцепившись в край стола, Марс осторожно встал и окинул взглядом двор с розами. Виноградники в каждом углу и отсутствие потолка уже намекали: этот двор был часовней.

В Аремории люди издавна поклонялись земле, создавая храмы в речных пещерах и вокруг природных источников. По мере развития страны люди строили церкви и соборы из земли, дерева и камня, всегда с центральным колодцем, погружавшимся глубоко в сердце мира. Переходы к жизни и смерти. Когда же распространилось поклонение звездам, Аремория полностью вышла из пещер и снесла крыши своим церквям, обратившись к колодцам и звездному свету.

Марс вспомнил, что нечто подобное происходило и в Иннис Лире. Звездчатые башни поднимались высоко, но в Дондубхане, где он был гостем одиннадцать лет назад, черное озеро Таринниш называли колодцем Лира. Марс знал от Лиса, что Белый лес был полон родников и колодцев, а колдовство Лиса пришло из воды корней и от червей.

Однако этот колодец, в самом сердце Летней резиденции Иннис Лира, был закрыт.

Марс, потрясенный, мог только догадываться почему. Он не был религиозен, он не доверял пророчествам и магии.

И все же.

Вчера Лир, скромный, одетый в простую одежду, сам поприветствовал Марса у Летней резиденции напротив сухопутного моста, где ожидал его. Его халат и волосы не были завязаны, он был без впечатляющего бронированного облачения, которое нес на себе сам Марс. Марс полагал, что Лир хотел оказать прием, который бы не вызвал у короля соседнего государства сильного волнения, и надеялся на дружеское отношение короля Иннис Лира и его младшей дочери, словно они уже были семьей. Прошел ужин, и приехал Улло Бургунский, и Марс скрипнул зубами, сохраняя невозмутимое выражение лица. Лир вел себя неформально и с Улло, не отдавая явного предпочтения ни одному из королей. Хотя Марс понимал, почему Лир развлекал Улло из Бургуна – он очередной поклонник его дочери, но, тем не менее, Лир ставил его наравне с шутом. Либо король явно склонялся к большему союзу с Ареморией, либо он не был настоящим государственным деятелем. Марс пытался выставить Улло дураком. В ответ Улло заигрывал в каждом разговоре, заставляя своего соперника думать, что Элия вовсе не придет, чтобы обратить внимание на этого глупого и льстивого короля. Лир то ли не протестовал против дурного вкуса Улло, то ли его не замечал. Потом Лир стал что-то объяснять Марсу, словно они никогда раньше не встречались, хотя это и правда – предыдущая встреча была недолгой и более десяти лет назад.

Прошлой ночью это просто раздражало Марса, теперь же это его тревожило.

Был ли король Иннис Лира капризным или, быть может, он впал в старческое безумие? Что-то разладилось на острове. Король-гость чувствовал это и без разговоров, которые мог подслушать. Ослабленный священный колодец был тому доказательством. По отчетам, король Иннис Лира закрыл колодцы, но в Аремории они переселили людей от священных колодцев и пещер уже поколение назад. В целях улучшения, усиления страны.

Разница, как размышлял Марс, в том, что у Лира нет ничего на замену веры в воду корней в сердцах и умах его народа. Возникали разлад и волнение. Когда Марс вернулся домой после долгого отсутствия, он считал крепкую веру народа Лира весьма любопытной, но отец Марса развеял благоговение сына. «Это место с призраками, Моримарос, – сказал он, – и тебе не стоит восхищаться тем, кто наделил его подобной силой. Здесь, в Аремории, мы дали людям нечто гораздо большее, чем призраки, звезды и деревья, в которые можно верить: мы дали им самих себя. Поэтому если ты когда-нибудь возглавишь этот остров, будешь им править по твоему праву рождения, тебе нужно будет замечать легковерие и признавать, что суеверие – лишь инструмент, а никак не гарантия. Магия ненадежна. Для королей важна только верность».

Мягкий ветерок поцеловал Марса в щеку и обратил его внимание на открытые арочные ворота розового двора, по которому шел Улло Бургунский. В этот теплый день король все равно носил тяжелый мех, словно в дополнение своей шевелюре и и густой бороде. Обе эти характерные черты внешности должны были сделать его более привлекательным и зрелым. Марс неожиданно пожалел, что не смог противостоять Улло прямо на поле боя в прошлом месяце, не потребовал за него выкуп, а держал короля запертым в Львином дворце далеко от Иннис Лира.

Бургун поболтал с королевским Дураком, чье имя Марс никогда не знал. Дурак носил смешные лампасы и игрушечный меч в ножнах на спине. Его волосы были окрашены в неестественно рыжий цвет, а нижняя губа и уголки глаз были накрашены. Дурак хлопал в ладоши и экстравагантно наклонялся к Марсу:

– Ваше светлое величество, мы пришли развлечь вас, пока не появится король.

Марс кивал, не желая общаться с ним просто как с Дураком, а затем обратился к королю Бургуна:

– Улло.

Не приди к Улло приглашение от Лира, Бургун бы уже был присоединен к Аремории и введен в иной круг политических интриг.

– Моримарос, – ответил с пресной улыбкой властелин Бургуна. Позади него стояли десять мужчин с бордовыми регалиями Бургуна, обтянутыми мехом и тщательно продуманной золотой вышивкой. Они носили длинные ножи, но у этих воинов не было никаких кольчуг, доспехов или мечей. Не из соображений вежливости, как уверенно считал Марс, а исходя из веры, что пышный наряд впечатляет больше, чем военное соперничество.

Дурак, как капризный ребенок, занял единственное место во дворе, которое не было скамейкой. Он положил руки и спросил:

– Здесь неподалеку есть вино, молодцы, хотите песню?

Не давая Улло ответить, Марс произнес:

– Мне хотелось бы услышать историю этого стола.

Улло засмеялся, однако улыбка Дурака стала загадочной. Он произнес:

– Лишь стол, великий король, и… могила.

– Могила? – отшатнулся Улло.

Почти закатив глаза, Марс отказался комментировать услышанное. Глупец еще не понял, что Дурак говорит только загадками.

– Для кого? – спросил Марс. Он сложил руки на груди, расправил плечи и, к своей радости, стал выше Улло Бургунского.

– Или для чего? – спросил Дурак.

Марс кивнул. Он все понял: речь шла о влиянии господства звезд. Могила для воды корней.

– Все так серьезно, – заявил Улло, похлопав рукой по черному каменному столу. Он носил кольца на всех пальцах, кроме одного, и у него были бледные руки. – Мы же на празднике! Мы собрались здесь поздравить одного из нас.

Марс не принял этого словесного броска, который был слаб, чтобы зацепить его.

Дурак начал петь, и Марс подумывал уже уйти. Наверняка не стоит еще раз встречаться с королем Иннис Лира, если здесь будет и Улло. Возможно, ухаживание за дочерью короля было ошибкой. Существовали другие пути вернуть остров, иные способы повысить уровень морской торговли. Однако отец Марса настаивал – одна из дочерей Лира должна стать следующей королевой Аремории. Ею могла стать первая или вторая дочь, а потом, при помощи брака, Марс мог бы соединить остров с Ареморией. Теперь же, когда мужчина наконец-то был готов жениться, единственной незамужней дочерью осталась звездная жрица, вероятно, слишком зацикленная на отце.

Марс вспоминал о принцессе Элии как о тихой девушке, держащей руку отца так, словно ничто другое не связывало ее с этим миром. Можно ли сильно измениться за одиннадцать лет? Элия отвечала на его письма просто и кратко. Ее ответы содержали размышления о наступающих сезонах и несколько маленьких пророчеств для Марса. Бан описывал ему молодую девушку с яркой индивидуальностью, любопытную и невероятно красивую. Подобная личность отсутствовала в их переписке, хотя, когда Марс просматривал письма во время перехода через океан, то нашел в письмах Элии некие намеки на юмор, какие молодой человек прежде не замечал, но могло быть так, что он выдает желаемое за действительное. Марс вынужден был бездельничать на корабле, ограниченный серым морем и неясной дорогой впереди. Слишком много вариантов при недостатке информации.

Марс напоминал себе, что надо быть терпеливым. В самом худшем случае его просто взбесит Улло, а молодая Элия Лир скоро окажется в Летней резиденции. Одному из его людей Марс поручил немедленно предупредить, когда приедет свита принцессы. Именно Элия была нужна ему для победы, а вовсе не ее отец, тем более – не Дурак или вообще кто-либо на Иннис Лире.

Он остался во Дворе роз вместе со своими людьми. Одним ухом Марс слышал болтовню Дурака и Улло, их неуместные шутки. Улло понимал нюансы только в природной сексуальности и песнях. Остальная часть сознания обратилась к будущему и разнообразным возможностям, которые он предвидел и которые зависели от того, что именно произойдет завтра на Полуденном дворе.

Марсу был обещан ответ на его ухаживания. Все ждали, что король назовет свою старшую, Гэлу, наследницей престола, возможно, даже прямо сейчас. Впрочем, могло случиться что угодно, и Марс продумывал все исходы и действия, поскольку у него был и основной план, и пара запасных.

Таким образом, король Аремории оставался на месте, тщательно готовился к встрече, задавал себе вопросы и отвечал на них – как паук, плел стратегическую паутину.

Вошел Лир с младшей дочерью. Ее подбородок был опущен, легкая любопытная улыбка светилась на ее прекрасном лице. В руках Элии была старая книга, а в волосах – звезды.

Марс мгновенно забыл все, о чем на тот момент думал.

Элия

Элия была рада узнать, что отец ведет ее для встречи к Розовому двору. Это было одно из любимых мест девушки в Летней резиденции, даже когда закрыли колодец. Элия чувствовала себя там в безопасности. Хороший знак для события, которое должно произойти совсем скоро. Элия осторожно дышала, изображала холодность на лице, словно была звездой, а не девушкой.

Когда она вошла, то почувствовала напряженный ветер, который словно плакал без слов. Элия крепко прижала к груди большой том звездных карт, который принесла из комнаты отца, и с любопытством подняла глаза.

Каждый король, разумеется, стоял отдельно.

Ближе к востоку ждал Улло Бургунский в окружении своих слуг в ярко-красном и золотом, с драгоценными ножнами для длинных ножей, подвешенными на кожаных ремнях. Они соединились в дружную группу, и хотя несколько человек следили за ареморцами, большинство общались друг с другом и Улло. Когда вошли Лир и Элия, король засмеялся, отбросив назад голову с тяжелыми каштановыми волосами, и его белоснежные зубы засияли. Он хлопнул бледной рукой по груди бургунского лорда, стоявшего рядом. Пот блестел на висках и Улло, и этого мужчины, поскольку на обоих были бархат и украшения. Однако Улло производил более приятное впечатление, и его борода вокруг пухлого улыбающегося рта казалась мягкой.

Напротив находились шесть ареморцев. Каждый был одет в стеганый оранжевый гамбезон с наплечниками, прикрепленными к плечам красным кожаным ремешком, проходящим по диагонали груди. Стальные наплечники были круглыми, как луна, отражающими солнечный свет. Только один из ареморцев выделялся на переднем плане: он держался точно так же, как остальные воины, и его костюм ничем не отличался от одежды других людей, но у него были массивное кольцо с гранатом и жемчугом на большом пальце и корона, вытравленная на поверхности его наплечника. Король был острижен почти наголо. Мужчина имел идеально подстриженную каштановую бороду, росшую на твердом подбородке. Длинные темные ресницы были единственным знаком мягкости короля Аремории. Он явно не испытывал симпатии к Бургуну. Король Аремории даже бросил изучающий взгляд на более расслабленного Улло.

Элия с радостью узнала мужчину во дворе. Он лежал в кресле с ногой, перекинутой через руку, в полосатом разноцветном ярком пальто. Отец Аифы, Дурак Лира. Элия улыбнулась и чуть было не сорвала церемонию, позвав его, но тут же вспомнила, что ей нужно сохранять спокойствие ради отца и самой себя. Улыбка Элии замерла.

В момент, когда вошли король и дочь, Улло стоял по стойке смирно, а Моримарос Ареморский с уважением склонил голову.

– Ваше величество Иннис Лир, – произнес бургунец, делая шаг вперед. – Какой у вас очаровательный сад – открытие на этом холодном, резком утесе. Похоже, розы – идеальный источник энергии для вашего острова, такого же прекрасного и душевного, как они.

– И запутанные, – забавляясь, добавил Лир. – И острые, и коварные.

Улло моргнул и улыбнулся, словно только так и мог прореагировать на слова правителя.

– Лир, – произнес король Аремории.

– Аремория, – ответил Лир.

Обращая на себя внимание, Улло протянул руку к Дураку.

– Ваш Дурак хорошо развлекал нас, сэр, пока мы вас ждали.

– А ты… – Дурак встал отвесить причудливый поклон, – …развлекал меня за пределами колодца, король, на грани зла, если все вещи закольцованы.

Более высокий и долговязый, чем король, он носил свои волосы короткими и колючими, окрашенными красной хной. Точками красного цвета Дурак, словно женщина, окрашивал углы глаз и нижнюю губу.

Лир с любовью обнял Дурака и заявил:

– Твой острый ум редко завершает круг, друг мой.

– Скорее, речь идет о спирали. Она начинается и заканчивается исключительно вашей способностью понимать.

Лир засмеялся так же, как и Дурак, и их головы соприкоснулись, будто Лир и Дурак были здесь одни. Элия почти поняла шутку, но и подумала, что до конца она все равно не вникнет в ее смысл.

– Вы привели с собой звездную жрицу, – сказал король Аремории.

Элия встретила его взгляд. Моримарос беспристрастно наблюдал за девушкой.

– Ах, нет, – вырвался вперед Улло Бургунский и протянул руку Элии. – Это принцесса Элия Лирская. Миледи, только тупица может перепутать вашу уникальную красоту со всеми остальными.

Губы Моримароса вытянулись в строчку, которую Элия не могла прочитать. Она дала карты одному из помощников Лира и позволила Улло взять свою руку, возразив:

– Милорд, я – звездная жрица. Это не ошибка.

Улло дотронулся губами до ее пальцев и улыбнулся:

– Я несколько ошарашен встречей с вами и прошу извинения за любые недоразумения.

Элия сжала его пальцы, и он отпустил ее. Глаза Улло внимательно и бесстыдно разглядывали шею и грудь девушки. Когда Элия чуть успокоилась, она повернулась к Моримаросу:

– Отец привел с собой звездную жрицу. Вы хотели получить анализ своей карты рождения.

– Удостоимся ли мы ваших пророчеств? – спросил Улло, и его рука зависла над сердцем.

Король Аремории лишь поднял глаза на Улло. Элия скрыла улыбку, уверенная, что чувства Моримароса по отношению к бургунцу сильнее, чем к ней. Это должно было облегчить выбор.

Лир держал одну руку на плече Дурака и махал другой:

– Вот карты. Возможно, в твоих звездах дочь найдет то, что понравится ей больше.

– Я попрошу все драгоценности небесные, чтобы ваша дочь склонилась в мою сторону, – красиво сказал Улло.

Элия хотела услышать от Моримароса: «Мне не нужно опираться на такие ходатайства», тем самым он преодолел бы наглость Улло, но король Аремории хранил молчание.

Девушка жестами показала, что карты должны быть размещены на столешнице колодца, и посмотрела на двух королей.

– Я должна для начала узнать дни вашего рождения, чтобы мы могли выбрать правильные карты.

Моримарос прервал свои размышления.

– Знаете ли вы это? – мягко спросила Элия.

– Да, леди, – мягко ответил король. – Мне не хотелось бы лишать Улло возможности быть первым.

– Забавно, – огрызнулся его соперник. – Быть может, есть какой-то знак зодиака, который сообщает, кому из нас следует отдать предпочтение.

Бросая взгляд на звездное небо, Элия сказала:

– Я боюсь, днем у звезд нет никаких знаков для нас. Они находятся за пределами наших возможностей видеть.

– Может, знак червей?

Элия резко взглянула на говорившего. Им был Моримарос.

– Ты слушаешь язык деревьев? – продолжил король Аремории.

Он держался так же холодно, но девушка тепло прореагировала на этот вопрос.

– Знаки червей! – закричал Лир, вздымая в воздух руки. – Ничего подобного в моем дворе не должно быть.

Пульс Элии подскочил, и она отбросила в сторону удовольствие от вопроса Моримароса.

– Конечно нет, отец, – успокоила его дочь.

Улло сочувственно нахмурился:

– Для нас – только чистое пророчество.

– Действительно, – сказал Лир. – Я буду звездой этого дня, и сначала будет чтение для Улло.

Элия с легкой неловкостью взглянула на Моримароса, желая сказать ему что-то, но, в конце концов, оба короля слишком мало для нее значили.

Улло было двадцать четыре года, он родился под Фиолетовой луной Года Прошлых Теней. Элия просматривала нужные карты, в то время как Улло склонился к ней через плечо, красиво улыбаясь уголками губ, но не настолько близко, чтобы прикоснуться или испугать ее. От Улло пахло жженым сахаром и по́том, но не очень противно.

Год Прошлых Теней имел повторяющиеся узоры на рассветных облаках, привязанных еще к прошлому году, и таким образом он получил свое название. Элия имела это в виду, старательно помечала пустую карту неба звездами с ночи рождения Улло, просчитывала все наперед, желая познать облака и знаки червей, о которых ее спрашивал Моримарос. Также существовала горстка священных костей для бросания, однако отец не позволял ни кости, ни какие-либо земные предсказания фиксировать в его записях. «В отличие от костей и земли, – говорил Лир, – звезды видят все с глобальной точки зрения и не омрачены ничем субъективным».

Звездой рождения Бургунского короля было Сердце кролика, восходящее под полумесяцем и придающее остроту щедрому духу. Возможно, острота короны, уверяла его Элия, до тех пор, пока он не позволит ей сделать его горьким.

– С такой милой леди горечь будет невозможна, – отвечал Улло.

Элия возразила, но ее отец с одобрением засмеялся, и Дурак заметил, что некоторые горько-сладкие ароматы дольше остаются в памяти.

Моримаросу Ареморскому через месяц должно было исполниться тридцать, за несколько дней до равноденствия этого года.

– В ту ночь, когда я родился, уже было равноденствие, – предположил молодой король.

– Ах! – произнес король взволнованно, что придало кислый вид улыбке Улло.

– Это полезно, – коротко сказала Элия, маркируя новые звезды и считая, как она делала для Улло. Король Аремории родился в Год Шести Птиц, в то весеннее равноденствие, за час до рассвета в Аремории, когда Лев войны увенчал собой небо. Элия посмотрела на отца, чьи глаза сузились после взгляда на карту.

– Это созвездие удерживает твою звезду, Элия, – намеренно красноречиво сказал он.

– Так и есть, мой повелитель, – согласилась девушка. – Лев войны, яростный и неизменный, как Калпурлагх, но вместо стационарной константы он вращается вокруг одной и той же небесной фигуры, либо защищающей, либо ограничивающей.

Моримарос откашлялся. Он не приблизился к Элии, а остался рядом со своими людьми, развернув плечи и сложив за собой руки.

– Разве Калпурлагх – не Глаз Льва? Прошло много лет со времени моих уроков астрономии, но я думал, они части друг друга.

– Верно, части, которые никогда не видят друг друга, – подтвердила Элия. – Они не в паре, а одна за другой. В зависимости от окружающих звезд сияет или Калпурлагх, или Лев, но никогда и то, и другое.

– Увы, – сказал Улло Бургунский.

– Однако Лев дерзок, и на рассвете он хотя и изолирован, но его окружают различные возможности.

Элия ощутила внезапное желание отложить ее чтение. Она могла представить, насколько душераздирающе оно звучало для человека, уже ставшего королем. Это не то будущее, которое ей хотелось бы избрать для себя.

Моримарос, однако, не выглядел шокированным, а, может, просто мало вникал в ее слова. Его голубые глаза оставались спокойными, он не высказывал ни разочарования, ни удовольствия, словно это все не имело ровно никакого значения.

Элия разозлилась. Похоже, она зря потратила время, пока читала Моримаросу пророчество. Было ли это единственной возможностью флирта? Он обращался к ее интересам, хотя и не разделял их?

Элия выпрямилась:

– Я устала. Моя спутница, возможно, уже прибыла. Я должна ее увидеть и отдохнуть после путешествия на север.

Моримарос немедленно поклонился, соглашаясь с девушкой.

Дурак захлопал в ладоши:

– Я хотел бы поехать с тобой к Аифе.

– Хорошо, – согласилась Элия.

Лир положил руку на плечо Улло, но сказал обоим королям:

– Вы увидите мою Элию на завтрашнем Полуденном дворе, где все, что я обещал, будет исполнено.

Король Аремории спросил:

– Надеюсь, я смогу и дальше общаться с вами, Лир?

Элия подумала, целуя отцовскую щеку, что Моримарос пришел к ее отцу, а не к ней. Очевидно, он жаждал альянса и приданого, а не саму Элию.

Улло предложил ей свою руку, и она взяла ее, благодарная этому королю хотя бы уже за то, что он потрудился отплатить за ее личное внимание, пусть даже и слишком долго смотрел на ее шею, запястья и линию от груди до талии. Завтра она избавится от обоих.

Король Бургуна проводил девушку со двора, Дурак последовал за ними. Когда они появились во внутренней части двора, Элия пошла под углом в сторону семейного хранилища.

– Спасибо, – сказала она.

– Надеюсь, мы сможем продолжить наши смотрины даже после завтрашнего дня.

– Мне понравились ваши письма, – произнесла Элия, вспоминая советы Аифы.

Подойдя к ней ближе, Улло сказал:

– Я бы предпочел ваше положительное мнение о себе мнению вашего отца. Да, король Аремории, возможно, великий командир, но я действую от имени своего сердца, стремясь делать только то, что нужно моему народу. Я думаю так, красавица.

Несмотря на не слишком приятное прикосновение бедра Улло к ее бедру, Элия оценила его честность.

– Я не отдам предпочтения Аремории перед Бургуном, основываясь на этих звездах.

Улыбка Улло стала сияющей.

Лицо Дурака появилось между их лицами. Он безумно улыбался и скалил зубы:

– Я родился под улыбающейся луной, понимаешь?

– Да, – засмеялся Улло, имитируя очарование от слов Дурака.

Король понял намек и отступил от Элии и поклонился ей:

– До завтрашнего дня, принцесса.

Когда король Бургуна и его свита прошли мимо нее, неторопливо шагая к гостевой башне, Элия удивилась мудрости или глупости разместить обоих королей в одном месте, ведь они воевали два лета подряд. Было ли это осознанным решением отца или просто шуткой? Или предложение звезд?

– Я думаю, из тебя выйдет отличная королева, – произнес Дурак, дотрагиваясь до волос Элии. Она подозревала, что он нашел один из кристаллов, прикрепленных к серебряной нити. Девушка повернула голову. Глаза Дурака напоминали глаза Аифы, пусть белые веки и опускались с возрастом все сильнее, несмотря на то, что Дурак был почти на двадцать лет моложе Лира. Его дыхание пахло пряным мясом, а волосы – свежей хной.

Элия положила пальцы на его нижнюю губу, окрашенную в красный. Она не хотела быть королевой и не чувствовала себя подходящей для этой миссии:

– Молчи, а то звезды услышат.

– Небесный свод не внемлет дуракам, – заявил тот и начал танцевать.

Пять лет назад, Астора

Звездная часовня Асторы была окружена горами, образованными из тяжелого известняка и гипса, окрашенного поколениями в золотые хлопья и индиго и делающего первую комнату похожей на небесную усыпальницу. Риган Лир прошла через нее, безразличная к общественному святилищу. Головы повернулись, так как звезда поцеловала священников и молящиеся увидели среднюю королевскую дочь, двигающуюся плавно и мягко, как галера в спокойной воде. Риган не была в этой часовне со времени свадьбы старшей сестры с ее герцогом два года назад, но ее сразу узнали. В отличие от воинственной Гэлы, которая большую часть дня носила доспехи и мужскую одежду, Риган была женственной и элегантной, и именно это приятно удивило обитателей часовни. Подол платья Риган из множества слоев, объемный и бледный, как небо на рассвете, стелился за ней идеальным полукругом. Тонкие серебряные цепочки были вплетены в кудри принцессы, закольцованы под подбородком и заколоты изящными брошами на висках. Корона из дождя.

И самое поразительное – принцесса улыбалась.

Сегодня был первый день с момента смерти ее матери, когда Риган почувствовала себя по-настоящему счастливой.

Она дошла до арочного проема, ведущего к Часовне центра, и открыла его. Лестница была узкой и холодной, и тут же молодая женщина оказалась атакованной влажным воздухом, шедшим сверху. Риган попала в старейшее помещение церкви, высеченное высоко в горах задолго до герцогств, когда остров приветил людей в своем кровоточащем сердце.

Риган не освещала свечами небольшие складские ниши. Она неуклонно поднималась, находясь в фиолетовой тьме. Туфельки на тонкой подошве постукивали о камень, создавая эхо, похожее на мягкое предупреждение. Риган остановилась, чтобы сбросить их наверху лестницы, и дальше пошла босиком. Сам проход был недлинным, но сужался в центре, прежде чем снова расшириться, как родовой канал. Как только Риган представила это, на ее лице появилась сияющая улыбка.

Сам центр был всего лишь каменным прямоугольником, вырезанным в горе и с резным выступом вдоль стен – для сидения. Вход, через который пришла Риган, выходил через двадцать футов и через две узкие каменные колонны прямо наружу, в темную долину внизу. Город Астора наполняло теплое сияние, и за ним находились слегка приподнятые бархатные холмы перед простирающимся пурпурным небом.

На крыше была высечена шестиконечная звезда, позволявшая лунному и звездному свету тускло светить внутрь. Это было неподходящее время дня или ночи для выполнения функций на вершине самой длинной ночной луны.

Риган прошла прямо под нижний просвет, где шиферный пол треснул от старости, и преклонила колени рядом с единственным украшением этого места: каменным водоемом, вырезанным рядом с глубоким узким колодцем. Колодец был накрыт деревянной крышкой, Риган оттолкнула ее. Она опустила пальцы в застоявшуюся воду, нарушая скучное отражение ночного неба, и прикоснулась влажным благословением к щекам, губам, а потом и к белью над своим животом. Рука Риган осталась там, защищая единственную звезду, о которой заботилась принцесса: новый укол света в глубине ее тела.

Риган склонила голову, улыбка продолжала играть на ее губах, и молодая женщина подумала о своей жизни – динамичной, опасной, искрящейся. Дыхание Риган было то слабым и продолжительным, то глубоким и насыщенным. Совсем не то ощущение, к какому привыкла Риган с ее резкими, яростными амбициями. Принцесса крайне редко чувствовала покой в своем сердце. Удовольствие, однако, являлось вещью, о которой она только недавно узнала, и Риган с радостью поняла, к чему именно это состояние может привести.

Звезды становились ярче, как она и ждала, небо окрашивалось, пока не стало чернее черного.

Риган снова представила себе: рот ее сестры, неожиданно открывшийся от удивления; их объятия; напряженный, грубый спор, за которым последует обновленная преданность друг к другу. Весьма захватывающе – предвидеть особое, уникальное удовольствие от общения с Гэлой, бытия в самом свирепом, великом столпе ее сердца.

Конечно, Риган услышала приближение сестры.

Шум и брюзжание, странный и приятный металлический звон – почти песня.

Риган распрямила плечи, встала в позу раскаяния.

Гэла ворвалась в комнату сзади нее с тихим проклятием.

– Сестра, – жестко сказала Гэла. Не из-за гнева или раздражения, а для себя. Гэла использовала слова и движения, будто это доспехи или боевые молоты. Риган предпочитала, чтобы ее собственные шипы были маленькими, точными и утонченными, хотя и не менее смертоносными.

Откинувшись на пятки, Риган запела на языке деревьев.

«Сестра», – единственное из множества слов, какое разобрала Гэла.

Гэла Астор вышла из тени, приблизилась к Риган и упала на колени. Она была одета в кожу и шерсть, с пустыми ножнами и в юбке-кольчуге. Волосы, зачесанные назад, напоминали корни дуба, лоб открыт. Гэла была красива, и Риган всегда думала про себя: кусочек луны, величественный и опасный.

– Он должен быть наполнен, – сказала Гэла, показывая на старый колодец. – Почему ты захотела встретиться здесь? Спустя столько месяцев.

Риган терпеливо ждала, когда Гэла закончит.

Глаза Гэлы блуждали по лицу и телу сестры и остановились на руке сестры, все еще находящейся на ее животе.

– Да, – прошептала Гэла и улыбнулась.

Риган схватила руку Гэлы и прижала ее к своему животу, соединяя их руки.

– Будущая королева.

– Или король, – ответила Гэла, положа руку на юбку Риган и приблизя сестру к себе. Обе встали. Много лет это было частью их плана: Гэла на троне Иннис Лира с детьми Риган в качестве ее наследников. Гэле было шестнадцать, когда она тайно поклялась сестре, что ни один ребенок не будет в ее чреве и она позаботится об этом. «Мы будем королем и королевой Лир, – пообещала сильная Гэла своей четырнадцатилетней сестре. – Мужья и соперники не важны. Будем ты и я, наши тела и наша кровь». Риган поцеловала сестру в щеку и уверила ее, что так и будет.

Сейчас Риган снова целовала Гэлу. Она была готова к следующему этапу.

Женщина-воительница взяла Риган за плечи и спросила:

– Как долго придется ждать?

– Я убедилась только пять дней назад, это должно случиться в первые недели весны. Ты первая, кто об этом узнал.

– Ты должна как можно скорее выйти замуж.

– Мы скажем, что уже сбежали, и все в это поверят.

Брови Гэлы приподнялись.

– Аккуратная и бесстрастная Риган Лир? Я сомневаюсь.

– Послушай меня, сестра, – губы Риган сложились в скрытную улыбку, – они поверят в эту историю. Мы с моим возлюбленнным вынуждены скрывать свою страсть от короля.

– Так кто же отец? – прорычала Гэла.

От этого вопроса глаза Риган вспыхнули как бриллианты: осколки коричневого, охряного и синего, как у их отца, яростно перемешанные, с расстояния казались нежно-карего цвета. И лишь немногие знали, о сходстве глаз отца и дочери.

– Лир разозлится, Гэла, – прошептала молодая женщина с ликованием и жесткостью. – Как и Астор. Это и худшее, и лучшее, что я могла сделать.

К Гэле быстро пришло понимание:

– О, Риган, моя дорогая, конечно же, нет.

– Коннли, Коннли, Коннли, – произнесла Риган, каждый раз с новой интонацией. Сначала непринужденно, затем злобно, словно она могла почувствовать Коннли на вкус.

Гэла вскочила на ноги:

– Его дед презирал нашу мать! Его мать годами пыталась выйти замуж за нашего отца! Ты хочешь дать Коннли возможность претендовать на корону?

– Только его детям, – Риган тоже встала. – И нож в сердце нашего отца.

– Этот твой поступок разделит нас, тем более, мой муж и твой любовник, то есть твой будущий муж, – главные соперники.

– Все уже сделано.

– Ты должна была обсудить свое решение со мной!

– Ты же не спрашивала моего совета, когда выбрала Астора!

– Ах, но ведь Астор-то был очевидным, единственным выбором! Он жесток, и по мнению отца и других людей во дворе, заслуживает короны. Ты ждала другого – род Лира падет из-за его признанной силы и его проклятых звезд. Я выбрала именно Астора, поскольку он сможет сыграть свою роль в моей игре. Он думает получить от меня корону. Коннли на этом явно не успокоится. Он боится тебя? Я не поверю, если ты это подтвердишь.

Риган прикоснулась языком к нижней губе:

– Он не боится ни меня, ни его. Однако я притягиваю Коннли. Он не чувствует ко мне страха, жалости или грусти, которыми движима ты.

– Конечно, ты не о любви сейчас говоришь, – усмехнулась Гэла. – Любовь – не сила.

– И даже между нами?

Гэла хмыкнула:

– Между нами не любовь, а единство. Мы находимся за пределами любви!

– Действительно? – поинтересовалась Риган, прикоснувшись к мочке уха своей сестры и чуть-чуть за нее потянув.

Риган знала – у Гэлы в груди было железное сердце, и она лишь слегка заботилась о том, чего не ощущала всем своим нутром. Хуже было другое: Гэла выражала чувства, которые не были такими уж мерзкими, но не позволялись великим воинам и королям – она презирала все, что казалось женским, поскольку пренебрегала собственным чревом. Риган не знала, родилась ли Гэла именно такой или научилась этому у отца, его звезд, или изменилась из-за смерти Далат. Риган точно знала – ее сестра имела звезды завоевателей в небе, а такие люди не могли любить полноценно. Гэла думала, что до нее просто не доходит любовь, в то время как Риган ощущала себя состоящей целиком из любви. Ужасной, разрушительной, ненасытной любви.

– Итак, – тяжело вздохнула Гэла и положила руки на бедра Риган. – Это дитя двух королевских родов.

– Трех, сестра. Лир, Коннли и Третье королевство.

– Дедушка Коннли сказал, что, когда Далат была здесь, это было пятном в крови острова.

– Мой Коннли этим гордился, – произнесла Риган.

– Коннли, Коннли. – Гэла сузила карие глаза. – Пусть ты и спала с ним, родишь его ребенка, но не называешь его по имени, которое дала ему родная мать?

Риган не опускала ресницы, раздосадованная тем, как в этот момент было трудно выдержать взгляд сестры. Союз с Коннли вогнал бы клин между сестрами. К сожалению, Гэла была права, но молодая женщина все равно протестовала:

– Коннли сам по себе, так же как и его земля, титул и его свирепая корона, сестра. Коннли – это пики и скалы, стремительные воды и болота восточного побережья. – Голос Риган вновь стал глуше – воспоминания о коже и стонах успокоили ее. – Коннли гораздо больше, чем просто личность.

Ошарашенная Гэла вздохнула:

– Ты говорила о любви, но вот это и есть твоя любовь. Ты его любишь.

Риган даже вздрогнула. Сердце заныло и застучало быстрее.

– Риган.

– Гэла, – вздохнула Риган. – Разве ты не видишь, что это лучший вариант?! Кто может быть лучшим отцом твоего наследника, чем наименее любимый герцог нашего отца, тот, кто точно никогда не примет его сторону? Лиру придется это проглотить, поскольку здесь… Послушай-ка, звезды Коннли предсказывают именно такое развитие событий! Я видела его карту рождения и несгибаемые деревья. Остальная часть острова обрадуется столь явному благоразумию. Все лучше, чем решение выдать меня замуж за Моримароса из Аремории! Даже ты понимаешь, что это глупость. Коннли уже наш. Он целиком и полностью укоренился в Иннис Лире, рожден из наших штормовых волн и укоренился в железе. Знаешь, Гэла, его земля дикая и крепкая; колодцы намного лучше, чем тот, что перед нами. Они глубокие, богатые и полноводные. Они не отступились от корней, как приказал отец. Понимаешь меня? Мы с тобой объединимся и приведем двух величайших герцогов в род Лира, сквозь твою законную корону и моего растущего ребенка. Мы сделаем этот остров нашим, не связанным с глупой преданностью небесам нашего отца и его бессердечными намерениями.

– Возможно, – задумчиво произнесла Гэла. Гэла, которая предпочитала куда более прямые ответы. Еще в семнадцатилетнем возрасте она заключила с Астором прямую военную сделку, требуя для себя военную подготовку. В девятнадцать лет она замышляла отравить своего родного отца, и только Риган убедила сестру в глупости ее намерений, ведь какой смысл королю умирать до того, как он или остров благословит наследование Гэлы. – Люби его или притворяйся, и пусть его престол будет знатным и сильным – мы будем укреплять для себя остальную часть острова, пока не будем готовы к действиям, и ничто не сможет помешать нам.

– Я обещала тебе много лет назад, – успокоила ее Риган. – Я обещала тебе, что буду его гибелью. Помнишь звезду, под которой я родилась?

– Нет.

Риган стерпела это горькое слово.

– Нет. Я родилась под пустым небом, черным куском, который наш отец не мог заставить себя полюбить. Ты родилась под Звездой супружества с Троном на вершине. Двойные звезды, которые, как утверждал отец, отрицали друг друга за то, что были переплетены в паутину той ночью, у высоких облаков. Однако мы-то знаем: моя звезда уже была с тобой. Трон и Супружество, ты и я. Отец никогда этого не поймет, а мы знаем. Мы знаем, Гэла.

Она схватилась за свой живот и крошечную звездочку, которую еще не чувствовала, но которая уже зажглась в сердце. Риган уничтожила бы мир ради этой единственной звезды, беспомощной и искрящейся. Принцесса скажет Коннли, что беременна, и если он поколеблется хоть момент, не важно, как страстно и славно было, то Риган исключит Коннли из своей жизни. Риган внимательно посмотрела на Гэлу, желая получить ее согласие.

Конечно. Конечно, Гэла согласилась с Риган. Гэла обернулась, обмакнула руку в колодец и плеснула святой водой на шею Риган.

С небом и спящим городом Астора в качестве свидетелей сестры дали новые обещания друг другу, и все они были направлены против отца и навстречу будущему Иннис Лира.

Риган

Риган знала, что когда сестра находилась в Летней резиденции, она не делила покои с герцогом Астором, а занимала комнаты, в которых жила в детстве, когда этот замок был для Гэлы любимым за близость к скалистым утесам и пещерам – их очень любила мать.

Сразу после прибытия в крепость, Риган оставила Коннли ужинать, а сама подошла к дверям комнаты Гэлы и мягко постучала:

– Это я, сестра.

Дверь открылась. В темноте стояла Гэла, царственная и высокая, в темной красной мантии с застежкой на поясе и с густыми темными волосами, раскиданными по плечам. Риган проскользнула внутрь и снова толкнула дверь, закрывая ее, затем обняла за шею Гэлу и прижалась щекой к ее щеке. Гэла поцеловала Риган в висок и обхватила руками лицо сестры.

– Твои глаза покраснели.

Риган, которая только что избавилась от плаща и грязных походных сапог, оттолкнула сестру и вытерла руки о переднюю часть своего лифа, словно ее ладони были грязными.

– Нет! – воскликнула Гэла и смахнула глиняный кувшин с вином с ближнего стола. Он грохнул об пол, и вино брызнуло, оставляя пятна на деревянных половицах. В ручьях и красноватых лужицах, в осколках кувшина Риган словно увидела вспышки коричневой плоти – разбитые части ее самой. Молодая женщина сжала пальцы в кулак, оставляя ногтями синяки на ладонях. Боль облегчила ее состояние.

– Почему? – спросила Гэла низким и угрожающим тоном. Она прислонилась к столу, схватившись за край.

– Я не знаю, Гэла! – закричала Риган.

– Это Коннли?

– Нет.

Старшая сестра, не моргая, взглядом, полным ярости, смотрела на среднюю.

Риган не хотела выдавать свой испуг, и холодно и неподвижно посмотрела на Гэлу.

Тишина повисла между ними.

В тот момент, когда гнев в глазах Гэлы сменился печалью, Риган заговорила снова:

– Я обращалась в начале лета к Броне Хартфар и сделала все, что могла, но есть…

Гэла шагнула к Риган и крепко-крепко обняла сестру.

Старшая сестра плакала до изнеможения и была готова едва ли не упасть на пол, но ее сестра держалась прямо – башня, мощный дуб, настоящий корень сердца Риган.

– Я не сдамся, – произнесла Риган, прислонившись щекой к плечу Гэлы. Та глубоко вздохнула, словно захлебнувшись знакомым запахом железа, глины и вечной зелени, окутавшим Гэлу. В маленьком круглом очаге потрескивало. Этот очаг был в стене, разделявшей комнаты, в которых жили в детстве Риган и Гэла. Одна – полная оружия и доспехов, кусков стали и мягкой, ароматизированной глины, которой Гэла умащивала свои волосы при дворе. Другая – практически пустая, где Риган собралась спать со своим мужем. Там все еще стоял сундук с детскими платьями, куклами и рецептом с травяными секретами, который она сохранила для своих дочерей. Как оказалось, зря.

– Подсаживайся к огню, – произнесла Гэла, даже с некоторой нежностью.

Риган сняла туфли, подняла шерстяное одеяло, накинула его себе на плечи и опустилась в низкое кресло.

– Я хочу разобраться в себе, сестра. Мне надо выяснить причину моих… трудностей. Там должна быть какая-то магия, достаточно грубая и сильная, которая говорит с моим телом и требует разговора с моим чревом.

Гэла упала в кресло напротив Риган.

– Если нет, то мы должны подумать об Элии, – горько заметила старшая сестра. – Короли, ухаживающие за ней, хотели бы представить Элию своему народу, но, возможно, наша младшая сестра хотела бы выйти замуж за этого смелого мальчика, Эрригала.

– За Рори, – сказала Риган. – Это был бы мощный синтез: ее кровь и его магия железа, хотя у самого мальчика мало силы или он ее не развивает из-за его матери.

– Я не могу объединиться с Элией, – вдруг яростно запротестовала Гэла, разрушая свое же собственное предложение. – Наша младшая сестра слишком похожа на Лира. Она всегда на его стороне. Хотела бы она сама получить корону, а не делать своих детей моими наследниками? Или же она будет вдалбливать им в голову звездную чепуху? Вдруг такая болтовня сделает ее детей слабыми? В конце концов, она бросила твою работу с червями. Есть ли в ней хоть что-то от Далат, есть ли тяга к приключениям и завоеваниям?

– А как же мой Коннли? Должны ли дети Элии унаследовать твою корону?

Гэла фыркнула:

– Меня не волнуют перспективы Коннли.

Риган прикусила язык, выражение ее лица было холодным и равнодушным. Таков был ритуал, и Риган больше не спорила о Коннли с сестрой. Будущее Коннли представлялось только в связи с Риган. Она сказала:

– Элия никогда не сможет претендовать на корону. Она слишком глубоко спряталась в звездные башни, словно звездная тень и послушник нашего отца. Некоторые полюбят ее за это, однако против нас не пойдут. Коннли может мгновенно ее уничтожить, если Элия предъявит претензии на трон, и не поможет никакой Эрригал.

– Как, впрочем, и Астор.

– Тогда давай поедим, Гэла, и попробуем все уладить.

Подойдя к двери, Гэла открыла ее, но вместо служанки на пороге стояла Элия.

Младшая сестра замерзла, испугалась и уже готова была постучать. Элия была в серой одежде звездной жрицы, но ее волосы были убраны и украшены сетью кристаллов.

При виде драгоценностей их матери Гэла яростно вспыхнула. Это отразилось в ее поджатых губах. Элия в ужасе прижала руки к волосам. Она сказала:

– Отец надел их сегодня днем перед тем, как я пошла на встречу с королями.

Между ними воцарилась тишина. Челюсти Гэлы двигались: молодая женщина пыталась побороть бешенство. Сидевшая Риган встала и присоединилась к Гэле. Средняя сестра не так ненавидела младшую сестру, как старшая. Скорее, она жалела Элию.

– Ты выбираешь себе короля? – холодно спросила Элию Риган, словно ей было все равно.

Элия покачала головой:

– Я всего лишь пришла узнать, поела ли ты.

– Мы только собираемся, – сказала Гэла и подошла ближе к младшей сестре, не давая той уйти.

Риган иногда думала о своей покойной матери и о том, как та хотела объединения трех своих дочерей. Однако она помнила, что именно Элия отказалась верить в связь между пророчествами Лира и смертью Далат. Элия предала свою мать и сестер, и все же осмелилась приехать и носить звездные украшения Далат. Кроме того, у Риган болел низ живота, ее суставы пульсировали, и молодая женщина никак не могла позволить наивной Элии увидеть эту слабость.

Младшая сестра нахмурилась. Она ожидала именно такого ответа, даже если бы надеялась на лучшее.

– Я… – медленно начала Элия. – Я лучше пойду. Увидимся утром. Мне хочется…

Девушка решительно подняла черные глаза, напоминая в этот момент свою мать.

– Мне хочется, – продолжила она, – чтобы став королевой, Гэла, ты позволила бы мне заботиться о нем.

Гэла резко выдохнула:

– Если о нем вообще надо заботиться.

Элия кивнула, взглянула на Риган с долей непозволительного сочувствия и ушла.

Через минуту Гэла позвала служанку: она должна была убрать разбитый кувшин, принести им еще вина и подать ужин. Обе ждали в тишине, пока служанка мыла пол. Каждая сестра держала глиняный бокал, полный вина.

Риган вздохнула:

– Может, она права, Гэла, и наш отец назначит тебя своей наследницей уже завтра? Это то, о чем говорил твой призыв?

Гэла выпила и посмотрела на огонь. Ее розовый язык поймал капельку вина в уголке рта.

– Мы сделаем все для этого. Не важно, что Лир сказал, что распределит всех своих дочерей по местам.

– Что бы отец ни придумывал, мы будем держаться вместе и победим.

Они подняли бокалы.

Элия

Элия опаздывала на ужин.

Большой зал Летней резиденции был встроен в заднюю часть крепости так, чтобы ничего, кроме неба, скал и моря, не было видно в высокие, узкие окна, находящиеся за троном. На низком потолке были подвешены темно-синие флаги с вышитыми серебряными звездами в форме созвездий Лебедей – герба Лира. Земляные полы были покрыты камышом и коврами, добавляя тепла и комфорта, поскольку ветер там дул большую часть года, даже летом. Длинные столы шли в два ряда от королевского стола на запад, скамьи были заполнены графами и их слугами, а также компаньонами, навещающими королей и всеми местными семьями. Маленькая боковая дверь к северу от трона, спрятанная за шерстяным гобеленом рябинового дерева, вела через узкий коридор к караулу и дальше – к королевской башне, так что королю и его семье не было нужды путешествовать из их комнат во двор. Все остальные должны были пройти сквозь тяжелые двойные двери далеко от трона. Через эту маленькую боковую дверь в одиночестве и прошла Элия.

Принцесса никак не могла появиться без сопровождения. Ей не хватало спутницы или эскорта, сестры чурались Элии, а Лир наотрез отказался покинуть покои, оказавшись в ловушке своей звездной одержимости, которой он не хотел делиться с младшей дочерью. Когда-то Лир любил развлечения и обожал шум, сопровождавший праздники. Элия в этом не сомневалась, хотя с возрастом ее воспоминания становились все скучнее. Когда она была очень маленькой, то в восторге садилась на отцовские колени и слушала его песни и стихи, ела мясо из рук отца. Лир любил расставлять сливками и фруктовым сиропом точки на лице младшей дочери, будто созвездия, иногда осмеливаясь делать то же самое с женой Далат.

Элия притормозила в арке дверного проема. Девушка медленно дышала, изгоняя воспоминания из-за ответственности представлять свою семью.

Она с трудом верила, что Лир бросил ее сегодня вечером, когда короли, которых он сам же и пригласил, ожидали, что их накормят и развлекут. Этот отцовский поступок говорил о переменах в характере Лира, о его самых капризных звездах, выигрывающих в любой бушующей битве в голове короля.

Еду уже подали, чему Элия была очень рада. Не было никакой нужды сию минуту объявлять свое решение или выставлять себя в центр внимания. Девушка уставилась на людей – они смеялись и вели пустые разговоры. Мужчины и женщины умело передвигались по кухне с кувшинами вина и тушеным мясом. Короли Аремории и Бургуна сидели за высоким столом с Коннли и Астором в его конце. Представитель Аремории говорил спокойно, в отличие от неистово хохочущего Астора, в то время как король Бургуна и Коннли, казалось, скрипели зубами, скрывая негодование за улыбками. Элия не была уверена, что ненависть Коннли к бургунскому правителю первоначально расположила ее к нему.

От девушки требовалось пройти прямо за высокий стол, и она напомнила себе об этом. Элия обязана быть спокойной и вежливой, возможно, должна рассказать историю своего пари с Данной или же спросить о семьях королей-соперников. Естественно, в ответ на это, скорее всего, возникнут вопросы о ее сестрах и отце. Нет, Элия не могла выводить незнакомых ей мужчин на такую опасную территорию. Как только она сделала шаг, любимый голос позвал принцессу:

– Скворушка!

Элия протянула руки, чтобы обнять сводного брата своей матери. Граф Дуб всегда добавлял яркости в ее жизнь. После смерти Далат такое редко случалось. Кайо не мог произвести сильное впечатление историями о Третьем королевстве, с торговыми караванами и флотилиями, пустынями и внутриматериковыми морями, этого почти никто из Иннис Лира не мог даже представить. Мужчина решил отправляться на запад каждые два-три года, заключая торговые соглашения для Лира и взращивая, таким образом, его богатство, но основную часть времени жил здесь, на острове, чему его любимая сестра была очень рада. Он никогда не брал с собой жену, а вместо этого, как двоюродный брат, очень много общался с семьей Лира. Кайо, пожалуй, был единственной персоной на всем белом свете, которым восхищались все три сестры: Гэла – за его приключения, Риган – за проницательность, а Элия – за то, что он возвращался домой.

– Дядя, – произнесла Элия осторожно. Как всегда при выражении эмоций на публике, она не торопилась.

– Элия, – сказал граф Дуб, откинувшись на спинку стула. Его серые глаза наполнились радостью. Граф понизил голос и, наклонившись, нежно прикоснулся своим лбом ко лбу девушки:

– Ты как?

– Если честно, нервничаю, – ответила Элия, вдыхая морской запах графа Дуба.

– Я бы тоже нервничал на твоем месте. Кто-то из женихов тебе интересен?

– Никто, – прошептала принцесса.

– Тогда король Аремории, – произнес Кайо.

– Бургунец больше мной интересовался, – пробормотала Элия. – Он ухаживал за мной и дарил подарки.

– Ты себе такого мужа хочешь? Из серии тех, что просто покупает тебя?

Девушка повернулась и встретила его взгляд, после чего задумчиво ответила:

– Совсем не знаю Ареморию.

– У него лучше репутация.

– Какая же? – поинтересовалась принцесса тихо.

Кайо усмехнулся и протянул ей руку. Элия взяла ее, и вдвоем они подошли к высокому столу. Элия представила дядю и королю Аремории, и королю Бургуна. Граф Дуб начал непринужденно рассказывать историю о том, как он проходил через юг Аремории по пути домой из Третьего королевства.

Элия могла немного расслабиться. Потягивая терпкое вино, она взяла мясо и печеные фрукты с блюда. Слушая разговоры окружающих мужчин, она улыбалась и иногда вставляла пару слов. Но ее взгляд споткнулся о выстроившихся перед ней людей, которые лишь казались радостными.

Графы Эрригал, Гленнадоер, Бракох сидели вместе, причем последние два были со своими женами, и младший сын Бракоха потягивал напиток. Кто-то знакомый мелькнул и снова скрылся за спиной Эрригала, до того как девушка смогла его узнать.

Может, виной тому был напиток, но Элия почувствовала – сейчас этот пузырь дружелюбия лопнет и зальет кровью весь остров. Или, может, она сама лопнет, стремясь удерживать свои переживания и чувство одиночества от желания обрести внутреннее спокойствие в компании людей, выражавших бурные, дикие эмоции. Как, например, ее сестрам удавалось сохранять абсолютную уравновешенность и элегантность? Возможно, из-за того, что они все время были вместе.

Элия знала, сестры всегда выступают единым фронтом, их связывает взаимопонимание. Когда Гэла три недели находилась при смерти перед свадьбой, Риган в одиночку ухаживала за ней. Когда же Риган потеряла своего единственного ребенка в возрасте одного месяца, Гэла загнала лошадей, мчась к ней и делая все, чтобы никто не винил Риган и не говорил против нее ни слова. Элия вспомнила, как ее грубо вытолкнули из комнаты сестры, но не из-за злости или жестокости, а просто об Элии совершенно забыли в своем горе и близости и Риган, и Гэла. Для младшей сестры просто не нашлось места. Средняя и старшая сестры и раньше так же жестко прогоняли Элию, как и в этот раз..

В первый раз подобное произошло в то утро, когда умерла их мать. После того как сегодня вечером на Элию ополчились ее же сестры, она отправилась к Лиру. Он открыл дверь, услышав голос своей младшей дочери, но посмотрел на нее с ужасом и в смятении.

– Кто ты? – прошипел король, прежде чем снова закрыть дверь.

Кто ты?

Элия хотела с ужасом закричать, что она этого не знает.

Девушка подняла бокал с вином и спрятала в нем свое глубокое нервное дыхание, вдыхая терпкий запах винограда.

В таком ужасном состоянии она своего отца еще никогда не видела. Возможно, если бы она не решила продолжать этим летом свое обучение в северной звездной башне, а осталась бы с ним после зимы в Дондубхане, отец не был бы столь обеспокоен. Возможно, если бы ее сестры заботились об отце, они смогли бы ему помочь. Или хотя бы выслушать Элию!

Далат, моя дорогая.

А вдруг Лир ожидал сегодня ночью увидеть свою жену, а не младшую дочь? А если он окончательно сошел с ума?

Девушка могла бы спросить у звезд, либо даже снова выскользнуть в Розовый двор и попытаться коснуться губами корневой воды из колодца. Есть ли ответы у ветра?

Граф Эрригал, сидящий рядом с Элией, яростно ударил по столу – он неистово спорил с леди Бракох, но вдруг девушка увидела человека, которого не сразу заметила из-за своего волнения.

Он стал старше, сильнее, но взгляд был таким же ярким. Это он.

Бан.

Бан Эрригал.

Ответ с острова на ее незаданные вопросы.

Бан был одет как солдат: кожа, бриджи и ботинки, а также стеганый голубой гамбезон и меч в ножнах. Он казался выше младшей дочери Лира, несмотря на то, что сидел на низкой скамейке. Раньше он не отличался высоким ростом. Его черные волосы, когда-то слишком длинные и заплетенные, теперь были короткими, зачесанными назад и мокрыми – вода капала на воротник. Загорелая кожа Бана огрубела от солнца и, звезды знают, от чего еще. После пяти лет участия в войне его брови нахмурились, а лицо помрачнело.

Как же его возвращение не попало в число звездных пророчеств, ведь они должны были просто кричать о таком событии? Или возвращение просто-напросто спряталось за какое-то другое пророчество? Переплелось с корнями Древа Птиц? Упустила ли Элия столь важную вещь, поскольку ее внимание было сосредоточено на Лире и на выборе ее будушего супруга? Неужели девушка отказалась увидеть очевидное?

На протяжении многих лет она активно исключала имя Бана из своих мыслей. Легко представить, что она не заметила знаки, говорящие о его возвращении.

На что же еще она не обратила внимания?

Элия смотрела на Бана и вдруг со смущением поняла: он стал очень привлекателен. Причем не как его брат Рори, многое взявший от их блондинистого, сногсшибательного отца. Бан скорее напоминал мать – диким блеском в глазах, похожим на блеск качественной стали или блеск кошачьих глаз в темноте. Элия желала знать и где он был, и что именно делал. Путешествовал ли или совершал преступления? В любом случае, девушка хотела понять, каков он сейчас.

Бан Эрригал заметил заинтересованный взгляд Элии и улыбнулся.

Сердце девушки посветлело, и она подумала: а вдруг он все еще разговаривает с деревьями?

Ее дыхание участилось. На губах появились слова, которые мог понять только один человек.

Однако Элия с тех пор о нем ничего не знала. Они выросли и отдалились друг от друга, как звезды из колодца. Место Элии – рядом с ее отцом, она понимала свое предназначение и как его исполнять. Именно поэтому младшая дочь Лира отвела взгляд и отпила еще вина, тихо наслаждаясь разлившимся внутри теплом, причем в первый раз за долгое время.

Бан теперь дома.

Лис

На самом высоком валу Летней резиденции волшебник слушал ветер. Он вздохнул и прошептал нечто на языке деревьев, но соленый ветер не ответил.

Он должен был запомнить, как здесь идут дела, совершить небольшой трюк – воздух против воздуха, ветер свистящий в щелях скал и несущийся сквозь листья, но не мог сконцентрироваться.

Он думал лишь об Элии.

Одиннадцать лет назад, Иннис Лир

Королева была мертва.

Сегодня год как она умерла.

Кайо не спал трое суток, решив поехать на поминальную службу, посвященную годовщине смерти Далат. Он ехал почти четыре месяца от скалистых, ощетинившихся гор дальневосточной степи, через быстрые реки к равнинной пустыне и внутреннему морю Третьего королевства. Следуя мимо лесов с пышной растительностью и сельскохозяйственных угодий, через яркие просторы Аремории, соленый канал, Кайо в конце концов вернулся на остров Лир. В пальто, в кожаных туфлях, с головным платком и в тунике, шерстяных брюках, с объемным мешком для еды, ножом и свернутым одеялом, то есть со всем его нехитрым скарбом и маленькой глиняной банкой с маслом. Его он хотел бы зажечь в честь рождения внучки императрицы.

Далат.

Ее имя громко звучало в голове Кайо, когда он отодвинул ветки и протолкнулся сквозь ужасные тени Белого леса Иннис Лира, но голос Далат… Он не мог его вспомнить. Мужчина не слышал его пять лет, с тех пор, как уехал, чтобы присоединиться к двоюродным братьям и сестрам своего отца на торговом пути, простиравшемся далеко на востоке. Далат была любимой сестрой Кайо, вырастившей его, и он пообещал вернуться, когда закончит странствовать.

Кайо сдержал обещание, но Далат уже никогда не узнает об этом.

Дул ветер, сотрясая сосновые иголки, и каждый вздох был свеж. При каждом шаге мужчина чувствовал боль: болели мышцы, плечи, бедра, колени, виски, глаза словно пылали. Кайо невероятно устал, однако уже почти добрался к Звезде поля, как они ее называли, к королевской мемориальной площадке Иннис Лира, на севере острова недалеко от Зимней резиденции короля.

Сначала Кайо пришлось пройти сквозь лес. Да благословит Бог полную, святую луну, достаточно яркую, чтобы пробить ткань ночи и указать ему путь.

Кайо наткнулся на дикую тропинку, достаточно широкую, и тут вспомнил, что олени на острове отличались большей крепостью от худощавых и быстрых пустынных пород. Он охотился на них вместе с молодым графом Эрригалом и неприятным стариком Коннли. Они использовали для охоты собак. Далат тоже очень их любила.

«Далат», – снова подумал мужчина, вспоминая ее медленную улыбку и колючие ресницы. Далат была центром его мира, когда Кайо находился на этой земле, где люди были бледны, как небо. Далат сделала его своим или, по крайней мере, он так чувствовал, когда их мать отправила его сюда, поскольку считала мальчиков бесполезными созданиями. Особенно тех, кто был рожден от второго мужа. От Далат всегда пахло апельсинами и бергамотом. Кайо всегда покупал апельсиновый ликер, чтобы выпить его в ее честь.

Его сестра умерла!

И была мертва уже целый год. Он смеялся и пел, спал в лагере рядом со своими кузенами в самые жаркие дневные часы, когда солнце заливало небо чистым пульсирующим светом. Кайо отчасти чувствовал себя удовлетворенным, несмотря на ее смерть и захоронение на этой далекой скале.

Кайо остановился. Лесная опушка была уже близко, ее присутствие было заметно по синеватому свечению: лунному свету на скалистых болотах. За ним и вокруг него дышал лес, словно набухший теплым влажным бризом, подталкивавшим деревья к тихому разговору.

– Кто ты? – спросил высокий голос.

Мальчик находился вне досягаемости, однако Кайо уже вытянул изогнутый нож. Одна нога мужчины была отставлена назад: он приготовился к атаке. В темноте тени сместились и заплясали, но мальчик стоял рядом с широким дубом, напротив его темной стороны, спрятанной от бродячего лунного света.

– Кайо, от королевы Тарии, – ответил Кайо, пряча нож в ножны. Мужчина стянул шарф с головы и обвил его вокруг шеи и плеч. От этого его серые глаза стали яснее, и Кайо надеялся на дружелюбие мальчика, несмотря на его чужеземные одежды и кожу.

– Я тебя не знаю, – уверенно сказал мальчик. Он был очень маленький, не старше десяти лет, худенький и с темными волосами. Ребенок не отличался бледностью, однако черты его лица были сужены, как у всех жителей острова. Мощный нос и круглые, как у гремлина, глаза напоминали черты южных испанцев, решил Кайо. Они были беженцами, вытесненными войнами Второго королевства.

Кайо кивнул и вежливо поклонился:

– Ты точно знаешь обо мне, мальчик. Моя сестра была королевой, и я приехал на годовщину поминовения.

– Принцесса уже там.

Информация сколь полезная, столь и странная, ведь Лир имел трех дочерей, хотя младшей не могло исполниться больше лет, чем этому мальчику. Возможно, мальчик говорил только о том ребенке, которого лучше знал. Это следствие молодости.

– Ты знаешь, как именно умерла королева? – спросил Кайо. До него доходило множество слухов о разных злодеяниях, подозрениях, загадках, и, возможно, ребенок мог бы донести до Кайо чистую правду, указывающую, как можно отомстить.

Мальчик поднял лицо вверх и прищурился:

– Звезды.

– Ее убили звезды? Что еще за чушь?

– Королева умерла, когда ей об этом сказали звезды, – пожал плечами мальчик и затрясся в злобе: – Они здесь контролируют совершенно все.

Пророчество. Кайо почувствовал неприятное ощущение в желудке.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Парень испугался и посмотрел мимо Кайо, словно ему не понравился вопрос. Кайо обернулся.

Из-за деревьев появилась женщина.

– Бан, позволь мне поговорить с этим человеком, – произнесла она медовым тоном.

Мальчик умчался.

Кайо ждал пошатываясь. Он ощущал приближающуюся беду.

Женщина молча шагнула к нему. Она была одета в типичную для острова одежду: туника с подвязкой поверх рубахи и юбок, на ногах – жесткие сапоги. Тяжелые черные кудри обрамляли прекрасное лицо – лесная женщина, дух Белого леса. Когда незнакомка жестом показала Кайо, что он должен к ней присоединиться, мужчина не стал сопротивляться, и они вместе пошли на окраину леса.

Они остановились у деревьев, глядя на Полевую звезду. Они были в неглубокой долине с изрезанной травой, покрытой каменными башнями и колоннами ракушек, сложенных человеческими рукам, высотой до талии или до колен. Длинные плиты серой скалы были установлены в виде алтарей с выгравированными на языке деревьев царапинами. На каменных нагромождениях и плитах стояли оплывшие свечи, некоторые из них были толстыми и качественно сделанными, другие – тонкими и бледными. Кайо вдруг увидел двух жрецов в белых одеждах, с длинными факелами, освещающими все вокруг.

За жрецами шла безмолвная процессия.

– Это и есть король, – произнесла женщина. – Лир и его двор, его дочери и некоторые иностранные гости идут зажечь новые свечи у небесной кровати ушедшей королевы.

Брови Кайо сошлись, от горя он сжал челюсти. Пламя каждой свечи было звездой, колеблющейся и мерцающей в долине. Иннис Лир усеивали поля памяти, но это было величайшим из всех существующих. Близким умерших нужно было только поставить свечу, и звездные жрецы зажигали их каждую ночь. Король Лир дарил свечи всем, кто просил, как слышал Кайо, поэтому-то Звездное поле всегда светилось и мерцало как рай, спустившийся с небес. Достойный мемориал для такой женщины, как Далат.

– Пойдем, – произнесла женщина.

– А ты кто такая? – резко и с оттенком грусти спросил Кайо.

– Брона Хартфар, я была подругой твоей сестры – королевы. Я помню тебя, когда ты был моложе и гордился тем, что находишься рядом с ней.

– Брона, – повторил Кайо. И это имя заполнило каждый уголок его рта.

Они осторожно спустились на Звездное поле, кружили, чтобы присоединиться к концу процессии, плывущей через свечи и стоячие камни к широкой известняковой плите, сиявшей под полной луной.

Брона взяла Кайо за руку, удерживая его подальше от толпы.

Король Лир выглядел так же, каким его запомнил Кайо, хотя, возможно, морщинки вокруг его рта увеличились, а может, все дело было во множестве свечей, прижимавшихся друг к другу пламенем. Плотные, каштановые волосы Лира были сплетены в одну косу и заколоты. Белое одеяние свисало с его высокой фигуры поверх белых брюк, белой рубашки и белых сапог. Все члены королевской семьи и остальные люди были одеты в белое или в небеленую льняную или шерстяную одежду при минимуме украшений – лишь простые жемчужные нити и серебряные цепочки. Лунный свет и свечи делали их глаза темными в контрасте с розовой, белой, а иногда и песочной кожей.

Король держал за руку маленькую кудрявую девочку. Ее медного цвета пряди волос развевались в свете свечей. Она внимательно смотрела на отца и на плиту памятника. Они подошли ближе. Пришли и две ее старшие сестры: обнялись, прижались друг к другу, словно составляя единое тело. Одна сестра мягкая и грациозная, другая – сильная и темная, больше напоминающая Далат. У Кайо замерло дыхание, когда он взглянул на старшую, Гэлу. Ее лицо имело много общего с материнским. Он вспомнил: в детстве Гэла была невероятно сильным ребенком. Она соревновалась с сыновьями слуг и лордов в мощи и скорости, носила брюки и по-мужски короткую стрижку. Кайо с удовольствием учил ее борьбе и владению кинжалом, но девушка воспринимала все чересчур всерьез и не принимала никаких игровых элементов или поддразниваний. Теперь волосы Гэлы, заплетенные в большую корону, были длиннее, а белый воинский гамбезон дополняли брюки, сапоги и длинное пальто, украшенное стальными пластинами. Ее сестра, Риган, выглядела, несмотря на возраст, гораздо женственнее. Она было одета изящно, как дама. Воспоминания Кайо о Риган отличались большей нежностью: Риган исполнилось только десять лет, когда он уехал, а она уже читала и писала. Внешне она очень мало напоминала Далат: бледная, с гладкими и густыми каштановыми волосами.

Третью дочь Лира, совсем малышку, Кайо знал меньше всего: маленькое круглое и печальное личико, крошечные пальчики, ловящие руку Лира, когда тот опустился перед мемориальной плитой со слезами на щеках и подбородке, сверкающими в его темной бороде.

Кайо и сам почувствовал, как слезы щиплют его горло и заползают в нос. Мужчина стиснул челюсти, а Брона наклонилась к нему, упершись плечом в грудь. От нее пахло костром и густым мхом. Как же приятно было ослабевшему и дрожащему вдыхать ее запах. Волосы Броны щекотали его губы.

Звездный жрец с факелом поднял руки и воззвал к молитве. Кайо слышал только звуки, но не понимал слова: он уже забыл этот язык. Тем не менее, он узнал ритм, плач, острую интонацию, которую жрецы использовали для общения со звездами. Все люди бормотали и изрекали слова вместе со священником, за исключением одного молодого человека, стоящего в нескольких шагах от дочерей короля. Это был пылающий оранжевым принц королевства Аремория, в пальто с рукавами, обернутыми белым, с почтением к траурным традициям Иннис Лира. Принц, по возрасту не старше, чем Гэла Лир, отличался торжественным выражением лица, держал тяжелый, драгоценный меч и имел простую золотую ленту на лбу.

Когда началась молитва, Кайо представил себе Далат, в платье из тончайшей красной ткани, вышитой оранжевой нитью и блестящей бирюзовой, напоминающей прибой во внутреннем море. Красная и черная краски окружали ее глаза и рот, ложились полосами на ее волосы. Глаза Далат были звездами, и сотни здешних свечей горели лишь как отражение ее славы.

Кайо посмотрел на короля, склонившего голову и схватившего руку младшей дочери. Лоб девочки нахмурился от боли. Отец слишком сильно сжал ее пальчики, но та ничего не сказала и не отстранилась.

Аифа

Аифа была чрезвычайно встревожена, когда входила в большой зал Летней резиденции Полуденного двора. Она оставила Элию с отцом, несмотря на их жесткий спор в течение нескольких минут в комнате короля. Элия настояла на том, чтобы приехать с отцом, беспечно отнесясь к тому эффекту, который создаст эта ситуация, и к заявлению, которое Лир сделает, в частности, для Гэлы и Риган.

– Мои сестры уже все для себя решили, – Элия настаивала на правоте своих слов. – Я же останусь с отцом, поскольку он во мне нуждается.

И это была правда, хотя Аифа и не хотела думать подобным образом.

По крайней мере, принцесса позволила одеть себя в новое, ярко-желтое платье, которое приятно обтягивало бедра и грудь. Аифа даже заметила:

– У тебя они гораздо лучше, чем у Гэлы и Риган, вместе взятых.

Элия смутилась, хотя Аифа и была права. Компаньонка больше часа возилась с волосами принцессы, создавая сложный плетеный узел на затылке и закрепляя его фиолетовыми лентами и сеточкой с кристаллами. Нижнюю губу Элии женщина накрасила красной краской и поставила точки в углу каждого глаза. Также Аифа настояла на серебряных кольцах на каждом пальце и двух сапфирах для больших пальцев. Аифа проиграла в споре об обуви – Элия практично остановилась на своих старых ботинках на толстой подошве из тисненой кожи. Аифа рекомендовала младшей дочери Лира обратить внимание на несколько других пар, точно таких же прочных, но, например, окрашенных в серый и черный – лучшее дополнение к платью, или даже к простой мантии звездной жрицы.

Забавно, как сильно Аифа сосредоточилась на этих вещах, но это лучше, чем вспоминать об ужасных сплетнях, услышанных ею прошлой ночью. Ходили упорные слухи о жутком состоянии короля: он часто терялся в разговорах, говорил одно, а потом делал противоположное. В вызывающем поведении Лира не видели политической мотивации или небрежности. Скорее он действовал следующим образом: просил жареную птицу только для того, чтобы разозлиться на ее присутствие, настаивал, что заказывал оленину, а слова о том, что было иначе, считал изменой. Король в прошлом месяце наказал двух служащих за утаивание прибыли. Звезды вынесли приговор посредством одного из пророчеств, начертанных самим Лиром. Большинство посчитали служащих виновными, тогда как многие замечали, что дело не в их воровстве. Служащие испугались и по пьяни признались дворецкому, который потом сказал об этом кухарке Джен, что они сотрудничали с Гэлой и Астором в плане финансов острова в обход короля. Что еще они могли сделать, пока Лир бездействовал? Торговцы наслаждались тем, что чувствовали себя в безопасности благодаря доброй воле короля, так что у Лира была счастливая и ленивая армия последователей. Аифа слышала, что все вороны исчезли из Летней резиденции и Сантона, и, честно говоря, она даже не могла вспомнить, когда в последний раз слышала что-то подобное. Все эти новости были явно не самыми худшими, но Аифа ощущала их жуткую природу.

Аифа жаждала усадить Элию и избавиться от беспокойства, поселившегося и в работниках Летней резиденции, и в ее собственном сердце, однако глаза младшей принцессы на этот раз не радовались наступившему утру, а были устремлены в окно к далекому и прохладному горизонту. Поэтому-то Аифа держала рот на замке, хотя и не стеснялась прикоснуться к запястью Элии или нежно задержать руки на плечах принцессы. Так обычно между ними и бывало: молчаливое обещание поддержки, когда она будет нужна Элии.

Аифа налила воду корней, переданную Броной Хартфар, в утреннее молоко Элии. Без Элии Аифа не была частью семьи и не имела права пользоваться личными дверями. Она вошла в большой зал через более тяжелые передние двери. Открыв одну из них, Аифа увидела слугу в темно-синей одежде, державшего створку, пока она тихо проскальзывала внутрь, и подмигнула ему в своей привычной манере.

Дурак сидел на королевском троне далеко от Гэлы. На нем было изодранное синее платье и брюки, кольца в ушах и краска на губах и бровях. Он держал на коленях неглубокую тарелку, в которой высокая рубиново-бронзовая корона Лира смотрелась как жесткая каша.

Если бы она и так не была на пределе, это зрелище разорвало бы ее в клочья. Аифа не специально, но в точности изобразила принцессу Элию, глубоко вздохнув и словно «наклеив» на себя веселую, невозмутимую улыбку, направилась к отцу по центральному проходу.

Придворные и гости – представители разных альянсов и островов – выстроились по всему дворцу: герцоги, графы и дамы, старейшины и служащие из ближних городов, а также другие представители королевской власти. Они разделились на группы по обе стороны трона, в зависимости от того, кто кому больше симпатизирует: Астору или Коннли. Все обеденные столы исчезли, а вдоль длинных стен с гобеленами выстроились скамьи. Из высоких окон вдоль западной и южной стен пробивался белый свет.

Большой интерес для Аифы представляли короли Аремории и Бургуна, ожидающие в дальнем конце со слугами и сопровождением по пять человек. Улло из Бургуна сверкал горностаем, собственным потом, улыбкой, белыми зубами и длинными гладкими волосами. Он поймал ее взгляд и, прежде чем Аифа успела поднять бровь, уставился на ее грудь. Она нахмурилась и подумала про себя, что он изменит свое мнение о ее красоте, когда она опозорит его при всех.

Напротив Улло, среди его подчиненных стоял Моримарос из Аремории. Он смотрел на Аифу, словно собирал информацию или как будто она была лишь полосой земли, на которой Моримарос должен встретиться с врагом и быстро просчитать его возможности и недостатки. Все, как в письмах короля Аремории. Молодая женщина чуть улыбнулась, вспоминая сухие описания сельского хозяйства Аремории. В отличие от Улло он не выставлял напоказ свою корону, а напротив, без оранжевой накидки с львиным гребнем был похож на своих сопровождающих в кожаных доспехах. Единственным признаком его богатства были тяжелые кольца на сильных руках.

– Аифа! – крикнул сидящий на троне Дурак.

Она изысканно поклонилась отцу и через пару шагов замедлилась, перейдя на более сдержанный темп. Рядом с престолом плечо к плечу стояли старшие дочери Лира – Гэла и Риган.

Они были жуткими.

Аифу уязвляла собственная боязнь дочерей Лира, но она никогда не выставляла ее напоказ.

Гэла, отличавшаяся сильным телом и острым языком, провела молодые годы среди солдат. Ее широкие плечи наряду с мощными бедрами могли противостоять практически любому воину. Даже сейчас, в кроваво-красном платье старшая принцесса закрепила яркий серебряный наплечник, сделанный из кольчуги и стальных пластин. Черные волосы Гэлы были уложены короной с полосами белой глины и переплетены темно-фиолетовыми лентами. Аифе надо было бы когда-нибудь поговорить со служанками Гэлы о правильном стиле. Серьги в форме ножей угрожающе свисали с ее мочек.

Риган, стоявшая рядом, сама напоминала нож: резкий и отточенный. Каштановые волосы спадали на каскад стеклянных бусин и жемчуга. Она носила платье с высокой талией и множеством слоев кремового и фиолетового бархата, который почти невозможно было содержать в чистоте. У туфелек Риган имелись крошечные каблучки, а пояс был из шелка и кружева, и на нем висели ключи, монеты и аметист размером с кулак. Пальцы Риган были унизаны кольцами, а ногти были малинового цвета. Девушка была неприятно красива, как, например, зазубренный кристалл или мстительный призрак.

Аифе удалось насладиться моментом, когда она увидела Элию, чей наряд гармонично сочетался по цвету. Это могло разозлить двух дочерей Лира, так же сильно, как и заявление о том, что Элия прибывает с отцом, идущим с ней за руку. Мужья обеих сестер дожидались по обе стороны возвышения, вдали друг от друга, учитывая их постоянное соперничество. Астор справа улыбался и разговаривал с группой людей из графства Гленнадоера, а также с их дружинниками. По другую сторону от возвышения находились граф Эрригал и темный, спокойный мужчина в небесно-голубом отсвете знамен Эрригала. С ними находился граф Росруа. С Астором – граф Бракох.

Ох, звезды и черви. Аифа замерла, понимая, что мужчина рядом с Эрригалом должен быть тем самым бастардом, о котором она так много слышала. Брона оказалась права, предупреждая о его возвращении. Элия никогда толком не говорила о бастарде, зато все, кто служили королю, с большим удовольствием делали это за принцессу. До того как она могла произнести хоть слово, чья-то рука легла на локоть Аифы.

– Аифа Торнхилл, – обратился к ней герцог Коннли, – позвольте мне сопроводить вас.

Он был на шесть или семь лет старше ее и, так же как и Риган, отличался красотой, но в полном смысле этого слова: острые белые скулы и волосы цвета светлой меди, отброшенные от лица, розовые губы, которые просто хочется поцеловать, и сине-зеленые глаза, как океан вокруг порта Комлак, под серьезным мужественным лбом. Со временем лицо Коннли станет кривым и грубым, но сейчас его можно было назвать идеальным. Его кроваво-красная туника была надета на крепкие плечи, на которых хотела бы повиснуть любая девушка. Жаль, но он всегда заставлял Аифу вздрагивать; Аифа не могла не представлять, как Коннли снимает с нее одежду и даже кожу, вплоть до самых костей, если она скажет что-то не то.

– Спасибо, – сдержанно поблагодарила молодая женщина без какого-либо намека на флирт.

– Элия с тобой не приехала, – заметил Коннли внимательно, но быстро, поскольку до трона было рукой подать.

Аифа улыбнулась, словно он не сказал ничего существенного:

– Она все утро была у короля, поэтому, вероятно, поедет с ним.

– Быть может, – улыбнулся в ответ Коннли, словно очаровательный волк в лесу.

Да, Аифа почувствовала дрожь. Молодая женщина замаскировала ее реверансом, с облегчением взойдя на возвышение.

– Господин, – твердо произнесла она.

– Мы надеемся, ваша госпожа проявит заботу о своем отце и сегодня, и в будущем, – сказал Коннли, мягко сжав ее локоть. Он отступил назад и сделал нечто, напоминающее поклон. – И о себе самой.

– Я уверена, так и будет, – произнесла Аифа, несколько раздраженная холодком от его присутствия.

– Кто-то должен убедиться в этом, – тихо сказал Коннли. Аифа никак не могла отреагировать на слова мужа Риган, потому что там находился ее отец, склонившийся с трона.

– Моя девочка, – ворчал Дурак. – Скажи-ка мне, из чего сделана корона, лежащая на моих коленях?

– Из любви, – ответила его дочь. – Из рубинов и любви.

– Значит, бронза нужна для любви, верно?

– Бронза – островной металл, рубины – его кровь. Что такое любовь, если не храбрость и кровь? – усмехнулась Аифа.

Дурак поднял корону, словно хотел предложить ее дочери.

– Корона Иннис Лира не сделана из любви, – с легким вызовом произнесла Гэла Лир. – Она сделана из умирающих звезд и лживых уст.

На этих словах вдруг раздался громкий тройной стук, эхом разнесшийся от деревянной северной стены по всему залу. Сигнал о приближении короля.

– Ненадолго, – ответила Риган сестре. – Вставай, Дурак, и освобождай дорогу для короля.

* * *

Вот что говорят о последнем короле Полуденного двора Иннис Лира:

День выдался ярким и резким, ветер поднимался с моря, будто в предвкушении. Все собрались еще к полудню, но король приехал позднее. Он протиснулся через узкий отдельный вход вместе со своей младшей любимой дочерью. Они устремились прямо к трону, поэтому немногие заметили, что Кайо, граф Дуб, брат умершей королевы, следовал за Лиром и Элией, а потом пристроился на задней части помоста.

На Лире был церемониальный наряд, густо покрытый синей и звездчато-белой вышивкой, наглаженной и сверкающей. Тяжелые каштановые волосы короля были убраны с лица и лежали на спине, волнистая борода была подстрижена. Королевские золотые и серебряные кольца отягчали скрюченные пальцы Лира, а меч с большим круглым навершием, на котором был вырезан неистовый лебедь, висел на поясе, украшенном драгоценными камнями. Самая младшая из принцесс заняла свое место рядом с троном, напротив ее двух ярких и энергичных сестер, и выглядела нежным лучом света.

Король улыбнулся:

– Добро пожаловать.

Придворные ответили на приветствие криками и аплодисментами. Они ожидали многого: и будущую королеву, и новые альянсы. Иннис Лир слишком долго находился в упадке и в конце концов иссяк; слишком долго Лир не называл своего преемника, слишком долго и беспрепятственно танцевали привилегия и судьба, в то время как король уходил все дальше и дальше к небу.

– Сегодня благоприятный день, друзья. Мой отец и дед повиновались звездам, и я точно так же преклоняюсь перед ними. Я должен вас известить: звезды говорят, что царствование короля заканчивается быстро. Пришло время избавиться и от забот, и от ответственности, и со временем передать их более молодым и сильным.

Согласный и заинтересованный шепот пробежал по залу, но ни один не прервал речь короля.

Лир продолжал:

– Именно поэтому мы должны увидеть, как мои дочери устроятся до середины зимы.

Да, это был судьбоносный момент:

– Астор, наш любимый сын, – обратился Лир к мужу своей старшей дочери, и он горячо кивнул королю.

Лир посмотрел на мужа своей средней дочери:

– И ты, наш сын Коннли.

Граф Коннли пробормотал: «Мой король», и ничего больше. Окружающие знали об их ложной любви.

Король продолжал величественным тоном:

– Долгое время вы сеяли между собой рознь, и мы знаем, что, когда мы умрем, война и раздор с большой вероятностью вспыхнут между вами, поскольку каждый из вас будет претендовать на лидерство.

– Отец, – сказала Гэла, – есть всего один способ остановить такой исход.

Лир поднял руку:

– Для этого мы и разделим наши земли между вашими женами и нашей младшей дочерью, согласно звездам. Потенциальные мужья нашей младшей дочери ждут ее выбора.

– Я ждал бы и дольше, дорогой Лир, – улыбнулся король Бургуна.

Лир сдержанно заметил:

– Верно.

Король Аремории промолчал.

Граф Дуб шагнул вперед, одна рука его лежала на плече младшей пинцессы.

– Боже мой, – произнес он, быстро опускаясь на колено. – Ваше королевство хочет единую корону. Почему же…

Лир прервал его:

– Успокойся! Теперь мы назовем нашего наследника, предсказанного звездами. Он будет коронован на рассвете после самой долгой ночи, как это было со времен первого короля нашего рода.

Лир посмотрел на Гэлу, его свирепую и высокую старшую дочь, затем на строптивую Риган, своего среднего ребенка, затем на Элию – его драгоценную звездочку. Младшая дочь уставилась на отца. Казалось, она даже не дышала.

Подозревала ли девушка, что сейчас произойдет.

Король вновь развел руками, распрямил грудь и гордо поднялся:

– Звезды с небес провозглашают, что следующей королевой Иннис Лира будет дочь, которая любит нас больше всего на свете.

Повисла тишина. Почти все перевели взгляды на Элию, зная, что именно она была любимицей короля. Однако Лир не сказал: «какую я люблю больше всего на свете».

Хотя каждая из трех принцесс умела «держать лицо», было видно, что они почувствовали в этот момент: Гэла – жажду, Риган – удовольствие, а Элия – полнейшее отвращение.

– Старшая, – произнес король, – твое право говорить первой.

Гэла издала короткий громкий смешок, словно мужчина.

– Мой отец, мой король, – начала она, размещаясь перед троном, чтобы слышал весь двор. – Я люблю тебя больше, чем может выдержать само это слово. – Ее интонация превратила эту фразу в угрожающий рык. – Моя преданность королю Лиру больше, чем жизнь и дыхание. Точно так же, как любой ребенок до конца верен своему отцу, так и я буду защищать мою любовь с помощью силы и могущества Лира и Астора. Моя правда заключена в звездах, ведь я – звезда Консорт, и именно я поднимаюсь на трон Иннис Лира.

Лир кивнул и спросил:

– А ты, Риган? Как ты бы ответила?

Риган не сразу присоединилась к своей сестре, но муж положил руки на ее спину и мягко ее подтолкнул. Та развела руки в простом жесте мольбы:

– Я люблю тебя, отец, как и моя сестра. У нас с ней общее сердце и общие звезды. Я прошу, чтобы вы оценили меня точно так же, как и ее.

На мгновение слова молодой женщины зависли в воздухе. Рука Коннли дотронулась до ее шеи, Риган нахмурилась, но потом улыбнулась отцу, словно только что поняла некую жизненно важную истину:

– Все же, отец, я нахожу, что хотя Гэла и говорит о моей любви, она… Одним словом, нет другой любви, которая бы меня так волновала, как моя любовь к тебе.

Король великодушно улыбнулся Риган, а затем и Гэле. Сестры взглянули друг на друга так, словно они могли заточить свои улыбки о зубы друг друга.

– Хорошо сказано, дочери, – сказал король Лир, прежде чем посмотрел на свою младшую.

Элия пристально посмотрела на Лира.

– Элия, наша радость, – нежно промолвил король, – что ты скажешь?

Тишина вновь воцарилась в зале.

Придворные наклонились, чтобы услышать ее первый вздох перед ответом. Сделать все честно, и остров будет ее. Ей всего лишь нужно рассказать миру то, что он и так уже знал: девушка любила своего отца и всегда будет любить.

Когда Элия заговорила, она ответила:

– Ничего, милорд.

– Что?

Вопрос Лира нашел отклик в устах других. Что сказала принцесса? Почему только это? Не было ли тут игры между королем и его дочерью? А вдруг ловушка?

Элия снова заговорила:

– Ничего, милорд.

Лир улыбнулся как бездомный щенок:

– Ничего не возникает из ничего.

– У сердца нет языка, отец. Я люблю тебя так, как и должна любить, поскольку я твоя дочь. Ты знаешь об этом.

Голос Элии дрожал.

– Если ты не продумаешь речь, Элия, – произнес Лир, сердито глядя на дочь, – то тем самым испортишь себе судьбу.

Сглатывая слезы, Элия глубоко вздохнула. Она разгладила юбку и сказала:

– Если я скажу то, что думаю, то испорчу все остальное.

Лир наклонился к дочери. Бешенство металось в его обычно теплых синих глазах. Дикое, страшное ощущение.

– Звучит неласково..

– Это правда, – прошептала девушка.

– Пусть правда и будет твоим единственным приданым, неблагодарная девчонка, – прохрипел король.

Элия в шоке отступила.

Поведение короля мгновенно изменилось, словно он был фениксом, горячим и взрывным. Король Лир указал на трясущуюся Элию, словно она была ужасным призраком или духом, которого нужно бояться:

– Ты – фальшивка. Ты говорила, что понимаешь меня, следила вместе со мной за звездами. – Лир развел руками и запустил пальцы в свои волосы. – Это ведь не Элия! Где моя дочь? Ты – не она. Нет принцессы и дочери!!! Ее подменили земные святые – проклятые создания!

Он покачивал головой в глубоком ужасе и смотрел широко открытыми глазами.

– Отец, – произнесла Элия, но прежде чем кто-либо смог отреагировать, правитель закричал:

– Где Аремория и Бургун? Короли, выходите!

Элия не двигалась, будто вросла в ковер, и дрожала. Можно было подумать, что своей неподвижностью девушка сдерживает нечто огромное.

– Я здесь, сэр, – отозвался Улло из Бургуна. – Что дальше?

Король Лир улыбнулся в ошеломляющей тишине, и стало ясно, от кого Риган получила эту опасную выразительность.

– Мой дорогой король Бургуна, ты долго искал мою любимую дочь, и теперь видишь ее перед собой. Ты бы хотел, чтобы она осталась с тобой?

Улло стоял недалеко от Элии. Он поклонился и взглянул на нее. Младшая дочь не отреагировала на заинтересованность Улло. Король Бургуна выпрямился и произнес:

– Ваше высочество, я жду обещанного мне: вашу дочь и ее приданое.

– Приданое было у моей дочери, тогда как эта девушка… не она.

Никто не мог сказать точно – со страхом или с трепетом произнес это король.

Улло взял принцессу за руку. Элия обратила внимание на небывало грустное выражение его лица.

– Мне жаль, милая Элия. Теряя сегодня своего отца, ты теряешь и мужа.

Младшая дочь Лира задохнулась от смеха, и присутствующие в зале заметили, как гнев проникает сквозь ее самообладание.

– Смирись с этим и не извиняйся, Улло из Бургуна. Поскольку тебя больше всего интересуют богатство и приданое, у нас не получился бы хороший брачный союз.

Граф Эрригал еле сдерживался, чтобы не прыснуть от смеха.

Улло вырвал свою руку и с измученным лицом и слугами удалился.

– А ты, король Аремории? – спросил Лир. Ему явно удавались драмы. – Возьмете ее? Поскольку я не могу вам дать ничего, кроме чести и уважения, советую вам отказаться. Я не могу приказать вам забрать то, что я ненавижу.

Элия отшатнулась и почти ударилась о стену из кожи и мускулов – о короля Аремории. Его твердый, проницательный взгляд полностью был сосредоточен на ее отце.

– Странно, Лир, – начал Моримарос спокойным и ясным голосом, – что девушка, получавшая от вас клятвы в совершенной привязанности, должна сейчас забыть навсегда о вашей любви. Какая невероятная сила может стереть чувство всей жизни за минуту…

– Когда еще она была моей дочерью, я думал, сила Элии исходит от Луны, которая появляется, когда темнеет. То есть как у ее матери, – сладко и грустно протянул Лир. – Я-то думал, она будет моим утешением и королевой, как ее мать. Теперь же она ничто и ничего не стоит.

Моримарос посмотрел на короля и на дочь:

– Эта девушка – сама приданое.

– Так и забирай ее в таком случае! – разозлился Лир. – Теперь она твоя, а моя, настоящая, ушла и больше никогда не вернется.

– Отец! – воскликнула Элия.

– Нет! – Король закрыл глаза, царапая лицо. – Для тебя теперь нет отца. Ты не можешь быть моей дочерью Элией. Моя любимица должна была стать королевой, а вот ты – ничтожество!

– Нет! – выкрикнула Элия так громко, как никогда в жизни.

Удивились и Гэла с Риган: одна поморщилась, другая застыла с приоткрытым ртом.

Кайо произнес:

– Лир, ты ведь не можешь…

– Заткнись, граф Дуб! Я любил ее больше всех, но когда мне она понадобилась, эта девчонка развернулась в вашу сторону. Она должна была стать королевой!

Лир, двигаясь с огромным трудом, со стоном вновь взошел на трон.

Кайо шагнул вперед и опустился на колени перед троном.

– Мой король, которого я всегда любил и уважал, как моего сеньора и брата… Не спеши.

– Кайо, ты можешь взглянуть на меня с ненавистью прямо сейчас? – потребовал Лир. Он повернулся к Коннли и Астору. – Вы, двое, разделите этот остров на равные части. Все это для вас, королевы Иннис Лира, мои дочери Гэла и Риган! Других не существует!

– Лир! – закричал граф Дуб, медленно поднимаясь на ноги. – Я брошу вызов, я буду говорить, даже если ты разобьешь мое сердце. Я избрал этот остров, и твоя семья много лет назад стала моей семьей. Я защищал твою репутацию от слухов и клеветы, но сейчас ты ведешь себя как сумасшедший, каковым, похоже, и стал. Я выступаю против этой дикости. Ты безрассуден! Две короны уничтожат этот остров, и, ради Бога, поверь мне – Элия любит тебя так же сильно, как и остальные.

– Клянусь жизнью, заткнись, – король прикрыл глаза, будто от боли.

– Моя жизнь должна быть использована против твоих врагов, Лир, и прямо сейчас ты сам себе враг, король. – Кайо процедил последние слова сквозь зубы.

– Убирайтесь вон, вы, двое, и идите, куда хотите, но сюда не возвращайтесь.

– Позволь мне остаться здесь, брат Лир.

– Судя по звездам…

– Звезды – ложные боги, если они приказывают тебе поступать так!

Лир снова вскочил на ноги с яростным криком.

Астор нырнул между королем и Кайо со словами, адресованными графу Дубу:

– Будь осторожен.

Однако рассерженный Кайо оттолкнул его. Он воскликнул:

– Моя сестра, твоя жена, возненавидела бы тебя за это, Лир. Она умерла за твои звезды! Тебе мало? Сейчас ты изгоняешь свою самую лучшую и добрую дочь? Как ты смеешь? Поделить остров? Сделай это и уничтожь таким образом все мудрые и хорошие вещи, которые ты когда-либо делал! Везде только один наследник трона! Сделай одну из своих дочерей королевой, иначе остров будет разорван на куски, и не бросай Элию, которая тебя любит!

Лир приставил свой нос к носу Кайо.

– Говоришь, выбрал нас, однако что-то ты никак это не доказал. Ты не веришь в мои звезды и не повинуешься моей воле, и, хотя ты всегда говоришь обратное, ты не оставил на этой земле ни жены, ни корней. Ты всегда наполовину здесь и наполовину где-то еще, Кайо. Ты говоришь, что верен мне, но ты мне никогда не был верен. Никогда! – Губы короля задрожали. – Отправляйся-ка к богу своего Третьего королевства, Кайо. У тебя есть неделя для отъезда, и если тебя увидят в Лире после этого, тебе придется умереть за ересь.

Плечи короля Лира вздымались, и на щеках появились розовые пятна. Кайо склонил перед ним голову.

Тишина падала, как дождь, рассеянная и разорванная на куски, задыхающаяся.

Никто в зале не двигался – ужас и шок витали по нему. Гэла оскалила зубы, пока Астор не положил руку на плечо жены и не сжал его. Глаза Астора были широко раскрыты. Риган прикусила нижнюю губу, пока на ней не потемнела кровь. Коннли положил руку на меч, не зная, кого защищать – запыхавшегося графа Дуба или разбушевавшегося короля. Лицо графа Эрригала было красным, и он удерживал молодого мужчину. Тот уставился на Элию. Ярость словно сдавила его рот. Подчиненные схватили оружие; скрипела кожа, и в воздухе были слышны судорожные вздохи и шепот.

Все будто происходило на горе, готовой к извержению.

Казалось, Элия одна сохраняла спокойствие. Она ничего не делала, а лишь стояла молча. Девушка протянула трепещущую руку помощи Кайо.

– Отец, прекрати, – сказала она.

– Я тебя не вижу, – зарычал Лир.

Элия закрыла глаза.

– Посмотри получше, – произнес Кайо.

Граф Дуб обернулся и быстро обнял Элию. Он обхватил ее голову и сказал:

– Вставай, моя звездочка. Он прав.

Элия Лир снова промолчала.

Прежде чем уйти, Кайо сказал Гэле и Риган:

– Давайте вы будете хоть немного вести себя так же, как сейчас говорили, если вы хоть немного помните о своей матери.

Весь двор наблюдал, как Кайо отошел от трона. Он выдержал паузу, затем обернулся и бросил королю:

– Далат было бы стыдно за тебя сегодня, Лир.

Граф Дуб удалился, и с его уходом разорвались нити, связывающие весь Полуденный двор, он вновь пробудился – с шумом и яростью.

Элия

Элия стояла одна в центре хаоса. Она была неподвижна, как маленькая звезда, постоянно висящая на севере. Вокруг нее мужчины и женщины передвигались и спорили, пыжились и давили, толкались и уходили, не прекращая движения.

Давление пульсировало в голове Элии. Ее сердце погрузилось в тусклый, затухающий барабанный бой. Пот струился по спине и под грудью, а румянец заливал щеки. Пустота ревела в ушах, выталкивая все назад – назад – назад.

Легкие и желудок Элии всегда хорошо ей служили: дышали для нее, превращали ее еду в дух, дарили песню против трепещущих нервов – но теперь они ее предали.

Как и отец младшей принцессы.

Внезапно Элия согнулась в талии, хватаясь за живот. Она открыла рот, но крика не было. Только тихий вздох. Глаза девушки даже не увлажнились.

Она повернулась и побежала, промчалась мимо короля Аремории, игнорируя множество голосов, звавших ее.

Она не сделала ничего плохого!

В спешке девушка выбралась через главные двери и пересекла, спотыкаясь, уличный двор в направлении семейной башни. Она задела слугу, стоящего у входа, но тот промолчал; она поднималась по лестнице все выше и выше и сильно ударилась рукой о черный камень стены. Элия не могла остановиться, оглушенная шоком, пока не добралась до своей комнаты.

Подбежав к окну, девушка уставилась на холодный океан и тяжело задышала. Ветер проскользнул внутрь и пощекотал ее кожу, с беспокойством ощупывая Элию. Она закрыла глаза и прислушалась к предупреждению – слишком поздно! Принцесса различала лишь неясные голоса – она слишком мало практиковалась в языке деревьев.

Древняя магия Иннис Лира, кровоточащего своими корнями, была высечена в горной породе самого острова, языке охоты и трепещущих листьев, и именно ее Элия забыла. Она давно отрезала себя от их поддержки, выбрав звезды и отца. Холодные, прекрасные небеса и неизменные, многообещающие звезды.

Земля менялась, как и человеческие сердца, а звезды – никогда. Все, кто мог слушать деревья и касаться их магических корней, ушли от Элии.

Элия думала, этого достаточно, чтобы стать настоящей звездой для своего отца.

Она считала все происходящее испытанием, и если она останется той, правильной звездой, все будет хорошо. Она думала, отец понимает свою младшую дочь, ведь они знают друг друга лучше, чем кто-либо.

Голос прошептал из глубины ее сердца, и Элия подумала, что все-таки она лучше своих сестер. Чувство собственного достоинства не давало ей разрушить Полуденный двор, не давало ей сказать нечто нелепое для успокоения отца, просто открыв рот и принимая игру.

– Любовь – не игра, – прошептала Элия сама себе и неспокойному океану.

– Элия.

Девушка споткнулась от неожиданности. Оказывается, за ней следовал король Аремории.

– Ваше высочество, – ее голос казался чужим. В горле девушки появилась хрипота, словно она несколько часов кричала.

Король Аремории нахмурился, хотя это едва-едва отразилось на его лице.

– Ваше горе совершенно понятно, – произнес он.

Элия не знала, как ответить, не вскрикнув.

Король глубоко вздохнул, и его широкие плечи расслабились под оранжевой кожей костюма:

– Жаль, что ваш отец так поступил. Мы выезжаем утром. Пакуйте только личные вещи. Когда мы доберемся в Ареморию, моя сестра и мать выполнят любую вашу просьбу.

Она приоткрыла рот, но ничего не сказала. Король ждал, наблюдая голубыми глазами за младшей дочерью Лира. Элия посмотрела в сторону, на стены и мебель ее комнаты. Возможно, она была меньше, чем мог ожидать король, но в комнате находились теплые и светлые кремово-желтые одеяла и гобелены, которые они с матерью выбирали, с вышитыми весенними зелеными лозами и пастельными полевыми цветами. Элия будто все еще видела Далат – призрака, поглаживающего ее руку, рассказывающего историю – мать, укладывающую Элию в кровать. Деревянный потолок был грубо расписан звездными узорами по дневному голубому небу. Подарок отца. Он хотел, чтобы девушка произносила их названия, когда засыпала. Свет и океанский бриз проскользнули в окно. В ее комнате не были вставлены стекла, так как Элия предпочитала тяжелые ставни, которые могла открывать, когда пожелает. Она была так счастлива в этой комнате, а потом так одинока.

Наконец Элия обернулась к королю. Она вспомнила, что король Аремории говорил в ее защиту, и испытала чувство благодарности.

– Спасибо, Моримарос. Я благодарна за помощь, но не могу выйти за вас замуж или уйти с вами.

Удивление отразилось на лице короля Аремории. Он приоткрыл губы и поднял брови, его ладони раскрылись, и он пошевелил кистями, будто потягиваясь:

– Но, госпожа Элия…

Элия покачала головой:

– Я не могу даже думать об этом.

– Ах, – тяжело вздохнул Моримарос. Понимание, казалось, сгладило его удивление. – Вы скорбите, но поезжайте утром со мной в Ареморию. Вам нужно время и возможность дистанцироваться от страшной расправы Лира, и я помогу вам в этом.

Элия понятия не имела, как сказать королю Аремории, что речь шла не о горе. Она едва ли что-то чувствовала. Младшая дочь Лира ощущала себя как безветренный мертвый океан. Где был сбой? Где волны и белая пена, где гнев и печаль, которые она должна чувствовать?

– Я… – Элия развела руки в стороны. Локти были плотно прижаты к ребрам. – Я не знаю.

Моримарос шагнул к ней навстречу. Он был так внушителен, что Элии пришлось сдержаться, чтобы не отойти. Воин и король, мужчина старше нее на десять лет. Она и есть собственное приданое. По крайней мере, эта мысль не позволила Элии впасть в шок.

– Идемте со мной, Элия Лир, – мягко попросил Моримарос. – Что мне сказать, чтобы успокоить вас? Я обещаю принять брата вашей матери, графа Дуба, если он вам дорог.

– Почему? – Элия оперлась рукой на подоконник, не глядя на Моримароса. Неужели ее имя осталось тем же – Элия Лир? – Почему я все еще нужна вам, ваше высочество? Здесь вы не получите ни трона, ни власти. Возможно, в моей семье поселилось безумие, и я когда-нибудь погружусь в него.

– Мне нужна жена, Элия, это все еще мое намерение. Мне не нужны богатства вашего отца. Если бы я хотел больше земли, я бы ее заполучил. Мне нужна королева, и вы были ею сегодня.

Комплимент заставил Элию отвернуться. Она смотрела на перекатывающийся голубой океан, на то место, где он сливался с туманным небом на горизонте. Почему Моримарос так добр к младшей дочери Лира? Ей очень хотелось ему поверить, но это было почти невозможно – может, наследие отца Элии?

– Я не была королевой, – прошептала девушка.

Моримарос хмыкнул.

Элия добавила:

– Королевы служат посредниками, они решают людские проблемы и заставляют их чувствовать себя лучше. Я ничего такого не делала, сэр.

– Я предпочел бы королеву, которая говорит мне то, что считает правдой.

Элия печально улыбнулась, словно она была уверена в собственной правоте. И сейчас девушка не сомневалась – точно так же думал ее отец. Все ли мужчины настолько плохо себя понимали?

– Ты говоришь так, поскольку я тебе не противоречу, – заключила Элия.

Король Аремории тоже улыбнулся, и девушка вспомнила: она думала, что только глаза делают Моримароса мягче. Элия была не права – и улыбка тоже.

– Возможно, вы правы, Элия, и все короли предпочитают потворство.

Девушка чуть было опять не начала извиняться, но осеклась. Он был не простым человеком, а королем. Что еще она могла придумать, если не уйти утром с королем Аремории? Если он утверждает, что готов дать ей некоторое время, то Элии просто повезло. Время преодолеть горе, как он это называл. Ее лишили наследства, титулов и имени. Теперь она не младшая дочь Лира.

Легкие девушки сжались.

Куда еще, кроме Аремории, она могла пойти? К людям ее матери? Как бы поступил Кайо? Несмотря на то что Элия выросла на историях ее матери и дяди, из Сатири и Ины, несмотря на то, что ее окружали красиво окрашенные ковры и нежные масла, одежда и шарфы, Элия до сих пор с трудом представляла себе Третье королевство. Оно находилось невероятно далеко от любимого острова девушки, ее скал, Белого леса и болот, отца, которого она не могла просто так бросить. Он скоро снова будет в ней нуждаться. Сердце Элии, как и она сама, находилось здесь, и младшая принцесса не могла просто так скрыться от своего сердца.

Однако Элия должна была куда-то убежать, а этот король казался таким искренним.

Принцесса вновь положила руки на живот, словно случайно, а не намеренно:

– Я пойду.

Вместо торжествующей улыбки или, по крайней мере, вида, будто ответ младшей дочери Лира ему понравился, Моримарос снова стал вести себя безучастно формально. Он поклонился Элии с бо´льшим рвением, чем полагалось королю. Элия поклонилась в ответ, не зная, достаточно ли она спокойна, чтобы сделать реверанс. Девушка произнесла:

– Моя компаньонка, Аифа, отправится со мной.

– Как вам угодно, – твердо ответил Моримарос. – Это хорошо, хотя мои мать и сестра тоже будут рады оказать вам любую поддержку или скрасить общение.

– Аифа всегда должна быть со мной, и теперь ей здесь не место.

Элии вдруг пришло в голову, что Аифа, возможно, предпочтет уехать к своей матери в Белый лес, но девушка озвучила свою просьбу вслух и уже не хотела ее исправлять: без Аифы она будет чувствовать себя одинокой.

Моримарос кивнул:

– Тогда, если у вас получится, спите спокойно, Элия. Я оставлю вас, чтобы вы подготовились.

В последний момент девушка взяла большую грубую руку Моримароса. Ее пальцы заскользили по гранатовому и перламутровому перстню, большой палец нашел его ладонь и застыл на теплой коже.

– Спасибо, – произнесла она. Глаза Элии застыли на уровне кожаного плеча его оранжевого костюма.

Он колебался в течение двух вздохов, пока Элия не занервничала и уже собралась отнять свою руку.

– Не за что, – произнес король Аремории, обхватив ее руку своей, но тут же снял ее.

Прежде чем за ним захлопнулась дверь, появилась Аифа. Слезы словно слепили ее ресницы.

– О, Элия, – глухо прошептала дочь Дурака. – Твой отец…

Элия протянула компаньонке руки. Аифа обняла ее, заплакала. Младшая дочь Лира попыталась укрыться от оцепеневшего, застывшего сердца.

Лис

Если Эрригал ожидал, что ему придется тащить Бана на аудиенцию к королю, то его ждало разочарование. В течение долгих пяти лет службы в армии Аремории Бан научился не откладывать неприятные дела, поскольку их, как правило, становилось только больше. Кроме того, у Бана здесь было дело, и встреча с королем там, где жил его отец, была одним из первых шагов к его реализации.

Хотя встреча с Лиром – последнее, чего бы хотел Бан, он пропустил его гнев в Полуденном дворе и попытался испытать благодарность за эту встречу, проходя в зал слуг на трапезу.

К сожалению, Бан совершенно забыл, как быстро его покидает аппетит под критическим королевским взором.

Зал для слуг Летней резиденции был длинным, как и двор, но без крыши. Построенный из дерева, а не из камня, он больше напоминал конюшню, по мнению Бана, с рядами скамеек, столов и высоким сиденьем для короля. На стенах расположились чайки, ожидавшие остатков пищи, и даже королевские гончие мешались под ногами и попрошайничали с открытыми ртами. Слуги Лира были одеты в темно-синий – королевский цвет. Они носили мечи и пили из кубков, на которых был выгравирован неистовый королевский лебедь или синие полоски. Грубое, грязное место мужчин содержалось в чистоте усилиями младших слуг и подающих надежду сыновей, по крайней мере между приемами пищи и торжествами. Бан провел большую часть утра, выплескивая ведра с водой и помои через край утеса, прямо за арочным входом, раскидывая свежее сено и камыши и вытирая столы от пролитого вина и жира. Его брат Рори раздражался от рутинной работы, но Бан ценил любую работу с немедленными, доказуемыми результатами.

Сегодня вечером зал заседаний был тих, принимая во внимание события дня. Бан ходил рядом с отцом и наблюдал приглушенные разговоры и косые взгляды, несмотря на обилие льющегося пива. Король Иннис Лира никогда не должен выглядеть нервным или напуганным! Ни при каких обстоятельствах! Гордая армия Аремории никогда не стала бы жертвой расстроенных нервов. Одни улыбались приветствию Эрригала, другие предпочитали молчаливо-натянутое внимание. Но Эрригал только усмехнулся и буквально ворвался в боковой проход, где король развалился в высоком кресле, а рядом, прислонившись головой к колену Лира, валялся Дурак в рваной полосатой одежде.

– Мой король, – несдержанно произнес Эрригал.

– Сэр, с какой целью вы пришли беспокоить меня этим вечером? – спросил король и откинул голову, чтобы посмотреть на небо, слишком яркое для звезд. Волосы Лира оставались такими же неухоженными и косматыми, как и в Полуденном дворе, а лицо все еще было осунувшимся и носило следы возлияний, гнева или слез. Винное пятно, словно сердечная рана, расползалось по левой стороне его туники.

Эрригал подтолкнул Бана вперед:

– Вот мой сын, Лир, он вернулся домой после пятилетнего пребывания в приемной семье сородичей Алсакс в Аремории. Лис Бан – так теперь кличут его окружающие, хотя тут он был всего лишь Баном, незаконнорожденным.

Бан поклонился, его плечи были напряженными, и от этого движение получилось резким. Люди называли его «бастардом Эрригала», а не кем попало. Бан уставился на шерстяные ботинки короля. Интересно, что бы еще мог ему сейчас сказать Лир, если не приказать изгнать или убить Бана. «Играй свою роль, Лис, – напомнил он себе еще раз. – Будь вежлив и не забывай о своей цели». Бан заслужил свое имя. Эти люди могли его уважать.

Король со стоном вздохнул и произнес:

– Да, я помню тебя, Бан Эрригал. Ты родился под хвостом дракона, ярким и энергичным, но, в конечном счете, бесполезным.

– Я действовал с пользой, король, – ответил Бан, выпрямляясь.

– Возможно, какое-то время ты и будешь гореть ярко, – пожал плечами Лир, – но недолго. Ты ничего не сможешь изменить.

Бан двигал челюстью, словно пережевывая каждый ответ, прежде чем его выплюнуть.

– По всем отзывам, его действия в Аремории были образцовыми, – сказал Эрригал.

– Аремория! – заревел Лир, вскакивая на ноги. – Никогда больше не говори мне ни про эту страну, ни про их короля! Украсть мою Элию, мою любимую звездочку!

Дурак наклонился и запел:

– Украдена с той же ловкостью, с какой облака крадут Луну!

Лир кивнул:

– Да, да.

– Нет, нет, – возразил Дурак. Это был долговязый мужчина в длинном пальто разных радужных цветов и фактур. Шелк, полотно, бархат, даже прокладки кожи и шнурки, грубая шерсть и мягкий мех – все сплетено одно внутри другого. Такая одежда характеризовала его как человека вне положения или иерархии. Дурак был одновременно и мужчиной, и не мужчиной. Остатки платья под пальто говорили, что он мог быть и женщиной. И никем.

Король сильно нахмурился.

Бан произнес:

– Я думал, у вас нет дочери по имени Элия, сэр.

Эрригал чуть не задохнулся от ярости, а король повернулся к Бану.

– Умен на язык, не так ли? – спросил король.

– Мальчик ничего не имел в виду, – попытался оправдаться Эрригал.

Бан поймал взгляд короля:

– Вы ошибаетесь, отец. Эти слова действительно много значат.

– Всегда дерзок, – произнес Лир.

Бан попридержал язык.

– Всегда пылает, – заметил Эрригал, начав смеяться. – Как и у его матери, у парня страсть к…

– Тьфу! – Король пренебрежительно помахал графу, повернувшись к Бану спиной.

Установившуюся тишину прерывал лишь шорох подслушивающих слуг. Бан почувствовал их взгляды на своей спине, их сосредоточенность и вновь привлеченное к нему внимание. Он не прогнется. Это было лишь начало дела, которое он должен совершить, чтобы заслужить здесь уважение, где знали только истории с его участием как бастарда. Даже если подобное означало поклонение навязчивым идеям короля или предвосхищение его настроения.

Эрригал подтолкнул сына, и Бан поймал гневную искру в решительном отцовском взгляде. Он должен был говорить.

Хорошо.

Бан произнес:

– Вы должны позвать Элию обратно.

Комната позади него взорвалась проклятьями, вздохами и криками об его удалении. Бан приосанился. Эрригал схватил его за локоть. Дурак задумчиво поднял густые брови, а Лир рухнул на свое высокопоставленное место. Печаль, усталость и горечь искривили его губы, король стал суровым. Он протянул костлявую руку ладонью вверх:

– Знаешь ли ты, щенок, под какими звездами я родился?

– Да, сэр.

Лир кивнул.

– А знаешь, как умерла моя жена? – Старый король сжал пальцы в кулак так плотно, что тот задрожал. Костяшки пальцев побелели.

– Знаю, – ответил Бан сквозь зубы.

По всему залу поплыла молитва, которую шептали, прося благословения у звезд против королевского гнева. Слова напоминали язык деревьев, и Бан почти забыл, что это только испуганное мужское бормотание.

– Ты не знаешь. Знаю только я, – хрипло сказал король, открывая свои слезящиеся глаза. Их края покраснели. – Я стольких потерял ради своих звезд: братьев, слуг, мою жену, а теперь и драгоценную дочь.

– Вы не потеряли ее, а отослали прочь.

– Она сама выбрала этот путь. Она – предательница.

Бан вскинул руки, но, прежде чем успел закричать: «Не верю», Эрригал преградил ему путь.

– Ты чем-то удручен, мой король? – спросил Эрригал. – Мой мальчик измучен дорогой. Он в отчаянии. Позволь мне успокоить его.

– Ты не сможешь утихомирить такое существо! Проще успокоить бурю, – ответил Лир, вытирая глаза.

Наконец прозвучала фраза, с которой был согласен и Бан. Переменчивое настроение короля беспокоило его не только из-за Элии, но и из-за непредсказуемости. Трудно планировать чье-то падение, когда его действия в любой момент могут отклониться от основного курса.

Лир покачал головой и прижал руки к глазам:

– Ох, мне нужно идти. Я должен…

Дурак встал, согнулся почти пополам, чтобы наклониться к королю и прошептать ему нечто на ухо.

– Эрригал, – вдруг произнес Лир, позволяя Дураку помочь ему подняться.

– Мой король? – Эрригал двинулся вперед, чтобы взять Лира за другую руку.

– Я не потерплю в своих вассалах твоего бастарда. Я не могу дышать, когда он рядом. Его звезды оскорбительны. Уводи его прочь.

Ярость пронзила Бана с головы до ног. Он не стал бы служить королю, даже если бы от этого зависела его жизнь.

Эрригал послал сыну еще один предупреждающий взгляд и мягко обратился к Лиру:

– Бан – один из моих сыновей, почитающих вас. Он для меня вполне приемлем, сэр. Я могу задействовать Бана дома.

Бастард поклонился, что-то шипя сквозь зубы. Не сказав больше ни слова, он ушел.

* * *

«Какими же чудовищами были отцы», – мрачно думал Бан, опустив голову. Он мчался вперед, ботинки скользили по камышу.

Выйдя, Бан поднял голову к плоскому, еще голубому небу. Он предпочел бы отделаться от этого ужасного мыса, чтобы укрыться в тени прохладных деревьев острова. Именно в этом месте, которое знал Бан, остров достигал древней силы, где молодой человек наверняка мог зарыть свои пальцы в землю и разжечь линии своего сердца. Однако Элия… Бан беспокоился за нее. Он поморщился, так как не имел на это права. Принцесса узнала Бана вчера вечером за ужином и удивленно улыбнулась, словно была очень рада его видеть. В тот момент Бан забыл и про Моримароса, и про Ареморию, и обо всех годах службы. Он забыл Эрригала и весь позор бастарда. Бан был лишь мальчиком, однажды сделавшим Элии корону из ветра и лепестков цветов. Тогда девушка тоже улыбнулась и поцеловала его.

– Парень, остановись, – зарычал Эрригал, бросая свою руку на грудь сыну и приближая свой нос к носу Бана.

– Король сошел с ума, отец, – спокойно сказал молодой человек.

Эрригал склонил голову, как будто еще не решил, какое именно мнение выразить.

– Да, изгнание Кайо было ужасной ошибкой, но эта девушка – неблагодарный щенок, и неразумно, что она не подчинилась простейшей просьбе ее отца и короля. Лучше бы ей не давали корону, хотя он сказал – это предпочтение короля.

В горле Бана зажужжало разъяренное рычание, заставившее его отца ухмыльнуться.

Эрригал промолвил:

– Я помню эту страсть.

Бан дернулся, но Эрригал хлопнул своей рукой по плечу бастарда:

– Ах, я рад, что звезды не заставили меня волноваться о таких вещах, как, предположим, раздел земли между детьми.

Облегчение в словах Эрригала заставило Бана с надеждой уставиться на отца. У Эрригала, в конце концов, были два сына, и только один из них заслужил славу и уважение на военном поприще. Прежде всего, цель Бана заключалась в демонстрации способностей, которые у него были не хуже, чем у брата. В этом была суть его успеха.

Эрригал поймал мрачный взгляд парня и удивился:

– Что такое? Звезды, мальчик, ты думал…

Бан, преодолевая тошноту, отвернулся.

– Сын, – отец грубо обхватил его руками, притягивая обратно. – У тебя мое имя, место в наших рядах, и конечно, твой брат Рори всегда будет с тобой приветлив, поскольку он крайне добр, и ты всегда нравился Рори. Он постоянно приставал ко мне в прошлом году – хотел твоего возвращения.

Бан промолчал. Впрочем, он понимал, что всегда находился здесь из жалости. И, тем не менее, Бан должен быть здесь. Там, где находились корни его матери. Здесь свои законы, а король в нем просто не нуждался. Бан правильно сделал, когда присягнул Аремории.

– Ты хороший сын, – продолжал Эрригал, колеблясь не от неуверенности, а от сильнейшего своего врага – излишней честности. – В тебе есть все, чего может желать мужчина, исключая происхождение. – И, чтобы избежать излишней интимности, граф рассмеялся. – Я часто говорю, что было большой радостью и трудом превратить тебя в такого страстного и умелого воина. Я не мог иначе.

Бан позволил себе расслабиться в объятиях Эрригала. Играй свою роль, Лис!

– Спасибо, отец. Я очень ценю вашу похвалу, – произнес он.

– Ха! Хорошо. – Эрригал отстранил Бана, завершая столь краткий момент выражения отцовской привязанности.

Бан не колеблясь покинул сцену.

Девять лет назад, западное побережье Иннис Лира

Солнце зашло, и король наблюдал за своей младшей дочерью, пока та изучала небо.

Лир развалился на ковре, полупустая бутылка была вдавлена во влажную землю рядом с ним, его локти, обернутые шерстяной тканью, помогали поддерживать вес, а голые лодыжки были скрещены. Лир наблюдал за дочерью. Она наклонила голову и произнесла какую-то фразу, которую ветер не дал ему услышать. Внезапно девочка в восторге захлопала в ладоши, словно только она одна могла видеть, как нежные, розовые облака вдруг стали рыхлой фиолетовой дымкой. Волосы младшей дочери раскачивались в собственном ритме, как облако: восторженное, вьющееся медно-коричневое облако. Когда король увидел, что его любимая дочь нацелилась на финальные мгновения сумерек, готовая отметить, какая звезда появится первой, его огорченное сердце наполнилось силой.

Тут принцесса взмахнула рукой, и мальчик присел на корточки в нескольких шагах от подола ее платья. Он взглянул на девочку, и хмурый сосредоточенный взгляд сменился расслабленной улыбкой. Дочь Лира так влияла на многих, но король предпочел бы, чтобы в их число не входил незаконнорожденный сын Эрригала. Законный брат мальчика завопил и понесся в середину луга. Он держал в руках широкую палку, будто меч для сражения с невидимыми врагами. «Вот тот, – думал король, – предназначен для великих целей. Звезды четко заявили об этом в ночь рождения мальчика. Он был крестником короля. Мальчика тоже назвали Эрригалом, но чтобы различать их с отцом, графом, все звали парня Рори. Вот если бы Элия оказала предпочтение блестящему Рори, которого так любили солнце и святые земли. Метки этой любви он носил на себе: темно-красные веснушки по всему его телу, как будто превращенному в земное зеркало самого небосвода.

Пока король любовно смотрел на своего крестника, его младшая дочь хлопала в ладоши. Лир увидел, как она опять упала на колени в грязь, где бастард переворачивал тяжелый камень. Плоский гранит на мгновение вставал вертикально, потом кренился и приземлялся, с твердым стуком ударяясь о луговую траву. Дочь короля смеялась, а мальчик, склонившись над свежей грязью, одной рукой копал, а другой – касался подола принцессы.

Дочь Лира придвинулась ближе к бастарду и зарылась рукой в грязь, вытаскивая длинного, жирного червя.

– Элия, – нахмурился король.

Его дочь взглянула на Лира и с победной улыбкой вытянула червя. Он был бледным и гладким в ее одиннадцатилетней руке. Не столь элегантным и без богатого блеска, в отличие от лент, которые должны обвивать ее благородное запястье. Король вздрогнул от такого явного гротеска и открыл было рот – упрекнуть дочь, но та уже хихикала и что-то бормотала бастарду, отвернувшись от своего отца.

Мальчик, жилистый, ростом меньше своего золоченого брата и даже любимой королевской дочери, хотя они и были одного возраста, раскрыл свою левую руку – почти такую же темную, как у принцессы, пусть и менее гладкую, зато более яркую, будто вылепленную из металла. Этот мальчик – существо, созданное из грязи и звездной пыли. Король всегда думал: мальчик родился под властью хвостовой луны дракона и был зачат в запретной постели. Лир говорил: это бедствие для Эрригала. Король советовал своему другу графу забыть о страстном увлечении, но некоторые мужчины не могут управлять своими телами так же, как своими мыслями.

Бастард показал на протянутой руке сверкающий изумруд. Нет – просто жука, переливающегося всеми красками глубокого летнего дня. Мальчик снял жука со своей ладони и положил на руку принцессы. Девочка завизжала, когда крошечные ножки начали щекотать ее кожу, однако не выбросила насекомое.

Король наблюдал прищуренными глазами, как их головы склонялись друг к другу, пока ее пышные кудри и его черные косички не соприкоснулись.

– Элия, – повторил король. На этот раз он уже тихо приказывал.

Дочь посмотрела на него и улыбнулась, а потом показала изумрудного жука, цеплявшегося за ее палец, как обручальное кольцо, которое много лет назад Далат получила от короля.

– Смотри, отец: его панцирь переливается, будто жемчужина!

Слова дочери причинили боль королю. Они живо напомнили ему королеву, его самую любимую королеву, обожавшую Иннис Лир, видевшую красоту в каждом уголке острова и даже в нем. Король сморгнул: королева умерла и больше не в состоянии любить его, остров или что-либо еще.

– Насекомые – неподходящие кольца для принцесс, – резко парировал король.

От удивления рука Элии дернулась – бастард поймал падающего жука.

Принцесса бросилась к отцу.

– Но ведь в его глазах были звезды, – прошептала девочка, смахивая волосы с уха отца.

Он что-то нежно пробормотал, как всегда, смягчаясь, и потянул дочь за руку. Элия вернулась на свое место и села рядом с отцом на плетеный ковер, на котором когда-то сидела ее мать.

Прохладный вечерний ветерок пробирался по лугу. Элия наклонилась и прислонилась головой к плечу Лира. Оба немного откинулись назад, чтобы посмотреть на небо.

Король тихо читал девочке стихи о пробуждающихся звездах, пока бастард зарывал свои пальцы в землю, чтобы жук мог уползти обратно в грязь. Мальчик постоянно следил за принцессой краем глаза. Король знал об этом, и такое поведение бастарда его раздражало.

Брат Рори топнул, вспотевший и торжествующий:

– Бан!

Рори бросил игрушечный меч на землю и одним махом разбросал личинок и жуков.

– Что это за кошмар? – поинтересовался Рори. Он поцарапал ботинком возле белого свернувшегося существа с несколькими тонкими лапками. Бастард промолчал.

Король позвал Рори к ковру присоединиться к нему и его дочери, смотрящим на темнеющее небо.

– Первая звезда, которую вы увидите, будет предзнаменованием вашего года, дети, поскольку сегодня мы находимся на полпути между самой длинной ночью и самым длинным днем. Следите внимательно.

Обрадованная принцесса округлила черные глаза и попыталась разглядеть сразу все небо. Рори, младше нее на год, упал к ногам короля и шмякнулся головой о мягкий земляной ковер. Мальчик посмотрел вверх, на неподвижный небесный купол.

Король с любовью смотрел на обоих детей. Его младшая дочь и крестник были поглощены волей Лира – умыслом вещих звезд. То, что он им предлагал, и было правильным. Король Лир мог даже весь вечер терпеть бастарда, раз его присутствие радовало Элию.

Дочь короля ахнула и воскликнула:

– Здесь!

Ее маленькая рука взлетела вверх, указывая на горизонт.

Лир приложил старый белый палец к ее гладкому темному лбу.

– Здесь, моя дочь, находится Терестрия, Звезда секретов. Терестрию так любили звезды, что даже забрали ее с собой, когда та умерла. Тело Терестрии было похоронено в темном ночном небе вместо того, чтобы быть преданным земле. Я сделаю и для тебя, моя Элия, моя дорогая, звездную могилу, если ты умрешь раньше меня.

Его дочь согласно улыбнулась, а Рори прищурился в поисках другой звезды, повыше. Вдруг бастард схватил валяющийся игрушечный меч брата и воткнул его в землю.

– Ты не найдешь звезд в грязи, мальчик, – предостерег его король.

Элия нахмурилась, Рори рассмеялся, а бастард уронил меч, встал неподвижно, как дерево, и смотрел на короля странными светлыми глазами.

– Я не ищу звезды, – произнес он.

– Иди-ка отсюда, – вскипел король, – пока мы ищем звезды. Твои капризы будут омрачать их сияние.

Челюсти мальчика упрямо сжались, а затем он опустил взгляд на принцессу, которая, схватившись за платье, оказалась между королем и мальчиком. Бастард молча отвернулся.

– Я нашел одну, – крикнул Рори, вскочив на ноги. – Бан, смотри!

Король поднял голову и произнес:

– А это, крестник, Звезда охоты, или Глаз гончей.

Король не хотел вдаваться в подробности, но Рори это уже и не волновало. Он был захвачен видом столь блестяще названной первой звезды. Мальчик побежал за своим сводным братом, выкрикивая его имя и придумывая полное значение Звезды охоты.

Лир легко выбросил из головы обоих сыновей Эрригала. Он думал лишь о любимой дочери Элии. Она нуждалась в нем, доверяла отцу. Король укрывал Элию своей любовью, когда описывал предзнаменования, показывающие, как звезды появились сегодня вечером сквозь ярко-фиолетовый и бледно-голубой вечер. Он воскресит дочь в ясном свете звезд, обещает сделать ее звездным драгоценным камнем в короне, сияющей небесной наследницей и доказательством того, что мудрость и чистота навсегда затмят низменные эмоции и грязь земной жизни.

Элия

В последний раз Элия пила в Летней резиденции только темно-красное вино. Это был любимый напиток ее матери, который в прохладном графине приносили ее сестры. Элия не могла «читать» по их лицам и слишком устала, чтобы угадывать намерения своих родственниц. Девушка так сильно хотела быть вместе с сестрами, что отбросила свои подозрения и позволила им войти.

Риган поставила три глиняные чаши на маленький обеденный стол Элии, а Гэла наполнила их до краев. Сестры с надменным и хмурым видом прогнали Аифу. Обе забрали со двора большинство своих нарядов. Гэла – темно-красное платье, но без наплечника или символов доспехов, и только глина скрепляла ее корону из скрученных волос. Пальцы Риган все также были увешаны драгоценными камнями, но она сняла свой хитроумный пояс, основную часть цепочек и лент из волос и соединила их простым узлом на затылке. Элия совсем не изменилась, несмотря на то, что Аифа, все еще плача, смыла с губ и глаз девушки размазанную красную краску. Аифа хотела бы повторить этот момент снова.

– За возвращение, – провозгласила Гэла, держа чашу в ладони.

Риган закончила благословение:

– Когда умрет старый дурак.

Элия с криком опрокинула чашу и пролила вино, словно поток свежей крови, на белый стол. Гнев принцессы удивил ее саму.

Риган резко встала, выплеснув вино на рукав ее красивого платья.

– Элия, – отрезала она.

Гэла лишь рассмеялась:

– Какой беспорядок, сестренка.

Она осушила свой кубок до дна, потом шлепнула по лужице, разбрызгивая крошечные капли вина по лицу Элии. Они ударяли, как слезы, по холодным щекам девушки.

– Выпей немного.

Риган тряхнула запачканной в вине рукой в сторону Элии, как будто желая добавить что-то к раздражительному благословению Гэлы.

Из нутра Элии вырвался смех – дрожащий, сухой, рассерженный. Конечно, ее сестры были ужасны, поэтому они так безрассудно себя и вели.

Девушка не стала вытираться, а наклонилась и налила еще вина в свою опрокинутую чашку. Подняв ее, Элия произнесла:

– За мир между нами, за сестринскую любовь и за примирение с отцом.

Сестры выпили с ней: Гэла с поднятой иронично бровью, а Риган со своей неприступной улыбкой.

Далее Риган объявила:

– Примирения никогда не будет. Теперь мы с Гэлой – королевы. Он сам об этом заявил.

Только не в самую Долгую ночь, подумала Элия. Однако в животе девушки забродило вино, и она с риском для себя решилась:

– Он спрашивал меня этой зимой, когда первый раз посылал письма в Ареморию и Бургун, если бы я подумала, то могла ли быть хорошей королевой. Я должна была догадаться, что он планирует что-то подобное.

Гэла лишь рассмеялась, однако Риган пристально вгляделась в младшую сестру.

– И ты как думаешь? – спросила она.

– По сравнению с кем? – спросила Элия с отчаянным вызовом. – По сравнению с моими жестокими сестрами? – добавила она, подумав о Риган.

Теперь уже усмехалась Гэла:

– Не ставь себя против нас. У нас дома есть силы, а у тебя – только ты сама. Бабочка против хищных птиц.

Элия привыкла к отсутствию поддержки сестер, чтобы удивиться или оскорбиться. Она опустила глаза на пролитое вино, давая на мгновение понять обеим сестрам, что она, безумно усталая, на самом деле и не бросала им вызов. Она боялась одновременно и за отца, и за свое будущее. Элия ни в чем не провинилась, и все же жизнь младшей принцессы была разрушена. Она едва могла дышать: весь день кружилась голова и перехватывало дыхание.

– Я не хочу быть королевой Иннис Лира. Мне надо просто находиться дома и заботиться о нем.

– Он тебя не достоин, – отрезала Риган.

– Что же вы тогда с ним сделаете? – воскликнула Элия. – Умоляю вас – будьте с ним добры.

Гэла ответила:

– Мы распустим его свиту, однако разделим между собой бремя его жилья и нескольких сот оставшихся слуг.

– Ты сможешь остаться, Элия, – сказала Риган с искусительными нотками, – если выйдешь замуж за какого-нибудь безобидного жителя Лира и не будешь идти против нас.

– За какого-нибудь безобидного человека?

– Возможно, за Рори Эрригала, – сказала Гэла.

– Нет, – отрезала Элия, думая о Бане, хотя годами и не позволяла себе такую вольность. К Рори она испытывала лишь братские чувства.

– Нет, Гэла, – согласилась Риган. Она постучала ногтями по краю пролитого вина. – Ты хочешь, чтобы она присягнула железу Эрригала в стороне от моего Коннли, дорогая сестра.

Гэла и Риган улыбнулись.

Элия с трудом проглотила вино.

– Итак, – сказала Гэла, – Элия здесь не может оставаться. Она должна проводить время в Аремории до середины зимы и держаться в стороне от тех, кто помнил, что Лир желал сделать Элию следующей королевой.

– Если ты вернешься до самой длинной ночи, мы воспримем это как враждебный акт, – добавила Риган.

Резко вздохнув, Элия допила вино. Скоро она будет пьяна, и не будет этому препятствовать. Девушка ощущала себя измученной. Молчание выглядело странным, наконец, Риган сказала:

– Берегись Моримароса.

– Что? – удивилась Элия. Она подумала о его руках, гранатово-перламутровом кольце, грубо зажимавшем костяшки пальцев.

Гэла добавила:

– В Аремории говорят, что величайший король воссоединит наш остров со своей страной. То, что было разорвано, будет возвращено. Амбиции Моримароса приведут его к желанию считать Иннис Лир своей землей. Надо доказать Моримаросу нашу силу, что нас трое Лир.

Элия прикрыла глаза:

– Неужели? Ты только что сказала, что мое присутствие здесь – угроза для вас.

– Элия! – взорвалась Риган. – Это то, что мы делаем сами, понимаешь?

– Я понимаю, – наклонилась вперед их младшая сестра, – что мои сестры сыграли в какую-то злобную игру, отец отрекся от меня, ненавидя, и из-за этого я должна покинуть свой дом.

Обе сестры, такие знакомые и все же непостижимые для Элии, снова улыбнулись. Улыбка Риган была слабой и холодной, а Гэлы достаточно широка, чтобы продемонстрировать белые зубы.

– Почему вы так его ненавидите? – прошептала Элия. Она хотела во что бы то ни стало разобраться, почему ощущала себя пустой и разбитой, в то время как ее сестры торжествовали.

Риган наклонилась, и Элия смогла рассмотреть крошечные голубые пятнышки в ее темных глазах.

– А почему бы и нет? – прошептала средняя сестра младщей.

Вино булькало в животе Элии. Она дотронулась до тела рукой, опустив чашку вниз.

– Вы будете ничем не лучше его. Вдвоем вы позволите острову погрязнуть в гуще войны. Хуже того: будете поощрять военные настроения в своих мужьях. Как же вы можете? Как же вы можете такого желать?

Гэла лишь произнесла:

– Мы будем поощрять то, что должны, чтобы достичь того, что желаем.

Она сказала это таинственным, низким, не свойственным ей голосом, Элия смотрела на старшую сестру, чье лицо напоминало ей материнское, и часто говорили, что Гэла похожа на королеву, и Элия придумала какие-то воспоминания, чтобы объяснить это. Она не знала, как было на самом деле.

– Я желаю мира Иннис Лиру. Я хочу, чтобы моя семья оставалась целой, – сказала Элия.

Риган потянулась к Гэле, их ладони встретились, и они сжали друг другу руки.

Элия понимала: у них было много общего, но отдельно от Элии. Их младшая сестра была слишком молода, чтобы отказаться от Лира, когда умерла их мать. Ее сестры многое могли ей дать. Теперь, столько лет спустя.

Элия сказала:

– Я не хочу быть здесь.

– Скоро ты уйдешь, – ответила Гэла.

Элия покачала головой. Она чувствовала себя не пораженной – переполненной гневом или горем – а опустошенной. Она ненавидела подобное оцепенение, но не знала, как изменить или прогнать его. О чем бы другом Элия ни думала, перед ней была гримаса отца, когда он забрал себе имя дочери, как он сказал, как он сказал…

Элия затряслась.

Сестры подняли ее на ноги и вдруг обняли. Девушка закрыла лицо, удивленная, и прижалась к Гэле и Риган.

– Вы будете о нем заботиться, – промолвила младшая принцесса, нарушая собственный порядок. – Вы сделаете так, как сегодня обещали, и полюбите его. Сделайте правдой эти слова.

– Не учи нас долгу, – парировала Гэла, ущипнув Элию за бедро.

Элия сжала твердую руку старшей сестры и тонкие бедра средней. Когда они в последний раз так стояли? Когда умерла их мать? Нет, когда выслали Бана Эрригала и Элия решила, что это ее вина. Она пришла к Риган, умоляя о заговоре для его возвращения, и Риган отвела Элию в комнату Гэлы. Сестры дали ей вина, и, хотя, как любой ребенок, она им подавилась, старшие сказали младшей: «Забудь своего друга». Гэла и Риган посоветовали Элии надеяться только на то, что когда-нибудь он вернется домой, но будет уже сильнее. «Так всегда бывает, – сказала Гэла. – Ушел и вернулся домой сильным». Риган добавила к словам старшей сестры: «Если тебе повезет и ты будешь своенравной и храброй. Лир хотел, чтобы мы ослабли вдали от него, но мы никогда не подчинимся его желанию, Элия. Мы скорее умрем, чем дадим королю то, чего он хочет, даже если это только звезды».

– Уйти, но вернуться домой уже сильнее, – прошептала Элия.

– Если сможешь, – произнесла Риган.

Гэла удивленно фыркнула:

– Если она сможет.

Элия освободилась от них. Спотыкаясь и продвигаясь к двери, она хотела зацепиться за единственное воспоминание о том времени, когда чувствовала себя их сестрой, их частью, настоящей триадой, или, если угодно, тройной звездой. Воспоминания находились там, выцветшие и запертые в пещерах соленого утеса, под высоким столом в самую длинную ночь и в загородном доме в центре Белого леса, но в этот момент девушка была отрезана и от отца, и от семьи, поскольку в сестрах не было ничего, что бы связывало ее сердце.

Лис

Далеко за Летней резиденцией, у скал, обращенных к крепости, рваный полукруг камней стоял, словно нижний ряд зубов чудовища, выросшего в болотистой местности. Тринадцать камней, высотой в два раза выше человеческого роста и шириной на половину этой высоты, были изъедены соленым ветром.

Бану должно было это нравиться – храм из корней и камней, кусающий небо.

Ботинки молодого человека истерлись о песок и гравий. Ветер гудел вокруг камней, рисовал тонкие фиолетовые облака над океаном. Вереск, выросший на южной стороне нескольких камней, мягко погружался в сумерки. Бан дотянулся до ближайшего камня, испещренного черным и бледным лунным лишайником. Камень был теплым и мурлычущим, как ветер. Полностью войдя в полукруг, Бан приподнял голову. Фиолетовые полосы и ленты цвета насыщенного индиго ползли по небу, пропуская только самые сильные звезды. Полная луна светила над самым восточным камнем. Его вершина была наклонена, и Бан шел, пока луна не пронзила его своим высоким острым наконечником. Это всегда был аргумент в споре с Эрригалом и королем: узоры, которые видел Бан, зависели от того, где он стоял. Для понимания звезд нужна перспектива с земли.

Эрригал шлепнул мальчика, а король с нескрываемым отвращением объяснил:

– Человек должен встать там, где ему и следует стоять, и откуда видны знаки и узоры вокруг него. Так ты читаешь по звездам.

Сводный брат Бана, Рори, послушно занял место рядом с Лиром, схватил Бана за тощую зруку и потащил его.

– Давай со мной, – попросил Рори, приобнимая Бана за плечи и соединяя их лица вместе. – Смотри, брат!

Бан улыбнулся Рори, принял его объятия, и терпел, пока Рори держал его у себя.

Элия шагала вокруг камней, считая пространство, записывая номера, чтобы потом нарисовать карту круга. Лир был горд, когда дочь обложила каменную карту простой летней звездной картой и показала, насколько ясными и умными были древние чтецы звезд, раз выложили этот круг именно так.

– Видишь, Бан? Земля сама приняла форму звезды!

– Покажи мне! – попросил Лир, отвергая Бана как неуместный элемент.

Бан повернулся спиной к центральному камню и соскользнул вниз, присев у его основания. Распластав руки на холодной земле, он прошептал на языке деревьев благословения для Элии Лир.

Слова царапали его язык, а стоячий камень согревал спину. Бан вздохнул, лег на землю и камень, расслабляя свое тело. Глаза закрылись. Он прислушался.

Волны вырывались с острова вместе с исчезающим приливом. Мурлыканье камней и биение сердца. Ветер целовал щеки, а по щербенистой земле разлетались семенная шелуха и темные лепестки. Далекие шепчущие деревья сгрудились вокруг ручьев и узкой реки Дув, текущей с северной Горы Зубов через Белый лес, привлекая валуны и корни древнего дуба с ясенем, скользские от испарений. Бан прошептал:

– Меня зовут Бан Эрригал. Мои кости были созданы здесь.

– Бан Эрригал, – тихо шептали деревья.

Голос острова должен был быть сильнее. Он должен был разговаривать с ним прошлой ночью, еще на древних крепостных валах Летней резиденции. Или, возможно, Бан был избалован яркими, славными интонациями Аремории.

Иннис Лир.

Здесь он чуял запах поздних летних роз и сухой травы, соленого моря и слабый запах рыбного разложения. Камень и земля, его собственный пот. Может, воспоминания Бана о своем юношеском возрасте были слабы, может, остров всегда так туго говорил.

Однако Бан был уверен – это дело рук Лира. Глупый король ослабил древний голос острова, когда запретил течь водам корней. И земля, и звезды требовались для магии: корни и кровь – для власти, звезды – для их равновесия. Без того и другого все было диким, все было мертвым. Остров умирал.

Бан и не мог, и не позволил бы этому случиться. Не только деревьям и ветру. Не только этому голодному острову, который его породил. Единственный принцип в жизни Бана, которому он всегда следовал – никогда не перекладывать дела на других.

Опустившись на колени, Бан стянул с себя тонкую куртку, расстегнул льняную рубашку и снял ее тоже, она упала в кучу рядом с ним.

Из маленького затянутого мешочка на поясе он вытащил острый кремниевый нож-треугольник и прижал лезвие к груди, к сердцу. «Кровь», – прошептал он среди деревьев, быстро работая ножом. Кровь брызнула, как от укола. Она капала тонкой темной струйкой на его грудь. Бан это допустил, но поймал ручеек до того, как тот достиг талии. Он размазал кровь, написав на языке деревьев символами «Иннис Лир», словно голые зимние ветки.

Его грудь болела при каждом вздохе, и слабый огонь согревал кожу и сердце.

Бан прижал ладонь к ране, поймал струящуюся кровь, а затем соединил руки, пока обе ладони не стали алыми.

– Я здесь, – сказал он ветру и наклонился к рукам и коленям, оставляющим кровавые отпечатки на земле.

«Наша сила и твоя сила, Бан Эрригал, – шипели деревья острова. – Лис Бан, Лис, Лис».

Порез над сердцем Бана кровоточил на землю – тусклая, капающая, узкая нить жизни между ним и островом.

Лужица превратилась в полумесяц, и кончики его разошлись.

Бан открыл глаза и посмотрел на багровую лужу. Он увидел там некое слово, по смыслу близкое к обещанию.

– Я обещаю, – нежно прошептал Бан. – Я тебе клянусь.

Ветер сорвался с острова, пронес мимо Бана крик деревьев и увлекая за собой его волосы, слезы внезапно навернулись на его глаза. Ветер похитил эти слезы и закричал с обрыва, рушась вниз, вниз, вниз, к скалам и морской пене: «Добро пожаловать!»

Бан улыбнулся.

Он откинулся на пятки, держа окровавленные пыльные руки перед собой.

– Свет, – произнес Бан.

Пять крошечных серебряных безделушек лунного света расцвели на его ладонях.

Бан радостно рассмеялся.

В ответ раздался шорох, и человеческий голос произнес:

– Ты стал магом.

Бан поднял голову. Элия Лир, казавшаяся частью фиолетовых сумерек, стояла рядом. Интересно, как долго она наблюдала за ним? Она все еще понимает язык деревьев?

Луна омыла ее глаза и одежду, нашла красноватые отблески в темных кудрях. Это превратило лицо Элии в подобие золотой маски, которую мог бы носить земной святой: черные глаза, линия губ, дикие ленты, мох и лианы волос.

Покачивая крошечные звездочки в руках, Бан медленно встал, и на сердце как-то стало легче. Это всегда было подарком ему: Элия сглаживала все углы его гнева и нужды невидимой искрой мира. Бан произнес: «Элия, – а потом – Принцесса».

Лицо Элии изменилось, став снова человеческим, с его болезненными движениями.

– Больше нет, – прошептала девушка. Ее пальцы расправили складки в передней части платья.

Бан подошел к ней и, приподняв локти, наклонился, чтобы успокоить девушку. Шарики света падали медленно, как пузырьки, исчезая, перед тем как удариться о землю.

Элия прижалась к Бану, не обращая внимания на кровь и пыль на его груди и руках. Бан обхватил девушку руками, и его сердце замирало между ударами.

– Бан Эрригал, – прошептала она, прижавшись щекой к его плечу. – Я уж и не знала, увижу ли тебя еще. Я надеялась, но не больше того. Это хорошо, так хорошо, что ты меня держишь.

– Как и в прошлый раз, – сказал Бан, с трудом выталкивая слова, – когда твой отец принял ужасное решение.

Девушка вздрогнула от его прикосновения. Волосы Элии щекотали подбородок Бана и пахли пряными цветами. Элия отстранилась, но опустила свои руки к его. Она подняла одну из них и коснулась крови.

– Червечары, – сказал Бан.

– Это было прекрасно, – она подняла на него глаза.

– У земли есть свои созвездия.

Элия коснулась его груди, и все тело Бана замерло. Ее пальцы прошли выше раненого сердца.

Бан сказал:

– Твой отец делает работу червей беспорядочной, вырывая себя и всех вас из сердца острова ради чистых звезд и неискренней преданности. Это травмирует и магию, и остров.

Элия оттолкнула Бана и подошла к ближайшему стоячему камню. Девушка достаточно сильно оцарапала пальцы, когда отслаивала крошечные серебряные края лунного лишайника.

– С тех пор, как ты ушел, было больше плохих урожаев, чем хороших. Я тоже слышала и о болезнях леса, и о смерти рыбы. Рыбы! Я думаю, когда Гэла станет королевой, все оживет. Остается только ждать. Остров его не любил, но какое-то время мы все можем выживать без любви. Все места имеют плохие годы, трудные сезоны. Особенно на таком острове, как наш.

– Гэла разговаривает с ветром? – тихо спросил Бан.

Элия покачала головой и подошла к следующему камню, потом еще к одному, пока не добралась до центрального камня, на котором он сидел. Девушка обхватила его руки и ответила:

– Я с трудом могу вспомнить язык деревьев.

Бан, если бы не был так печален, то улыбнулся бы:

– В Аремории деревья поют и смеются.

– Я думала, у них там нет магии.

– Она дикая, не прирученная, но все еще существует. Некое течение подо всеми.

Никто, кого бы Бан ни встретил в Аремории, не разговаривал с деревьями, отчего казалось, что деревья ждали только его.

Элия прижалась лбом к камню:

– Мой отец…

– Не прав.

– Давай поговорим о чем-нибудь еще.

– Ах. – Он подумал, что лучше сказать что-то нейтральное, и подошел ближе. Океанский ветер струился вокруг Бана, и он снова почувствовал жужжание в воздухе от камней и луны. – Если ты встанешь здесь и перепрыгнешь с одной ноги на другую, – комично показал Бан, – назад и вперед, будет казаться, что прыгает сама Луна.

Удивленная Элия присоединилась к нему. Она взялась за грязную руку Бана и стала прыгать. Ее глаза были устремлены на туманное небо.

Луна покачивалась вместе с ними. Словно не было этих шести лет, и Элия с Баном никогда не расставались. Девушка схватила Бана за руку, и он улыбнулся. Бан наблюдал за ее лицом, вместо того, чтобы смотреть на луну.

Медленно, потихоньку он почувствовал ее холодную руку в своей, скольжение ее кожи по его коже; движение произвело покалывание и ощущение жара вдоль тыльной стороны его запястья и, упираясь в локоть, щекотало его сердце нитью звездного света. Невыдуманная поэтичность сделала его таковым, а магия связала Элию и Бана вместе так же, как он пытался вновь соединить себя с Иннис Лиром. Его кровь между ними и этот танец. Бану захотелось поцеловать девушку.

Он споткнулся, дернув Элию за руку, и та засмеялась:

– Я знаю, куда ты смотрел, Бан Эрригал.

Бан надеялся, что Элия не смогла прочесть его мысли: он хотел забрать у нее кое-что, чего она ему не предлагала.

– Мне нравится заставлять Луну двигаться, – произнес Бан.

– Не слишком уважительно, – упрекнула Элия Бана, но без особой силы.

– Я меня нет уважения к этому месту.

Слова Бана уничтожили все удовольствие от их времяпровождения, и Бан тут же пожалел о сказанном.

Элия не двигалась.

– Может, твое пренебрежение способно свести на нет его почитание, – прошептала девушка.

– Я увезу тебя отсюда, – услышал Бан свой голос и понял, что делает акцент на каждом слове. Это обещание значило для него больше, чем какое-либо другое, которое он давал в Аремории. – Мы можем уехать прямо сейчас. Моя лошадь находится в конюшне Сантона, мы поедем и к рассвету будем уже далеко. Оттуда будет доступна Аремория и ее пределы – любое место, которое нам понравится.

Принцесса смотрела на его губы, словно читала слова Бана:

– И никого больше, только Бан и Элия. Мы можем делать, что угодно. Пойдем со мной, – попросил Бан почти в безумии. Это был момент, способный изменить абсолютно все. «Выбери меня», – подумал он.

Элия отвернулась от Бана и произнесла, еще раз смотря на звезды:

– Все будут тебя винить, говорить о тебе отвратительные вещи.

– Но солнце встает каждое утро. – Горечь окрасила его слова и обожгла рот. Знала ли она, каково это было для него? Она замечала уколы отца? Нет, сказал он себе, скорее Элия любила так, как дети любят то, что у них есть, и забыла о нем, когда он ушел. Почему она никогда ему не писала?

– Я не могу, Бан. Мой отец раскается, я знаю. Он должен. Он увидит новый звездный знак и простит меня.

– Что же это будет за прощение, если он сделает это только ради них? – Бан устремил руки к звездам.

Лунный свет ловил кончики коротких, загнутых ресниц Элии.

– Прощение – это его собственное мнение, – настаивала девушка.

Он уставился на нее, задаваясь вопросом: может ли кто-то быть таким же хорошим? Интересно, верила ли она себе.

– Я не могу простить его, – сказал Бан. – За то, что он сделал тебе. И мне. Я не хочу.

Элия открыла глаза и посмотрела на него с болью во взгляде:

– Я думала… Я полностью израсходовала свое сердце сегодня днем. Там нет места для нового чувства, Бан. Только для тех, что уже там жили и давным-давно укоренились.

– Я там был.

Элия кивнула:

– Ты там всегда. Ты здесь, поэтому… это такое наслаждение – видеть тебя.

– Как раз в то время, когда ты уехала, поменявшись со мной местами в Аремории, – яростно произнес Бан, желая напомнить Элии, что Моримарос из Аремории не укоренился в ее сердце. Однако он больше ничего не сказал, шокированный противоречивой привязанностью. Моримарос заслуживал большего.

Элия печально покачала головой, не одобряя его гнев, а потом спросила:

– В таком случае, зачем ты приехал в место, которое тебе не нравится?

– Чтобы спастись от наших отцов, – пробормотал он.

– Ты можешь сделать это множеством способов. Ты ищешь пророчество? Именно в этом месте?

– Тебе следовало бы знать лучше. Я пришел вернуть себя к корням Иннис Лира, к голосам деревьев и корней, так как нет колодцев, из которых можно пить.

Бан подошел к восточному камню, над которым висела луна, и Звезда Первых Птиц сияла сбоку. Когда он приближался, камень все рос и рос на фоне темнеющего неба до тех пор, пока целиком не поглотил луну. Бан уперся в него руками и толкнул. Тот, конечно, не сдвинулся с места, но молодой человек стиснул зубы и толкнул его, напрягаясь изо всех сил. Его ботинки заскользили.

Элия появилась рядом с ним:

– Бан?

Вдруг молодой человек остановился. Он припал к прохладной поверхности монолита. Пот капал с его кожи на пористый гранит, и камень будто принимал его жертву.

– Я хочу все это разодрать, – задыхаясь, прошептал Бан. Он готов был уничтожить Лира и разорить своего отца за их неустанную преданность безразличным, непоколебимым звездам.

Девушка расположилась рядом с ним, прислонившись спиной к скале. Бан вспомнил, что примерно так, лицом к лицу, лежал он с ней на земле в детстве, следя за медленным движением улитки.

Бан и Элия наблюдали вместе, как сгустилась ночь и поднялись звезды, бросая туманный свет на кончики кудрей Элии. Бан снова целовал девушку, касаясь ее рта, шеи, локонов. Он пытался думать только о ней, чтобы успокоиться. Дыхание Элии было рядом с дыханием Бана. Она была для него всем Иннис Лиром, добротой и потенциалом этой покинутой земли, и теперь король выслал принцессу вон. Если он достигнет здесь своей цели, может ли Бан последовать за Элией до ее дома в Аремории и найти добро и мир там, где она была с Моримаросом?

Элия сказала:

– Эти камни всегда здесь были. Их нельзя уничтожить.

– Однако кто-то ведь создал это место.

– Да, земные святые, много лет назад. Камни вросли в землю. Они неразрушимы.

Элия казалась и побежденной, и уверенной в себе одновременно.

– Как отцовская любовь? – не мог удержаться от насмешки Бан.

Девушка согнулась в талии:

– Я не понимаю этого, Бан. Я не понимаю, как он позволил случиться такому ужасу. Что я сделала?

Ярость пронзила Бана, превратив звездный свет в искры и пламя.

– Ничего, – прошептал Бан. – Ты не сделала ничего плохого. Я тебе, так или иначе, но докажу, как легко разрушить отцовское сердце и обратить его против своего любимого ребенка.

В Бане вспыхнула мысль: уж он-то ей покажет.

Он будет использовать игру Моримароса в своих интересах. Вот если бы Бан мог убедить Элию, привлечь ее на свою сторону, мир был бы справедлив, какой ужасной ни выглядела бы правда. Звездная Элия и земной Бан преодолели бы эту страшную пропасть.

– Ты увидишь, Элия, что порок содержится не в твоих поступках, а в самом Лире. Порок твоего отца – в сердце этого острова. Страх и абсолютизм. Когда ты поймешь, что у короля нет над тобой власти, то сможешь быть дома. Я докажу тебе это.

Элия отстранилась от него.

– Не бойся. Будь такой же смелой, как сегодня.

Бан хлопнул себя рукой по груди:

– Все, что у меня есть, это то, с чем я родился. Без звездного обещания и без достигнутого с помощью смелости я мало что значу. Это и движет меня дальше, позволяет брать свою долю. Это то, чего я хочу. Чего именно ты хочешь, Элия? Что ты можешь назвать лично своим? Что делает тебя настолько смелой, что ты можешь смотреть своему отцу в глаза и быть честной?

Девушка отрицательно покачала головой:

– Не знаю.

– Найди же это.

– Помоги мне.

– Я не могу, Элия. Ты должна сделать это сама. Я уезжал в Ареморию и понял, кто я такой. Сейчас и ты можешь сделать то же самое, ведь ты – не твой отец, сестры или мать. Тогда кто же ты такая?

Элия коснулась тыльной стороны его руки.

– Кто я? – тихо спросила она.

Бан повторил на языке деревьев:

– Кто я?

И она ответила первыми словами, которым он научил Элию двенадцать лет назад:

– Спасибо.

– Элия Лир, – прошептал остров, но она смотрела на Бана так, словно вовсе не слышала голос острова.

Бан оставил принцессу у камня и подошел к краю обрыва. Перед ним разверзлась черная, извивающаяся бездна скалистых зубцов и алчущих волн, пожирающих остров. Когда-нибудь он будет проглочен так, что земля там, где он стоял, упадет сама по себе, расколовшись из-за этого жадного моря. Каменный круг падет, разрушенный и невидимый для этих холодных звезд.

Часть вторая

Пять лет назад, восточная граница Аремории

Единственное, что король Аремории в себе не любил – слабость, из-за которой он избегал больничных палаток часами или даже днями после битвы.

Дело не в том, что его пугали травмы, насилие или кровь. Нет, он встречал их множество на поле битвы. Его отвращение, по мнению короля, было сердечной слабостью, которую ему необходимо было победить, прежде чем он сможет по-настоящему управлять Ареморией. Марс не хотел видеть вред, который он причинял собственным подчиненным. Шрамы или инвалидность; смерть; стоны без сна; вопли от нестерпимой боли. Их мучения потрясли Моримароса еще когда он был всего лишь принцем и воином и нес ответственность за ущерб, нанесенный во имя короны. Марс увидел измученные глаза, искривленные рты, стиснутые пальцы, неглубокое дыхание, а также услышал тихие мольбы матерей, жен и детей, и представлял тех самых людей – матерей, жен, детей, а также их отцов, двоюродных братьев, друзей, дедушек, для которых потеря отдельно взятого солдата была бы неизмеримым горем. Из-за него.

Последствия таились в больничной палатке, голодные и агрессивные. Когда Марс лежал на своем коврике, пытаясь уснуть, в его разуме бушевало множество вариантов перемещения вперед по дорогам, с историей, с границами, числами и доставкой провизии, с политическими операциями и сигналами флага, то есть весь комплекс атрибутов ведения кампании, и король Аремории знал, как все это контролировать. Это будет создаваться из частей, как будто каждая из них – звезда, расположенная в своем подвижном, но точном месте в небе, и работа вождя – создание связей и схем. Небо было лабиринтом, и от Моримароса требовалось найти путь для народа. Результатами были только мириады светлых, отдаленных и движущихся пятен.

И как только Марс бросался в битву, каждый солдат, лошадь, копье, щит, ботинок и стрела, а также грязная, мокрая земля, дождь или ослепляющее солнце, боль и внезапные неожиданности, блеск мечей, боевой гнев, напевающий в уши королю Аремории – были важнее всего. Моримарос сам становился мечом, копьем огня, летящим по улице перед его армией, чтобы разрубить врага на куски. Битва была словно развилка в ветвях дерева войны, и варианты, которые видел Марс, всегда означали одно и то же: успех или отступление, жизнь или смерть – для самого себя, для солдат, для Аремории. Результаты были незамедлительными, ужасными, гулкими, триумфальными. Дома, в его столице, Лионисе, все было словами и планами, хитроумными банкетами и интригами друзей против врагов, браками, линией преемственности и кровью, скрепляющей манипуляции на протяжении целых поколений. Это семья, и она находилась в безопасности. Результаты связывались вместе и распространялись по городам, поселкам, фермам, словно живая система королевских дорог. Марс мог видеть повороты и разрывы, мосты, которые требовалось починить или которые могли в ближайшее время понадобиться. Тогда-то его миссия и стала сбалансированной: сила и воспитание, потери и выгоды.

В большинстве моментов жизни Моримарос добивался результатов путем управления своеобразной схемой. Король Аремории мог изменить ситуацию, сделать выбор, чтобы улучшить отдачу, достичь хорошего, лучшего и даже наилучшего результата. Всегда существовала надежда: Аремории от этого шага, от произнесенного им слова, от выбранного им пути, ведущего к концу, станет лучше.

Впрочем, в больничной палатке Моримарос не мог ни на что повлиять.

Ничего не мог изменить.

Здесь результаты умоляли, плакали, умирали целыми рядами в забрызганной кровью палатке, и любому королю было уже слишком поздно что-то менять.

Поэтому Марс позволял себе избегать этого кошмара, притворяясь важным, и подобное поведение затмевало его трусость: в Моримаросе нуждались во многих других местах, он не мог помогать умирающим, он должен был расставлять приоритеты.

Люди Моримароса воевали с соседним королевством Диота с тех пор, как отец нынешнего правителя Аремории умер три года назад, и это королевство решило пойти на внутренний раскол Аремории, но Моримарос и его воины надеялись на скорую капитуляцию короля Диота. Это последнее сражение много стоило Аремории, хотя Марс не был уверен, как действовать дальше.

Утро было ясным, несмотря на огромные вздымающиеся облака дыма, поднимающегося над каменистой долиной, где с обеих сторон дороги после полуночного пожара тлели мертвые. Марс стоял в нескольких шагах от полога больничной палатки, желая, чтобы солнце светило ярче. Он сжал колени, руки – по бокам. Моримаросу практически стукнуло двадцать пять, он был успешным воином и королем. Никакой борьбы: король Аремории сильнее, и он не трус, однако вход в палатку все так же представлял собой черную треугольную пасть, обещавшую лишь тоску в виде тихих стонов и резких голосов, вонь гниющих людей и запах крови. Прошлой ночью было еще хуже – отчаяние и распиливание костей. Раздавались крики, туда-сюда носились целители, отдавали приказы, и им подчинялись. Они останавливали кровь, засовывали припарки в зияющие раны, вправляли кости. Молились.

Моримарос сам был ранен, хотя и принимал отчеты от шатающихся, утомленных командиров в своей палатке.

Сапоги Нованоса захрустели по гравию, когда Марс подходил к палатке. Моримарос на мгновение почувствовал облегчение, надеясь, что у того человека к нему срочные дела, и он мог отвлечь короля от этого неприятного долга.

Однако Нованос остановился около Марса, сделал глубокий, мягкий вдох, задержал его и медленно выдохнул. Марс позволил себе улыбнуться и сделал похожий вдох, позволяя плечам расслабиться под тяжелой кольчугой и кожаной курткой, которую он носил. Моримарос похлопал Нованоса по плечу. Тот был примерно одного с королем возраста и являлся его родственником через ряд кузенов, хотя Нованос и не предъявлял официальных претензий на королевское происхождение из-за сложных брачных договоров. У Нованоса были жидкие светлые волосы, достаточно длинные, но темно-оливковые от воды. Оранжевая форма мужчины отличалась чистотой. На нем был не тот комплект, который он носил во время вчерашней битвы, в отличие от Марса с его грязной и вымазанной бурой кровью одеждой.

– Сюда, – тихо сказал Нованос, ведя Марса по боковому проходу. Палатка была вытянутой, длинной, сделанной из прочных деревянных столбов и брезентовых, в заплатах, слоев на крыше. Их можно было сдвигать под углом для достижения большего или меньшего количества света, выпускать дым или сдерживать дождь. Мужчины проходили мимо спящих на койках воинов у двери, с легкими ранениями, но все еще нуждающихся в больничном отдыхе. Перекрытия отделяли хирургию от зоны отдыха и от самого левого прохода, который был предназначен для людей с самыми тяжелыми и конкретными ранениями. Мужчины и женщины, а также некоторые дети постарше сновали повсюду с водой и бинтами, горячей едой и одеялами. Целители в белоснежных туниках были сосредоточены на своих пациентах, однако помощники и медсестры останавливались, когда проходил Марс, кланялись или отдавали честь, если руки были свободны. Люди узнавали Моримароса по короне, выгравированной на ярком серебряном наплечнике левого плеча короля Аремории. В остальном он не выделялся, будучи довольно непримечательным, с типичными для Аремории каштановыми стрижеными волосами, с обычной бородой, голубыми глазами и загорелой кожей. Марс изобразил спокойное, уверенное выражение лица, стремясь выразить сочувствие, а не всевозрастающее горе, которое он в действительности ощущал. Многие из тех, кто находился ближе ко входу палатки, вполне выживут, за исключением особо тяжелых случаев. Некоторые воины беспокойно спали, другие пытались отдать честь прямо с коек. Моримарос шептал им, чтобы раненые успокоились, и благодарил каждого за победу.

Никто не высказал ему гнева или недоверия. Марс знал, что даже лежа в муках и страхе, эти мужчины и женщины были рады видеть того, кто был причиной их страданий, и это унижало короля Аремории.

Он опустился на колени рядом со старшим воином с седой бородой, покрывающей половину его лица. Свежая, но уже зашитая рана сороконожкой ползла вверх по его подбородку и щеке, а голова и челюсть были обернуты повязкой, которая не давала воину возможности говорить. Марс сжал руку несчастного и поддерживающе кивнул.

Рядом с ним терпеливо ждал Нованос.

Стоя, Марс наклонился к другу, и они продолжили:

– Я этому виной, – признался молодой правитель.

Нованос нахмурил брови:

– Звучит мелодраматично, сэр.

– Никто никогда не винил меня в этом.

– Старшая королева, без сомнения, думала об этом, – тихо произнес Нованос, не оставляя места для разногласий.

Марс останавливался возле каждого воина, к которому подходил. Король дотрагивался до их рук и волос, кивал, сумрачно улыбался, комментировал очевидную доблесть пациента и признавался, что впечатлен чужими шрамами. У него болела голова, но король Аремории вел себя спокойно, стиснув челюсти под ободряющей улыбкой. Он думал о своем отце, когда-то проходившем через толпы людей и совершавшем те же самые вещи. Марс хотел сидеть у каждой кровати и узнавать их имена и семьи, делиться историями и откровенностью в ответ. Он мог так поступать, но лишь в прошлом. С тех пор как умер отец и Марс был вынужден избавиться от анонимности, воины держали дистанцию с ним, которую он ненавидел.

Его отец виделся воинам в том же свете – его суровое и отрешенное лицо, впрочем, никогда не было жестоким или невинным. «Король – это символ», – так он говорил.

– Корона – это бремя, потому что именно она делает тебя хозяином всех причин и последствий в жизни и даже дольше. Хорошее и плохое. Мужчина не может дружить с причиной.

– У тебя ведь есть друзья среди твоих людей, – сказал тогда Моримарос.

– Я многих люблю, и меня любят – и как человека, и как короля. Однако нет ни одного человека во всей Аремории, которого я мог бы искренне назвать другом. Не бывает дружбы без баланса сил. В этом мы неравны ни с кем на этой земле, ведь наше слово – закон, и оно может отправить любого мужчину, женщину или даже ребенка на смерть.

Молодой Марс вздрогнул, осознавая, что слова короля относятся и к нему самому. Он нашел Нованоса и спросил, друзья ли они. Нованос застыл, перестав тренироваться на мечах. Моримарос засмеялся, ведь он понимал, что только друг может так посмотреть на правителя.

Однако, находясь в больничной палатке, Марс всегда знал – его отец прав.

Марс не мог притворяться другом воинов, раненых или нет. На нем была корона. Именно из-за него они здесь находились. Если же король Аремории откажется от ответственности или избежит ее, то его жизнь не будет иметь никакой ценности, никакого значения для тех, чьи жизни оборвались во имя Аремории. Следовательно, король вытерпит это.

Моримарос пробрался в тихую, темную часть палатки, где лежали люди с тяжелейшими ранениями. Нованос осторожно направил своего правителя в самый темный угол и кивнул в сторону воина, по-видимому, совсем мальчика.

– Должны ли мы ждать, когда он умрет, или он все-таки проснется?

Марс изучал тяжелые бинты на солдате, опухший глаз, срезанную кожу щеки, сломанную руку.

Нованос остановился в нерешительности, каковой Моримарос никогда за ним не замечал.

– До того, как он потерял сознание, этот человек сказал, что его спрятала земля.

Король нахмурился, услышав столь странное заявление:

– Это тот, кто принес разведданные?

– И подштанники диотанского командующего. Его возвращение встряхнуло дивизию. Они думали, он дезертировал, поскольку этого воина не было почти четыре дня.

Марс опустился на колени рядом с мальчиком. У него была светло-коричневая, пожелтевшая от ран кожа, а его нос и волосы напомнили Марсу о беженцах из Южной Испании.

– Ему не может быть больше шестнадцати лет.

Нованос покачал головой.

– Возможно. Коротышка из кузенов Алсакса.

В глазах короля мелькнуло удивление.

– Его воспитывали в Иннис Лире?

– Эрригал. Однако он не граф, а бастард.

Марс хмыкнул.

Они оба перевели взгляд на мальчика, лежащего без сознания.

– Они зовут его Лисом, – тихо сказал Нованос. – Но не из-за его склонности к шпионажу. Говорят, он единственный воин, которого можно оставить в курятнике.

Улыбка Марса сменилась весельем, а потом и сочувствием:

– Он предпочитает мужчин?

– Думаю, Лис просто дал обет безбрачия.

– Он умеет читать?

Марс вспомнил об одном из последних прочитанных трактатов, который он изучал. В нем говорилось об искусстве перенаправления сексуальных влечений в более чистое русло, и, таким образом, сосредоточении на поле битвы.

– Милорд, – сухо произнес Нованос, – я не позволю вам давать этому мальчику отрывок из вашей аскетической чепухи.

Марс тихо рассмеялся и только вздохнул.

– Ты слишком хорошо меня знаешь, – пробормотал он.

– Что вы будете с ним делать? Удостоите какой-то чести или, быть может, медали?

– По меньшей мере.

Марс уставился на мальчика. Если он заслужит его доверие, окажется верным, хитрым и стойким, то у него будет много возможностей для продвижения вперед к обещанию, которое дал Марс своему умирающему отцу.

– Когда он проснется, я…

Мальчик пошевелился, открыл темные, мутные глаза.

– Милорд? – обратился он на лирском.

– Я – Моримарос, – ответил правитель на том же языке. Хотя лирский язык, на котором они говорили, зародился в Аремории за века с того времени, как образовался остров, два диалекта очень отдалились друг от друга.

– Король! – мальчик перешел на более привычный ареморский язык.

– Успокойся. – Марс присел и положил руку на горячий лоб мальчика. – Если хочешь говорить, то расскажи мне, как ты выжил и нашел информацию о диотанцах.

Раненый юноша с минуту смотрел на Моримароса, затем прошептал что-то, чего правитель не понял, а потом кивнул себе или чему-то, чего Моримарос не мог видеть.

– Я – маг, – произнес он.

Удивленный Марс ждал. Возможно, воин находился в бреду или, может, речь шла о некоем лирском понятии. Когда-то в Аремории были маги, но сейчас они все исчезли.

Лис кашлянул, и появился целитель с водой. Мальчик выпил, поморщился и произнес:

– Меня ранили, и поэтому я пошел к деревьям за помощью, мой господин.

– К деревьям?

– Они слушали меня, а я – их, – сказал Лис. Его глаза загорелись. – Они говорили не так, как леса, к которым я привык, но предложили мне утешение, подобно своим лирским собратьям.

Мальчик что-то еще прошептал, и на этот раз Марс распознал какое-то шипение: молитву для погибших в Иннис Лире, фрагмент благословения, вырезанный в древних звездных часовнях в Лионисе. Земная вера была в основном истреблена в Аремории, но первоначальные здания сохранились, хотя они и имели в основном государственные или декоративные функции. Марс много читал о магии и земных святых, когда был молод, и все еще любил древние романы.

– Язык деревьев до сих пор существует, – заметил он.

Лирский воин кивнул:

– Я попросил деревья спрятать меня, милорд. Они защищали меня, спасали, подавали воду, держали меня в своих корнях под землей, пока я не исцелился, а потом диотанцы разбили лагерь прямо надо мной. Я был в центре, уже за линией фронта, и деревья помогали мне держаться в тени, а ветер дул, чтобы заглушить звуки моего движения. Именно так я и нашел палатку командира, его карты, приказы и письмо от его короля.

– И его подштанники, – сказал Марс.

Лис лукаво улыбнулся.

Король Аремории изучал мальчика, назвал его Лисом, поддразнивая, и задался вопросом, почему судьба дала ему такое имя – Лис.

Марс спросил:

– Как думаешь, ты сможешь это повторить?

Мальчик пристально посмотрел. Его губы – сухие, потрескавшиеся и нуждающиеся в лечении – приоткрылись.

– Это, и даже больше, с помощью земли и корней, – пробормотал он.

– Хорошо, – Марс положил руку на здоровое предплечье Лиса. – Приходи в себя и потом возвращайся ко мне.

Марс встал, намереваясь уйти.

– Ваше высочество, – неожиданно произнес Лис, – вы… мне верите?

Марс поднял бровь и спросил:

– А как иначе?

– Я… – начал было мальчик. Его веки трепетали. Лису требовались еда, отдых, время исцелиться. – Я не привык, чтобы меня слушали.

– Из-за твоего происхождения?

– И благодаря звездам, под которыми я родился, – ответил Лис. – Они…

– Остановись, – резко прервал его Моримарос. – Мне плевать на твою карту рождения. Меня волнует, кто ты такой, что делаешь сейчас и что уже сделал. Особенно я забочусь о том, что ты будешь делать дальше. Уже на моей стороне.

Лихорадка или слезы сделали глаза воина стеклянными. Он попытался сесть, и Марс снова пристроился, мягко прижимая мальчика к себе.

– Я вижу, кто ты такой, Лис Бан. Вылечись, а потом приходи ко мне.

– Да, – прошептал Бан, кивая. Слабый вздох вырвался из его груди, шурша, как ветерок в зимней траве. Марс выбежал из больничной палатки и вернулся под солнце. Нованос проследовал за ним.

Марс тихо зашептал, точно так же, как Бан, и задался вопросом, как бы это выглядело, если бы Моримарос сам захотел поговорить с землей.

И король Аремории спрашивал себя, ответят ли ему ветер, небо и корни Аремории.

Элия

Возможно, это инстинкт будил Элию каждое утро до рассвета, а затем выгонял ее из роскошной постели во дворце Лиониса и заставлял усаживаться на крепостной стене западной башни и смотреть, как звезды исчезают и умирают.

С этой вершины Элия могла видеть всю долину Лиониса. Восходящее солнце отражалось в водах большой, широкой реки, золотило ее медленное течение. Река вилась по городу, золотая под горками и паромными лодками, под баржами, под узкими и отполированными пассажирскими лодками и большими королевскими артиллерийскими кораблями. Столица раскинулась белым и серым по обоим берегам, поднимаясь с извилистых мощеных улочек и узких террас на крутых холмах. Ее называли жемчужиной Аремории. Столица блестела на солнце, как раковины и губы морских моллюсков, выстроенная в основном из мела и бледного известняка, с розовыми коралловыми крышами и сланцевой черепицей.

На вершине отвесных меловых утесов, отрезанных от внутреннего отвода реки, был королевский дворец. Его внешняя стена поднималась высоко и мощно, и была увенчана блестящими белыми зубцами, словно массивная зубастая челюсть, готовая проглотить то, что внутри, целиком. Пять башен, поднимающиеся высоко и поддерживаемые элегантными изогнутыми контрфорсами, обозначали края главного здания. Стеклянные окна подмигивали розовым светом, и тени скользили по голубым крутым крышам. Дворы и сады создавали уголки уединения, наряду с небольшими серповидными балконами, цепляющимися за бледные стены.

Каждое утро Элия смотрела в сторону Иннис Лира, когда солнце стирало звезды, и каждое утро ей хотелось заставить себя повернуть в другом направлении. Рассветный ветерок с реки охлаждал ее запястья и обнаженные пальцы, выдувал локоны волос из косы, которую она заплетала на ночь. Эта башня, казалось, была сейчас ближе к небу, чем когда-либо, хотя когда-то Элия посещала Гору Зубов с отцом и сестрами самой длинной ночью. Там, в окружении зубчатого камня и льда вдоль узкого пути пилигримов, под снегом и низкими облаками, Элия почувствовала, как небо опускается ей навстречу. Гэла морщилась, чтобы показать горе свои зубы, а Риган даже взвывала от ее мощи. Король Лир декламировал звездные поэмы, в то время как его младшая дочь плакала в немом изумлении.

Элия вспоминала сейчас об этом, и каждый рассвет углублялась в мечты, не желая выходить за их пределы. Словно вырвать себя из воспоминаний означало забыть, отпустить. Начать что-то новое.

Элия дико боялась начинать что-то новое. Этот рассвет не был началом дня, а скорее концом ночи, или и тем, и другим. Отец девушки отказывался просыпаться до рассвета. Он ненавидел наблюдать, как умирают звезды. Элия совершала ошибку, притворившись, что все происходит в нормальном ритме. Она просыпалась в своей постели и оставалась там, а затем съедала завтрак – сыр, холодное мясо и нежный хлеб, позволяла Аифе помочь ей одеться и привести в порядок волосы и пыталась устроить дамский день. Словно Элия решила быть в Аремории, и ее не изгнали из Иннис Лира. Результатом стала внезапная и острая боль, вызванная неожиданными словами, взглядом или просто видом знакомой птицы. Девушка едва могла контролировать себя в такие моменты, дрожа от силы этой внутренней бури.

Чтобы успокоиться, принцесса думала о матери и о детстве, о времени до того, как умерла Далат, до того, как ее семья распалась. Именно тогда Элии позволяли медленно просыпаться, пока ее кормят и купают. Королева ожидала ее: на солнце – если были лед и снег, или в саду – если нет. В течение нескольких часов проходили уроки чтения, письма и истории. Королева поощряла свою младшую дочь в учебе, как она это делала с обеими старшими. Элия любила истории, не важно, о других странах или вымышленные. Обе дорожили временем уединения до быстрого ланча с королем, а потом Далат покидала Элию, чтобы дочь могла дальше учиться у звездных жрецов. Королева проводила дни по правилам мужа: посещала королевскую охоту, встречалась с приказчиками, проверяла новые специи и товары из Аремории или из Русрики, или иногда даже из Третьего королевства. Часто в обязанности Далат входили вышивание с другими дамами из крепости, совместная болтовня, которая смазывает колеса любого правительства, и сбор информации для применения в других ситуациях.

Когда Элии везло и ей разрешили присоединиться к матери за этим занятием, девушка спокойно работала и не делала уроков. Ее старшие сестры иногда присоединялись к Далат и Элии. Риган преуспела в искусстве и шитья, и сплетен, очень этим увлеклась, несмотря на свою относительную молодость. Гэла часто надевала брюки и воинскую одежду и с нетерпением объясняла Далат и другим леди, что граф Эрригал, или граф Гленнадоер, или даже слуги дам недавно научили ее защите, владению мечом и мужским способам борьбы. Возможно, Гэла еще не понимала, какую почву для обсуждения она давала женщинам.

Элия это видела. Она была способна замечать закономерности их мира.

По вечерам вся семья обедала в большом зале в приятном обществе наставников и слуг, вместе с графами и местными баронами или с сыновьями и дочерями их соседей, со всеми, кто бы ни пришел к длинной серой стене замка Дондубхан, пересекающей звездное поле, чтобы помолиться духам умерших. После еды, если Элия не была слишком сонной, принцессе разрешалось пригреться рядом с родителями, когда они слушали арфиста или исполнителя на олифанте, поэзию, по меньшей мере на трех языках, или загадки Дурака. Голова Элии лежала на коленях матери или отца, и младшая Лир уносилась ввысь под звуки, пребывая в состоянии умиротворения.

Воспоминания теперь казались историей, рассказом о земных святых и музыкой счастья, звучавшей тогда в сердце другой принцессы.

Сонные крепостные стены дворца Лиониса не мешали Элии думать о том, что никогда не менялось: улыбка Риган, когда она потягивала горячий кофе, поскольку сестра Элии любила этот горьковатый напиток, а Гэла засовывала маленький нож в ножны, в потайной карман платья. Элия вспоминала, как Аифа расставляла красные точки по щекам и сочиняла стихи из любых трех слов, предложенных Элией. Она вспоминала о скрипе пера о бумагу, запахе сосновых ветвей, покрывающих зал в Дондубхане, и о плеске волн Таринниша. Элия старалась никогда не думать о своем отце.

Младшая дочь Лира думала о Бане Эрригале.

«Будь смелой», – сказал он.

Элия думала и о звездах, но нет – на них нельзя было положиться. Ни на ее карту рождения, ни на признаки рассвета, ни даже на Калпурлагх. Когда дул ветер, девушка слушала шепот ареморских деревьев. Они не разговаривали с ней. То ли Элия перестала слышать их язык, то ли ей отказали по какому-то укоренившемуся принципу – принцесса этого не знала. Бан говорил, что деревья смеялись, но Элия их еще не слышала. Буря внутри принцессы бушевала, и девушка крепко ее запечатала.

Элия могла только дышать.

Осторожно дышать, вдыхать и выдыхать, и говорить себе, что все кончено.

Гэла

За десять с лишним лет Гэла никогда не была так рада возвращению в Астору. Дождь шел всю поездку на север от Летней резиденции, и трехдневное путешествие растянулось на недели, из-за старости отца и сотни слуг, увеличивающих группу. Люди Лира были не такие работоспособные, как люди Гэлы, и на четвертый день принцесса уже покинула лагерь, прежде чем они закончили сворачивать свои палатки.

Когда Гэла приехала в город, все, чего она хотела – это огня, горячую ванну и бутылку темного вина, которое всегда держали в погребе. Гэла предполагала, что ей придется обедать с мужем, который покинул Летнюю резиденцию за день до нее, и, без сомнения, был дома, уже устроившись и работая с шестого дня прошлой недели.

Вода стекала с головы принцессы, поскольку она опустила капюшон. Лошадь домчала Гэлу до тяжелых городских ворот. За молодой женщиной шел капитан Край и его свита, сотня лирских вассалов в темных синих плащах и несколько повозок с их товарами и вещами. К тому времени, когда последние отставшие люди доберутся до наружного гарнизона, где их и разместят, Гэла уже будет в своей ванной.

Город Астора раскрашивал эту небольшую горную долину кремовыми и серыми пятнами. Большинство зданий и домов были побелены и покрыты шифером, хотя некоторые, ярко-желтые, сверкали там, где соломенные крыши коротко и радостно наклонялись напротив своих более элегантных соседей. Не было никакого порядка ни в дорогах, ни в кварталах домов, хотя таверны появлялись приблизительно через равные расстояния. Можно было отыскать скопления кузниц на широких каменных дворах, ряд кожевенных переулков спрятался у южного плато, и ветер изредка разносил их зловоние по всему городу. Старый замок и новый замок высоко и гордо стояли на северо-восточном углу долины, где горный проход из Челюстных гор, и могучий рукав реки Дув был полон пресной воды, способной заставить работать несколько мельниц. В последнее время вращались только три водяных колеса, потому что в деревнях, откуда сюда привозили зерно, его было гораздо меньше. Гэла обнаружила это по отношению ко всему острову, когда работала с отцовскими управляющими, собирающими цифры для ее возвращения на территорию Астора. Остров Иннис Лир снова ждала скудная зима.

Старый замок сохранил квадратные толстые стены и плохо проветриваемые бойницы, но муж Гэлы страстно его любил, знал каждую историю, связанную с его камнями. Дед Астора начал строительство более изысканного нового замка по ареморским технологиям, и его, возможно, могли закончить к тому времени, когда Астору исполнится шестьдесят лет и он обрастет седой бородой. Хотя уже сейчас замок был пригоден для жизни, с более высокими потолками и менее продуваемый, имел великолепный холл и яркое солнце в комнате Астора. Если он не погибнет в битве, то можно поклясться, что мужчина умрет в черном замке, как и все его предки. Может, и так, но только после коронации Гэлы. Он все еще был ей нужен, точно так же, как муж требовался Гэле после смерти Далат, когда она притащила сюда еще и свою сестру Риган, приказала герцогу включить ее в число своих учеников и научить, как стать королевой воинов. Она нуждалась в Асторе, когда ей был двадцать один год, и была вынуждена признать – отец никогда не назовет ее своей официальной наследницей, пока Гэла не замужем.

Теперь молодая женщина являлась официальной наследницей, вот только Риган вместе с Коннли оставались бездетнами, и поэтому-то Гэле еще требовался Астор – доказать актуальность ее звезд. Однако ненадолго. Скоро Гэле не понадобятся все эти люди, видевшие ее звезды. Едва наступит самая длинная ночь, молодая женщина преклонит колени в черных водах Таринниша. Остров благословит ее тело и сердце, и Гэла ему отдастся. Только тогда она сможет убить Лира. Гэле было неуютно в старом помещении, где она разместила отца и его слуг, хотя у нее самой были комнаты в новом замке. Молодая женщина подняла руку в перчатке, когда вошла на широкий двор, и кивнула Краю, который знал, что сейчас нужно сделать, чтобы поприветствовать ее отца. Сегодня утром они послали гонцов, поэтому все должны были хорошо подготовиться. Гэла передала свою лошадь конюху, схватила седельную сумку и шлем и направилась в собственный замок.

В ее комнатах ждала Осли.

– Добро пожаловать домой, леди. Мы так много слышали о случившемся. Правда, что леди Элия уехала в Ареморию? – спросила она.

– Сначала я приму ванну, – ответила Гэла и вошла в гостиную.

– Да, все готово. Девочки приступили к делу, как только мы узнали, что вы вошли в городские ворота.

Осли забрала портупею Гэлы. Две девушки раздевали Гэлу, в то время как Осли понесла вооружение к шкафу. Гэла вошла в ванную, забралась внутрь и схватила мыло. Она сжала губы и откинулась на спину в дымящуюся воду, но дала себе только одну секунду расслабления, затем взбила пену и тщательно, но быстро вымылась.

– Элия? – напомнила Осли, притащив короткий стул к ванной.

Гэла села и помахала рукой одной из девочек, которая начала тщательную работу по раскручиванию плетений, отягощающих волосы Гэлы. Молодая женщина не мыла их с момента прибытия в Летнюю резиденцию, лишь втирала глиняный порошок в кожу головы. Теперь они мешали глину с розовой водой до тех пор, пока не образовалась гладкая, освещающая паста для массажа головы и волос. Гэла осторожно закрыла дверь, вспоминая о таких же моментах с ее мамой и Сатири.

– Элия находится в Аремории, верно, – сказала Гэла, расслабляясь под опекой девочек. – По словам Лира, мы с Риган делим наследство. Он приехал вместе со мной до самой длинной ночи. – Гэла одобрительно застонала, когда служанка надавила пальцами на ее мышцы у основания черепа. – После чего я буду королевой.

– А претензии со стороны Риган?

Молодая женщина резко взглянула на Осли:

– Она не бросит мне вызов и останется моей сестрой. Ее слово тоже будет законом. Наши мужья или привыкнут к такому соглашению, или перебьют друг друга.

Осли промолчала, и Гэла вгляделась в лицо молодой женщины: круглое, с маленьким носом, с кожей, розовеющей на солнце, и с каштановыми волосами, короткими, как у мальчика. Тонкие губы кривились. Пять лет назад Осли представляла себя Гэле во время смены фартуков одного из королевских работников. Девочка гордо подняла подбородок и гордо взглянула на Гэлу, а затем произнесла:

– Я не хочу служить вам таким образом.

Гэла, хорошо знакомая с намеками, услышала некий определенный посыл за этими словами и улыбнулась:

– Как же ты хочешь служить мне, девочка?

Осли не стала улыбаться в ответ. Она лишь промолвила:

– Так же, как и вы. Как воин.

Принцесса быстро осмотрела руки Осли (сильные и большие) и осанку (твердая, хотя девочка была тощей), дернула подбородком в сторону двери.

– Тогда неси свои вещи в казармы, и, если ты вернешься ко мне этим же маршрутом, то твое желание будет исполнено.

Прошло всего полтора года, прежде чем Гэла снова увидела Осли, измученную до полусмерти пылью арены, но зато обученную. Через год после этого молодая женщина сделала Осли капитаном, потворствуя мечте девушки и чтобы расшевелить ее собственные боевые ряды. Осли ни разу не просила помощи или особого отношения к ней как к женщине. Она следовала примеру Гэлы – служила хорошо и без жалоб, и поэтому сейчас старшая дочь Лира спросила ее:

– Спроси меня о том, о чем хочешь, Осли.

– Люди говорят, что плохие урожаи наступили потому, что король перестал брать воду корней и перестал давать свою кровь острову.

Гэла закрыла глаза и наклонилась к девочке, которая ее массажировала:

– Кого же вы слушаете? Кто может говорить такие вещи? Мои слуги? Мой муж?

– Мой отец, – призналась Осли.

– Твой отец ждет, когда колодцы снова откроются.

– Да, он потерял много овец в этом году, и это может быть совпадением, но те, кто все еще слышат голоса деревьев… то, что они говорят о короле. Миледи, мне только интересно, что вы задумали.

Гэла быстро села, поднимая волны горячей воды, плещущиеся по деревянному краю ванной:

– Разве я не отдаю кровь этому острову?

– Отдаете, я знаю.

– Разве я не родилась под небом завоевателя?

– Родились, конечно же.

– Ты сомневаешься, что я достойна короны Иннис Лира?

– Никогда не сомневалась в этом! – Осли даже схватилась за обод ванны. – Никогда, миледи. Просто ваш отец здесь, и что я должна говорить о нем? Что все мы должны говорить?

– Ничего не говори о нем и ничего не говори ему. Он стар, а я его наследница. Время ведьм и волшебников уходит, Осли. Мы будем такими же великими, как Аремория или даже как Третье королевство. Они как раз и не нуждаются в магии, а лишь в сильных правителях и едином народе. Я объединю этот остров во время моего правления вместе с сестрой. Оставаясь на моей стороне, Осли, ты сама это увидишь.

Гэла выдержала неподвижный взгляд своей подчиненной, мысленно желая капитану отпустить сотни лет суеверий, увидеть, что звездные пророчества были лишь инструментом, а вода корней – просто водой. Остров был всего лишь островом, и земные святые, если они вообще когда-то существовали, давно отсюда ушли.

Осли нетерпеливо кивнула. Гэла улыбнулась.

Стук в дверь заставил Осли встать. Она ответила, получая назад сообщение от Астора, что он бы хотел видеть жену прежде, чем они присоединятся к королю на пиру.

Гэла смирилась с этим известием, хотя и велела Осли налить им обеим вина, чтобы насладиться завершением ванны. Она много пила, представляя себя надевающей корону Лира, садящейся на трон в Дондубхане. Сколько дней после самой длинной ночи она должна ждать до того, как умрет Лир? Час, неделю? Возможно, Гэла захочет милосердия и подарит Элии прощание, которое им не позволили совершить в случае их родной матери.

Гэла осушила бокал и встала.

– Платье с разрезом, – приказала принцесса. – С темно-синим низом.

Вышедшую из ванной Гэлу обтерли тканью, а затем смазали маслом корицы ее спину, руки и живот, из-за чего саднила каждая крошечная царапинка, и принцессе это нравилось. Вот почему она предпочитала корицу. А чего это стоило ее мужу…

Малая цена, которую Астор платил за то, что любил ее, за то, что считал ее своей.

Темно-синяя шерсть свободно скользила вниз, сворачиваясь вокруг голых лодыжек Гэлы. Служанки закрепили поверх кремовое платье, аккуратно оформили разрез юбки лентами. Они натянули кружева на грудь Гэлы, оставив голыми ее шею и плечи для плотного серебряного ожерелья, которое имитировало пластину кольчуги, потом скрутили мокрые волосы старшей дочери Лира и расположили пучок низко на затылке, закрепив его крошечными серебряными гребешками.

На ноги Гэлы надели новые женские сапоги, а кольцо Астора – на большой палец правой руки. Она вышла из комнаты и разыскала мужа только через час после того, как тот послал за женой.

Астор ждал Гэлу в своем кабинете – в светлой комнате рядом с большим залом. Зал должен был быть солнечным, но его заполняли сваленные в кучу свитки, карты, пыльные книги о философии войны и собственные дневники хозяина. Южные окна были открыты солнцу раннего вечера. Астор предпочитал писать при дневном свете. Гэла не постучала перед тем, как войти. Муж сидел за столом. Повсюду валялись разбросанные письма и несколько чернильниц. Кинжал для резки фитилей и открытые печати стояли на стопке тонкой бумаги, используемой им для записей и наблюдений.

– Ах, жена, – произнес он, обходя стол. – Пока я долго ждал тебя, я подумал вот что: может, мы должны уехать немедленно и завтра взять Бридтон? Прежде, чем Коннли успеет моргнуть? Это можно сделать, я думаю, в понравившийся полдень. Что слышно от твоей сестры? Они ушли прямо к Эрригалу или остановились дома? А Элия? Будет ли она достаточно холодна, чтобы отказать правителю Аремории, или к битвам с ним мы тоже будем готовиться?

Гэла не ответила, а лишь подняла бровь. Внезапно Астор остановился в шаге от нее и провел рукой по бороде.

– Звезды и черви, моя женщина, – ты прекрасна.

Гэла слегка приподняла подбородок. Астор сделал шаг, его губы коснулись ее щеки, и он горячо задышал прямо у уха Гэлы. Молодая женщина стояла неподвижно, как парящий ястреб. Она надеялась, что Астор не будет сейчас проявлять свое желание. У Гэлы не было настроения ни для этого, ни для споров.

Рука Астора легла на бедро жены.

– Риган сначала отвезет мужа домой, в замок Коннли, а мы за это время устроим все по-новому, – мягко, хотя и не нежно, произнесла Гэла. – Потом они отправятся к Эрригалу.

– Будь они прокляты, раз делят побережье.

– Астор, можешь об этом не беспокоиться. Трон будет моим, и если ты все еще в этом сомневаешься, то отправляйся со мной в Дондубхан, и я сяду на трон перед всем островом. Я буду пить эту черную воду и стану королевой – во всех отношениях.

Астор сжал ее бедро.

– Не будь столь высокомерной и нетерпеливой, Гэла, ведь существуют правила и традиции. У нас будет трон через четыре месяца.

– Я устанавливаю правила, Кол, – прорычала Гэла, наклоняясь к нему и выстраивая их тела в линию. – Традиции буду менять я.

– Некоторые вещи высечены в камне, как и сам остров. Есть кровь в корнях, и это ты должна уважать. Иннис Лир построили на магии и лишь при ее участии можно разделить этот остров.

Гэла взглянула в страстные карие глаза мужа.

– Кровь этого острова находится, Кол Астор, в моих и в твоих венах. Никто не отнимет у нас корону.

– Половина твоей крови – из пустыни, – заметил Астор, – и ты должна показать людям, что кровоточишь водой корней.

Гэла схватила мужа за воротник и сделала шаг:

– Да как ты смеешь утверждать, что род моей матери не принадлежит этому месту! Мое рождение было предсказано звездами Лира, и смерть Далат это только подтвердила. Мы с ней тесно вплетены в дыхание Иннис Лира.

Последние слова Гэла произнесла задыхаясь, но тут же постаралась сохранить спокойствие.

Астор крепко поцеловал жену и кивнул:

– Да, любовь моя. Такая свирепость – чистый Иннис Лир, – прошептал он.

– Отпусти меня, – Гэла вырвалась, глубоко вздохнув. – Мы должны пировать с Лиром и его людьми.

– Подожди до самой длинной ночи, чтобы взять корону, – твердо произнес Астор. – Тебе нужны звезды, Гэла, и вода корней. И ритуалы тебе нужны. Все так делают.

– Я знаю, – отрезала молодая женщина.

Астор взял жену за локоть и вытащил в коридор. Гэла не убрала гнев с лица, хотя взяла руку мужа и держала ее в собственной. Она не будет ведомой.

Шум поднялся из большого зала, хриплый и пронзительный, как драка. Когда они вошли с лестницы, соединявшей его кабинет с залом, Гэла нахмурилась, а Астор, напротив, улыбнулся.

Дурак Лира танцевал нечто резкое и нелепое под аплодисменты полусотни зрителей – мужчин. Многие принадлежали ее отцу, но некоторые носили розовую одежду Астора. Еду уже разложили, и старый король сидел в кресле Астора, ел фазанью ногу и смеялся над Дураком.

Они начали пир без самого лорда этого замка. Гэла стиснула зубы. Ее челюсть дрожала от ярости. Что, если она перережет отцу горло и горячая кровь вытечет на высокий стол. Если она выпьет из чаши с вином, забрызганной кровью Лира, будет ли это так же хорошо, как искупаться в корневой воде? Что тогда скажет остров?

Астор сжал руку жены, словно прочитал ее мысли.

– Потерпи, – пробормотал он.

Астор поцеловал Гэлу в висок и ухмыльнулся в коридоре, словно и они призывали к максимальному количеству вина и громко приветствовали величественного короля Лира и его слуг.

Гэла держала себя в руках. Верно, она могла терпеть, только вот ее ожидание напоминало ожидание волчицы, раскаленные докрасна угли, спрятанные под черным пеплом, где огонь их не найдет, пока угли не понадобятся.

А вот тогда-то все, что не сойдет с ее пути, будет сожжено.

Семь лет назад, Хартфар

Старшая дочь Лира спустилась в село Хартфар как завоеватель: спина прямая, плечи расправлены, одета в блестящую серебряную кольчугу и темно-синий стеганый гамбезон, в отполированных ботинках и длинной пестрой накидке позади, с гребнем Лебединой лирской звезды, вышитой на нем блестящим белым. Меч Гэлы висел на бедре, а щит был перекинут через плечо и отражал вспышки лучей солнечного света, в то время как ее мощный белый конь шел осторожно, но уверенно. У нее не было краски на лице, несмотря на настойчивые уверения Риган в том, что это как раз необходимо, чтобы считать себя полностью защищенной. Губы Гэлы были плотно сжаты, а темное лицо нахмурено. Принцесса сдвинулась, вытянувшись выше на лошади, так как приступ тошноты охватил ее тазовые кости и потянулся по нижней части спины Гэлы. Она ехала, смотря лишь вперед, прямо на центральную площадь, не обращая внимания на приветственно поднятые руки жителей деревни и их удивленные поклоны. Они ее узнали, ведь кто же не помнил Гэлу Лир, темную принцессу и воинственную дочь Лира? Уголком глаза молодая женщина заметила, что те, кто никогда ее не видели или же не видели с тех пор, как Гэла повзрослела, теперь принимали ее за мужчину, но она так и выглядела. Гэла сидела на лошади, как солдат, делая грудь максимально плоской, позволяя кольчуге и гамбезону изгибаться, как под сильной мужской грудью. Пояс с мечом на талии Гэлы делал изгиб ее бедер более сдержанным, и бедра поэтому напоминали мужские. Военные учения, проводимые Гэлой Лир в Асторе, переменили ее навсегда. Она добралась до дальнего конца Хартфара, где находился дом ведьмы Белого леса. Идеально обученная лошадь остановилась, Гэла покачнулась. Спешившись, она приказала одному из таращащих на нее глаза мальчиков вытереть животное. Гэла размахнулась, сняла с плеча тяжелый щит и прислонила его к кирпичной стене дома.

– Брона! – резко крикнула молодая женщина, предупреждая ведьму перед тем, как открыть дверь. Потом Гэла поднырнула под покатую солому.

– Гэла! – радостно отозвалась женщина, сидящая босиком у огня. Ее черные волосы были завязаны в беспорядочные узлы на спине. Ведьма носила тяжелые юбки с оборками и свободную сорочку, которая не хотела оставаться на обоих плечах. Солнечный свет, льющийся из окон, казалось, танцевал вокруг Броны. Эта женщина была почти вдвое старше Гэлы, но рядом с ней старшая дочь Лира чувствовала себя тихой и старой, как древний родник.

Брона стояла и улыбалась, затем сказала:

– Разве ты не выглядишь устрашающе и великолепно? Идем со мной на задний двор.

И с этими словами Брона исчезла в задней комнате дома. Гэла двигалась за ней медленно, отодвигая пучки трав, когда шла по увешанному ими темному коридору на блеск дневного света. На полпути знакомая боль проснулась в чреве Гэлы. Она не могла согнуться, не имела права хныкать, а лишь оскалила зубы в пустой комнате. Гэла с шипением вдыхала ароматы высыхающей радуги из цветов и трав. Пылинки, как крошечные духи, переливались в солнечном воздухе.

Гэла молча зарычала. Она не могла идти дальше.

В первый раз, когда много лет назад Гэла истекла кровью, все началось с дней, проведенных в летаргии и лихорадке, пока, наконец, с первыми горячими каплями на бедрах, она не прибежала в панике к матери. Далат обняла дочь и улыбнулась, упрекая за то, что Гэла просто забыла, как мать много раз ее об этом предупреждала. Однако старшая дочь Лира никогда не думала, что эти предупреждения относятся и к ней. Они существовали для таких девушек, как Риган, которая однажды станет женщиной. Гэла была абсолютно уверена – она никогда не переступит этот порог.

Тело Гэлы предало ее саму и продолжало делать то же самое, как бы Гэла ни старалась сражаться, молиться, проклинать, носить рваные раны или притворяться. Боль ослабила хватку, скользнула в горячие мышцы, чего-то ожидая.

Когда молодая женщина вышла в изысканный сад, там ее ждала Брона с веточкой какого-то нежного зеленого растения.

– Вот, дитя. Пожуй-ка это.

Гэла взяла веточку, оторвала горький лист. Она смотрела на Брону, и кончик языка молодой женщины онемел. Старшая дочь Лира хотела поспорить насчет слова «дитя». Ей было больше двадцати лет.

Брона кивнула, хотя Гэла молчала. Ведьма коротко коснулась ее щеки, как бы мягко приветствуя.

– Ты не приходила сюда со времени смерти Далат, – сказала Брона.

– Здесь мне не место, – резко произнесла Гэла.

Сверкающие карие глаза ведьмы осветились печалью, но она лишь кивнула:

– Я знаю.

Гэла не испытывала никакого желания вспоминать или сожалеть. Она не будет обсуждать свою мать или ее смерть ни с кем, кроме сестры. Молодая женщина сказала:

– Я здесь, поскольку мне кое-что от тебя нужно.

Брона кивнула. Ветер продувал полог над головой, метался пятнистыми тенями над садом, и крошечные кристаллы и колокольчики, свисающие с ветвей, стучали и пели вместе. Гэла уже забыла звуки казарм и площадок для тренировок в Асторе.

– Я помолвлена с герцогом Астором, – произнесла Гэла.

Ведьма только приподняла брови, не удивляясь, а продолжая слушать.

– Мне нужно… – Гэла ненавидела себя за то, что так трудно было произнести нужные слова. Это явная слабость – бояться слов, тем более, ее потребность и была слабостью. Однако варианты отсутствовали. Только ведьма из Белого леса могла помочь ей, если даже она не поймет Гэлу, хотя раз ее сестра все поняла, то тогда Брона – тем более.

– Он захочет прикоснуться ко мне, – спокойно и тихо продолжила Гэла. Дрожь пробежала по ее телу при мысли об Асторе, его руках на талии, на груди, и эти воспоминания снова вызвали острую боль в ее чреве. Гэла не смогла сдержать вздох, прижала руки к животу, разъяренная предательством своего тела.

– Садись, я приготовлю тебе настойку, – мягко попросила Брона.

– Никаких лекарств, – твердо произнесла Гэла. Она не собиралась использовать никакие травы. Это обычная битва, где принцесса и страдала, и могла победить.

Брона нахмурилась и обняла Гэлу за талию, поглаживая ее руку, опущенную в слои гамбезона и кольчуги.

– Весь груз, который ты несешь… Твоя мать тратила столько времени, голая, как младенец, чтобы ее тело можно было потереть и успокоить.

– Я помню, – выдохнула Гэла. Далат раньше выходила со двора на это время, чтобы поделиться своим опытом с дочерями и дамами, но это не было путем Гэлы. Она присела, снимая напряжение в спине. Внутри не болело, но вязкая мука заставляла Гэлу ощущать свои бедра котлом с ядом. Кольчуга раскинулась по женским плечам, слегка дрожала и была утешением для Гэлы, ее истинной кожей.

Обе женщины молча ждали, когда пройдет боль Гэлы. Старшая дочь Лира глубоко дышала, заставляя тело еще больше расслабляться, а ведьма держала свою холодную руку на шее Гэлы, терпеливо и по-матерински.

– Тебе не нужно выходить замуж, – мягко произнесла Брона, – если ты думаешь, что сексуальный контакт настолько ужасен. Если ты не можешь заставить себя лечь с мужчиной в одну постель, то и не надо.

Гэла лишь фыркнула на ведьму Белого леса:

– Ты знаешь мои звезды, знаешь Иннис Лир. Я не смогу править, если не буду замужем, – ответила молодая женщина, расстроенная грубостью, скользящей в ее голосе.

– Понятно, – пробормотала Брона. – Тогда что тебе от меня нужно?

– Я не буду рожать детей.

– Я могу помочь с этим.

Принцесса покачала головой. Ее брови печально нахмурились.

– Послушай, – начала она, – я не нуждаюсь в твоих зельях, шкурах или абортах. Я хочу быть уничтоженной изнутри себя. Выжженной, удаленной или стертой твоей магией. Брона, я просто хочу, чтобы ты сделала меня мужчиной.

В светлый полдень по контрасту с высоким и красивым пением птиц на опушках леса, с теплыми и приветливыми звуками Хартфара вокруг голос Гэлы был жесток, решителен и свободен.

Брона ответила:

– Это вовсе не то, что делает женщину женщиной, а отсутствие этого не делает ее мужчиной.

– Не надо педантизма и поэзии, Брона. Не философствуй и не морализируй. Скажи мне, если сможешь.

– Смогу.

Гэла спросила:

– И ты скажешь?

– Ты можешь умереть от этого.

– Я готова умереть в бою.

Лицо Броны потемнело.

– Хорошо, – согласилась она, – так оно и будет – битва внутри тебя, и ее исход зависит от силы твоего сердца и решимости.

– Я смогу покорить свое тело, – прошептала Гэла.

– Хм, – Брона нахмурилась, одновременно кивая и задумчиво, хотя и несколько пугающе, изучая воительницу. С одной стороны, это снова доказывало, что Брона была профессионалом в своей работе, а с другой – подобное разглядывание вызвало у Гэлы некоторое раздражение от того, что кто-то все-таки может вызвать в ней робость.

– Возможно, тебе потребуются несколько недель, чтобы прийти в себя. Готова ли ты прямо сейчас к операции или я должна прийти к тебе?

Инстинктивно старшая дочь Лира почувствовала, что надо настоять на немедленной операции. Она была готова и как никогда в жизни нуждалась в столь решительном и необратимом шаге. Впрочем, потом она подумала о ярости Риган, если Гэла пойдет на это одна, не сказав сестре об этом ни слова. Риган не успела принять это решение за Гэлу или даже вместе с ней, однако это не означало, что средняя сестра не будет в тот момент с Гэлой: сжимать их пальцы, стискивать челюсти в общей боли, проводить Гэлу через самое худшее.

Пот выступил вдоль линии волос Гэлы, и она заключила:

– Мне нужна Риган. Пойдем сейчас со мной. Ты сделаешь операцию в Дондубхане, поскольку я могу после заболеть, но там хоть будет моя сестра.

– И ближе к матери, – пробормотала Брона.

– Нет, это не имеет к ней никакого отношения. Она не хотела…

Гэла замолчала. Она дотронулась кулаками до влажной садовой земли.

– Она хотела тебя родить, Гэла. Твой отец боялся пророчества, но Далат очень хотела иметь девочек, несмотря ни на что. Материнство было для нее подарком, а не проклятием.

Брона дотронулась загорелыми руками до спины Гэлы. Она была намного бледнее Гэлы, хотя и не такая бледная, как отец Гэлы или ее будущий муж.

«Единственное, что имеет значение», – говорила Далат. Возможно, мать имела право так думать, поскольку выросла в Третьем королевстве, где все были богаты, темны и горды. Туда могли последовать и дочери Далат, но Гэла знала, что для большинства людей Иннис Лира значение имело не то, как она выглядела, а что делала. Далат не была похожа на своего отца, она не напоминала королеву.

Гэла ни за что не отдала бы цвет кожи своей матери, но зато могла сделать себя королевой Иннис Лира.

Прошло почти пять лет после смерти Далат, и Гэла все еще чувствовала всю тяжесть и остроту потери, поскольку она выросла с матерью: дочери было шестнадцать, когда Далат умерла, согласно звездному пророчеству. Горе иногда наполняло Гэлу яростью, и она принимала ее как горячий океанский ветер, держа себя в ясности и сосредоточенности на главном желании – престоле.

Гэла раскрыла было рот, чтобы все это высказать Броне, поскольку ведьма знала мать молодой женщины даже дольше, чем сама Гэла. Они были верными подругами, и если кто-то так же безутешно скучал по Далат, как и Гэла, то таким человеком являлась Брона.

– Как ты можешь терпеть разлуку с сыном? – вместо этого спросила Гэла. – Как вы смогли разлучиться?

– Мой сын?

Лицо ведьмы находилось достаточно близко к лицу Гэлы, и поскольку обе женщины стояли на коленях, Гэла могла проследить легкую улыбку и печаль и старость в глазах Броны. Гэла кивнула, в то время как Брона сжала кулаки.

– Я бы хотела видеть его здесь, рядом со мной, однако матери когда-то должны отпускать детей. Он носит в себе частички меня и слова, которыми я его наградила. Он сделает все, как надо, или сломается. Таковы дети. Твоя мама сказала бы то же самое.

Гэла вскочила на ноги:

– И я сделаю все, как надо, или сломаюсь.

Брона медленно встала, отступила от Гэлы, пытаясь охватить ее одним взглядом.

– Да, – сказала ведьма, – сделай или сломайся, Гэла Лир, и возьми этот остров с собой.

– Я сломаюсь, чтобы создать себя заново, – прошептала Гэла, внезапно задрожав от боли и обещаний.

Возможно, что и этот остров тоже.

Лис

Хотя Бан никогда не считал его домом, он восхищался странной формой замка Эрригалов.

Крепость была разрушена во времена деда его деда, когда остров Лир представлял собой хаотичное скопление крошечных королевств. Король из рода Коннли изгнал из замка Эрригала, обрушив две черные каменные стены с помощью непревзойденной силы его боевых машин, потроша и сжигая все изнутри и расправляясь с волнами жителей до тех пор, пока Эрригал не сдался. Король рода Коннли поставил каждую маленькую территорию на колени и сделал остров своим. Он переименовал себя в Лира в честь волшебницы, отколовшей остров от Аремории, и вернул королевства и герцогства. Новая линия рода Лир вынудила Эрригала поклясться в верности и пообещать никогда не перестраивать крепость, хранить ее великой каменной, какой она и была.

Впрочем, дед дедушки Бана отличался умом и обнаружил определенные изъяны в формулировке клятвы. Вместо того чтобы возводить, как ожидалось, новое жилище напротив горы, он перестроил замок Эрригала, но не из камня. Сердитые серые руины все еще тянулись с горного склона, грубого и треснувшего, как разрубленный щит, однако внутри встал новый замок из светлого дерева и известкового раствора.

Его флигели построили наполовину из того древнего старого гранита, наполовину из толстых отполированных деревьев, чередующихся с серым гипсом. Беспорядочные деревянные башни выглядывали из руин, глядя в каждую сторону света, а одна большая башня, веретенообразная и странная, поднималась в центре, с площадкой, где только три человека могли стоять рядом. Замок Эрригала производил впечатление гордой старой туши, мертвой и покоящейся здесь, на бесплодной горе, с одними только зимними голубыми знаменами для мемориала. Бан пребывал в состоянии между неохотным восхищением и иррациональным гневом на эффективность, с какой его отец управлял замком. Слуги Эрригала отличались сообразительностью и хорошо себя вели, в отличие от более расхлябанных людей короля Лира, которых Бан наблюдал в Летней резиденции. Они охраняли горы и крепостные стены и придерживались линии времени, исходя из вращения Луны. Эрригал мог охотиться, играть в карты, соблазнять женщин или сидеть с кружкой вина, если пожелает. По вечерам солдаты и их жены собирались с Эрригалом в длинном обеденном зале – есть горячую пищу, пить пиво и греться у огня. Они рассказывали истории, те же, что слышал Бан, когда был мальчиком, пели, сплетничали или слушали, какие новости от Лира или материковых стран Эрригал получил в течение дня. Графа Эрригала здесь очень любили и уважали, несмотря на – а может быть, именно за – его бычью, мощную силу.

Однако он сделал что-то не так, и колодец в задней части сада высох. Хотя колодец иссяк много лет назад, королю сообщили, что несколько жителей тайно продолжали использовать его для святой воды корней. Народ Эрригала мог понимать язык деревьев, и даже если бы он стремился повиноваться графу так же, как он строго соблюдал королевский указ, то не смог бы забыть веру матерей или старых лордов Коннли. Вчера одна такая женщина нашла Бана в саду, глядящего на простую деревянную крышку над колодцем, и скорбно призналась ему, что уже два года там было сухо. Никакой воды корней, даже в период весеннего цветения. Тем, кто хотел раздобыть воду корней, приходилось рисковать в Белом лесу у источников естественного происхождения или оставаться вообще без нее. Основная часть народа поворачивала к звездным часовням, шептала женщина.

Именно так, как и хотел король.

Бан нахмурился, вспомнив об этом, забрался на широкий валун, выступавший со стороны замка, и взглянул на долину.

Город Ступеней Эрригала был разбросан внизу склона, полный плетеных и меловых домиков, звездных часовен, пекарен и сапожных мастерских, портных и мясников, и, что немаловажно, оружейных кузниц на грязных дорогах – их было больше, чем в любом другом городе Иннис Лира. Даже Аремория купила мечи у Эрригала, обработанные уникальной железной магией в этой долине.

К югу от Ступеней находилось большое торфяное болото, куда поступала железная руда из-за узких, коротких, зазубренных холмов региона. Из смотровой башни замка в ясный день можно было увидеть океан или проследить извилистую дорогу Иннис, которая пересекала болото и направлялась от этого восточного побережья на запад, до Летней резиденции.

Отсюда Бан мог смотреть на север и видеть край Белого леса Лира, полного гигантских дубов и белокаменных ведьминых деревьев, тяжелых папоротников, плоских кинжалов из сланца, взрезающих землю, заводей, где играли духи утонувших, и луга, где цветы раскрывались с восходом луны.

Когда в последний раз Бан стоял на этом валуне, будучи четырнадцатилетним мальчиком, полог леса помахал ему на прощание, но теперь лес был выше и сильнее, он казался еще дальше.

Эрригал не хотел рубить деревья, да и не разрешили бы это графу, если бы он попытался, ни деревья, ни ведьма, жившая в сердце леса. Лес был замкнут сам на себе. Деревья отклонялись от краев острова, плотно вытягиваясь, если того требовала безопасность. Для удобства? Бан этого не знал, поскольку все никак не мог заставить себя подойти к Белому лесу и спросить напрямую. Ему нужно… Ему нужно было услышать шепот тех деревьев, снова капнуть своей кровью на корни, а также навестить мать.

– Пришло время, – позвал Куран, широкоплечий маг металла Эрригала.

Впервые Бан мог творить это волшебство.

Он спрыгнул с валуна и направился вниз по склону в сторону цветов. Пять кирпичных дымоходов, словно присевших на ровный гребень, извергали короткое, бело-оранжевое пламя и клубы дыма. Они сжигали железную руду до ее более чистого вида, а потом из этого изготавливали в городе мечи. По два ученика ухаживали за каждой трубой. Большинство из них были моложе Бана, хотя одна из двух женщин была старше, явно уже не способная осуществить свое женское призвание. Сегодня почти девять часов Куран наблюдал за своими учениками, по очереди занимавшими места за круглыми сильфонами, нагревавшими трубы и заговаривавшими огонь настойчивыми заклинаниями. Они начинали работать задолго до рассвета, сгребая лопатами дубовый уголь и тяжелые куски железной руды, а Бан изучал уже результаты их труда, слушая треск – яростный язык огня.

В детстве он знал, что именно Эрригал производит лучшие мечи. Для создания волшебства здесь, как он понимал, земля, дерево и огонь сходились воедино, чтобы сделать железо прочнее и чище. Кузнецы заговаривали готовые клинки, так что мечи Эрригала никогда не ломались и не раскалывались. Наконечники копий и кинжалы изготовлялись быстрее, но были зачарованы хуже. Однако именно мечи Эрригала желали иметь все короли мира.

Такие желанные звезды показали Лиру, что он не должен забывать об этом виде земной магии.

Куран стал первым человеком, к которому подошел Лис, вернувшись сюда, чтобы узнать, что он может сделать из огня и железа и можно ли их использовать за пределами этой изолированной долины. В Аремории даже Моримарос носил лезвие из стали Эрригала, которое было и у его отца, и у деда. Король платил высокую цену за каждую пядь земли, которую он хотел присоединить к Аремории. Эта разведка не была единственным пунктом в списке Бана, но именно здесь он мог приступить к делу, а именно учиться делать для себя тайный магический меч, смертоносный и сильный.

– Здесь, парень, – произнес Куран, схватив Бана за локоть. – Намажь-ка грязью предплечья, грудь, плечи и лицо. Так ты защитишь тело от жара, когда будешь доставать заготовку.

Бана уже ждало широкое ведро серой грязи, и двое подмастерий начали его намазывать. Бан стянул рубашку и повиновался, усиливая прохладное, тяжелое ощущение пальцами. Для ровного счета он скользнул грязью и по волосам. Бан и подмастерья теперь напоминали глиняных человечков со сверкающими глазами и зубами и потешались друг над другом.

Бан нарисовал спираль над своим сердцем и сказал на языке деревьев:

– Мое сердце – корень острова.

Куран кивнул в знак одобрения, ведь это не входило в его указания.

– Вы помните заклинание? – спросил маг. – Оно может понадобиться вам сейчас больше, чем когда-либо, поскольку железо в эти дни сонно. Для каждого из шести лезвий, которые успешно использовали в ковке, мы получаем только одну хорошую заготовку. – Его светлые волосы были заплетены сзади в три косы и скреплены железными монетами и шелком. Кожаный фартук, раскрашенный и с заклинаниями защиты от жара, покрывал его грудь. Подмастерья и Бан кивнули в полной готовности.

Вместе они отправились к первому дымоходу для добычи руды, где Бан сам подготовил руду. Молотком с длинной ручкой один из подмастерьев сбил тонкий слой глины от основания двери. Бана обдало жаром и лизнуло языками пламени, за которым проследовала тонкая струйка расплавленного нагара, красно-горячего. Бан поднял щипцы и расположился так, чтобы дотянуться до него, моргая иссушенными глазами и потрескивая грязью на коже.

– Куски железа будут твердыми, но покрытие, как морская губка или суглинок под ногами, – сказал Куран.

Вдохнуть огонь, произнести долгое шипящее заклинание: слова в жестком, симметричном узоре, которым наслаждалось железо. Бан присел на корточки и повернул щипцы внутри печи. Его обожженный нос наполнился жаром и дымом, и Бан снова прошептал заклинание. Он закрыл глаза, прислушиваясь к огню, который весело плевался в Лиса Бана и был счастлив быть столь яростно горячим. Танцуя, горячий, как звезды, огонь пел.

Бан прошептал тайное имя железа, и, наконец, его щипцы обхватили то, что показалось Лису правильным. Он потянул. Железо тянулось по кишкам дымохода. Бан уговаривал железо. На коже Лиса выступил пот, заскользил по шее, замер в уголках глаз. Стальная заготовка выходила беспрепятственно, рождаясь из яростного жара, и Бан улыбнулся.

Отступая с этим светящимся куском, зажатым в щипцы – горячим, бело-оранжевым и мрачно-черным, Бан развернулся к каменной алтарной плите на земле. Он поставил заготовку, но не выпустил ее из щипцов. Куран осторожно постучал по ней коротким молотком. «Железо, – промолвил он на языке деревьев, формируя слова для огня и земли. Вкрапления оранжево-черного отпали. – Хорошо».

Бан застыл в этом положении, держа щипцы обеими руками, и начал заклинать. Пока парень говорил, Куран и подмастерья били молотками по железу, освобождая его от примесей. Ритм биения подхватил ветер, и Бан ощутил его ступнями. Он не притрагивался к подобным вещам со времен детства, когда творил магию вместе с матерью или танцевал с Элией. В качестве мага в Аремории Бану такой шанс также не предоставился.

Железо, сформированное под их молотками в длинный мягкий прямоугольник, светилось, словно солнце.

– Я горю! – торжествующе закричало железо.

Бан засмеялся от радости, почувствовав эхо этого грохота через свои руки. Куран понимающе улыбнулся, но один из подмастерьев, напротив, нахмурил брови, будто ничего не слышал.

– С тобой легко говорить, Бан Эрригал, и очень понятно, – произнес маг.

– Оно звало меня с болота, когда мы собирали урожай, – сказал Бан. – Я попросил корни показать самую сильную руду, чтобы сделать меч для Лиса.

– И остров услышал. – Куран хлопнул ладонью по голому и грязному плечу Бана. Железный маг нахмурился на мгновение, но больше ничего не сказал и продолжил наблюдать, как его ученики вытаскивают заготовки из оставшихся дымоходов.

– Я слышу эту блистательную магию! – раздался далекий счастливый крик.

Бан повернул на юг, в сторону тропинки от дороги Иннис.

Подъехал солдат на гнедой кобыле, в темно-синем расстегнутом пальто вассала Лира, надетом поверх грязной белой рубашки. Его меч на ремне, перекинутый через седло, похлопывал в такт лошадиной рыси.

Солдат расстегнул на подбородке ремешок кожаного шлема и бросил его на каменистую землю, покачиваясь в седле, прежде чем остановил лошадь.

Яркие волосы, наполовину пропитанные потом, полыхали на его голове.

– Звезды и гранит! – закричал Рори Эрригал – тот самый брат Бана Эрригала. Он был чуть младше по возрасту, но всегда старше по закону. Рори широко развел руки, показывая, как он любит всю долину. – Какое же прекрасное место, и прекраснее всего наконец-то быть дома!

Наследник графства был жизнерадостным и огромным, прямо как его отец – с рыжими волосами и соответствующими красными веснушками на шершавой белой коже, такого же цвета, как грубый песок на пляжах. Тонкая борода Рори и его ресницы были прекрасного желтоватого цвета, подобно раннему утреннему солнечному свету, и становились еще ярче, когда он улыбался.

А Рори Эрригал улыбался всегда.

Даже своему мрачному незаконнорожденному брату.

Бан не хотел натягивать улыбку на лицо, удивляясь, как много времени прошло с того момента, как Рори увидел и узнал его. Они вместе служили в Аремории в течение двух лет, пока Рори в прошлом году не позвали домой – служить королю. С тех пор они не виделись.

– Куран! – закричал Рори. – Привет!

Маг кивнул двум юношам и женщине, работавшим над новой заготовкой, а затем развернулся к молодому лорду, вытирая руки о кожаный фартук:

– Милорд Рори, добро пожаловать домой.

– Я не уверен, что деревья разговаривали, когда я сюда въехал, но теперь вижу – они приветствовали новое железо.

Рори подошел, опустив поводья. Его лошадь всхрапнула и медленно побрела за ним, бросая взгляды на замок и свою возможную конюшню.

– Просто ты не практиковался в подслушивании, – сказал Куран.

– Так происходит со всеми вассалами короля, – пожал плечами Рори, как будто они не обсуждали запретную магию. «Будучи всегда уверен, что он, безусловно, неприкасаемый», – подумал Бан.

Рори продолжил:

– Это все твои подмастерья? И Аллан здесь? Слышал, он женился и покинул нашу долину.

– Аллан…

– Зубы святых!

Ветер казался тихим, ровным, шипели костры и лязгали молотки. В голосе Рори послышалось большое удивление. Его ярко-голубые глаза расширились:

– Бан?

Бан неохотно передал щипцы другому подмастерью и вытер руку о потрескавшиеся, грязные волосы.

– Здравствуй, брат.

Прежде чем радостно закричать, Рори бросился вперед всем своим внушительным весом в сторону Бана. Бан Эрригал споткнулся, но Рори поймал его, положив локоть на шею брата, и оба упали на землю в шутливой схватке.

«Если они должны приветствовать друг друга как собаки, то пусть так и будет», – злобно подумал Бан. Он сопротивлялся изо всех сил. Бан не был таким сильным или огромным, как его брат, но отличался быстротой и умом, практикуясь в этих умениях. Он не мог позволить себе легко сдаться.

Рори хмыкнул от удивления, когда Бан чуть не выскользнул на свободу, однако их ноги по-прежнему были переплетены. Бан крутился всем телом, чтобы одержать верх, но не мог сопротивляться Рори. Они катались по неровной горной тропинке, царапая руки, колени и подбородки, и Бан даже почувствовал вкус крови во рту. Он шипел, как барсук или разъяренный змей, и Рори воскликнул:

– За Эрригала! – прежде чем ударить плечом по животу Бана и снова разразиться смехом.

Дыхание Бана почти остановилось. Он вздохнул и ахнул, оказавшись наполовину брошенным под плечо своего брата, до тех пор, пока ему не удалось провернуться и ударить твердым ботинком по бедру Рори.

Законный сын Эрригала упал.

Они оба упали.

Рори попытался было отбросить Бана со своего пути, но сумел приземлиться поверх брата, и Лис Бан распростер руки, лежа на спине и едва дыша. Из пореза на губе по его подбородку потекла кровь.

Над головой медленно кружились солнце и простыни облаков.

Они вели себя как когда-то в детстве, после того как Эрригал выкрал Бана из Хартфара у его матери. Мальчику тогда было десять. Борьба, беготня, лазанье по деревьям, собирательство, игры с мечами и часто с младшей дочерью Лира в роли третьей участницы. Элия любила Бана, несмотря на обстоятельства его рождения, а Рори – нет, и казалось, он просто не понимал эту ситуацию. Это расстраивало Бана, но он любил брата за то, что тот никогда не унижал его.

Бан моргнул. Это было давно, много лет назад. С тех пор прошло несколько войн, но Рори, вероятно, понятия не имел о горечи в сердце Бана. Такова привилегия невежества – еще одно преимущество, которого никогда не имел бастард.

Рори застонал и повернул голову – посмотреть на Бана одним глазом:

– Ты научился некоторым приемам!

– Дай мне меч, и я выиграю, – охнул Бан. Он не мог двигать ногами, так как они находились под Рори. Бан оказался в ловушке.

– Ха! – законный сын Эрригала ущипнул Бана за ноги и поднял руки вверх.

Бан был рад увидеть пятно крови, смешанной с грязью, на щеке Рори.

Он сел, почувствовав, как жар битвы распространяется внутри его, обещая синяки и ушибы, о которых он узнает только когда проснется на следующее утро. Это знакомое ощущение радовало и освежало.

Бан предложил Рори руку. Братья вместе встали.

Куран скрестил огромные руки на груди:

– Лис, ты сможешь закончить на сегодня, возможно, через час.

Бан огорчился, но согласился.

– Ты изучаешь железную магию?

В голосе Рори преобладало любопытство, но, тем не менее, присутствовал и намек на что-то более темное.

– Да, – осторожно ответил Бан.

– Хорошо! Мне нужно принять душ, – и с этими словами Рори слишком сильно хлопнул по спине Бана. – Увидеть отца и рассказать ему мои новости.

– Новости? – повторил Бан.

– Мне больше нравится слово «сплетни». И письма из Астора.

– Я пойду сразу после тебя, когда увижу мою заготовку.

Рори улыбнулся, кивнул Курану и направился к своей терпеливой лошади.

С непривычной нежностью Бан наблюдал, как Рори ведет кобылу вниз по малозаметному каменистому пути к задней стене крепости.

Ветер внезапно подул с севера, принеся с собой голос из Белого леса:

– Бан, – звал он. – Лис Бан, Бан Эрригал, Бан, Бан, Бан.

Он посмотрел вместе с Кураном и всеми будущими железными магами.

– Сынок!

Мать Лиса Бана звала его к себе. Он поморщился, избегая любопытных глаз Курана. Он не был готов пойти в Хартфар до того, пока не освоится в своих играх. Брона будет дразнить его, пытаться убедить остановиться, но Бан ее не послушает.

Отмахнувшись от этих мыслей, он повернулся к железу.

Бан поднимался по истертым, черным каменным ступеням в свои покои два раза, желая искупаться и найти брата. В замке суетились по случаю подготовки к празднику в честь Рори, посвященному его возвращению домой.

Однако праздник по случаю возвращения старшего сына Эрригала не планировался.

Бан стряхнул боль, стараясь не растирать лицо и не запускать пальцы в волосы: засохшая грязь шелушилась, когда он двигался, несмотря на то, что Лис Бан снова надел рубашку поверх пятен и корок. Боль не имела значения, ведь речь шла об игре, а не о судьбе.

Дверь в его комнату была приоткрыта, и Бан притих. Он положил руку на рукоять длинного кинжала, привязанного к поясу, и толкнул дверь ровно настолько, чтобы просто проскользнуть внутрь.

Рори стоял, спиной к двери, листая одну из тетрадей Бана. Широкие плечи сына графа были усеяны крошечными каплями воды, упавшими с вымытых и расчесанных волос. Он оделся в чистую тунику бледно-голубого цвета, окаймленную кожей и тонким черным шелком из Русрики. Его темно-коричневые ботинки были начищены, а на обоих запястьях Рори носил медные украшения, а также кольца на больших пальцах. Сапфир засиял на руке молодого человека, переворачивающей толстый пергамент книги, лежавшей в другой руке.

Оглядываясь вокруг, Бан не увидел ничего странного: его низкая кровать была точно так же аккуратно заправлена, какой он ее и оставил, без подушек и ровной. Три щита наклонились, как гигантская драконья чешуя, под открытым окном, а стол был завален едва распакованными книгами, хотя они прибыли из Аремории два дня назад. Очаг был холодным, поскольку молодой человек не разводил в нем огня с тех пор, как вернулся домой несколько недель назад. Его пространство заполняли ветки можжевельника и пучок высушенных роз, две пористые свечи и кусок дуба, отполированный до блеска, который он использовал для втирания заклинаний. Три из пяти крошечных керамических чаш для подношений были пусты, но одна была полна соли и белой сгоревшей золы.

Рядом с его кроватью находилась арочная дверь, ведущая в уборную, расположенную между его и Рори комнатами. Ее удерживала скамейка для ног, а рядом находилась широкая деревянная ванна с водой, от которой поднимался пар.

– Брат? – тихо произнес Бан.

Рори вздрогнул, чуть не уронил книгу, которую смотрел, но поймал ее и развернул.

– Святые угодники! Бан, ты вошел тихо, как привидение, – произнес Рори.

Прежде чем Бан смог ответить, Рори рассмеялся:

– Конечно, Лис из Аремории. Истории станут еще лучше, когда я уйду.

Он тихо захлопнул тонкий том. Книга стихов Аремории, которая, как заметил Бан, тщательно переписывалась Моримаросом, использовалась в качестве кодового ключа. Рори бросил ее на стол вместе со всеми остальными.

– Я наполнил для тебя ванную, как только закончил принимать свою.

– Спасибо, – поблагодарил Бан, расстегивая ремень и кладя его и кинжал на кровать. – Ты не видел отца?

– Да, мы пировали сегодня вечером.

– И все же ты в моей комнате, а не заигрываешь со всем замком.

Рори улыбнулся с большой долей иронии:

– Я долго тебя не видел, поэтому предпочел остаться.

Бан остановился, затем присел, чтобы снять сапоги, и удивленно глянул на Рори. Сказал:

– Чуть больше года.

Лис Бан не думал, что брат будет скучать по нему, учитывая их прощание в Аремории и отсутствие переписки между ними.

– Так долго! – Рори откинул голову назад и тяжело вздохнул.

Со смехом Бан закончил раздеваться. Он бросил грязную одежду на пол и опробовал воду: она была очень горячая. Бан забрался внутрь и опустился на колени, чтобы вода попала ему на грудь. Купаться в собственной комнате было для него роскошью. Обычно он принимал более холодные ванны в крепостных казармах. Бан закрыл глаза, наслаждаясь жаром. Он поднес воду к лицу, плеснул ею на волосы. Грязь снова стала грязью, и он снял ее с головы, потирая лицо и шею.

– У тебя больше шрамов, чем у меня, – тихо произнес Рори, опускаясь на кровать. Веревки под толстым матрасом заскрипели.

Бан встретил его взгляд, не зная, что и сказать.

Рори был необычайно серьезен, почти грустен:

– Некоторые из них – волшебные знаки?

– Я пускал кровь. – Бан коснулся небольшого шрама формы молнии на своем левом плече. – И здесь, – он опустил руку в воду, где линии шрамов горизонтально пересекали его живот, чуть выше пупка. – Правда, большинство из них – с войны.

– Впечатляет.

Бан поморщился:

– Лучше вообще такого не иметь. Меня слишком часто находят лезвия сквозь доспехи.

– Это правда, что иногда ты не носишь доспехи, не так ли? Ведь ты и шпион, и маг?

– Отчасти верно. У меня очень хорошая кожаная броня, которая не шумит как кольчуга или щиты.

Рори настоял на том, чтобы Бан согласился с впечатляющей природой его шрамов, и Бан вынужденно произнес:

– У Моримароса вообще едва ли есть шрамы. Он замечательный воин.

– Отец хотел, чтобы я женился на Элии до того, как ей предложат иностранных королей.

Рори произнес эту фразу так резко, что Бан еле успел уследить за ходом его мысли.

Бан нахмурился:

– Я… вижу, насколько это было бы… выгодно. Для Эрригала лучше было бы присоединиться к нашей власти по линии короля через Элию, чем поддерживать контакт с Коннли. Такой подход мог бы в конечном счете сделать тебя королем.

– Ты ведь любил ее, – продолжил Рори, игнорируя переход разговора в политическое русло, – когда мы были детьми.

Рыжие волосы Рори ловили солнечный свет, струившийся из окна, и напоминали Бану огненные пряди локонов Элии.

Глаза Бана устремились на восток, навстречу океану, к Аремории. На минуту он застыл: ни дыхания, ни движения. Губы Лиса Бана приоткрылись – он размышлял об Элии.

У нее точно была его записка.

– До сих пор любишь, – тихо произнес Рори.

Бан перевел взгляд, потянувшись из ванны, чтобы взять мыло, лежащее на небольшом умывальнике.

– Я видел ее в Летней резиденции до того, как Элия ушла в Ареморию.

– И дальше? – Рори странно облокотился локтями на колени.

– Прошло уже больше пяти лет. Она будет в безопасности с Моримаросом. Это сейчас важнее всего.

– Неужели Элия действительно разлюбила Лира?

Бан со всей горячностью накинулся на брата:

– Я вовсе так не думаю!

Стоя и вытирая воду с передней части туники, Рори спросил:

– Почему это?

– Король сошел с ума, ты разве не знал? Ты ведь служил ему целый год!

Раздраженный Бан намылил руки и нырнул под воду. Небольшие волны ударились о бока ванны.

– Тебе следует быть осторожнее, когда говоришь о короле, – произнес Рори, когда Бан вынырнул.

Тот лишь нахмурился:

– Почему же?

– Он – твой король.

Как будто все было так просто.

– Он никогда не был моим королем, – заметил Бан низким и тревожным голосом. Отчасти, потому что верил в свои слова, отчасти – вводя брата в состояние шока.

– Бан! – навис над ним Рори. – Он ведь больше не может причинять тебе боль. Теперь ты Лис, волшебник, изучающий железную магию, верно? Я дома всего лишь час, но уже вижу, как все в этом замке тебя обожают, и ты можешь взять у Эрригала все, что угодно, и никто тебя не остановит. Зачем бояться короля Лира?

Сын графа задыхался. Он с гневом вскинул руки.

Бан сидел голый в ванне с остывшей водой, уставившись на брата. Слова Рори были близки к намерениям Бана, и это не могло его не впечатлить.

Внезапно Рори закрыл рот. Два темно-красных пятна на его щеках смешались с веснушками. Молодой человек шагнул в сторону двери между их спальнями.

– Подожди-ка, – остановил его Бан, вылезая из ванны.

Рори притормозил, оглянувшись через плечо и закусив нижнюю губу.

– Рори, я просто… ждал… Позволь мне, – Бан оглянулся в поисках чистой рубашки, халата или ткани.

Рори произнес с некоторой беззащитностью:

– Тебе не придется этого делать.

Бан вылез из ванны и взял рубашку из своего сундука, обтер себя насухо, прежде чем натянуть рубашку на туловище.

– Что делать?

– Искать себе место. Оно у тебя уже есть, – ответил Рори, словно это была самая очевидная на свете вещь. – Ты всегда будешь здесь, со мной, – продолжал Рори. – Мой брат, капитан моих солдат, дядя моих сыновей, муж какой-нибудь толстой или шикарной жены – все, что ты захочешь. Если же кто-нибудь скажет о тебе дурное слово, я заставлю их пожалеть об этом.

Слова брата еле-еле отзывались в сердце Бана. Лис понимал ход мыслей Рори: он хотел успокоить брата, показать привязанность, однако сам факт, что Рори чувствовал себя обязанным озвучивать это, уже доказывал, что в итоге Рори мог придавать меньшую значимость своему незаконнорожденному брату.

Бан улыбнулся, но весьма туго – как лиса, узко и остро, со скрытыми зубами:

– Я знаю, братец. Это место, которому я принадлежу.

– Хорошо. Хорошо! – Рори обхватил Бана за плечи, встряхнул его и направился к выходу. – Увидимся в зале, на празднике. Пей от души, поскольку я планирую соревноваться с тобой в историях, и не позволю своему брату уйти и похоронить меня под лисьими подвигами.

– Значит, сделка, – мягко заметил Бан.

Брат ушел, и Лис Бан медленно оделся. Сознание возвращалось к нему с каждым движением.

Рори был самой широкой брешью в броне Эрригала.

Бану надоело об этом думать, хотя он мог сразу наметить элегантный и простой план. С потяжелевшими конечностями, мрачным выражением лица и готовый принести в жертву своего брата, Бан теребил косматые черные волосы.

* * *

Сестра,

надеюсь, первая неделя в Галии помогла тебе успокоиться. Наш отец, конечно, недоволен результатом своей безумной политики, что может дать тебе почувствовать облегчение или спокойствие, но подозреваю – скорее испытать еще большее волнение. Ты всегда была предана ему, слепа к его недостаткам, поскольку он одновременно и отец, и король. Не задумывайся – он теперь и не для тебя. Я не буду ужасать тебя дальнейшими разговорами о смерти отца, но несмотря на его дикое беспокойное поведение, его кажущуюся потерю самообладания, Лир не передумает насчет короны или тебя. И Риган, и я – его наследницы, и мы решим этот вопрос между собой. Упрямство – название звезды рождения отца, и в тех случаях, где ты по доброте душевной привыкла называть это упорством, я назову вещи своими именами: старик просто предается детским истерикам. Мои слуги возмущены его противоречивыми приказами и неряшливостью его людей. Если бы ты была здесь, то точно могла бы его успокоить и вывести из яростного состояния. Мой капитан нашел Лира, с горящими глазами смотрящего на солнце в небе в течение нескольких часов, вчера днем. Однако вернуться, как я уже сказала, ты не можешь. Мы обе сочтем это намерение враждебным, моя маленькая сестра. Корона – моя, и как только я получу подтверждение на ее обладание – добро пожаловать. Если к тому времени ты не выйдешь замуж за ареморца. Держи себя в руках и будь сильной. Не давай ему повода размещать здесь армию или думать, что он может захватить Иннис Лир. Когда ты вернешься, мы найдем тебе достойного мужа: возможно, одного из сыновей Эрригала, как полагает Риган. Один из них любит нашего отца, и поэтому вы должны хорошо ладить, а вот другой – прекрасный воин, и ты в него уже была однажды влюблена. Что ж…

Это письмо отправляется с графом Дубом с обещанием скорости и безопасности, причем на скорость я могу рассчитывать, а насчет безопасности могу лично тебя заверить. Вскоре мы встретимся, моя маленькая сестра.

Гэла Лир

Элия,

наша боевая сестра, скорее всего, не разделит моей оценки, но, думаю, сейчас в Иннис Лире все хорошо. Переходное время не будет столь ужасным, как предсказывают некоторые. В прошедшие два года урожай был плохим, но я слышу в ветре признаки того, что в этом году он будет лучше, и остров сплотится под нашим с Гэлой правлением. На следующий день после самой длинной ночи колодцы снова откроются. Ты никогда не имела способности видеть то, что неочевидно, осознавать подтекст слов, двойной и тройной смысл каждой цели, но ты должна обратить внимание на развитие таких навыков. Я должна взять тебя в свои руки после смерти матери и оградить от отцовского влияния. Погрузившись в горе и неумолимость, мы позволили себе нянчиться с тобой. Возможно, это правильно для молодой девушки, но никак не для женщины или сестры королевы. Теперь ты должна отчасти пропускать то, что тебе говорят, и то, что тебе дают, и полагаться лишь на собственные ум и сердце. Подозревай Моримароса, но дай ему надежду на союз с тобой. Если ты его любишь, делай, что хочешь, но принимай последствия. Вот и все. Последствия, сестренка, могут быть серьезными. Ареморский брак позволит Моримаросу захватить остров, если ты не будешь против. Помни – ты и ваши дети будут принадлежать уже его владениям. Наверное, ты поражена этими словами, и сузишь глаза на мою подпись, чтобы увидеть, действительно ли это рука твоей сестры Риган. Не беспокойся. У меня есть сомнения насчет тебя, но это не признание скрытой привязанности или уважения. Я люблю тебя лишь отчасти, зная, что когда-нибудь мы будем соперничать за корону. Гэла предполагает, что твой характер в глубине души подобен нашему, но я, к счастью ничего не предполагаю. Береги себя и охраняй нас. Охраняй Иннис Лир. Если Моримарос из Аремории увидит мои слова, то принимай их как угрозу.

С сестринскими пожеланиями,

Риган из Коннли и Иннис Лира

Принцессе Лира и, быть может, королеве Аремории

Пусть это будет утешением, гарантией для вас, дорогая леди. Мы сильно любим нашего бедного короля Лира и верим, что сейчас настало время, когда он может вас увидеть и вернуть домой. Подумайте о наших кузенах в Аремории, как о своих. Их зовут Алсаксами. Мой сын Эрригал, которого вы знаете как Рори, я уверен, будет говорить за них. Он воспитывался с ними в течение трех лет. Другой наш сын, о котором говорят меньше, дольше находился с ними. Он известен как Лис.

Добрая леди, посмотрите на небеса. Наверняка ответ о нашем страшном времени должен быть там. Как звезды и страшная луна привели в этот период к несчастью, так же они вызовут и наш триумф.

Граф Эрригал

Дочь моя Аифа,

я знаю, ты поделишься этим с твоей леди, той, кому близки все твои мысли, хотя, возможно, ты и не готова к моим словам. Я буду выражаться кратко, хотя уже это вступление обозначило то, что может быть избыток краткости. Итак.

Со мной все хорошо.

С королем – в меньшей степени.

Боюсь, он страдает из-за своего неразумного решения отослать брата и дочь. Его вера в звезды поколеблена, искорежена, и я не могу сказать, сломает ли это его или, как разрыв фурункула, освободит всех нас. Король ждет провидения, чтобы оно, как всегда, его спасло. Он теперь больше говорит о Далат. И говорит о ней, и разговаривает с ней. Извини, к сожалению, не могу раскрыть суть этих бесед. Передавай привет твоей леди – привет, милый ребенок – он любит ее до сих пор, и это рана, которую он стремился исцелить, когда позволил выбирать трем своим дочерям, а не рана в самой леди. Он верил в две вещи: в звезды и в Элию, и, согласно его глупому уму, они обернулись против Лира, в то время как двое, которым нравилось вступать в оппозицию с его волей, стояли рука об руку с улыбками в сердцах.

Завтра мы едем в Астору, я не знаю, сколько это займет времени.

Старшая дочь Лира сильна всем, за исключением терпения, хотя Лир, каков он есть, мог бы испытать и терпение солнца. Я боюсь, скоро король направится от Астора к Коннли, где, как ты не хуже меня знаешь, ему не гарантирован прием. Но настоящая опасность для него – его сумасшествие.

Дочь, я хотел бы видеть тебя дома, но надо поступать мудро. Именно это должно удерживать тебя в безопасной и богатой Аремории. Скоро я загадаю королю правду или он увидит звездный знак, позволяющий ему притвориться, что я этого не делал, и мы снова будем вместе.

Твой отец.

Элия

Элия откинулась на угол зубчатого парапета западной башни Моримароса, который больно вонзился в ее живот.

Прозрачные облака скользили по небу, будто рассвет поднимал капюшон, чтобы затворить звезды до того, как они полностью исчезнут. Девушка наблюдала последний ночной изгиб. На западе, над невидимым далеким Иннис Лиром все еще было темно. Звезды мерцали, словно капли льда на дымчатом стекле: Лосось, носившийся над горизонтом, Сеть судьбы рядом с ним, раскинувшаяся вне Калпурлагха, Звезды ребенка. Ее звезды.

Учитель Данна всегда говорил, что на сообщения, приходящие от Лосося, необходимо реагировать быстро. Тогда были бы изменения к конкретному прогнозу ко дню сезона, измеренные на расстоянии до равноденствия, точный угол на рассвете звезды за горизонтом; все детали Элия могла рассчитывать без бумаги и угля, не копаясь в расписаниях и сезонных рекордах. Если она попросит, младшей дочери Лира все предоставят.

Мать Моримароса Калепия и его сестра Ианта были полны решимости сделать все, что бы заставило Элию улыбнуться, но девушка их ни о чем не просила: она отказалась жить своей жизнью, а жила жизнью, управляемой знаком звезд.

Элия просыпалась каждое утро и невольно искала небо, чтобы увидеть наиболее очевидные признаки: звездные полосы или исчезнувшие звезды или кольца вокруг луны.

Там!

Звезда пролетела мимо носа Лосося и исчезла. Точно так же поступила Калпурлагх.

Слабый возглас вырвался у Элии, и она полностью наклонилась к зубчатому парапету, прижав щеку к холодному известняку. Что она могла сделать со своими днями? Ужасные ноющие бури собирались в ее животе все ночи напролет. Они отпускали на рассвете, и это было время нормального функционирования: вежливо съесть завтрак, чтобы присоединиться к старшей королеве и принцессе для горячего шоколада и учебы в просторной королевской библиотеке. Временем встретиться лицом к лицу со всеми лордами и дамами, пекарями, солдатами, горничными – всеми веселыми придворными, которые верили, что Элия выйдет замуж за короля, но считали ее недостойной этой чести.

У ее ног пошевелилась и зашептала Аифа. Элия затаила дыхание, не желая будить девушку. Почти каждое утро Аифа подходила к этой башне и так же без особых жалоб ждала во сне или тишине, пока Элия скорбела. После первого посещения принесла пуховое одеяло с прекрасной и просторной кровати Элии, и – будьте прокляты, влажные камни! – свила себе гнездо. Другие горничные и даже несколько охранников были настолько потрясены, что даже Элия заметила это на их хорошо вышколенных лицах. Все в Аремории отличалось большей формальностью, этикетом, иерархической лестницей и нежными танцами между ними. Придворные игнорировали лирские манеры Элии, но поднимали брови или удивленно смотрели: Элия была иностранкой. И хотя они так относились скорее к темнокожим людям из Третьего королевства, чем к лирским жителям, но, так или иначе, это все только ухудшало жизнь Элии.

Она хотела домой.

Прижимаясь еще сильнее щекой к камню, Элиа вообразила, что может быть пиявкой в каменном замке и в своем теле, в форме брони, в панцире радужного жука или еще лучше – в куколке, в которой можно укрыться, пока она преобразовывается. Черпать силу из всего этого, а не из бесчувственных звезд и их сокрушительных пророчеств. Сделать себе оболочку из ареморского камня, щит для защиты сердца, до сих пор укорененного под Иннис Лиром.

– Леди Элия, – произнес низкий голос, раздавшийся из-за поворота башни.

Хотя младшая дочь Лира вздрогнула достаточно сильно, что ударилась носом о камень, ей удалось не закачаться. Она слишком грубо толкнула Аифу, когда встала, и медленно повернулась к воину Ла Фару, отвечающему за королевскую безопасность. У него был далеко не печальный вид. Элия подумала об этом еще до того, как начала с ним говорить. Девушка подозревала, что ему не было по-настоящему грустно, просто брови воина были опущены, и его израненное, персикового цвета лицо было нахмурено. Ла Фар, будучи одних с королем лет, поднимался по воинским чинам рядом с Моримаросом и недавно возглавил дворцовую стражу. Ла Фар вышел из низов, грубый и воинственный, в оранжевых кожаных доспехах или изящно одетый в куртку низкого галльского дворянства. Его сильный акцент завершал образ. Аифа буквально боготворила Ла Фара именно за искусство перевоплощения: она хотела научиться искусству быть одновременно служанкой и леди низкого сословия. Отец Аифы, Дурак Лира, занимал высокое положение при дворе и отличался переменчивым характером, но Аифа была слишком упряма и не могла скрыть эмоции за уловками.

Девушка вскочила на ноги, ругаясь себе под нос так тихо, что только Элия угадала эти слова по манерам и привычкам Аифы. Элия расправила плечи и неясно улыбнулась:

– Доброе утро, Ла Фар.

– Король послал за вами.

Сердце Элии сжалось, и она спросила:

– Так рано. Что-то не так?

– Просто к вам посетитель.

– Кто? – спросила Элия, прижимая сложенные к груди руки и отказываясь взглянуть на небо – разобрать, что должно произойти.

– Я не знаю, но ваше присутствие было немедленно запрошено.

– Она должна одеться, – произнесла Аифа, сжимая в руках пуховое одеяло, словно громоздкого младенца.

Элия взглянула на свое платье, которое носила и вчера. Бледная зеленая вещь, на которой настаивала старая королева Калепия, говоря о призрачных зеленых пятнах в глазах Элии, тем не менее, ей всегда казавшихся твердыми, темно-коричневыми и черными с любого расстояния. В Лире у нее были только четыре платья, кроме облачения жрицы, и еще два платья были для грязи, дождя и езды. Здесь Элия меняла одежды с утра до вечера. У нее был шкаф бесчисленных прекрасных нарядов, которые предоставила Калепия. Она намеревалась вернуться в свои комнаты и переодеться перед выходом во дворец.

– Мне кажется, дама хорошо одета, – произнес Ла Фар. Его глаза задержались на ногах Элии – из-под складок юбки выглядывали тяжелые сапоги. – Достаточно для этого короля.

– О боже, – воскликнула Аифа, явно не соглашаясь с мнением Ла Фара. Тот изучал Аифу своими грустными глазами, отчего девушка наморщила нос:

– Позвольте мне хотя бы поправить ее волосы.

Элия беспомощно коснулась волос, не зная, как она выглядит.

– Аифа, они в порядке.

– Меня осудят, Элия, если ты не будешь прекрасной королевой, подобной им, и не подойдешь Моримаросу, – твердо заключила Аифа.

Ла Фар кивнул. Девушка уронила одеяло, забралась на зубцы и встала на колени. Глаза солдата расширились, на какое-то время из них исчезла печаль, он перестал отвлекаться и сжал для опоры локоть Аифы. Аифа схватила часть волос Элии и начала развязывать небрежную, лохматую косу, в которую они были заплетены. Элия вздрогнула, когда Аифа использовала те же самые булавки, чтобы сделать толстые букли и быстро завертеть их в шиньон. Служанка пожаловалась на отсутствие масла под рукой, чтобы зажать концы. Элия закрыла глаза и подумала о бешеном гневе ее отца, холодной отрешенности на лице Риган, гордо поджатых губах Гэлы и о раскаленной страсти в глазах Бана Эрригала, когда он толкал изо всех сил древние стоячие камни. Элия хорошо могла игнорировать тупую боль.

Девушка также думала об Аифе, агрессивно относившейся ко всем окружающим, поскольку она считала притворство столь же непрактичным, как и поэзию, и о Моримаросе, на чьем лице Элия, напротив, редко видела проявление эмоций, хотя иногда они чувствовались в его голосе. За три дня до этого они гуляли по саду, и Моримарос сказал, что хотел бы видеть Элию счастливой в Аремории. Произнес Моримарос эти слова таким тихим, слабым голосом, словно едва мог говорить. «Я вроде бы не заставляю вас нервничать», – парировала Элия, и король ответил: «Конечно, нет», но самоуничижительный юмор согрел тело Элии.

– Сделано, хотя вряд ли пройдет.

Элия открыла глаза, когда заговорила Аифа, и с удивлением обнаружила, что Ла Фар, не скрываясь, наблюдал за ней. Воин кивнул.

– Спасибо, – сказала Элия Аифе. – Я пойду к Моримаросу, а ты заберешь одеяло и, если хочешь, можешь провести утро одна.

Аифа остановилась, чтобы снова собрать одеяло, и быстро незаметно сжала пальцы Элии. Потом она умчалась, оглядываясь назад через плечо, чтобы разглядеть как следует Ла Фара сзади. Увидя, что это заметила Элия, Аифа покраснела и нырнула под темную арочную лестницу.

Ла Фар предложил Элии руку в перчатке, и она легко положила свою сверху. Стражник бережно повел девушку к крутым каменным ступеням и чуть повернулся боком, чтобы поддерживать Элию, спускающуюся за ним. Он не разговаривал с ней, за что Элия была благодарна Ла Фару. Узкие башенные лестницы вились тесной спиралью – головокружительно, несмотря на нарастающий свет, проходящий через сводчатые щели. Они были причудливо вырезаны на внешней стене: не просто обыкновенные тонкие треугольники, а в форме цветов или пламени свечи. Многие детали дворца Лиониса удивили Элию. Резные краеугольные камни с вьющимися деревьями, гобеленами исключительно из цветов вместо резких линий или животных, сцен охоты. Окна, цветные стекла и потолки расписаны облаками, крошечными святыми и крылатыми львами.

Элия и Ла Фар вышли из башни в один из огромных коридоров с высокими подсвечниками, похожими на деревья с серебряными ветвями. Прекрасный пол был сделан из полированного дерева, не имел покрытия из спешно накиданных камышей поверх почвы или камня, которое до сих пор использовалось в Иннис Лире. Именно так проявлялись богатство и власть Аремории, как предполагала девушка, хотя все казалось отдаленным и безличным. Формально, наверное, так и было. В Лире она ела за длинными столами с отцом и сестрами, с графами и слугами, со священниками и учениками, но также с семьями нанимателей и слуг замка. Элия знала имена молочниц и семейные отношения, натянутые как сеть между каждым человеком в семье ее отца. В этом замке Аремории стоял только запах роз и речного ветра, но Элии нравились ароматы сосновых ветвей, принесенных для покрытия зимнего пола, цепляющихся за душистые волосы, и свечного жира Иннис Лира.

Ла Фар провел младшую дочь Лира мимо королевской библиотеки в роскошные коридоры, где были личные комнаты короля и зал приветствий, кабинет и отдельная столовая. Они повернули налево, на верхний уровень главного здания. Принцесса еще не была там, хотя видела его с балкона центрального двора прямо внизу.

– Сэр, – произнес Ла Фар, открывая тяжелую дверь толчком кулака.

– Нованос, хорошо, – отозвался Моримарос из кабинета, и воин остался у входа.

Хотя высокая комната тут же навалилась на Элию своими насыщенными красным и оранжевым цветами, Элиа все-таки успела увидеть сначала короля Моримароса. Он стоял по стойке смирно, как солдат, сложив руки за спиной, так что его плечи казались еще шире. Здесь, в своем замке он редко носил доспехи, хотя королевское оранжевое кожаное пальто было достаточно плотным, чтобы служить таковым в случае необходимости. Как всегда, Элию поразила суровость Моримароса от сапог до темных коротких волос. Последние две недели ее крайне удивляла сдержанность, с какой Моримарос совершал каждый жест, начиная с расстегивания ремня для меча и перекидывания через спинку стула, чтобы встать на колени для объятий с племянником Исарносом. Моримарос произносил минимальное количество слов, и хотя был постоянно вежлив, он никогда не пытался физически сблизиться с ней, чтобы что-то тихо прошептать или пошутить.

Утренний свет пробивался сквозь края балконных окон и падал на яркий деревянный пол. Он стремился в направлении Моримароса, как нетерпеливый друг, но король ждал за пределами прямых лучей, избегая позолоченного света.

– Элия, – сказал молодой человек и замолчал. Его темно-синие глаза скользнули по вчерашнему платью девушки, король носил одну и ту же одежду каждый день, и потому не осуждал Элию, в отличие от всех остальных.

Девушка склонила голову, но не успела сказать ни слова, поскольку увидела другого мужчину в комнате.

Им был дядя Элии, граф Дуб.

– Кайо! – заплакала девушка.

– Скворушка, – произнес он, бросаясь к младшей дочери Лира.

Обнявшись, они долго молчали. Элия прижалась щекой к грубому кожаному узлу на плече его пальто. Однако король наблюдал за ними, и поэтому Элия развела руки в стороны и поклонилась. Ее лицо было обращено к Кайо. Граф Дуб не отпускал плечи Элии. Казалось, он постарел на десять лет. Появилось ли серебро в его плотных черных кудрях? Красноватые круги лежали под его глазами, и он несколько хмуро наблюдал за девушкой. Наконец, Кайо удалось улыбнуться.

– Ты выглядишь испуганной, скворушка, – произнес он с иронией в голосе.

Элия покачала головой и коснулась пальцами кожи ниже своих усталых глаз.

– Изгнание – не та мантия, которая тебе подходит.

– И поэтому я отмахнусь от нее. Я немедленно возвращаюсь в Иннис Лир.

В ужасе Элия посмотрела на Моримароса.

Король сказал:

– Это не обсуждается.

– Дядя, – Элия убрала одну его руку со своего плеча и сильно обхватила ее. – Ты можешь умереть. Оставайся здесь, со мной. Я знаю, ты желанный гость.

– Верно, – произнес Моримарос, словно говорил это раньше.

Граф покачал головой, хотя Элия мучительно и тоскливо думала: у него больше нет такого титула. Он был всего лишь Кайо, как, впрочем, и она.

– Я хочу вернуться домой, но не могу. Мои сестры… – она остановилась, удивленная своей горячностью. – Они приказали мне держаться в стороне, пока сестры не коронуются.

– Я сделаю все, что смогу, скворушка, будь уверена.

– Кайо, останься здесь, со мной, в Лионисе. Мой отец обещал тебя убить, и хотя месяц назад я бы поклялась, что он никогда этого не сделает, я не знаю, что сейчас творится в его голове. Что, если он пойдет на этот кошмарный поступок ради глупой, отвратительной гордости?

Девушка обнаружила, что сжимает кулаки у живота, сдерживая растущую боль, и заставила себя разгладить мягкие юбки ее платья.

– Иннис Лир – мой дом, Элия, и я люблю Лира как брата. Не важно, что он говорит как король. Я никогда не предавал Лира. Я не буду делать этого и сейчас, когда он потерялся в буре смятения.

– Дядя, будь осторожен.

– Мне помогает твоя сестра Гэла, – признался Кайо с горькой болью, испортившей то, что должно было вселять надежду. – Она обещала отменить любое наказание, которое мне назначат. Больше из-за презрения Гэлы к Лиру, чем из-за веры в меня, но, по крайней мере, у меня есть союзники.

– Хорошо, Гэла сможет тебя защитить. Она сейчас сильнее Лира.

Кайо поднял глаза к потолку.

– Мы так же сильны, как и те, кто нас любит, Элия, однако никто не любит Гэлу Лир, – сказал граф.

Эта фраза задела Элию, и она отступила от Кайо, да так, что стукнулась бедром о тяжелый королевский стол.

– Риган любит. И я, – произнесла младшая дочь Лира.

Лицо дяди с сожалением вытянулось, но Элия покачала головой, отказываясь от каких-либо аргументов:

– Хотя у меня не так много сил, которые я могу предложить.

С тяжелым вздохом Кайо заметил:

– Она не примет силу от любви, а должна в этой временной неразберихе. Твой отец привел всех в смятение, выгнав тебя, назвав их обеих и отдав себя на попечение Гэлы и Риган. Формально он по-прежнему король, пока их не коронуют в середине зимы, поэтому Астор и Коннли будут планировать все до последнего момента, если им позволят твои сестры, и в итоге никто не встанет на сторону Лира, – и граф Дуб покачал головой. – До настоящего момента они не прекращали плести интриги, так почему они сейчас перестанут этим заниматься? Возможно, что-то встречается в их письмах. Я принес тебе несколько из них. От Гэлы, Риган и, как ни странно, от графа Эрригала. Также одно из них от Дурака к его дочери.

– От Эрригала? – глубоко вздохнула Элия. В кабинете пахло корицей и сладостью. Вероятно, от того, что охлаждалось в керамических кружках на столе. Элия написала несколько писем Бану, но она никому бы не доверила доставить их. В итоге она сожгла письма в очаге.

Кайо отвернулся покопаться в изношенной матерчатой сумке. Он достал связку писем и предложил их принцессе, изогнувшись над столом. Элия согласилась их прочитать и прижала письма к груди.

– Элия, – произнес Моримарос, – я хотел бы знать, что тебе написал Эрригал, но это всего лишь просьба.

Девушка взглянула на короля. Его коротко подстриженная борода скрывала выражение лица, которое она могла бы определить по его челюсти или по морщинкам кожи вокруг рта. В глазах Моримароса был только контроль. Король стоял очень близко.

Развернув сверток с письмами, Элия нервно высвободила третье послание, замазанное лишь воском, и с указанием имени принцессы, нацарапанным рукой, не очень ей известной. Элия сложила письма от сестер и одно для Аифы на стол и развернула послание Эрригала.

Крошечный бумажный листок выпал из середины и полетел на пол. Быстро, как кошка, Моримарос поймал его. Он поднял глаза на Элию и присел, показывая, что его взгляд не отвлекся на записку. Элия кивнула в знак согласия. Король читал записку, и его ресницы вздрагивали – то ли от удивления, то ли от неудовольствия. Сердце младшей дочери Лира билось чересчур сильно, когда девушка забирала записку. Руки Моримароса были мозолистыми, а пальцы – шершавыми. Руки воина, но с жемчужно-гранатовым кольцом. Это кольцо закрепило ее на земле, когда отец прогнал Элию прочь.

– Что это такое, черт побери? – спросил Кайо.

Элия взглянула на маленький кусочек бумаги. На языке деревьев послание звучало так:

«Я держу свои обещания.

Б.»

– Теперь моя очередь, – сказал дядя Элии, осторожно беря бумагу. – Что же это значит? Я так и не научился считывать древние знаки.

Элии не нужно было смотреть на текст снова, чтобы перевести:

«Я держу свои обещания. От Бана».

Моримарос произнес, поджав подбородок и сдвинув брови:

– Лис?

Элия лишь качнула головой, а Кайо сказал:

– Верно, хотя в Лире он наиболее известен как незаконнорожденный сын Эрригала.

– Мы дружили в детстве, – пробормотала Элия. Она нервничала, думая о письме графа Эрригала, которое сейчас предстояло открыть. Тогда-то королевское дознание ударит и по ней.

Девушка вздрогнула, посмотрев на мужчину:

– Вы знаете Бана Эрригала?

– Да, он много лет служил в моей армии и заслужил свое прозвище. Что за обещания?

Последняя строчка была так ровно вставлена, что Элия ее едва заметила. Она сообщала чистую правду: Бан обещал уничтожить ее отца.

«Я докажу тебе, как легко разрушить отцовское сердце».

По правде говоря, Элия не была уверена, в чем именно Бан так яростно клялся. Жар разгорался на ее шее и щеках, и девушка радовалась, что он не так заметен, как нежный розовый прилив, идущий вверх от бороды Моримароса, чем дольше она не отвечала на его вопрос.

– Он обещал сделать все, что в его силах, для Иннис Лира.

Это правда, но не вся.

– Он собирается за тебя бороться? – тихо спросил Моримарос. Напряжение звучало в его голосе, и Элия вспомнила, что ее сестры говорили о короле Аремории как о человеке, способном, если ему позволят, забрать Лир себе. Элия посмотрела на Моримароса и поняла – сейчас король думал не о нациях и о войне.

Ответ застрял у девушки во рту, когда она посмотрела на короля.

Кайо разрушил молчание:

– Просто молодой человек зол на весь мир, сэр. Я разговаривал с Баном и думаю, он несет в себе гнев, который сожжет все, что он создаст. Если он расскажет об этом Элии – она выиграет.

Король не отводил взгляда от Элии.

– Тебе нужны друзья, – наконец произнес он.

Элия не знала, что произошло в сердце Моримароса, но неожиданно ее напряжение ослабло. Она не взяла назад записку от Кайо, а вместо этого сломала печать на письме Эрригала и дала прочитать его своему дяде. Ей не надо было держать записку в руках, чтобы почувствовать ее вес, или помнить быстрые, кривые строки почерка Бана, глубокие следы на бумаге, на которую он слишком сильно надавливал. Всего несколько слов на древнем языке могли бы быть вырезаны на ее коже: «Я держу свои обещания».

Аифа

Королевская псарня была спрятана в северо-восточном изгибе второй стены дворца: двухэтажное строение из светлого дерева и черепицы, с круглым травянистым двором, где все время было тепло, пахло сеном, мохнатыми зверями и беспокойными, но хорошо тренированными собаками. Аифе все это очень нравилось, поскольку псарни в Аремории и Иннис Лире походили друг на друга, и тоска молодой женщины сглаживалась. Кроме того, собаки служили убежищем верности, любви и честности в мире, в котором все наоборот.

Моримарос содержал псарню и ищеек в комфорте, как и подобает королевским собакам, а его племянник Исарнос вообще обожал животных. Поскольку Исарнос был причиной, по которой женитьба Моримароса могла задержаться, король практически полностью отдал наследнику работу на псарне.

Аифа флиртовала с одним из наставников молодого принца и узнала, что там был помет щенков, и обаяние помогло девушке получить доступ к щенкам. На прошлой неделе Аифа навещала их через день.

Появление помета было одним из нескольких разведданных, собранных Аифой, и не более чем случайным приобретением друзей. Еще одна неделя в Аремории, и молодая женщина определила бы, кто наиболее предан своему делу, то есть основывается на приоритетах и потребностях Элии. Аифа понимала, обаяние – ее лучший инструмент для приобретения круга соратников и информаторов, этому она была научена прошлой зимой в казармах Дондубхана. Она позволила прелестному законному сыну Эрригала соблазнить ее, а взамен прижала его к подушкам и допросила, как он умудряетсял так всем нравиться. Он был красив, как и Аифа, харизматичен, чему он ее может научить?

Оказалось, многому – в любовных утехах, а также он многое рассказал о слугах Лира и политическом положении дел при короле, однако молодой человек не мог научить ее, как получить доступ туда, куда она жаждала попасть. Рори, графский сын, никогда ничего не узнавал. Просто у него был доступ к этой информации по праву рождения, и Рори редко обращал внимание на ее эффективность как инструмента или оружия. Аифа не была сыном графа или даже дочерью. Ее родители были сезонными служащими в Дондубхане, пока чувство юмора ее отца не привлекло внимание самого Лира. Отцу Аифы повезло еще и потому, что он делил по рождению одну звезду с королем, причем редкую, и в итоге Дурак возвысился. Король быстро забыл, что его Дурак когда-то имел меньшую власть, чем многие ценные и почетные слуги, о чем наверняка помнили королевские домочадцы. Здесь, в Аремории, Аифу снова сковывал статус даже после повышения до самой надежной спутницы принцессы.

Девушка покачала головой, надеясь избавиться от горького привкуса во рту. Она села в кучу собственных юбок и оказалась окруженной пушистыми, ползающими щенками, каждый из которых уже достаточно вырос, чтобы спорить и бороться за пространство в кругу девушки. Аифа улыбалась и поддразнивала щенков, изрядно их тиская: каждый получал стихотворную строку вместе с почесыванием. Мать помета, красивая каштановая собака прильнула рядом и наблюдала за ними сонными карими глазами. Ее пушистый хвост медленно стучал по деревянному полу. Собака отличалась гладкостью и длинными ногами, широкой головой, но длинной мордой, и была далеко не такая поджарая и лохматая, как охотничьи дирхаунды в Иннис Лире. Маленький паж подметал отполированный деревянный пол, напевая приглушенные рифмы Аифы. Окна были протерты, но их открыли только во второй половине дня, и прохладный ветер дул сквозь речные запахи и городские огни.

Только две вещи омрачали счастье Аифы: исчезнувший остров под ее ногами и ее неспособность решить, как и к кому именно подлизаться, чтобы добиться благосклонности для Элии. С точки зрения удовольствия от соблазнения таким человеком мог стать Ла Фар. Он был личным выбором Аифы, хотя мужчина и был старше нее более чем на десять лет. Его манера двигаться и огромный опыт, проглядывающий в глазах, заинтриговали Аифу в смысле развлечения. Следовательно, Ла Фар был неудачным вариантом с точки зрения выгоды для Элии, а не только чресел Аифы.

Еще существовала Ианта, вторая принцесса и сестра короля Моримароса. Это была восхитительная толстуха, она подмигнула Аифе три дня назад. У нее были деньги и положение, чтобы влиять на короля. Однако Ианта тоже была старше, к тому же вдовой, и так флиртовала с лордом Пресерия, что заставила Аифу сделать паузу. Возможно, ее притязания следует снизить.

Может, один из младших сыновей леди Маршал или двоюродный брат лорда Ариакоса, тесно сотрудничавшего с торговым начальником Третьего королевства. Или их наследник Алсакс, если он был свободен так же, как и кузен Эрригала.

Любой из них мог предоставить ценные сведения, которые помогли бы делу Элии сначала в Аремории, а потом и в Иннис Лире.

Аифе лишь надо было сузить круг возможностей. Элия сама бы ничего не сказала, и это обычное дело. Ее компаньонка считала, что существовало два выхода: вернуться домой одной или выйти замуж за Моримароса и обосноваться за пределами Лира. Интуиция Аифы подсказывал ей: Элия никогда не согласится на брак, прежде чем не посетит отца и не вернется домой и не увидит, что все встало на свои места. Выйти замуж за короля в этом государстве являлось более безопасным выбором, и он не позволил бы Элии последовать за своей, как раньше казалось, единственной целью: жизнью, полной созерцания, мира и рядом со звездами. Аифа не могла избавиться от ощущения, что Элия должна вернуться домой. Ее судьба – быть не в Аремории, а погружаться в воду корней Иннис Лира.

– Аифа?

– Элия! – воскликнула Аифа, поднимая темно-серого щенка обеими руками, его маленькие лапки двигались, словно хотели побежать по воздуху. – Пойдем, посидим со мной, и ты расскажешь, чего хотел король.

Принцесса поднялась на второй этаж. Она раздвинула щенков, позволила их матери хорошенько понюхать ее юбки и присела рядом с Аифой, поджав ноги. Элия прижала гладкого, пыльного щенка к своей шее, и пока он шарил по ее груди и обнюхивал мочку уха, Элия рассказала о прибытии Кайо, о новостях от него и о доставленных письмах. Сначала младшая дочь Лира зачитала письмо от Эрригала («Старый пес-покровитель», – плюнула Аифа), потом – Гэлы («Как всегда, ужасно звучит, и ты по многим причинам не можешь выйти за Рори Эрригала!») и Риган («Безжалостная и все же с толикой добра. Видимо, снова беременна!»). Последним молодые женщины прочитали письмо Аифе от ее отца.

– Ох, папа, – тихонько простонала Аифа.

Элия положила письмо Дурака себе на колени.

– Он имеет в виду, что мой отец искренне верит в мое предательство или это сделали звезды. Звезды показали ему, что сначала я могу сделать одну вещь, а потом сделаю другую, следовательно, кто-то из нас должен лгать.

– Как он может думать, что это ты? – достаточно зло спросила Аифа, и собака подняла длинную морду.

– Потому что солнце садится каждую ночь и встает в нужное время. Приливы и отливы колеблются и в точности смещаются, а луна и звезды не меняются. Так что, конечно, это должна быть его дочь, поскольку у дочерей – и у сыновей, у отцов, да и вообще у всех людей – непостоянные сердца.

Последние слова Элия произнесла с печалью в голосе.

– Только не у Элии Лир.

Принцесса сдержанно пожала плечами.

Аифа фыркнула. Все ее тело дергалось, она, обиженная за свою хозяйку, сжала кулаки и постаралась не пихать щенков, чтобы она могла стоять. С преувеличенной осторожностью молодая женщина убрала несколько щенков и добралась до своих ног, позволив последним двум скатиться с подола юбки.

– Ты не сердишься? – спросила Элия, посмотрев на ее руку. Пальцы Аифы вцепились в шелковистую шерсть щенка. Он пошевелился, и молодая женщина отпустила малыша, мягко проведя рукой по его короткой спинке. – Какая же польза сердиться? – тихо добавила принцесса, опустив глаза.

– Ничего себе! Встань на ноги и начинай бороться!

– Бороться? Бороться с чем? – Элия подняла взгляд на Аифу. Ее щеки раскраснелись. – С моими ужасными сестрами? С безумием моего отца?

– Я не могу указывать тебе, что делать. Принцесса выше горничной.

– Между нами больше нет разницы, Аифа.

Дочь Дурака прижала кулаки, чтобы не размахивать ими или рвать на себе волосы:

– Не надо себя жалеть, Элия. Я этого не потерплю.

Элия нахмурилась, а потом сказала:

– Это правда. Я не принцесса. Так сказал мой отец, который был королем.

– Ты действительно в это веришь? Это будет иметь какое-то значение? Твой отец мог бы сказать, что я не дочь своего отца, но никто не в силах отменить мое рождение. Он может уничтожить мое имя, по крайней мере в пределах Иннис Лира, но он не способен изменить меня.

– А я изменилась, – прошептала Элия, едва шевеля губами.

– То есть?

– Я что-то потеряла. Что-то, что помогло бы мне лучше себя узнать.

– Ты уже почти не улыбаешься.

Аифа внезапно упала на колени, распугав щенков. Она схватила Элию за руку, сжимая ее кольца и пальцы. Элия положила другую руку на руку Аифы. Принцесса сняла простое серебряное кольцо с янтарем со своего большого пальца и надела на первый палец Аифы.

– Веру, – произнесла Элия, не глядя в глаза подруге. – Доверие? Я думала, мой отец был настоящей звездой на небе – странной, капризной, но истинной. Много лет назад я выбрала его, Аифа. Я выбрала Лира, настроив против себя сестер, так как он крайне тяжело переживал смерть нашей матери. Я сделала его идеальной звездой, веря, что отец правдив. Однако это не так! И если это не так, то во что тогда мне верить, если я не могу даже поверить, что звезды должны взойти? Как же могу доверять себе, или тебе, или Моримаросу, или сестрам, или Бану Эрригалу, или вообще кому угодно? – Молодая женщина говорила напряженно, на повышенных тонах и быстро.

Аифа дернула их соединенные руки:

– Ты можешь доверять мне, поскольку я тебе это говорю и потому что у меня нет других планов, кроме тебя, меня, наших семей и страны.

Наконец Элия перевела взгляд зеленых глаз на Аифу:

– Я не знаю как. Я верю тебе, но… после стольких лет как я могу тебя впустить в свое сердце? Так, как я никогда этого не делала раньше? Вдруг я тоже тебя потеряю, Аифа, как только позволю себе тебя любить?

– Тогда ты выживешь, – Аифа быстро наклонилась и поцеловала Элию в губы. – Ты будешь скорбеть, и ты выживешь. Вот что такое любовь. Она не должна тебя сломать, как уничтожила Лира, а наоборот – сделать сильнее.

Элия уставилась на Аифу. Принцесса коснулась своих губ.

– Может, это и есть я, – прошептала Элия. – Я внутренне сломалась, причем в том месте, которое, как я считала, всегда было крепким и сильным. То же самое ощущает и мой отец. Даже когда все ненавидели его, мы были вместе. Я служила ему звездой и маяком, ведущим сквозь бурю его утрат. Сейчас я уйду, и Лир вновь заблудится. Он меня потерял.

– Он тебя выбросил! – Аифа, злясь и шипя, потянула за свободную прядь Элии. – Ты ничего не сделала!

– Я никогда ничего не делаю, как ты сказала. Я всегда буду буфером, бальзамом и утешением! Возможно, мостом, но ведь мост не парит и даже не движется, он даже никогда не видит конца реки. Я думала, одних звезд для меня достаточно, выбрать их ради Лира достаточно, но я потратила всю свою жизнь ни на что. Изучая, что делают другие, что говорят звезды. Реагируя. Была той, какой я и должна быть. Я держала определенное направление, старалась быть доброй и слушать, но даже деревья сейчас со мной не разговаривают. Ты знала? Я растратила себя на безмолвные звезды и забыла язык деревьев.

– Ты можешь учиться заново, – пробормотала ошеломленная Аифа.

Элия покачала головой:

– Я не должна была исполнять приказ отца. Я могла остаться и уйти с Гэлой или Риган, чтобы удержать себя рядом с ним, пока он снова меня не увидит. Я не должна была позволить его безумству вытолкать меня прочь или чтобы презрение и отчуждение меня пугали. Я должна была что-то сделать, Аифа. Я не знаю, как себя вести. Только я… Я все еще… – Элия промолчала, а потом прошептала:

– Я должна была убежать с Баном.

Аифа отстранилась и подозрительно посмотрела на принцессу.

– Ты должна была убежать с ним? С бастардом Эрригала? Эрригаловской лисой?

Элия взмахнула ресницами и опустила их. Она сказала:

– Там было и пятое письмо. От Бана Эрригала.

Аифа лишь сдавленно вздохнула.

– Теперь письмо у короля. Он написал на языке деревьев: «Я держу свои обещания». По крайней мере, читать на этом языке я все еще могу. – Последнее предложение Элия произнесла быстро, словно оно могло скрыть начало ее реплики.

– Какое еще обещание? – вскрикнула Аифа.

– Он обещал показать мне, как легко может измениться отцовская любовь. Доказать, что это не моя вина, а слабость наших отцов.

Аифа сузила глаза и рот.

– Я даже не могу решить, звучит это прекрасно или опасно. Скорее всего, и то, и другое.

– Он такой, Аифа. Прекрасный и опасный.

– О да? – слова принцессы взволновали Аифу. Она больше года искала признаки влечения и страсти в Элии. – Зачем же ждать, когда такие вещи решатся за тебя?

Аифа всегда спрашивала, а Элия всегда отвечала: «Я буду тем, кто я есть».

Аифа дотронулась до спины принцессы.

Покачав головой – дескать, с ней все в порядке, – Элия глубоко вздохнула.

– Мы можем исправить этот момент, – произнесла Аифа. – Что именно ты хочешь сделать?

– Быть смелой, но, Аифа… – Элия подняла лицо и сжала руку подруги. – Я не знаю как, – прошептала девушка, крепко держась за подругу.

– Элия, – ответила Аифа, сильная и решительная. – Выбирай.

– Я собираюсь сделать то, что говорит Риган.

Дочь Дурака громко и с недоверием рассмеялась:

– Так и есть.

Элия встала на ноги:

– Пойдем со мной.

Они спустились с чердака фермы, затем перебежали через двор и собственно обратно во дворец. Даже не позволив Аифе вытащить соломинки из волос, Элия повела ее в нужную крепость. Она дважды спросила стражника, где король. Аифа поспешила за ней, они достигли широких полированных дверей, ведущих в тронный зал Моримароса, где король спешно собирал совет.

Аифа прикусила язык, понимая, что пришла какая-то весть или что нарушается привычный, спокойный порядок двора Аремории. Она надеялась, что Элии не о чем будет больше горевать, и пожалела, что не может войти внутрь вместе с ее принцессой в качестве живого щита или, по крайней мере, поддержки.

На их пути оказался маленький мальчик. Его ухо было прижато к дверям тронного зала, а глаза зажмурены. Это был Исарнос, племянник короля и нынешний наследник. В свои семь лет Исарнос уже считался замечательным магом, который уделял внимание каждому живому существу в Аремории, завел зверинец, часто следующий за ним. Сегодня две яркие зелено-желтые птицы с крючковатыми клювами сидели на бра над его головой, а три кошки преследовали молодых женщин кругами как стройные, покрытые шерстью стервятники. Измотанные ветеринар и дрессировщик в толстых кожаных перчатках и с ведром для отходов ждали в нескольких шагах от дверей. Дружелюбного наставнива Аифы нигде не было видно.

Подруга Аифы задумалась, что они найдут внутри в качестве конкуренции происходящему здесь.

– Исарнос? – мягко спросила Элия.

Его глаза вспыхнули.

– Элия! Да, это вы, моя леди. Принцесса. Вы пришли для совета? Они начали без вас, но… Ваш кузен находится внутри.

– Мой кузен? – переспросила молодая женщина.

– Человек из Иннис Лира. Однако он выглядит, словно пришел из Третьего королевства.

– Кайо, – нахмурившись, произнесла Элия.

Исарнос вытаращился на обеих девушек, словно переживал, что что-то натворил. Мальчик отличался стройностью и бледностью. Бледнее Моримароса или Старшей королевы, бледнее собственной матери, Ианты. Его отец был родом с севера, принц-воитель из зимних стран. Он погиб в битве три года назад. Ужасный год для Аремории. Возможно, такой же ожидает и Иннис Лир.

Аифа взглянула на дворцовых стражников, стоящих по обе стороны двери и старательно игнорирующих общение королевских особ. Один смотрел прямо вперед, другой перевел взгляд на Элию и отвернулся.

– Все в порядке, Исарнос, – сказала Элия юному принцу.

Она мягко отодвинула его в сторону и распахнула дверь.

Моримарос

Марс предпочитал видеть тронный зал пустым, без всех этих лордов, дам и солдат, составлявших его совет, то есть тех, кто сейчас громко спорил о своих проблемах.

В детстве Моримарос больше всего любил вскарабкаться на длинный, овальный стол совета, когда в комнате больше никого не было, лечь на спину, смотреть вверх и сочинять великие истории о святых и древних царях Аремории. Старая фреска покрывала весь высокий потолок буколическими холмами, цветущими деревьями и пушистыми, причудливыми зверями с крыльями и рогами. В светлом голубом небе находились сияющие земные святые и улыбающиеся духи со стеклянными врезками, где их взору должна была предстать вся неземной красоты магия. Хотя фреска изображала дневное время, самые славные из созвездий сияли как бриллианты: Безудержный лев, Звезда корон, Тройная гора, Осенний трон и Луна в каждой фазе. Идеальный холст для воображения Моримароса, но если бы мальчика поймал отец, то точно стащил бы со стола на позолоченный трон на оранжевом возвышении в дальнем конце комнаты.

Король усадил бы на него Марса и сказал: «Марс, лучше представлять мир с этого места».

Теперь, когда Марс стал королем, он, когда мог, оставлял трон пустовать.

Одна из стен огромной комнаты была полностью в арочных окнах, выходящих в искусно созданный сад, и именно здесь молодой мужчина решил встать.

Дворянство и воинство выстроились за Марсом. Они разделились на четыре части: те, кто думал, что момент вернуть Иннис Лир был не за горами, так как остров повис между несколькими правителями как перезревший персик. Те, кто советовал ждать до следующего лета, к тому времени должна была появиться новоявленная королева, чтобы дать Аремории, по крайней мере, оправиться от войны с Бургуном, отпраздновать победу и мир. Отряд его сестер, советовавших как можно быстрее жениться на Элии и наблюдать за островом с расстояния, чтобы увидеть, куда упали осколки, прежде чем действовать. И граф Кайо, который единственный возражал Аремории за спиной самой Элии и хотел без замужества поместить племянницу на престол Иннис Лира и пожинать плоды альянса. Альянса не только с Лиром, но, возможно, и с Третьим королевством.

Не в первый раз Марс пожелал, чтобы Третье королевство согласилось на представительство постоянного посла, здесь, в Лионисе. Интересы Аремории постоянно ущемлялись требованием императрицы заключать все торговые сделки на ее территории. Разочарование Марса, вероятно, было ее целью. Если бы Аремория со временем стала богаче или сильнее, существовал бы более ясный путь к соперничеству за господство империи над соседними континентами. От Марса требовалось отправлять к ней послов, не получая ничего взамен. Обе страны смягчили границы Аремории и Третьего королевства, и отец Марса иногда развлекался, нападая на Испанию или Витилию в попытке расшириться на юг и юго-восток. Однако у Марса были прекрасные отношения с советом короля Витилии, он испытывал отвращение к риску, а Испанию завоевывало и отвоевывало Второе, а затем и Третье королевство, но каждый раз она снова обретала независимость. Семейные связи между Третьим королевством и Иннис Лиром склоняли своих лучших людей в сторону осмотрительных браков и отсутствия военного вмешательства, если Марс решит управлять островом. Никто не хотел испытывать на себе гнев императрицы, но все желали больше власти для Аремории.

Лучшим решением, подумал он, было бы заполучить внучку императрицы как жену и королеву Аремории. Жениться на Элии, а потом настроить Иннис Лир против ее старших сестер. После своего пребывания там Марс верил, что старый король оказал ему услугу, закрыв священные колодцы. Иннис Лир был готов к переменам. Люди чувствовали в этом необходимость.

Пока шла дискуссия, Марс стоял у больших садовых окон: руки сложены за спиной, а взгляд направлен вниз на ряды кустов можжевельника, обрезанные в виде спиральных конусов. Несмотря на разговор позади него, молодой мужчина думал лишь о глубоких черных глазах и дрожащих руках принцессы, когда она держала письма из дома. Моримаросу хотелось прижать Элию к груди, обнять, утешить, обещать все, что она только попросит. Король хотел забрать письма и сжечь их, если девушка боялась читать эти послания.

– Здесь идет речь не только о торговле, но и о безопасности, – вмешалась Эфика, леди-рыцарь. – Бургун держит Иннис Лир в своем сердце, и если Аремория не пытается его захватить, то это может попытаться сделать Бургун, причем при поддержке Русрики, которая давно ищет возможность захватить Ареморию.

Сестра Марса, Ианта, спросила, можно ли рассматривать возможность сильного союза с Риган или Гэлой, в то время как Кайо настаивал: Элия – единственный возможный путь для Аремории. Моримарос молча ругал себя, что не настаивал на присутствии принцессы во время совета. Она должна говорить сама за себя. Позволить им знать, что она может обсуждать брак и создание альянсов. Впрочем, в последние недели казалось, дух Элии угасал, как и сама смышленая молодая женщина, с которой он так ненадолго встретился в Летней резиденции. Тем не менее, девушка не теряла той тихой решимости, которая помогала Элии держать спину прямо, словно та была действительно привязана к звездам. Элия горевала и тосковала по дому и отцу. Вот что Моримарос говорил сам себе.

Марс не будет давить на Элию, но хочет на ней жениться. Независимо от того, как такой поступок изменит его тактику захвата Иннис Лира. Ареморец обнаружил, что его мысли постоянно кружатся вокруг Элии Лир, словно ничто больше не имело для него значения. Моримарос не мог припомнить ни один случай из своей взрослой жизни, когда его сердце так страдало.

Возможно, общая необычность Иннис Лира заразила его, а может, она была своеобразным переломом в его короне.

Девушка не обрадуется, когда узнает, что он подослал Бана Эрригала для стабилизации их острова, чтобы устранить Эрригала и найти способ набросить поводок Аремории на мощную железную магию.

Я держу свои обещания.

– Бери этот остров сейчас же, – сказал Виндоматос Перси, один из его северных герцогов. – Договаривайся потом о новой морской торговле с Третьим королевством. Они заключат новую сделку, поскольку жаждут испробовать медь Иннис Лира и использовать возможность брака с дочерью своей императрицы для наилучшей манипуляции.

– Вы хотите, чтобы вот таким королем стал мой брат? – спросила Ианта.

Марс мог представить себе выражение лица сестры, такое же холодное, как и ее голос, однако, наверное, она еще при этом насмешливо подняла золотистые брови. Нованос сообщил, что в последнее время Ианта и Виндоматос флиртовали, хотя оставалось неясным, нужна ли Виндоматосу сама Ианта или замужество его дочери с сыном Ианты.

Возникло молчание.

– Таким королем был наш отец, Ианта, – наконец произнес Марс. Их отец всегда склонял Марса считать Иннис Лир когда-то утерянной землей Аремории, которую необходимо было вернуть. Существовало древнее пророчество, официально не поддерживаемое обществом с тех пор, как оно оставило религию. В нем утверждалось, что величайший король Аремории воссоединит остров с материком. Марс не верил в пророчества, но доверял силе своих людей и их преданности. Ареморцы могли обрадоваться, верни он остров, особенно если бы он это сделал с минимальными человеческими потерями со стороны Аремории.

Поэтому-то Моримарос больше ничего не сказал, ожидая момента, когда кто-то из них будет настаивать на своем. Ианта тоже молчала, и Марс подумал, что должен сообщить сестре о миссии Бана. Ианта выдвинет свои аргументы – узнать, что за человек работает в их интересах на острове, кроме Элии и возможного брака Моримароса и младшей дочери Лира.

Один из советников нетерпеливо постучал ботинком по мраморному полу. Другой вздохнул. Марс услышал, как зазвенело стекло, соприкоснувшись со столешницей, и мягкое бульканье льющегося вина. Он по-прежнему не смотрел ей в лицо.

– Сэр, – это была Ефика. – Сначала вы должны жениться на ней. Держитесь подальше от Бургуна, и наш народ сможет отпраздновать это событие. Мощный план.

С этим Марс согласился. Звучало довольно сильно.

Князь Дуб возразил:

– Ваше величество, для Иннис Лира будет лучше, если вы женитесь на признанной королеве Иннис Лира, а не на изгнанной принцессе.

– Верно, но если она обретет власть, то, когда вы женитесь на ней, власть все равно будет в вашем распоряжении, – добавил Декос из Мерсии.

– Нет, я… – попытался высказаться Кайо, но его прервал Виндоматос:

– Если мы будем действовать сейчас, до того как они консолидируют свое правление, все произойдет легче и быстрее, с меньшими потерями ареморских жизней.

Прежде чем кто-либо заговорил, одна из входных дверей щелкнула и внезапно распахнулась. Марс обернулся, готовый защищаться, и совещание было прервано.

Элия Лир вошла в тронный зал с высоко поднятым подбородком, решительно приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами. Увидеть ее снова, как всегда, было откровением.

Сделав два шага к ней, обеспокоенный Марс произнес:

– Леди Элия?

Солома прилипла к ее платью мятного цвета, а коричневые руки настолько жестко и прямо лежали на бедрах, что это напоминало состояние аффекта. Тронный зал и люди в нем превратились в невнятное гудение в его ушах, и Марс спросил, не хочет ли Элия пойти с ним в сад, погулять среди можжевельников.

Не ответив на вопрос, Элия повернулась к столу советов.

Огорченный Кайо привстал со своего изящного кресла. Ноздри Элии раздулись так, что граф Дуб поморщился, а Марс наконец распознал ее гнев. Ее вспышку. В его сердце влетела надежда.

Элия подошла к краю стола и посмотрела на каждого члена совета. Те взглянули на нее и с беззаботностью, и с любопытством, и с раздражением, а некоторые и с огорчением, подобно Кайо. У каждого были свои аргументы.

Принцесса коснулась угла карты, разложенной на овальном столе и удерживаемой грузами, выполненными в форме кораблей: были видны искусно нарисованный Иннис Лир и окружающий его океан с еле видимыми берегами Аремории.

– Вы обсуждаете мой остров? – приторно мягко спросила девушка.

– Элия, – произнес Кайо, вставая на ноги. В его голосе звучало примирение.

Элия подняла руку, прося его остановиться, и осторожно повернулась к Моримаросу.

– Да, – ответил король.

– Вы не должны обсуждать Иннис Лир без представителей этого государства. Подобное не только оскорбительно, но и кажется необоснованной тактикой.

Сердце Моримароса бешено заколотилось, когда он почувствовал оскорбленные нотки в тоне Элии, взгляд короля остановился на лице девушки, словно все его части были отдельно, и он мог прочитать ее так же ясно, как любое поле боя: в этот момент она была загадкой. Губы Моримароса приоткрылись, однако он сохранил молчание.

Грудь принцессы быстро вздымалась – только это указывало на ее возбуждение. Элия Лир приподняла бровь, словно поощряя короля. Да? Говорить? Будто ему требовалось ее разрешение.

– Вы правы, – сказал Моримарос. – Прошу прощения, принцесса.

Моримарос проигнорировал перемещения членов его совета. Он только сейчас вспомнил об их присутствии.

Девушка произнесла:

– Я была в скорби, когда приняла предложение короны Аремории, и благодарю вас, Моримарос, за убежище, столь щедро предоставленное вашим двором на время, пока я оценю свои раны.

Марс кивнул. Еще немного, и он пройдет небольшое расстояние до молодой женщины и прикоснется к ней: возьмет за руку, проведет рукой по ее подбородку, прислонится щекой к ее локонам.

Элия подошла еще ближе:

– Я больше не прячусь.

Это была определенная уступка. Марс восхищался Элией.

Принцесса произнесла:

– Я должна быть Элией Лир и сегодня, и завтра, и даже больше, чем в прошлом месяце.

Она скосила глаза на Кайо, прежде чем снова сфокусировать взгляд на Марсе.

– Совет должен знать, что Иннис Лир не так уязвим, как кажется. Мы имеем королевскую родословную, рожденную от корней острова и благословленную звездами, которые будут за нас сражаться. Наши люди не желают быть побежденными.

Голос Элии дрожал лишь слегка.

– Это важная информация, леди Элия, – произнес мужчина со своей обычной сухостью. – Возможно, совет должен прерваться, и мы с вами продолжим наш разговор наедине.

Моримарос протянул ей руку, и Элия взяла ее. Он коснулся пальцев принцессы, едва задев их своими, и еще раз поклонился. Не распрямляясь, Марс поднял на нее глаза и слегка улыбнулся – эмоция, которую никто больше не мог заметить.

Пять лет назад, Хартфар

Граф Дуб шел один.

Несмотря на прекрасный полдень, мирные облака так высоко стояли над головой, что каждый вдох графа был мучительным.

Молодой человек не отдыхал после окончания свадебной церемонии в замке Коннли. Вместо этого он взял лошадь и бездумно поехал на запад, с ощущением, будто мутная вода давила на него и окружала, затемняя зрение. Конь по его настоянию двинулся в Белый лес, и Кайо знал – нужно стремиться к центру, в сердце леса, где должен был появиться знак в форме изодранной ткани, свисающей с ветвей.

Кайо никогда не был в Хартфаре и уже много лет не разговаривал с Броной. С той самой ночи, когда ведьма рассказала ему обо всем, что мужчина пропустил, пока торговал. Когда ведьма и этот остров разбили ему сердце. Кайо знал путь к затерянной деревне Броны, правда, как и все, лишь из песен и слухов.

Появились синие метки из ткани, и Кайо позволил лошади на некоторое время опустить голову. Как только они добрались до деревни, мужчина спрыгнул, бросил поводья и пошел дальше мимо любопытных женщин и детей, нескольких мужчин, мимо лающих собак, радующихся встрече с незнакомцем, мимо домиков, ухоженных садов и очагов. Все они тихо указывали путь к ведьме, не спрашивая Кайо, зачем тот пришел.

Дверь в дом Броны была закрыта, и он прислонился к ней, прижимаясь лбом к шероховатому дереву. Дверь слегка подалась и открылась. Кайо стоял с приоткрытым ртом и широко раскрытыми глазами.

Брона находилась там – роскошная, высокая и загадочная.

Кайо произнес:

– Я не знал, куда еще пойти.

Ведьма взяла его за руку и повела внутрь, закрыв за ними дверь.

Дневной свет лился через маленькие квадратные окна, огонь в очаге еле тлел. Брона была одета в простую блузку и полосатую юбку с лифом, вместе перевязанными фиолетовыми лентами. Ноги были босыми.

Она посадила мужчину у огня за длинный стол, на скамейку, и молча принялась готовить еду. Кайо устало ссутулился, глядя на Брону и чувствуя себя скучным и уничтоженным.

Однако постепенно его пульс замедлился, дыхание выровнялось.

Брона дала мужчине маленький пирожок в форме полумесяца, фаршированный репой, луком и с вкусным соусом, поставила между ними кувшин эля и две чашки. Ведьма налила, и они выпили.

Кайо осторожно съел пирожок, наслаждаясь простыми ароматами. Он рассматривал лицо Броны. Она оставалась такой же красивой, как и шесть лет назад: темные волосы вокруг загорелого веснушчатого лица, все мягкое, но уголки ее глаз и разрез черных бровей были острыми. Рот Броны был слишком пухлым, чтобы не думать о спелом инжире.

Он не пробовал инжира с того момента, как покинул Третье королевство.

Кайо вздрогнул и закончил есть, слизывая последние крошки с большого пальца. Он потянулся за элем и выпил. Все это время ведьма внимательно его изучала.

Затем она налила Кайо вторую порцию эля и произнесла:

– Я слышала, у Риган получилась прекрасная свадьба, хотя они и разозлили короля, разделив чашу с водой корней.

– Так и было, – медленно сказал Кайо, подозревая, что деревья, должно быть, нашептали ей эту новость, поскольку ни один посланец не провожал его до двери Броны.

Ведьма пододвинула к нему чашку и прижала свою:

– Я здесь, граф Дуб.

– Я… не знаю, что делать, – сказал он. – Скажи мне, как моя сестра пожелала бы, чтобы я поступил. Все разваливается на части, и я не знаю, что я здесь делаю.

Кайо не узнавал собственный голос. В нем присутствовали нотки отчаяния. Мужчина закрыл лицо руками. Обе его старшие племянницы теперь замужем за государственными врагами, которые разорвут этот остров на части, и Кайо не понимал, как их можно остановить. Особенно этого скользкого Тира Коннли.

Кайо взмахнул руками, лежащими на столе:

– И, как говорит моя сестра, я даже не могу объяснить Риган, почему это неправильно, что она вышла замуж за Коннли!

– Я знаю, – пробормотала Брона. Она положила свои руки поверх его. – Я знаю, Кайо. Риган не стала бы слушать твои речи.

Мужчина глубоко вздохнул:

– Моя земля умирает. Земли вокруг – тоже. Пастухи должны вести свои стада все выше и выше, все дальше вглубь по направлению к этому лесу, поскольку даже болота не дают достаточно пищи. За последние два года мои коровы телились все меньше и меньше. Деревья цвели лишь половину необходимого времени, в зависимости от того, насколько далеко они находились от центра Иннис Лира.

Ведьма кивнула:

– Остров тянется внутрь, чтобы укрепить власть, с тех пор как наш король закрыл колодцы и прекратил все корневые благословения.

– Так что же делать? Знаешь, я ведь ощущаю этот остров всем своим нутром, Брона. Я чувствую обещание, данное Далат, и я в отчаянии.

– Так же, как и я, Кайо.

– Брона…

– Выжди, будь сильным. Когда Элия вырастет, наступит подходящее время.

У графа Дуба перехватило дыхание.

– Элия! Элия – тень самой себя. Она неприкасаемая. Я должен забрать ее, увезти в жилище наших матерей и спасти ее. Это единственный выход.

– Кем же она была бы на земле твоих матерей? – спросила Брона.

– Внучкой императрицы, по крайней мере, любимой и способной благоденствовать. Ее отец и звезды и защищают Элию, и душат своей преданностью.

– Какие у нее возможности?

– Какие она сама себе пожелает. Ты просто не знаешь, что за женщины в Третьем королевстве. Женщины… центр и мощь всего мира. Это правило, и мы знаем это в пустыне.

Брона слегка улыбнулась.

Кайо продолжал:

– Все ее люди находятся там же. Элия была бы среди них своей. Менее необычной, но и менее обремененной.

– Она хочет уехать?

– Да нет. – В расстройстве Кайо сжал кулаки. – Однако она не может знать, на что похожи другие государства. Элия с детства не знала ничего, кроме Иннис Лира. Ей только пятнадцать, но ты не видела ее сейчас, Брона. – Его взгляд застыл на ведьме. – Сердце Элии разбилось, когда Эрригал и Лир забрали у нее твоего сына. Они очень любили друг друга. Они любили друг друга, ничего не получая от этой любви, кроме самой любви. Ты когда-нибудь так любила? Я не знаю, как они так могли. И Лир не знает. Существует слишком много пластов верности, лжи и полуправды, чтобы взрослые могли так любить. У Элии была такая любовь, и возможно, она перенесла бы ее во взрослую жизнь, если б их не разлучили. Теперь в ней живет глубокое недоверие, и оно хуже, чем ярость ее сестер или отцовский фанатизм.

Кайо замолчал и закрыл глаза, чтобы не завопить. Он не мог разговаривать на эту тему с братом Лиром – тот отказывался даже упоминать имя Бана в его присутствии, тем более, предполагать, что его дочь мог вдохновить бастард с ужасными звездами. Граф вновь взглянул на Брону:

– Разве ты не понимаешь? Я должен действовать.

– Понимаю, – прошептала ведьма и встала. Она отошла, и Кайо тут же ощутил потерю, хотя она всего лишь подошла к коробке, спрятанной на угловой полке рядом с очагом, и принесла ее.

Коробка была вырезана из темного дерева, на ней была выгравирована метка на языке деревьев. Кайо понимал некоторые из слов, но не мог ни читать, ни писать на этом языке, кроме основного благословения плодородию, которому он научился, будучи графом над всеми этими умирающими болотами. Кайо никогда не был уверен, что земля действительно его уважала, и он просил свою бабушку научить его заботиться о нуждах в пределах своих границ. Не было ли разложение в каком-то смысле его виной, не был ли граф Дуб чужим в своих мыслях и скитаниях, чтобы полноценно заботиться о корнях? Бабушка игнорировала его тревогу и упрекала за незнание простейших благословений. Некоторое время земля Кайо процветала. Теперь – нет. Кайо чувствовал, что королевский отказ от воды корней вынудил остров укреплять свою власть здесь, в Белом лесу и все же… И все же Кайо не мог не представлять, что если бы он был более предан Иннис Лиру, никогда бы его не покидал ради путешествий и не отвергал связи с родиной, то корни бы процветали. Ведьма содержала свою часть острова и здоровой, и целой. Почему он так не мог?

Брона подняла крышку, чтобы показать стопку изношенных, позолоченных карт и маленькую шелковую сумку. Не говоря ни слова, ведьма взяла карты, перемешала их, а потом передала Кайо. Он неуклюже сделал то же самое, глядя на изображения корон и звезд, перьев и когтей, червей и корней.

Брона снова взяла карты и выложила все двадцать семь штук в четыре круга, по спирали из центра. Женщина перевернула шелковую сумку на ладонь и подышала на нее. Ведьма прошептала благословение на языке деревьев, и на разложенные карты упали кости.

Каждая из девяти костей сильно ударилась, подскакивая по столу, пока не остановилась. Кайо вздрогнул и уставился на карты.

– Они всегда так падают, граф Дуб, – промолвила Брона после долгого молчания. – Всякий раз, когда я бросаю их для Иннис Лира и Элии Лир. Корона деревьев, Святые звезды и Птичьи черви выстраиваются на всех девяти картах специфичной мастью звезд. Выбор. Сердце и терпение. – Брона покачала головой на Кайо. – Даже сейчас, когда ты здесь, ничего не меняется.

– Что же они значат? Я такие кости не знаю. Их запретили очень давно – почти тогда же, когда я вернулся.

Мужчина не мог перестать смотреть на серебряные линии, нарисованные вдоль корней деревьев каждой карты и на идеальную синеву червей. Края карт Броны казались мягкими и изношенными. Мазки какой-то краски и капли или две потемневшей крови запятнали карту с прекрасной черной птицей, идеально разрезанной на половины, но все еще летящей.

– Значит, мы должны ждать Элию, если хотим, чтобы остров процветал вечно.

Кайо оперся кулаком о колено:

– Мы не можем ждать! Элия в отчаянии, как и наша земля.

– Земля справится, и сердце Белого леса будет биться, пока я все еще здесь. На данный момент этого достаточно. Пока люди вокруг острова шепчутся с ветром, мы можем быть терпеливы. Многие так и делают, граф Дуб, несмотря на королевские указы. В их число входит и Риган Лир.

– Риган Коннли, – поправил ее граф Дуб.

– Риган Коннли.

– Что это за карта? – с любопытством и испугом спросил мужчина, указывая на птицу из двух частей.

– О, Кайо, – вздыхая, произнесла дрожащим голосом Брона – первый признак того, что спокойствие давалось ей с трудом. – О, Кайо, – повторила ведьма. Она подошла к столу и примостилась на краю, беря темную мужскую руку в свою. – Почему она тебя привлекла?

Рядом с Броной граф Дуб успокаивался. Ее пальцы нежно гладили его запястье, пока Кайо говорил:

– Она не упала, хотя и разрезана на две части насквозь посередине. Она живет разбитой.

– Вот та жертва, которую несет эта птица, – прошептала ведьма Белого леса. – Разрезанная, она продолжает летать, несмотря ни на что.

Ее слова затронули что-то в глубине души Кайо, и он наклонился к Броне. Слезы текли по щекам графа Дуба:

– Брона, – начал, захлебываясь, Кайо. – О нет. О нет. Я не могу. Я никогда не хотел… я не… – Мужчина схватил ведьму за бедра, притянул ближе и положил лицо на колени Броны. Она гладила его по голове. Густые черные волосы за три недели отросли. Женщина наклонилась и поцеловала его в затылок, бормоча что-то тихое, пока Кайо плакал.

Прошли сначала мгновения, а потом и часы, и, наконец, мужчина успокоился. Он дышал в складки юбки Броны, и она приподняла уголок ткани, чтобы вытереть щеки графа.

– Останься здесь на несколько дней, мой граф Дуб, – произнесла ведьма. – Оставайся здесь, в своем едином теле. Когда ты находишься в моем доме, тебе необязательно летать.

Он кивнул, сжимая руки Броны. Она была ему нужна.

– Да, – ответил мужчина хриплым голосом.

Гэла

За долгое время непростых отношений Лира и Гэлы сформировался только один их общий интерес – охота на оленя.

Сегодня как раз был славный день для этого: яркий и прохладный рассвет, с ускользающими осенними нотками в ветре. Гэла все организовала, включая ланч, и одолжила отцу пару гончих, поскольку его собственные остались в Дондубхане. Она переманила на свою сторону капитана и лучших разведчиков, а также горстку новых рекрутов, включая Дига, когда узнала, что он мог понять текучий язык деревьев. Это был хороший инструмент для успешной охоты. Возможно, этот язык подходил не только для того, чтобы залезть отцу под кожу. Крупный юноша неловко перемещался на лошади. Ему нужно было заработать право сесть, если юноша присоединится к Гэле на поле битвы.

Лир развалился на своем высоком боевом коне, когда они вышли. Король был полностью расслаблен, невзирая на длину его конечностей. Его волосы вспыхивали каштановыми и серебряными прядями, хлопающими по губам, когда Лир говорил со своими капитанами в темно-синих накидках вассалов короля, которые выделялись среди розового цвета Астора и приглушенного зеленого-серого разведчиков Гэлы.

Поначалу, двигаясь без особой цели, всадники пробирались через луга с цветами позднего лета и с тяжелой, потемневшей от семян травой. Облака играли с солнечным светом, кидались, чтобы прикрыть солнце, что вновь охлаждало воздух, а потом солнце снова жарило. Движение света заставляло Гэлу быть настороже, это отвлекало гончих, ведь порывы ветра и мерцание солнца нравились им больше, чем предвкушение погони. Разведчики Гэлы прислушались к деревьям, когда Лир отвернулся и отправился на поиски оленя.

Царь потребовал емкость с вином, которым он поделился со своими людьми, и продекламировал начало стихотворения из древних времен Иннис Лира о военных оркестрах, звездных пророчествах и чести. В этот раз Гэла получила удовольствие от прослушивания этого стихотворения. Не хватало жеманных банальностей или обычного извилистого повествования, которое слишком часто сопровождалось повторениями и бессмысленными действиями. Дочь Лира не стала присоединяться к отцу, однако слуги декламировали припев вместе с ее отцом или поворачивались вместе с его строками. Легкая улыбка играла на губах Гэлы, когда она смотрела на голубой и изумрудный горизонт края острова и позволяла себе погружаться в мысли, что он принадлежит ей.

Гэла первой заметила, что разведчики подали сигнал, что они нашли оленьи тропы. Молодая женщина подняла руку – прервать стихи Лира. Однако в то время, как люди Гелы и ее молодая капитан Осли замолчали, Лир продолжал трясти головой и отшлифовывал речь. Он декламировал все громче на фоне голосов его подчиненных, пока не прокричал последний куплет. За этим представлением последовали аплодисменты и громкое подбадривание, продолжавшееся, пока их лошади не затоптались в неудовольствии. Разведчики подняли свой второй флаг на западном крае крохотного лесного городка – сейчас или никогда.

Освободив лук из-за плеча, Гэла подтолкнула лошадь вперед. Ветер дул ей в лицо, и молодая женщина пригнудась в седле, подгоняя лошадь все быстрее и быстрее. Позади нее прогремел охотничий отряд. Гэлу больше не волновало, поймали ли они свою добычу. Этот полет имел большее значение – взаимодействие и движение ее тела, лошади и земли внизу – жесткой и дикой.

Гэла остановилась на опушке леса, где разведчик Агар наклонился с седла. Деревья щелкнули и зашептали. Агар сказал:

– Это молодой олень. Мы должны остановиться и поискать в другом месте.

Гэла нахмурилась и едва взглянула на слои зелени и окантовку желтых листьев.

– Что такое? – позвал людей сзади Лир. – Почему мы остановили охоту?

– Молодой самец, отец, – сказала Гэла. – Мы должны повернуть обратно.

– Однако утренние звезды были полны, и это наш первый увиденный олень, а значит, и первое убийство.

Лир вскинул руку, показывая путь в сторону леса.

Агар произнес:

– Слишком молод, моя леди.

– Поищем добычу в другом месте, – ответила Гэла. – Для поддержания здоровья леса.

– Ах! – хмуро рассмеялся Лир, словно сам не мог определить наиболее актуальную эмоцию. – Бартол! Проясни-ка мне звездный знак. Это не были Звезда шести и Глаз шестой стрелы, висящие в яркости, по которым мы теперь должны держаться, чтобы получить добычу?

Седобородый подчиненный со шрамами от ожогов и белыми точками жреца поклонился в седле прямо за Лиром:

– Да, мой король.

Лир триумфально взглянул на Гэлу:

– Мы движемся дальше!

– Отец, – прорычала молодая женщина, держа неподвижно лошадь одной рукой и спокойно положа другую на бедро. – Слишком молодой олень еще не размножался, и вы даже не получите для себя призовые рога в это время года. Идите за другим. Я не благословляю это нападение.

– Зато я благословляю, – напомнил Лир, поднимая руку, чтобы повернуть своих людей вперед, и махая в сторону леса.

Гэла больше не спорила, но подняла подбородок и взмахнула рукой собственной команде. Все эти годы она училась охоте буквально у отцовских колен. Лир научил Гэлу заботиться о нуждах леса и никогда не совершать такие невежественные, безрассудные гамбиты со стадом, лишь для удовольствия.

Звезды, говорил тогда король, одобряли осторожную охоту, благословляли особые отношения между охотником и добычей. Звезды, звезды, проклятые звезды.

– Леди? – пробормотала, едва шевеля губами, Осли.

Принцесса взглянула на капитана и покачала головой:

– Я возвращаюсь в Астор. Устраивайте, если хотите, пикник, но позаботьтесь о моем отце и надейтесь, что олененок сохранит себе жизнь.

Гэла развернула лошадь и заставила ее бежать по скалистому болотистому склону. Тяжело было осознавать, что Осли командовала группой людей, которые должны идти со своей королевой, а Гэла их проигнорировала. Принцесса обнажила зубы и наклонилась к шее лошади. Люди Лира должны были знать лучше, особенно те, кто были с ним годами. Особенно этот проклятый Дурак, неуклюжий, комичный человек, который пришел явно не охотиться и плохо сидел на лошади из-за своих длинных конечностей.

Все они должны были бросить вызов Лиру, когда он изменился. Они не должны были исполнять каждый его ленивый, безответственный каприз, а должны были помочь Лиру стать сильным королем. Но поскольку отец на это не способен, они должны служить Гэле. Служить Иннис Лиру, короне. Гэла не желала бы, чтобы ее люди игнорировали причину, по которой она могла отдать безумный приказ. Она хотела дать возможность Осли говорить с ней, честно высказываться о ее мнениях, быть сильной. Гэла окружила себя наставниками и советниками, такими же сильными, как и она сама, чтобы укрепить свою власть! Чем были подхалимы и трусы, как не признаками гнили и болезни? Гэла в неожиданной ярости чуть не подняла свою лошадь. На лице принцессы появились слезы, намного холоднее ее пота. Ярость? Молодая женщина приказала своим людям прекратить охоту и уйти. Пыхтя и качая головой, лошадь под ней танцевала на месте. Гэла прошипела успокаивающие слова, похлопала ее по спине, склонилась над лошадью. Каким же безумием были эти необузданные, импульсивные эмоции? Сегодня произошел всего лишь один короткий эпизод в длинной череде дурных поступков ее отца, так почему же это так разозлило и расстроило ее? Лир и раньше не уважал свою старшую дочь. Он научил слуг подражать себе. Все это Гэла уже знала, и боли должно было быть меньше.

Через несколько месяцев именно Гэла станет правителем Иннис Лира. Она и Риган, помазанные и благословленные в середине зимы, и их отец никогда уже не сможет творить подобные вещи. Звезды перестанут оказывать какое-либо влияние на королевское правление.

Гэла опустила плечи и села. Лицо ее стало твердым, как железо. Четверо солдат, включая Дига, догнали молодую женщину и выстроились позади нее. Она встретила их взгляды. Те ответили Гэле всего лишь хорошо проявляющимся контролем, и, возможно, небольшой заботой о ней. Гэла медленно кивнула, и солдаты ответили тем же.

Девушка развернула лошадь и снова пустилась в путь, теперь уже плавной, но быстрой трусцой, ощущая себя не в своей тарелке. Пока лошадиные копыта равномерно стучали по земле, она вздохнула и ощутила новый приступ раздражения, но уже чуть более мягкий, чем до этого. Гэла не позволяла мыслям рассеиваться. Она была сосредоточена на пути вперед и на возвращении в Астор.

Город наконец-то стал виден, когда они скакали по гребню предгорья, наполняя долину цветом и шумом, тонкими струйками дыма, скользящими все время вверх, словно серебряные ленты. Гэла сидела высоко, ведя своих солдат вниз, к городской стене и под зубчатые своды. Продвигаясь через город и периодически кивая, Гэла думала о гражданах, которые ей махали или кричали. Появление Гэлы было желанным и обычным зрелищем здесь.

Когда они достигли крепости, Гэла ничего не сказала ни Дигу, ни остальным. Молодая женщина слезла с лошади и бросила конюху свои поводья. Без замечаний и команд она ворвалась через узкую входную дверь нового замка и устремилась вверх по высокой каменной лестнице. Ее темп ускорился практически до бега через тесные коридоры, освещенные только канделябрами и тонкими щелями для стрел. Наконец, старшая дочь Лира захлопнула дверь своих покоев. Тяжело вздохнув, она закрыла деревянную дверь и нащупала ключ в крепких завязках ее охотничьей куртки – Гэла жаждала освободиться от нее.

– Гэла, – раздался громкий и удивленный голос ее мужа.

Принцесса подняла голову и увидела, как Астор обходит ее стол, уронив несколько писем.

– Что ты делаешь в моей комнате? – зарычала Гэла, приближаясь к мужу.

Астор схватил жену за плечи и встряхнул:

– Гэла, что случилось?

– Ты читаешь мою корреспонденцию? – потребовала ответа Гэла.

Астор шокировал жену своим поцелуем в тишине покоев.

Гэла на какое-то мгновение оцепенала, удивленная его смелостью. Астор же явно воспринял это как согласие: он расслабил рот и прижал свои руки к лицу Гэлы, нежно сжимая ее подбородок.

Гэла отстранилась со словами:

– Что ты задумал, Кол?

Граф Астор прикусил губы, они быстро восстановили розовый оттенок.

– Ты выглядишь расстроенной, жена, – произнес он многозначительно, словно напоминал Гэле, что она добровольно вступила в эти отношения.

Жена прекрасно знала, какой выбор сделала. Гэла подняла руку, чтобы тщательно вытереть нижнюю губу большим пальцем, а затем сказала:

– Мой отец настоял на охоте на слишком молодого, по мнению разведчиков, оленя. Его не волнует здоровье леса.

Руки Астора по обыкновению легли на бедра Гэлы:

– Я беспокоюсь о его уме.

– Ты преуменьшаешь проблему, Кол. Он сумасшедший. Поведение отца делает окружающих такими же. Лир должен быть освобожден от обязательств перед слугами. Я должна их всех отослать. Перерыв пойдет слугам на пользу.

– Лучше завоевать их для нас.

– Пока они слушают моего отца, они ко мне не присоединятся. Так что мы ждем.

Гэла освободилась от хватки мужа и добавила:

– Ну-ка скажи мне сейчас, Астор, что ты делал здесь – за моим столом, в моей комнате и без меня?

Мужчина встретил взгляд Гэлы и произнес:

– Я писал тебе записку. Я немедленно уезжаю в Дондубхан.

– Что случилось?

– Коннли уже выслал своих людей в Бридтон и в Лоубинн, так что я буду немедленно заявлять о нас в Дондубхане, а не ждать ближе к середине зимы.

– Хорошо, хорошо, – усмехнулась Гэла. – Оставь Коннли в покое. Я бы пошла вместе с тобой, однако нам лучше присутствовать и здесь, и там. Ты будешь там Астором, а я почти королевой здесь, но не для того, чтобы меня слишком рано заметили.

Астор взял Гэлу за запястье:

– Именно об этом я и подумал. Мы все еще совпадаем во взглядах, несмотря на твою веру в сестру.

– Пусти, – тихо попросила жена.

– Ты избегаешь ложиться со мной в кровать после того, как вернулась из Летней резиденции.

Гэла с усмешкой отрицала это.

– Скоро ты станешь верховным регентом, даже раньше своей сестры Риган, поскольку положение половинчатой короны долго не продлится. Мы этого не допустим. Ты получишь то, что искала, и я хотел бы заниматься этим чаще. Подобное невозможно, если не уравновесить твои женские звезды.

– Я знаю, – честно сказала молодая женщина. Существуй другой способ захвата власти, она бы никогда и не выходила замуж.

Муж снова поцеловал Гэлу, опустив руки на ее талию, а затем сжал их, чтобы крепко держать старшую дочь Лира. Его рот жаждал: мужчина сжал их бедра вместе. Она не сопротивлялась, но и не давала ему поблажек. Насколько была бы проще жизнь Гэлы, испытывай она влечение: к нему или к кому угодно.

– Гэла, – произнес Астор еще не закончив поцелуй, а потом отклонился. Брови нахмурились, бледные глаза покрылись тенью. – Что же с тобой творится? Знаю, у тебя нет любовников, даже той девушки Осли, которой ты так дорожишь. Ты не ищешь удовольствия или общения на стороне.

– Мне этого не нужно, – сказала Гэла пренебрежительно.

– Нужно всем.

Гэла пожала плечами и отошла от него. Молодая женщина приблизилась к письменному столу и провела рукой по письмам. Одно из них было открыто и наполовину написано рукой Астора.

– А я и не все, – гордо сказала жена, мельком взглянув на Астора.

– Поэтому-то я и женился на тебе.

Астор стоял, уперев руки в бедра, злой и восхитительно царственный. Его широкая грудь растягивала шерстяную куртку и золотые цепочки, привязанные от плеча к плечу. На левой мочке уха висел большой топаз, сверкавший, как кольца на его пальцах, и ударявший по шее кованой медью.

– Заведи любовницу, Кол. Я тебе не запрещаю.

– Ты – моя жена. Я тебя хочу и поэтому женился. Сделать тебя моей, Гэлой Астор.

– Я тебе не принадлежу, – фыркнула Гэла. – Скорее уж ты – мой щит, как ты и говорил. Твои звезды необходимы, чтобы сделать меня королевой. Вот и все.

Астор подошел к жене, схватил за руку и потащил к себе:

– Ты – моя, поскольку ты так же сильно, как я, желаешь иметь эту корону. Ты пришла ко мне, когда твоя мать умерла, чтобы я сделал тебя сильной. Сделал тебя воительницей. Посмотри на себя, – мужчина наклонился так, что его борода защекотала ее подбородок. – Ты – воительница, и будешь свирепой королевой. Рядом со мной.

Гэла крепко вцепилась в его куртку и процедила сквозь зубы:

– Да, ты будешь рядом со мной, когда я стану королевой. Все сделано. Так зачем ты сейчас обсуждаешь со мной эту тему, Кол Астор?

– Нам нужен наследник. Больше нельзя ждать. После семи лет брака мы достигли своей цели – короны. Теперь мы должны ее сохранить, и для этого нам нужен ребенок. Дети. Ты не сможешь убедить себя в обратном.

Жена отстранилась от него и села на край стола.

– Риган…

Астор поднял свою твердую и ровную руку, указывая на Гэлу:

– Риган нам в этом не союзник, – жестко произнес мужчина. – Если она выносит здорового ребенка, а у тебя его не будет, то Коннли сплотит всех против нас, не важно, насколько надежно сейчас получение короны.

– Сестра Риган – мой союзник, и более чем кто-либо другой.

– Я – твой союзник. Она уже много лет назад пошла против тебя, когда вышла замуж за Коннли!

Не в характере Гэлы было спорить о человеке, если она считала его мотивы ясными. Старшая дочь Лира уставилась на мужа и сказала вежливо, с прохладцей:

– Ты должен был уже понять, что не сможешь встать между мной и Риган.

– Ты ею ослеплена.

Астор схватил женщину за колени, раздвинул их и приблизился. Гэла угрожающе, по-волчьи, вытянула губы, но муж уже переместился к ее бедрам и сильно надавил на них пальцами, практически до синяков.

– Будь осторожен, Кол, – предупредила Гэла.

– Что же ты будешь делать без наследника? Риган, кажется, не способна его произвести. Ведь даже если вы укрепите наше правление, если мы все справимся, то что потом? Что случится с Иннис Лиром через двадцать или тридцать лет? – продолжал муж, давя со всей силой руками на ее бедра.

– Вернем Элию домой, – процедила Гэла сквозь зубы. Она не цеплялась за Астора и не пинала его. Гэла не позволит ему увидеть, как воительницу раздражает его поведение. Это унизительно.

– Элия! – мрачно усмехнулся мужчина. – А ведь ее дети вполне могут принадлежать Аремории! Тогда почему ты предпочитаешь, чтобы ее дети были твоими наследниками, а не собственные?

– Мой род – это мои сестры, Кол. Тогда, какая разница, кто продолжает? В империи моей бабушки племянница императрицы всегда наследовала за ней. Таким образом, создается более мощная карта крови и альянса.

Гэла чувствовала, что ее ярость усиливается, и шипы ее ударов били по ее доспехам, с каждым мгновением, когда Астор касался ее или спорил.

Муж сказал:

– Так ведь это не Третье королевство, и я бы хотел иметь наследников – сыновей и дочерей моей собственной линии. Своей глупостью ты унижаешь не только Иннис Лир. Но и мою кровь.

– Да мне плевать на твою кровь, глупец.

– Тебе лучше начать уважать ее, или мне помогут звезды…

– Звезды! – закричала старшая дочь короля Лира, отпихивая от себя мужа и вскакивая на ноги. – Звезды давно должны были обеспечить тебе именно такое будущее, если они вообще чего-то стоят. Я знаю свои звезды. Они обещали, что от меня родятся великие потомки. Это грандиозная шутка. Ты можешь ложиться вместе со мной целую вечность, а дети у меня все равно не получатся. И так было всегда – с тех пор, как мы стали мужем и женой.

Астор злобно улыбнулся и возразил:

– Ты не можешь избежать одних звезд, а другие использовать, чтобы получить корону. Я изучал твое рождение и просмотрел все твои знаки. Ты детородна, Гэла, ты – страстная.

Гэла положила руку ему на грудь.

– Нет. Я их изменила. Я сделала это сама с собой. Я принимаю решения и действую в соответствии с ними. Я не позволяю звездам или пророчествам диктовать свой выбор. Они инструмент, и не более того.

– Что сделала… сама с собой? – быстро заморгал Астор.

– Я не могу вынашивать ребенка по собственному выбору и необходимости, Кол. Брона из Хартфара сожгла мою утробу, прежде чем ты наполнил ее своим семенем.

Астор ударил жену.

Удар согнул Гэлу, и она схватилась руками за угол письменного стола.

– Ложь! – закричал мужчина.

В голове Гэлы зазвенело, но больше от шока, чем от боли. Она сморгнула, потом повернулась и ударила Астора в живот. Женщина дала ему пощечину. Кровь коснулась кончика ее языка, и Гэла сплюнула на пол.

– О, Кол, – тихо и угрожающе произнесла молодая женщина.

Астор схватил ее за горло.

Так они и стояли. Гэла усмехнулась, приподняла подбородок и встретила его пристальный взгляд.

– Делай, что хочешь, – прошипела молодая женщина сквозь зубы.

– Это все из-за твоей матери? – спросил Астор. Вена пульсировала на его виске, в ярко-розовой части, куда она его ударила.

Гэла обхватила мужчину за плечи:

– Это все из-за того, что я буду носить корону и получу ее как королева, а не как мать и жена. Я первая дочь по времени рождения и самая сильная. Я не виновата, что меня заставляют притворяться твоей женой, притворяться обычной женщиной, живущей на острове, чтобы получить власть у тебя и твоих соратников.

Астор, дрожа, внезапно опустился на короткий деревянный стул с округлыми рукоятками.

– Бесплодная, – произнес мужчина с горькой улыбкой. – Какая ты, однако, интриганка, Гэла Лир! Ты выиграла войну, прежде чем я узнал, что должна была быть битва.

Воительница подошла к мужу, наклонилась и положила одну руку на подлокотник его кресла.

– Из-за этого ты тоже станешь королем. Радуйся.

– Никогда, – пробормотал Астор. – Вот когда у нас будет корона, когда мы победим Коннли, то вернемся к этому разговору, жена.

Гэла улыбнулась и спросила себя, будут ли они жить вместе так долго.

Лис

Бан ждал в коридоре у отцовских покоев, возле окна на низкой скамейке, помещенной к гладкой деревянной стене. Это была часть нового замка, построенного из дерева и гипса. Окна выходили на юго-восток. Бан достал письмо из своего пальто. Он написал его размашистым почерком, максимально похожим на манеру письма Рори.

Прислонившись к подоконнику, Бан прижал руку ко лбу и неровно дышал, будто отчаянно пытался обуздать сильную боль. Скользить под защитой противника.

Этот план Лиса приведет к получению для Моримароса железной магии и докажет Элии ту легкость, с какой отец может свергнуть детскую любовь. Это подорвало бы звезды, которых так фанатично придерживался король Лир.

Все, что требовалось Бану, – опуститься до уровня, какого они и ждали от бастарда. Эта мысль с неожиданным трепетом шокировала его.

Низменный и мерзкий. Так говорил король о Бане, и его собственный отец никогда не возражал. Возможно, они оба желали усыпить его бдительность, но Бан узнал все о низких и мерзких созданиях, когда он охотился и выслеживал, когда рубил мечом кишки другого человека, когда зарывался в землю, чтобы похоронить товарища или прикрыть армейское дерьмо. Бан видел, как земля принимала низменные и мерзкие вещи и снова превращала зловоние в прекрасную жизнь. Цветы и свежие травы. Разноцветные грибы и клумбы их мха. Волшебство. Могли ли все это создать звезды? Никогда. Только земля – дикая, таинственная, темная – имела такую силу.

Силу Бана.

Молодой человек провел зиму, когда ему было семнадцать, в поместье своих двоюродных братьев и сестер – Алсаксов на северо-востоке Аремории, в непосредственной близости от границ Бургуна и Диота. Прошлым летом Лис Бан продолжал сражаться бок о бок с пехотинцами в армии Моримароса, тихо работая непосредственно на короля. Бан сам проделывал всю низкую солдатскую работу, которую и ожидали от него Алсаксы, без каких-либо жалоб, а затем, вместо того, чтобы присоединиться к товарищам за едой и питьем после смены, он мог ускользнуть, чтобы исполнить приказ Моримароса. Часто это значило проникать на земли оппозиции – в приграничные города Бургуна или поместья мятежных аристократов. Бан спал с голодными стадами овец, в небезопасных гнездах рядом с беркутами и в утробе сердцевины дерева, когда находил дерево, которое ему полностью доверяло. Всегда измученный, всегда испытывающий жажду. Когда Бан пропадал из армии на несколько дней, Ла Фар говорил с командиром Лиса, Алсаксом и все улаживал. Бан на долгое время присоединялся к пехотинцам, чтобы не выглядеть всего лишь хитроумным дезертиром.

В конце той летней кампании король пригласил Бана к себе в гости – провести целых два дня в Лионисе, трудиться с Моримаросом и Ла Фаром над ремеслом, связанным с мечами, над ездой и любыми боевыми навыками. Это было одно из лучших времен в его жизни, поскольку Бан был надежным, и к молодому человеку относились так, как он заслуживал.

Когда Лис Бан вернулся зимовать в поместье Алсакс, он обнаружил письмо короля. По приказу короля Лис уже не должен был жить среди пехотинцев. Ему разрешалось использовать холодные снежные месяцы лишь для магических исследований, и для размещения Бана выделялась комната.

Лис Бан имел намерение вернуться к Моримаросу искусным магом. Его служение королю было единственным, что заставляло других признавать ценность Лиса, и поэтому он будет сиять вне зависимости от того, если даже что-то его запятнает.

Существовали тяжелые старые книги о магии, написанные наблюдавшими за этим искусством, однако в Аремории не было уже ни одного практикующего, и Лис Бан не мог найти себе учителя. Вместо этого он решил учиться на примере деревьев и зверей, в основном путем экспериментов. Его маленькая угловая комната на верхнем этаже бледного известнякового поместья постоянно пахла соснами и воском, плесневелыми летучими мышами и сладкими зимними ягодными припарками, яркими пряными чернилами, сделанными из сердцевинных соков деревьев, и огнем. Бан работал на коврике из волчьей шкуры, на обороте которого на коже он рисовал древесным углем. Там молодой человек выгравировал слова на языке деревьев и нарисовал круги – корневые диаграммы для навигации. Обычно полупустая тарелка с хлебом, сыром, холодным сухим мясом находились рядом с ним, а вино из бутылки он даже никогда не наливал в чашку. Во время работы на нем были только широкие шерстяные брюки, окрашенные в коричневый цвет зимнего леса, поэтому молодой человек мог легко изрисовать угольными рунами свою грудь или вырезать свое имя на ключице.

В такой обстановке Рори и нашел Лиса Бана, когда толкнул дверь, соединявшую их комнаты. Молодой мужчина слегка спотыкался после страстных утех и почти опустошенной бутылки вина, которое недавно пил. Раскрасневшийся и рассеянный, Рори бросил взгляд на своего старшего незаконнорожденного брата, удивленный, что на том было еще меньше одежды, чем на самом Рори, что молодого человека покрывали пепельные полосы, написанные на языке деревьев.

– Ты занимаешься магией? – закричал Рори.

Бан нахмурился на волчьей шкуре. Он положил руки на свои ноги. Пальцы его правой руки почернели. В левой руке он держал три черных вороньих пера. У него не было сил после полуночи пройти с братом через попытку прошептать секрет далекой стае воронов в тонком канатике соснового дыма.

– Да, но уже поздно, и мне нужно отдохнуть. – Бан посмотрел на своего младшего брата: широкие штаны и голые ноги, подбитый мехом балахон, растрепанные волосы и длинные розовые царапины, перечеркивающие веснушки на шее. Бан поджал губы. Рори пробыл здесь всего три недели, но уже успел завести любовницу или даже трех.

– Я хочу узнать, как колдовать, – выдохнул Рори, стоя на коленях рядом с Баном.

Это волшебство принадлежало Бану. Оно было только его, и он не хотел делиться своими способностями с Рори. Рори и так обладал многими вещами, которые должны были бы принадлежать его старшему брату. Бан сказал:

– Чтобы прислушиваться к ветру, нужны тишина в сердце, спокойное дыхание и готовность к умиротворению, брат. Ни одно из этих качеств не является навыками, которые культивируешь ты.

– Твое сердце тоже неспокойно, брат.

– А я вижу твой румянец.

– Ты просто не одобряешь мою ночную деятельность, – с самодовольной и дразнящей улыбкой произнес Рори.

– Да, но это не делает мои слова менее правдивыми. Ты никогда не научишься магии, если будешь так настойчиво фиксировать и внимание, и страсть на духе шума.

Рори толкнул Лиса Бана локтем.

– Так вот почему ты избегаешь развлечений с обнажением? Из-за твоей магии?

– Верно, но еще и по более очевидной причине.

– По какой же? – рассмеялся графский сын.

– Ты мог стать отцом бастарда, – прошипел Бан.

– Если он похож на моего брата, Бан, это было бы здорово! Я – только «за».

Бан нахмурился, но Рори его обнял, все еще смеясь, и, очевидно, понимая каждое слово.

– Не бойся, Бан, никакая власть на небесах или в корнях не могла бы помочь любовнице заполучить ребенка от меня.

Бан начал насмехаться в ответ, но уловил иронию в улыбке брата.

– Это мужчина? – спросил он, притихнув.

– Эрус Ор, – признался Рори. – Он сильный.

– Ты должен остановиться и впредь быть осторожным. – Бан схватил брата за руки. – Разве ты не слышал о человеке Коннли, которого за это казнили?

Рори отмахнулся от старшего брата:

– Все нормально. Это Аремория, а не дом. Кроме того, Коннли убил этого человека, поскольку он был женат на кузине Коннли и предал ее, а не потому, что он изменил ей с мужчиной.

В расстройстве Бан подошел к окну и схватился за холодный каменный подоконник. Даже если бы он захотел, то никогда бы не смог пойти на такой риск в своем положении, несмотря на благосклонность Моримароса, несмотря на его успехи в войне. У Бана был железный стержень его репутации.

А вот его золотой брат Рори смеялся в беззаботной уверенности в собственной непобедимости.

По сегодняшнему плану Бана, через три года он сделает все, что нужно: разрушит Эрригал и ворвется в самое основание острова, осуществит цели Моримароса и докажет Элии, что она не сделала ничего плохого. Однако больше всего это ранит Рори, лишив его уверенности в себе. Бан был магом, показывающим правду мира. Он хотел доказать Рори – люди иногда ужасны и несправедливы, а человек не всегда заслуживает то, что получает, и что это и есть последствия беззаботной жизни.

Бан готов был учить своего брата.

Лис услышал хлопок кожаной одежды: тяжело ступая вверх по лестнице, похоже расстроенный, шел его отец. Приход отца мог сработать в пользу Бана. Лис скомкал письмо и положил обе руки на голову, выставив вперед локти у оконного проема.

– Бан! – огрызнулся Эрригал. – Что это такое?

Бан выпрямился, с волнением опустил глаза и поспешил спрятать фальшивое письмо в кармане, близко к сердцу.

Граф был один, одетый в повседневные лен и шерсть. У него был пояс с мечом, обвязывающий его куртку, и ножны для простого солдатского клинка. Эрригал положил кулак напротив навершия и сердито взглянул:

– Почему ты так быстро это все убрал, сын?

– Ничего страшного, – сказал, покачивая головой, бастард Эрригала. Его губа пульсировала в том месте, где он получил рану, когда боролся с Рори.

– Охо-хо! Зачем ты пытаешься скрыть это от меня? – Эрригал вытянул вперед крупную руку. – Если это ничего не значит, то я ничего и не увижу.

Бан поморщился. Он хотел скрыть трепет битвы, вновь поднимающийся в его венах:

– Это ведь только записка от брата. Я еще не дочитал ее до конца. Я думаю, этот текст не для тебя.

– Отдай мне его, мальчик. Иначе я очень сильно обижусь, – произнес Эрригал и снова протянул руку.

– Я думаю, в любом случае это приведет к обиде.

– Позволь мне взять письмо.

С видимой неохотой Бан отдал письмо и добавил с опущенными глазами:

– Надеюсь и даже искренне верю, отец, что Рори написал все это исключительно для проверки моей добродетели. Он ничего не знал обо мне с тех пор, как в прошлом году бросил наших кузенов в Аремории и слышал только то, что говорят обо мне. Дескать, я бастард и поэтому не заслуживаю доверия.

Эрригал разочарованно зарычал и схватил письмо. Граф так яростно его развернул, что край письма оторвался. Бан скрестил руки на груди и стукнулся спиной о стену, с легкостью притворяясь взволнованным. Сейчас молодой человек узнает, был ли Эрригал ужасным и мог бы превратиться в Лира.

Губы отца двигались со словами, которые он читал про себя. Его глаза сузились, а губы под бородой побледнели. Вдруг болезненная нить разочарования пронзила Бана. Лис надеялся, что его отец все-таки лучше, что граф не может поверить, что его так легко предаст собственный сын. Это была та самая проклятая часть Бана, которая должна была остановить тоску по одобрению его отцом. Лис стиснул зубы.

– Лишь почтение к возрасту удерживает лучших из нас от власти, – недоверчиво прочитал Эрригал. – Мы не получим состояние, пока не станем слишком старыми и не сможем уже им наслаждаться. Поэтому-то мы ждем, – рука Эрригала дернулась. – Мы должны вместе поговорить об этом, поскольку ты получишь половину его доходов и возлюбленную своего брата.

Повисла тишина, и лишь прохладный ветер доносил лязг из кузниц и вой великого леса. Эрригал хлопнул кулаком по деревянной стене.

– Бан, – прошептал мужчина, глядя мимо сына в окно. – Может, это не мой Рори? Допустило бы его сердце это писать? Я бы не подумал.

Бан тщательно сымитировал нахмуренность, хотя ему хотелось ударить Эрригала, сбить с ног и наступить отцу на горло – показать, насколько это больно.

Эрригал кинул острый, пылающий взгляд на Лиса:

– Когда ты получил это письмо? Кто тебе его принес?

– Я нашел письмо в соседней комнате, – ответил ему Бан. Он старался не смотреть пристально на отца, чтобы не столкнуться с его яростью.

– Это точно его почерк? Рука твоего брата?

Бан лишь покачал головой:

– Если бы он писал что-то хорошее, то я мог поклясться, что это писал Рори. Однако конкретно в этом случае я не могу четко сказать «да». Кажется, это не его слова.

– Это его почерк.

Слова в письме звучали как смертельные удары – тупые, твердые и обещающие кровь.

Граф скомкал письмо и оскалился:

– Какое торжество ожидает этого неблагодарного щенка! Ах! Найди-ка его. Я могу развеять его представление о том, что я слишком стар и слаб для руководства.

Бан протянул руки, чтобы остановить Эрригала. Он позволил графу увидеть собственный гнев.

Эрригал мог читать письмо, как хотел.

– Подожди. По крайней мере, до того, пока не услышишь, что он намеревался сказать этим письмом. Мы пока не знаем, писал ли он это, что он имел в виду – возможно, он испытывает меня.

– Бан! – выдавил Эрригал сквозь стиснутые зубы.

– Отец, – Бан положил руки на широкие плечи графа. – Не надо поступать, как Лир. Если ты пойдешь против Рори, а это окажется просто ошибкой, то тут возникнет трещина в твоей чести, а не в его. Только взгляни на хаос, который испытывает Иннис Лир: уже изгнаны граф Дуб и принцесса, а Коннли и Астор готовы передушить друг друга. Нам как раз и нужно, чтобы Рори был невиновен.

Граф быстро двигал челюстью, его густые брови были гневно сдвинуты.

– Это – катастрофа. Здесь ты прав. Если уж мой собственный сын… Ах… Он не может быть таким чудовищем.

– Не может.

Оба мужчины наклонились к окну. Они тяжело дышали, хотя и по разным причинам.

– Ах, Бан, – раскис Эрригал, и Бан встал на колени.

– Когда ребенок идет против отца – это неестественно. Противоестественно звездам, а ведь они нас предупреждали затмениями, разделениями друг против друга, потерянной любовью. И что мы можем сделать? Небо и земля, я люблю этого прекрасного и несчастного мальчика. Он должен быть таким же хорошим, как ты, таким же преданным. Посмотри на его звезды! Мальчик родился под такими хорошими звездами.

Граф ударился головой о стену и закрыл глаза.

– Узнай правду, Бан. Открой ее, – произнес Эрригал.

– Непременно, отец, – сказал молодой человек, прижимаясь к нему лбом. Его рот кривился, а глаза горели, но граф этого просто не видел. Звезды. Всегда звезды рождения. Слепота стариков и слабость их веры – вот то оружие, которое Бан мог развернуть теперь против них, до конца осознавая его мощь.

Сбежав вниз по каменной лестнице, истертой посередине целыми поколениями солдатских ботинок, Бан пробрался на кухню, где, как он знал, уже находился Рори Эрригал, флиртовавший с поварами и горничными, пока те готовились к празднику. Лис остановился за углом в душной кухне, ловя дыхание младшего брата. Наконец Рори поднялся по лестнице из кладовой. Молодая женщина пробежала мимо Бана, неся полную тарелку с дымящимся хлебом. Она улыбнулась ему, но Лис был сосредоточен на истории, которую рассказывал Рори: «И хотя он был избит и изранен, но Бан вцепился в свою добычу – подштанники командующего силами Диотана»!

Торжественные слова разлетелись в смех и восторженные возгласы по меньшей мере дюжины глоток.

Бан спустился вниз, удерживая за поясом меч. Группа молодых людей – слуг небесно-голубого Эрригала, два поваренка в фартуках и даже некоторые молодые женщины, запачканные мукой и улыбающиеся из-под потных волос – все стояли вокруг длинного стола, ныряя головами между банок со сливками и маслом. Те висели на крючках, чтобы не допустить вторжение крыс и насекомых.

– Ты должен был рассказывать истории о своих подвигах, – мягко сказал Бан.

– Бан Эрригал? Ха! Черви! – Рори протянул ему руку. – Расскажи им историю обо мне.

Бан натянуто улыбнулся, понимая, что хотя его присутствие и не разрушило дух комнаты, но определенно его нормализовало. Они уверенно приняли его, но Бан Эрригал не заслужил подобного легкого отношения.

– Рори, у меня срочное дело только для твоих ушей.

– Тогда потом, – пообещал Рори, дико гримасничая перед своими знакомыми, через толпу которых пробирался к Бану. – Что случилось, брат?

– Подожди, – сказал Бан, вновь ведя Рори на кухню. Он вышел из ее задних коридоров к территории между кухнями и конюшнями. Вечернее солнце сияло достаточно высоко, чтобы ослепить наружную черную крепостную стену. Бан прислонился плечом к грубой стене и очень близко притянул к себе Рори:

– Ты уже говорил с отцом, когда вернулся сегодня?

– Да, и я говорил тебе об этом перед самым купанием.

– И все? А в последнее время?

– Нет, – нахмурился Рори.

Бан кивнул, якобы с подозрением.

– Он казался здоровым? Вы хорошо с ним расстались?

– Что случилось? – младший сын Эрригала смотрел на макушку Бана.

– Он на тебя за что-то злится, – спокойно ответил Бан.

– Злится? На меня? Почему это?

– Не знаю, но он только что рассвирепел и на меня.

– Я должен пойти к нему и выяснить причину недовольства.

– Нет, Рори, подожди. Эрригал ведет себя просто кошмарно. Ты должен удалиться с его глаз на несколько дней.

– Уйти? Я же только что приехал!

Бан спокойно и глубоко вздохнул:

– Позволь мне быть твоим послом. Тебе надо попасть в дом Броны. Там ты можешь быть в безопасности. Я пришлю тебе информацию, которую найду, и о том, когда ты должен вернуться.

Рори, как в детстве, прикусил нижнюю губу. Это был удар по совести Бана, но не настолько, чтобы Лис изменил свои слова.

– Поверь мне, Рори, – сказал он. – Иди.

– Какой-то негодяй поступил со мной плохо, – тихо произнес Рори.

На мгновение Бан Эрригал даже подумал, что недооценил своего брата, то есть Рори увидел притворство Лиса и обвинил его, но нет – Рори просто схватил Бана за плечи и сгреб его в сокрушительные объятия. Бан медленно поднял руки вверх.

– Иди вооруженным, – пробормотал он, и Рори дернулся:

– Вооруженным?

– Ты должен быть чрезвычайно осторожным. Такие вот странные времена, когда отцы идут против детей…

– Прямо как король, – внезапно испуганно прошептал Рори. – Он говорил о затмениях как о предзнаменованиях, и наш отец тоже был на краю. Изгнания, неверные дочери и некоторые затмения. Он, должно быть, охотится за опасными червями… червями земли.

– Да, – процедил Бан сквозь стиснутые зубы. Они прижались друг к другу щеками.

– Я ухожу, но с твоей любовью, – произнес Рори, – а ты остаешься с моей.

Бан обнял брата. Это был урок: в то время как Бан использовал против него величайшие слабости своего отца – недоверие, непомерные амбиции и одержимость звездами – против Рори Бан применял только добродетель.

Элия

Балкон у кабинета Моримароса был полукруглый, защищенный короткой мраморной резьбой в форме ограды пышно цветущих роз. Цветы на камне тянулись по стене башни к центральному двору, туда, где, как предполагала Элия, люди Лиониса иногда собирались послушать их короля. Она положила обе руки на перила и наклонилась лицом вниз, представляя себе всю Ареморию, корону, сдавливающую ее голову через косы, и сладострастные слои оранжево-белого королевского свадебного платья, переливающегося на ее теле. Или, возможно, она будет носить в доме Лира темно-синий и белый цвета. Потом, как настойчиво говорила ей Аифа, Элия всегда очень красиво выглядела в огненных цветах.

Закат перед ней будто бы разлился по огромным городским холмам.

Это было захватывающее зрелище, не похожее ни на одно увиденное на ее острове. Элия верила, что понимает, когда наступает лето и конец лета. Иннис Лир держал этот сезон в запасе, летом расставаясь с теплыми туманами и дождями и вступая в моменты кристально чистого солнечного света и прохладных, прекрасных вечеров полевых цветов и ветра. Вспышка улыбки, которая ценилась больше из-за мимолетности.

Однако Аремория не позволяла этой улыбке пройти или исчезнуть без поклонения. Сельскую местность словно захватили короткие дни, она будто погрузилась в буйство красок. Элия привыкла к рыжим осенним дубам и хрустящим бурым листьям, но не к такой дикой местности ярко-зеленого и кроваво-фиолетового цвета и не к узким полосам желтого, ярким, как топаз. Белый город отражал небо, а холмы были изумрудными и золотыми, насколько могла видеть Элия дальше городской стены. Аремория была сильна жизнью, между тем как Лир замерзал, болел и был на грани смерти. Ей не хотелось бы думать, что в последнее время остров все сильнее и сильнее распадался, едва уступая зиму весне.

Как Элия скучала по своему острову, так она тосковала и по отчаянной опасной красоте бушующих морей, и по голым выносливым горам, и по голодным призракам Белого леса. Элия попыталась на мгновение успокоиться и заглушить тоску по дому.

– Элия, – позвал из своего кабинета Моримарос. – Мне жаль, что я так поздно.

Прежде чем она смогла повернуться, король Аремории уже зашел сзади, и его рука нежно прижалась к спине принцессы. Прикосновение лишь обострило ее тоску.

– Вы несчастны здесь, леди? – спросил он. – Я замечаю только печаль в ваших глазах, когда вы смотрите на мой город.

Она промолчала, глубоко дыша, чтобы успокоиться и сконцентрироваться на тепле его руки. Большой палец Моримароса скользнул по ее коже, по позвоночнику, воротнику ее платья. Элия все еще не хотела выходить за него замуж, но насколько же легко будет принять предложение Моримароса, отдать себя этому сильному королю, позволить подчиниться его власти. Именно так, как она была поглощена своим отцом. Не потому ли Риган выбрала Коннли, поскольку он был очень живым и мог пробиться к ее душе?

Элия повернулась и посмотрела мужчине в глаза. Выражение его лица не оставляло места для капризов или красивости, и Элия задавалась вопросом, как такое яркое место могло превратить Моримароса в очень серьезного и вдумчивого человека. Но в его чертах проявлялись гордость и легкое напряжение, которое принцесса собиралась усилить. Его оранжевое кожаное пальто было распахнуто, рубашка на шее развязана.

У него не было пояса с мечом. Закат осветил взор Моримароса и прошелся по его бородатому подбородку.

– Вы прекрасны, – резко произнес молодой мужчина.

Моримарос застал ее врасплох. Элия не знала, что король Аремории был неразговорчив с ней по причине нервного напряжения. Он переживал, находясь наедине с ней, здесь, на этом балконе, в самом сердце своей страны и замка. Он испытывал смирение наравне с острыми ощущениями. Могла ли она влиять на Моримароса точно так же, как он на нее? Мог ли ее голос заставить его сердце колотиться? Она позволила Аифе побаловать себя между прерванным заседанием совета и этим обедом. Элия слишком долго купалась и втирала масло в кожу и волосы до тех пор, пока не почувствовала себя мягкой и аккуратной, созданной из самых лучших материалов. Аифа и Элия нашли принцессе солнечно-желтое и медово-фиолетовое платья, чтобы представить в выгодном свете ее самые лучшие ленты и шнурки в только что заплетенных волосах Элии. Они были достаточно прочны и замысловаты, чтобы прослужить долго, особенно если молодая женщина заворачивала их в шарф, когда спала.

Элия попыталась обуздать свои мысли, по-прежнему затаив дыхание глядя на Моримароса:

– Спасибо, – в итоге произнесла младшая дочь Лира.

Моримарос вежливо прикоснулся рукой к ее локтю, подводя к маленькому столику на двоих, и пододвинул для Элии мягкий табурет. Девушка сидела слишком прямо, когда король наклонился к ней, чтобы налить прозрачное желтое вино в бокал принцессы. Моримарос тоже налил себе, прежде чем сесть напротив нее. По этому молчаливому сигналу двое лакеев вышли из комнаты с тарелками, наполненными сырами, вареньем, медом и тонкими ломтиками копченой и соленой рыбы.

Воробьи порхали над их головами, и Моримарос объяснил, что он приходил сюда еще мальчиком – читать отцовские трактаты и делать уроки, а также кормить птиц. Его сестра даже называла этот балкон «загон Марса». Элия заметила, что напряженное лицо короля Аремории чуть расслабилось, когда он с очевидной привязанностью говорил о своей семье. Король был очарователен, но девушка чувствовала тоску, напоминающую зависть. Она хотела расслабиться и поесть, думала о том, чтобы наслаждаться его обществом, словно тоже принадлежала этому месту – чужой воробей прилетел бы на насест и утешился, но Элия не могла отречься от Иннис Лира.

– Новости от моих сестер не очень хорошие, – произнесла девушка, садясь. Пресный хлеб она намазала абрикосовым вареньем.

Марс нахмурился и посмотрел на запад, на ее остров.

– Мой отец не передумал и не подал никаких сигналов, что хочет этого. Я боюсь, мое изгнание не временное.

– Знаешь, откуда берется его безумие?

Элия сделала маленький, быстрый глоток вина и сложила руки вокруг ножки кубка.

– Слышал историю о смерти моей матери? – спросила принцесса.

– Ее предсказали звезды.

– В тот день, когда мама умерла, я не чувствовала такого безутешного отчаяния. Я была так молода. Мой отец, а потом и обе мои сестры выплескивали свои чувства на меня. Мой отец дал мне все, что мог, включая остров.

Моримарос вздохнул, словно хотел что-то сказать, но промолчал.

– Я была для него всем. Звезды отняли у Лира очень многое: мою мать, его братьев, чтобы сделать его королем, наконец, его призвание. Вы можете себе представить, что все это оставляет человек, которому предназначено стать королем? Только звезды были для него едины и постоянны. Конечно, король Лир не может отказаться от их пророчества из страха все снова потерять.

– Тем не менее, – мрачно заметил король, – он предпочел их тебе и направил королевство в сторону полного хаоса.

– Лучше оттолкнуть меня, чем разлучить с ним, поскольку он делает это не по приказу звезд.

Элия подняла глаза от кубка и добавила:

– Ты хочешь вторгнуться в Иннис Лир?

– Если потребуется.

Ответ укрепил сердце принцессы, вытеснив из него некоторое разочарование.

– С чего ты взял, что потребуется?

Уголки губ Моримароса опустились вниз:

– Знаешь, что я видел в те дни ожидания при дворе твоего отца?

Элия встретилась взглядом с королем Аремории, кивнув, чтобы он продолжал, хотя вряд ли она хотела это слышать.

– Слабая, бескомпромиссная власть, трещащая по швам. Твой отец – ужасный король.

Элия ахнула от возмущения.

– Ты знаешь больше, чем знаю я? – сердито спросила она.

– У меня перед глазами был лучший пример. Мой отец был хорошим королем. Возможно, и твоего отца когда-то относили к таковым, но сейчас – нет.

Девушка заломила руки. Он говорил так деловито! Послушание и любовь боролись внутри нее с необходимостью понять, что именно нужно менять. Элия сказала:

– У меня сильные сестры.

– Две королевы долго не продержатся, если только не будут действовать в полном согласии.

– А они будут, лишь бы Иннис Лир был независим от тебя.

Моримарос покачал головой:

– Я сегодня тоже получил письма. От Гэлы и… ее мужа Астора, а также от Коннли. Никто из них не согласился с моим подходом, даже с тем, что именно они хотят от Аремории.

– Что же они сказали? – неуверенно спросила Элия.

– Гэла наказала мне держать дистанцию, сказав, что любое мое действие, в том числе женитьба на ее младшей сестре, будет воспринято как враждебность. Астор попросил меня вернуться и присоединиться к их выступлению против Коннли и дал мне заверения в союзничестве, если я помогу Астору стать королем. Он предложил нам разобраться с этим по-мужски, что я и сделал. Значит, он не доверяет своей жене, хотя, возможно, я его неправильно понял. Коннли также заявил, что хранит верность графству Эрригала, и я должен его поддержать, точно так же, как и его жена, хотя ее сестра может протестовать. Это время перед серединой зимы уже висит на волоске от катастрофы.

Элия покачала головой:

– Поэтому ты должен вторгнуться? Чтобы спасти Иннис Лир?

– Иннис Лир когда-то был частью Аремории.

– Восемьсот лет назад!

– Я хочу воссоединить наши земли.

– В случае твоего вторжения Иннис Лир этого не одобрит. Ни народ, ни корни. Даже если ты думаешь, что спасаешь нас.

– Аремории нужны минералы, захороненные в ваших горах, нужны торговые преимущества. Аремории нужен безопасный западный фланг, а Иннис Лир – изменчивый сосед, но… – Моримарос склонил голову к Элии. – Мои слова более чем правдивы. Иннис Лир уничтожит себя, если останется на этом пути. Правитель должен признать проблему и сделать выбор там, где земля не может выбирать или действовать.

Элия встала к краю балкона, оставаясь лицом к Моримаросу. Девушка изучала его, суровую мужскую красоту, видела уверенность в глазах. Ничто в нем не говорило, что он подвергает свои слова сомнению. Сестры Элии были правы. И Гэла, и Риган видели, насколько слаб Лир, и он прорвался бы, ожидая небольшого сопротивления, если бы Элия не доказала обратное. До сих пор все, что демонстрировала младшая дочь Лира Моримаросу, было ее собственным горем; ни одна из сил Иннис Лира, ни то, что она знала, не было правдой о звездах и корнях, и даже то, что ее отец когда-то хорошо правил, ведя Иннис Лир к процветанию. Элия вспомнила о выжидающем, напряженном лице Лира. Он уговорил ее ответить на его ужасный вопрос при Полуденном дворе. Звездное пророчество было вплетено в фундамент ее острова, но оно и привело их сюда, прежде чем все разрушить.

– Ты не знаешь Иннис Лира.

– Возможно, – Моримарос подошел к девушке, – однако я знаю, как надо править, и я понимаю, что такое баланс.

– Ты не уважаешь пророчества или песни деревьев Аремории. Теперь в ваших городских колодцах нет воды, не звучат голоса ветра или корней этой земли. Наши сейчас могут взывать о помощи, но если ты не примешь то, что требует Иннис Лир, то никогда не станешь нашим истинным королем. Если не погрузишься в воды корней у темного колодца Таринниш, когда звезды блестят и готовы к самой длинной ночи, и не докажешь, что остров тебя принимает. Твоя кровь и кровь острова – одна кровь, приносящая жизнь.

Элия затаила дыхание. Она представляла себе несколько историй, которые знала, о том, как становились королями в Иннис Лире.

Он никогда не смог бы.

Моримарос медленно протянул руку, давая девушке достаточно времени, чтобы уйти от его прикосновения, и взял ее за локти:

– Иннис Лир – это беспорядок. Там нет сильной головы и направления. И не потому, что твой отец закрыл святые колодцы или отдал все звездам. Он предложил людям больше ни во что не верить, запретил им доступ к святилищам и осудил их веру. Лир не дал своему народу ничего общего: ни общего врага, ни общих героев, чтобы объединить народ и сохранить их привязанными к своей короне. Твой отец отвергал их, предпочитая холодные звезды теплу близкой ему крови. А твои сестры? Возможно, каждая из них отдельно и способна править, но как насчет того, чтобы дать вашему острову героя, миф или что-то еще? Как насчет их мужей? Они слишком эгоистичны, чтобы осознать вес короны. Так что если твои сестры смогут каким-то образом отказаться от своих желаний, отвергнуть столь сварливых мужей, посвятить острову максимум времени, то согласятся ли люди следовать за ними – холодными и злыми женщинами? Видишь ли, я многое знаю об истории борьбы за корону Лира.

Элия в шоке уставилась на Моримароса. Как он смеет говорить такие вещи о ее стране и ее семье? Девушка стиснула зубы и жестко сказала:

– Мои сестры уже определились. Они будут сражаться, и люди примут их, поскольку обе мои сестры – дочери острова. Гэла безмерно сильна, ее воспринимают как святую, а Риган, как всем известно, общается с корнями. Это значит больше, чем вера в Иннис Лире. Это же настоящая магия в нашей крови и в песне деревьев. Мои сестры – новая история Иннис Лира. И если ничто другое не сможет свести Коннли и Астора вместе, то это будет перспектива вторжения в Ареморию.

– Я бы использовал все это в твоих интересах, – Моримарос притянул девушку еще ближе в свои объятия. – Создай новую веру. Я заставлю твоих сестер и их мужей понять, что единственная вещь, останавливающая мое вторжение – это их сестра Элия на троне Иннис Лира.

Элия покачала головой, отрицая эту мысль, хотя она согрела ее.

– Я? Да нет, это невозможно. Я не создана для такой роли, Моримарос. Я всего лишь жрица, и вряд ли еще что-то.

– Не могу в это поверить.

– Они считают, что я не хочу быть королевой, а я и раньше не желала этого. Я просто хочу жить.

– У нас не всегда есть выбор в этом вопросе. Даже у королей.

– Не отнимай у меня этот выбор, – приказала девушка или скорее попыталась это сделать. Ее голос задрожал.

Моримарос некоторое время изучал Элию:

– Твой дядя, граф Дуб, хочет того же, что и я. Он заявил сегодня на моем совете, что лучшим движением Аремории было бы поставить Элию на трон Иннис Лира, и у нее будет дружелюбный сосед, открытая торговля без нарушений с Третьим королевством. Это то, чего хотел твой отец в Полуденном дворе.

Ужас лишил голоса принцессу. Элия закрыла глаза:

– Я не хочу быть королевой Лира. Я не хочу соперничать с сестрами за корону. Я не хочу столкнуться с их яростным презрением. Я никогда этого не желала. Я просто хочу видеть своего отца в безопасности и покое в последние годы его жизни. Я хочу… Просто я хочу сделать что-то хорошее. Позволь мне написать сестрам и договориться с ними ради моего отца и мира между ними. Они выберут одного правителя: Гэлу. Это ее право. Если они узнают, что вы не готовите военные корабли, то смогут расслабиться и выслушать, а потом и успокоить своих мужей.

– Разве твои сестры способны создать баланс? Ты в это веришь? Они сделают Иннис Лир сильным? Сестры смогут вести со мной честную торговлю? Я так не думаю.

– Все же, что именно ты видишь во мне и что делает тебя таким уверенным в возможности моего правления? Ты уверен, что можешь мне доверять?

– Элия…

Голос короля Аремории внезапно стал горячим. Ему не хватало обычной сдержанности.

– Я помню тот день, когда мы встретились, – продолжил Моримарос, – во всех мелочах, даже те вещи, которые ты не помнишь, потому что они для тебя естественны. Я видел, как ты расцвела, когда стояла перед Лиром и не играла в его игры. Не ради власти, агрессии или гнева, а ради любви ты можешь объединять людей, вместо того чтобы разделять их. Это и есть сила. Такой должна быть любовь.

Элиа, борясь со слезами, промолвила:

– Ради любви позволь мне попытаться спасти моего отца и разреши править моим сестрам до того, как разрушишь Иннис Лир.

– Не я буду тем, кто разрушит Иннис Лир.

Отчаяние заставило девушку сказать:

– Не ходи на войну, Моримарос. Скажи, что не пойдешь, и я выйду за тебя замуж. Сделай меня королевой, держи здесь, в Аремории, но никогда не воюй с моими сестрами.

Король внезапно отпустил Элию. Сильные эмоции появились на его лице.

– Ты выйдешь замуж ради своего острова, а не ради меня?

– Ради острова? – сердце Элии сжалось. – Я думала, браки между королями и королевами заключались ради союза. Я думала, ты хотел использовать мое положение и рычаги влияния на остров, а не мое сердце.

– И то, и другое.

Элия отступила назад, прижавшись бедром к каменным перилам.

Голос сестры Риган зашипел на нее: «Используй это в наших интересах, сестренка. Используй его сердце, чтобы получить то, что тебе нужно». Смех торжествующей и пренебрежительной Гэлы повторился.

Король ждал, пока она думала. Его глаза жадно впитывали каждую мелочь в девушке.

Дрожа, Элия наконец произнесла:

– Я бы тоже предпочла и то, и другое.

Моримарос наклонился к ней и потянулся руками к шее принцессы.

Его большие пальцы коснулись ее подбородка. Молодые люди находились очень близко друг от друга. Он очень хотел поцеловать Элию, и это было ясно написано на его лице. Она отчаянно надеялась, что король Аремории этого не сделает. Девушка не могла себе представить, что почувствует, если узнает, как его поцелуй изменит ее. Она знала, что изменит, но не была к этому готова.

– Я вижу много возможных последствий выбора твоего отца, твоих сестер, – тихо сказал Моримарос. Она почувствовала запах сладкого, чистого вина в его дыхании. Девушке захотелось облизать губы. Его близость приглушила и гнев Элии.

Король продолжил:

– Твой выбор – загадка для меня.

– Все, что я делаю, очень просто, – прошептала девушка. – Я хочу жить с состраданием и следовать по пути звезд и земных святых. Я не могу нести ответственность за жизни, смерти, ярость и сожаление других.

– Я хочу… – Моримарос отвернулся от нее. Он покачал головой, потом повернулся посмотреть на тени, окружившие город, сделав его фиолетово-сине-серым с глубокими сумерками.

Она ждала продолжения, но король Аремории молчал. Казалось, он колебался и не хотел говорить вслух.

– Скажи мне, чего ты хочешь.

Он оперся на руки, вцепившись в каменные перила балкона. Король кивнул, призывая Элию коснуться его руки. Она сделала это, затем опустила руку на оранжевую куртку, чтобы деликатно положить свои пальцы поверх его. Поворачивая руку, чтобы соединить их ладони, Моримарос сказал: «Я хочу… заботиться только о том, чего хочу я, Элия Лир».

Эти слова были и душераздирающими, и неприятными, но когда имя принцессы у него прозвучало как имя королевы, Элия отняла руку и оставила его под звездами, открыв что-то новое о власти и о любви.

* * *

Сестра,

Я предпочла бы находиться вместе с тобой, чем доверять эти слова посланнику, подверженному ошибкам человеку, который может прочитать письмо, потерять его или передавать слишком долго. Однако так было всегда – я наносила чернила на бумагу и писала, не обращая внимания на это обстоятельство.

Сестра, во сне меня преследует какая-то птица. Огромная хищница, вцепившаяся в подоконник рядом с моей кроватью или находящаяся в центре моего северного алтаря, когтями царапающая гранит так, что тот кровоточит. Птица смотрит на меня, смотрит внутрь меня, и я спрашиваю ее, что она видит, но я не понимаю шипящие слова птицы на незнакомом языке. Я думаю, что это земной святой, возможно, под видом призрачной совы. Я спрошу у леса, когда буду проезжать, поскольку скоро мы доберемся до замка Эрригала.

Замок Коннли и прилегающие земли находятся в безопасности. Мой муж послал гонцов в каждую деревню и город, к звездным башням вдоль побережья и, в частности, к его слугам возле Бридтона, дорогая сестра. Обязательно скажи своему мужу. Вы не застанете нас врасплох.

Если бы только они разобрались между собой благодаря доверию в наших сердцах.

Можешь ли ты…

Гэла, я не знаю, смогу ли выносить ребенка…

Я не могу это отправить. Риган, ты не можешь отправить это.

* * *

Сестра!

Мы скоро отправимся в замок Эрригала, поэтому отправляй свое следующее сообщение мне уже туда.

Замок Коннли в безопасности, как и вся наша земля. Мой муж послал гонцов во все наши деревни и города, к звездным башням вдоль побережья и, в частности, к его слугам возле Бридтона. Мы не будем застигнуты врасплох Астором, дорогая сестра, но вы должны предполагать это. Вполне вероятно, мы останемся в Эрригале, пока не настало время ехать на север на зиму, тогда мы встретимся снова и наконец-то станем вместе королевами. Оставь нашего отца, если хочешь, или отправь его сюда, как пожелаешь. Он может принести пользу графу Эрригалу, если тот будет вынужден считаться с состоянием здоровья Лира. Бракох может присоединиться к нам, и, насколько я узнала от Коннли, Астор душевно привечает Гленнадоера.

Я открыла колодцы по всей земле Коннли и предлагаю тебе сделать то же самое в Асторе, независимо от твоего безразличия. Это самый лучший путь к сердцу Гленнадоера, поскольку его семье всегда нравились маги.

Существует сова, преследующая меня во сне, – большая, смуглая призрачная сова, которая, должно быть, посланник или земной святой. Двоюродный брат Коннли, Метис рассказал мне об олене, который лег на Иннис Роуд в тот же день, когда был Полуденный двор. Ветви его рогов были направлены к центру острова. Напиши мне, если услышишь и о других подобных вещах, ждущих нас на острове.

Я написала письмо Элии. Я надеюсь, ты права в том, что она должна вести себя как мы ей велели, и не поддаваться воле другого короля.

Твоя верная сестра-королева,

Риган.

Риган

Риган, леди Коннли, фактически королева, стояла практически голой, лишь тонкая белая сорочка свисала с ее плеч и спускалась чуть ниже колен. Она касалась своих бедер, небольшого живота, кончиков грудей, пятнистых от ранних утренних теней, прорезающих, как кружева, белый полог леса. На ней не было ни краски, ни драгоценностей, ни тапочек, и каштановые волосы ниспадали свободно, мягкими волнами. Ее глаза трепетали под закрытыми веками, а губы расслабились в глухой, нежной молитве на языке деревьев.

Молодая женщина поздоровалась с лесом, назвав свое имя и имя матери, а также имена матери и бабушек ее отца, затем огласила список отдельных земных святых. Босиком Риган подошла к краю мшистой скалы у ручья. Присев, она коснулась воды, прислушиваясь к ответу деревьев.

«Добро пожаловать, прекрасная ведьма. Мы знаем тебя».

Это было царство Броны Хартфар, но Риган пришла использовать силу Белого леса без помощи Броны. Женщина пыталась сделать это и прежде, но безрезультатно. Ребенок, которого Риган потеряла в прошлом месяце, был кульминацией всех усилий старшей ведьмы. Все дальнейшее зависело от Риган. И родить ребенка она должна: от этого зависели перспективы Иннис Лира, а также ее отношения с Коннли. Он любил ее, но если Риган не родит следующего правителя, муж сосредоточит всю свою решимость, чтобы забрать остров у Астора. И он не будет волноваться, если Гэла исчезнет в процессе этого.

Коннли когда-то были королями, и он станет им снова, добившись тем или другим путем. Это беспокоило Риган, буквально воспламеняло ее – его благородная ярость и доверчивый солнечный свет для ее темных, непостоянных теней. Они могли поглотиться и объединиться в славный рассвет, но для защиты семьи требовалось разрешить проблему Риган. Ее муж настаивал:

– В середине зимы ты должна заслужить благословение острова перед своей сестрой, это должно быть просто. Ты уже королева острова – слышишь его голос, истекаешь его святой водой. Нет другого пути.

– Я не хочу отнимать его у моей сестры.

– Ценой чего, Риган? Всегда ждать, когда восстанет Астор, а Гэла будет огрызаться, стереть свое имя из истории, без собственной крови, но дать этой земле жизнь. А что насчет твоих снов? Возможно, когда ты станешь королевой, предопределенной звездами и благословенной островом, вода корней и звезды дадут нам ребенка. Ты об этом не задумывалась?

Риган не задумывалась, хотя и видела, что Коннли уже давно был в этом убежден. Молодая женщина не думала, что он что-то скрывает от нее. Она попросила: «Дай мне время снова попробовать с ребенком, показать тебе, что я могу и что он будет. Перед самой длинной ночью».

Коннли согласился, но настоял на том, что они отправятся в замок Эрригала, и Коннли угостит графа и обезопасит давние альянсы между их семьями. В качестве подготовки к войне с Астором, на случай, если приливы и отливы изменятся или даже в качестве защиты от вторжения, если Элия сдастся, как он предполагал.

Гленнадоер уже на их стороне, как того требовал Коннли, и они сделают все, чтобы напомнить Эрригалу об их лояльности.

Земля Эрригала была пустыней с залежами железной руды. Риган беспокоилась о своих шансах забеременеть тут, а тем более – вынашивать ребенка.

Тем не менее это было рядом с Белым лесом, чистым сердцем острова. В некоторых местах древние деревья склонились так густо, что можно было идти только на ощупь: ни свет звезд, ни Луны не сиял на черной земле. Неизвестные звезды могли родиться здесь. И этот древний звездный собор ждал где-то внутри, разрушенный и одинокий. Если бы Риган могла найти его, открыть святой колодец, то, возможно, вода корней могла бы восстановить ее утробу. Возможно, ее мечты принесут мир, а не спешку или отчаяние. Она должна была сделать что-то, о чем ранее не слышала ни от целителей, ни от ведьм. Если она – союзница воды корней, то об этом ей должен сообщить лес. Риган вошла в холодный ручей с поднятыми волосами, наслаждаясь дрожью, ее бедра покалывало, а спина похолодела. Она опустилась на колени, и бедра раздвинулись достаточно, чтобы впустить воду внутрь нее. Солнце не пробивалось сквозь изогнутые ветви дуба, раскинувшегося на этом узком участке ручья – сплошная тень. Риган опустила руки в воду, зарывшись в ил и камешки. Крошечная рыбешка метнулась прочь, и молодая женщина услышала кваканье лягушки. Голос великого дуба, смешавшись с ветром, произнес:

– Это место очищения, дочь моя. Добро пожаловать.

– Очисть меня, – попросила Риган, брызгая водой на лицо.

Влага стекала по ее шее, вызывая ощущение ледяных пальцев, перемещающихся за шиворот и грудь. Вода из ручья текла вокруг ее бедер и живота, нащупывая изгибы ее ягодиц и щекоча подошвы. На мгновение молодая женщина пожалела, что не привела сюда Коннли – заглубить его семя внутри нее, под этим дубом и в этом ручье.

Риган провела руками по бедрам, высоко поднимая мокрую рубашку. Одна рука двинулась вверх, надавливая на грудь, на сердце, другая соскользнула во тьму, туда, где жило ее удовольствие. Она с помощью пальцев распахнула саму себя, прошептала благодарственные слова лесу, зовя Древо матерей, Птицу мечты и Святого червя. Склонившись над собой, Риган тряслась и задыхалась, не прекращая молитвы, пока не застонала от страсти, и слова ее гремели, шипели на языке деревьев и звучали, точно ветер через ветви, на длинной вересковой траве, напротив грубых горных вершин. Эта мольба словно проталкивалась сквозь зубы, тяжелая, с желанием и любовью.

Риган стала больше себя самой: кусочком леса, с корнями и ветвями костей, лианами волос, цветами там, где должны быть губы, лишайник затвердел в ее пальцах, а черная летучая мышь разворачивала свои ночные крылья в ее утробе. Она трепетала и царапалась, потом завизжала, когда Риган закричала, проливая свое волшебство и удовольствие в ручей, в эту вену острова.

Вода покрыла ее тело, когда Риган вытянулась на спине, только губы, нос, ресницы и пальцы ног над водой. Она была горной рекой, вокруг которой скатывались ручьи, делая ее более гладкой, полируя ее кожу светящимся коричневым и серым.

– Скажите мне, где найти пупок леса, – сказала Риган, и ее голос эхом отозвался в собственном черепе под звуком воды. – Или скажите мне, как увидеть, что со мной не так. Прошу вас, корни моих матерей, деревья и птицы этого острова, пожалуйста. Я должна родить ребенка, который будет любить вас, править вами и будет в ответ полностью вашим.

– Бан!

Риган нахмурилась. Его имя резко прозвучало на языке деревьев.

Был ли это ответ?

– Идет Лис.

Под нашими ветвями, в тени голосов.

Железо и дым, зубы и тоска.

Лис!

Риган резко села. Вода стекала с нее, и молодая женщин, пригнувшись, поднялась на руки и колени. Она всматривалась в сине-зелено-коричневый свет, на то, как деревья и дерзкие поздние цветы ползли навстречу солнечному свету, обнимая липу и ясень. Голубые птицы танцевали, дразня друг друга; белка цокала над молодой женщиной; мелькнула тень кого-то другого.

«Тихая птица, призрачная сова», – подумала она. Мягко жужжали насекомые. Ни Лис, ни человек не могли нарушить ее одиночество. Вдруг…

Мерцание бледно-серого.

Она стояла и смотрела, как несколько лунных мотыльков летели на юго-запад, в замок Эрригала. Слишком много, чтобы быть естественными, и пока Риган изучала их, еще три прилетели, порхая, как снег.

Риган вылезла из ручья, и вода раскрасила ее льняное белье на теле – земной святой, восстающий из летнего сна. Риган быстро взяла длинную куртку, в которой пришла, скользнула влажными руками в рукава, натянула капюшон на тяжелые мокрые волосы. Она оставила свои тапочки с кожаными подошвами, уютно устроив их во мху, и молча последовала за мотыльками.

Они повели ее по короткой, простой тропинке прочь от дуба и ручья, между двумя склоненными корявыми вишневыми деревьями в направлении поляны.

В центре, спиной к ней стоял мужчина. Рубашка была сброшена вместе с поясом для меча и короткой черной курткой. Татуировки виднелись на его загорелой коже, вырисовывая мышцы в сильнейшее оружие. Пот блестел в изгибе его спины. Волосы были наполовину заплетены в крошечные косички.

Две дюжины лунных мотыльков, белых и кремово-серых, взгромоздились ему на плечи, и мужчина разрешил это, оставаясь неподвижным, как глубоко укоренившееся дерево. Они нежно махали крыльями вверх и вниз, одаривая его крошечными поцелуями. Как будто он сам был земным святым.

Лес ответил ей тем же.

Риган улыбнулась, когда он наклонил голову, слушая мотыльков. Молодой человек был колдуном. Она сняла с головы большой капюшон, чтобы прохладный лесной воздух мог поцеловать мокрые волосы.

Бан плавно обернулся. Половина мотыльков поднялась на ветру, порхая вокруг его головы. Остальные остались цепляться за его кожу и махать крыльями.

Бана Эрригала девушка помнила только незаконнорожденным малышом, любящим ее сестренку. Теперь он вырос красивым, прямо в дикой природе. Жесткий путь голодного волчьего принца. На одной его руке выше локтя медленно сочилась кровь.

Лис Бан, как его называли в Летней резиденции.

Лис Бан, столь любимый лесом.

Бан Лис был ее ответом.

– Леди Риган, – мягко сказал он на языке деревьев.

– Лис Бан, – ответила она в том же духе.

Вишневые деревья вокруг хихикали, роняя крошечные овальные листья, подобные конфетти.

– Вы – ведьма, – сказал он, пораженный, – и в ближайшее время станете королевой.

– А ты не только хороший солдат, но и колдун.

Лис поклонился, казалось, он был не в силах оторвать от нее глаз.

Риган снова взглянула на мантию из мотыльков, которую он носил. Пожимая плечами, словно Лиса щекотали их крошечные ножки, Бан произнес:

– Они принесли сообщение от мамы. Она напоминает мне, что я был дома несколько недель и не навестил ее.

На мгновение Риган уставилась на него, словно Бан Эрригал являлся уловкой Белого леса, но потом она все вспомнила.

– Брона Хартфар – твоя мать, я была рядом, когда ты родился, потому что моя сестра Элия родилась в тот же день. Наши матери жили в Летней резиденции.

Что-то промелькнуло в глазах Лиса, хотя он даже не моргнул, когда Риган упомянула имя Элии. Все инстинкты побуждали ее влезть в этот щекотливый вопрос, и Риган шагнула вперед:

– У вас с Элией в детстве была любовь.

Мотыльки сорвались с Лиса Бана, хотя Риган не заметила никакого изменения его позы. Молодой колдун ничего не отвечал, но удерживал взгляд средней дочери Лира.

– Я только хотела сказать, юный Бан, – произнесла она, успокаивая, – что когда-то моя младшая сестра доверяла тебе, как доверилась бы тебе и сейчас.

Бан с трудом сглотнул и посмотрел на воду, все еще блестящую на ее лодыжках:

– Ты не носишь обувь.

– Я была в ручье, к северу отсюда, умоляла лес оказать мне свою поддержку. Старый дуб, пьющий из этого ручья, произнес именно твое имя, то есть дал ответ на вопрос, который я не знала, как задать.

– Что случилось?

Бан подошел к ней поближе, юношеская озабоченность в его хмуром взгляде и сдвинутые брови серьезно контрастировали с обычными мужскими реакциями на Риган.

В ответ Риган подошла к нему в центре вишневой рощи и опустилась на колени, на пучок короткой серой травы, обхватывающий ее куртку как юбку.

Бан опустился на колени:

– Скажите, что я могу сделать, миледи.

Риган поднесла к нему руки ладонями вверх, и он скользнул своими по ее. Расстояние между их ладонями было горячо и покалывало легкими искрами.

– Мы подходим друг другу, – сказала Риган, улыбаясь максимально доброжелательной улыбкой, в какой она редко практиковалась перед зеркалом за неимением необходимости. – Мы оба – длинные, мощные родословные корни Иннис Лира.

Лис кивнул. Его пальцы стучали по ее костяшкам.

Она отметила, насколько Бан был грубо привлекателен. Его губы приоткрылись, мышцы груди напряглись. По крайней мере, пять магических шрамов. Некая неукрощенная отметина в складке его рта, беспорядочные косы, толстые полосы мышц. В постели Риган и Коннли никогда не требовали друг от друга элегантности. Его дикость дополнила бы их отношения.

Риган сказала:

– Я хотела бы продолжить свой род, Лис, но не могу выносить ребенка, чтобы он родился.

Тут ее голос сорвался.

– Прости, – пробормотал Бан. – А моя мать – она пыталась помочь?

– Да, но только с зачатием и повышением потенции. Мне нужно сейчас углубиться в себя, чтобы увидеть достаточно емко свою проблему. Брона не войдет в меня так – она не рискнет моей жизнью.

Молодой маг отклонился, хотя и не пытался отпустить ее руки.

– Не знаю. . Я не войду внутрь тебя.

– Мой муж уничтожит тебя, если ты попытаешься, Бан Эрригал, – произнесла Риган, – и я ему помогу. Я не это имела в виду. – Риган улыбнулась своей самой опасной улыбкой, так как она поняла, что именно он произнес.

Бан откашлялся. Ветер дрожал в ответ, шепча вокруг:

– Хорошо, хорошо, деревья Иннис Лира одобряют этот альянс.

– Значит, ты тоже не ищешь власти? Для Броны это важно.

– Вы укоренены с магией, но не только Иннис Лира?

– Я в союзе с лесом Аремории, – просто ответил молодой мужчина.

– А ты железный, – ее ногти впивались в мякоть его запястья. – Ты выкован не так, как я, не так, как твоя мать. Я воспользуюсь твоей интуицией, идеями и силой.

Ее слова заставили Лиса гордо поднять подбородок. Риган спрятала небольшую триумфальную улыбочку за тихие и умоляющие нахмуренные брови:

– Помоги мне, Лис Бан.

В ответ он склонился над их руками, развернул их, чтобы поцеловать пальцы Риган.

Лис

Бан вышел из-под холодного покрова Белого леса рядом с Риган Коннли. Сердце его билось быстрее, чем у лисы.

Он то и дело поглядывал на женщину краешком глаза. Она намеренно улыбалась. Ее пальцы на крае его рукава были холодными. Теперь на молодой женщине был темно-красный халат и кожаные тапочки, которые лежали рядом с ручьем и которые Риган затем принесла. Риган – немного выше Бана и на шесть лет старше, красивая, как солнце на зимних деревьях. Когда он взглянул на нее, с ее губ сорвался легкий вздох. Бан точно знал, что и он почувствовал ответный трепет в спине.

Встреча с ней, почти совсем такой же обнаженной, как и он, в элегантной белой одежде, блестящей от воды, с магией, искрящейся в воздухе и скользящей между ними. Неудивительно, что он почувствовал некоторое влечение. По крайней мере, Лис Бан мог распознать его.

И Риган попросила Лиса о помощи.

Она явилась ему как дух элегантного ясеня, как старый земной святой, как ведьма. И, подумал Бан, уже в качестве королевы. Когда он стоял рядом с ней, буйные корни Иннис Лира, казалось, успокоились. Несмотря ни на что, это его тоже успокоило.

Как только они оба забрали свою одежду, как только Риган быстро смотала мокрые волосы в низкий узел и помогла перевязать рану, все еще зиявшую на его руке со щитом, Бан спросил ее, почему они с мужем приехали в Эрригал.

– Навестить твоего отца, – ответила Риган.

Он подал ей руку, когда она перешагивала через камни, чтобы подняться вверх по тропинке.

– Чтобы убедиться в его преданности Коннли.

Риган быстро улыбнулась:

– Она сильна?

– Насколько мне известно, да.

– Он был в смятении, когда мы приехали сегодня утром. Я ушла от мужа и него, поскольку Эрригал сказал что-то о предательстве сына. Он не тебя имел в виду?

Бан с легкостью изобразил горе и беспокойство на лице:

– Мой младший брат, Рори, законный сын. Он проявил свое желание стать графом раньше, чем мой отец умрет.

Пальцы леди обвились вокруг его запястья:

– Мне очень жаль, Лис.

– Я был в лесу, искал его следы.

Бан покачал опущенной головой. Он говорил полуправду: прошлой ночью мужчина посоветовал Рори идти в Хартфар, где он мог бы найти укрытие. Потом Бан вернулся домой и солгал отцу, что Рори сбежал. Эрригал проявил дикую ярость и небывалое горе, и сегодня утром перед рассветом Бан оставил все еще пьяного отца, чтобы провести несколько человек по следу Рори. Это было нетрудно – шептаться с деревьями и просить стаю ворон отвлечь их всех от пути, по которому шел след его брата. К полудню все разделились, и Бан остался один. Он воспользовался случаем, чтобы погрузиться в лес, отдать немного крови корням деревьев и поздороваться. От его матери поступали сообщения на крыльях мотыльков и поцелуях ветра. Тогда появилась Риган.

– Вы его нашли? Это он нанес тебе рану на руке? – спросила она.

Бан кивнул, хотя сделал ее сам, зная, как необходимо резать, чтобы сымитировать вражеское нападение. Он вздохнул и сделал свой голос хриплым:

– Мы сражались, но он сбежал.

Риган остановилась, коснулась щеки, на которой Бан использовал свой длинный нож, и стряхнула несколько капель крови. Она провела большим пальцем по его шершавому подбородку и продолжила путь дальше.

Вместе они вышли на болото к крепости Эрригала, мимо железных труб. Риган и Бан шли под руку. У ворот крепости кроваво-красный флаг Коннли присоединился к зимним голубым знаменам Эрригала.

Лису Бану надо было отчитаться перед Моримаросом.

Но сначала он должен встретиться с герцогом и солгать отцу.

Молодой человек проводил леди Риган через палаты в старый большой зал, но герцог и граф находились не там. Нет, они удалились в бывшую библиотеку, где Эрригал занимался с тех пор, как его жена вернулась к своей семье лет десять назад.

Маленькие окна выходили на самый северный, самый узкий участок палаты, от крепостной стены и вверх по скалистой, бесплодной горе к чистому голубому небу. Сурово и красиво, и очень символично – железный хребет Иннис Лира.

Эрригал опустился в большое кресло рядом с очагом, в котором плясал сильный огонь. Большой кубок вина находился на его коленях. Эрригал покачал головой и тихо что-то пробормотал. Коннли стоял у окна.

Когда Бан и леди Риган вошли, Эрригал едва шевельнулся, но Коннли сразу повернулся.

Герцог был высоким человеком, хотя и не широким, с прекрасной осанкой, в сверкающем одеянии. Он был на несколько лет старше Бана. Солнечный свет из окна выделял золото в его волосах, горбинку на длинном носу, острый угол губ герцога. У Коннли не было бороды, но она ему и не требовалась – он не хотел скрывать свою очаровательную улыбку. Жесткий покрой его красной бархатной рубахи делал герцога более смелым, дерзким. Золото и драгоценности сияли на его груди, на поясе и на его пальцах, и в небольших цепях вокруг лодыжек его ботинок. Меч герцога покоился в пристегнутых ножнах, которые не защищали лезвие от износа, но демонстрировали блеск и совершенство стали. Лис Бан считал его гордым и опасным, вспоминая истории о холодном характере Коннли: прогневайте или предайте его, и ваша жизнь закончится быстро и внезапно. Преданность, как отмечалось, была свойственна Коннли. Его присутствие, безусловно, поможет полностью настроить Эрригала против Рори, хотя и сделает эту игру практически смертоносной для брата Бана. Ему придется потрудиться, чтобы держать Рори подальше от герцога. Бан поклонился. Он уже все разглядел. Риган зашагала по деревянному полу в сторону мужа.

В его руках она стала такой же сияющей и совершенной, как меч у Коннли на боку. Не ведьма, а гладкое оружие для гостиных и большого зала, идеальная алебарда, прибитая к стене как обещание наказания – соблазнительный вес подразумеваемого насилия. Герцог поцеловал Риган в губы, и Бан вспомнил о ее проблемах с рождением ребенка. Это должно было тяготить их обоих. Он поможет, если сможет, потому что это не помешает планам Моримароса. Он старался не задумываться о собственных мотивах.

Риган повернулась в объятиях Коннли и сказала:

– Это, любовь моя, Лис Бан. Он вывел меня из леса.

– Ах, Бан! – Эрригал вскочил на ноги, прежде чем герцог успел заговорить, и уронил чашу с вином. – Ты нашел предателя, который был моим сыном?

– Сэр, – холодно сказала Риган, – он истекает кровью. Я позаботилась о его ране, как могла, но ее должен увидеть хирург.

– Бан! Злодей сделал это с тобой?

Бан легко притворился ошеломленным сразу между трех человек. Герцог Коннли смотрел на него пронзительными голубовато-зелеными глазами. Бан сказал, глядя на Коннли, но слова относил отцу:

– Он ответственен за это, да, сэр, однако…

Лицо Эрригала под бородой сделалось красным:

– Этот предатель! Ах, Коннли, в какое же для нас время ты здесь находишься! Но я был прав, чувствуя наихудшее. Мой настоящий сын сбежал из-за измены, из-за заговора с целью причинить мне вред, а здесь остался мой второй сын, очень верный. Он пострадал за подлость своего брата.

Бан стиснул зубы, выслушивая чушь от своего отца. В нем боролись презрение в голосе и в выражении лица, когда Лис Бан заговорил:

– Я нашел его, отец. Нашел брата и обвинил его – я ничего не мог с собой поделать – и настоял, чтобы он вернулся со мной. Я сказал, что он должен ответить за то, что написано против тебя, и он сказал… – Бан закрыл глаза, словно почувствовал какую-то внутреннюю боль.

По правде говоря, это была не игра: он действительно неприятно ощутил себя, хотя и не ожидал этого.

Не забывая о короле Аремории, Бан продолжил:

– Просто если я приведу его домой, он скажет, что все идет от меня. Он обвинил бы меня, ведь Рори – ваш законный сын и благословен звездами, а я бастард, который прячется под темным небом.

– О, коварный плут, – сплюнул Эрригал. – Пусть он порхает пока. Но его найдут.

– В самом деле, – сказал Коннли. – Вся наша сила предназначена для тебя, граф.

– Мне очень жаль, отец, – сказал Бан.

Эрригал вдруг загоревал:

– Я думаю, мое старое сердце трескается. Я знаю, что ощущал король, конечно, когда ваша сестра отказала ему, леди Риган. Как милостив он в в своем оправданном гневе!

Бан резко повернулся – Риган положила холодные пальцы ему на щеку и нежно погладила.

– Вот, молодой Бан, – произнесла она. – Ты служил своему отцу, а предатель не заслуживает твоей боли.

Лис посмотрел в ее холодные карие глаза цвета мелких лесных ручейков.

– Спасибо, миледи, – пробормотал он.

Риган успокоила молодого мужчину печальной улыбкой:

– Не проводил ли твой грязный брат свой последний сезон среди вассалов короля?

– Верно, – ответил Эрригал.

– Тогда, может, – продолжила Риган, – причина вот в чем: слуги короля стали грубыми и жадными под опекой моего отца. Они, вероятно, подвели Рори к этой идее, чтобы получить доход, который он заработает как Эрригал после вашей смерти, для себя.

Бан сделал быстрый вдох. Какой простой вариант предложила дама; он жалел, что не подумал об этом сам. Возложить вину на слуг короля! Он хотел поцеловать ее пальцы, но смотрел вниз, чтобы она не заметила его внезапного ликования. Дочь Лира поможет ему погубить своего отца, знала она об этом или нет.

Молодая женщина предложила:

– Пойдем, я отведу тебя к хирургу, который сможет нормально посмотреть твою рану.

Герцог поймал ее взгляд. Она кивнула, и Коннли сказал:

– Лис Бан, ты должен вернуться. Я обсуждал некоторые вопросы будущего этого острова с твоим отцом, но, думаю, ты тоже должен их услышать. Ты показал себя достойным.

Коннли взял руки жены в свои, отняв их от рук Бана, но похлопал Лиса по спине, выражая свое одобрение. Красивое лицо герцога было близко, не казалось слабым или грубым.

– Это был мой долг, сэр, – смиренно произнес Бан.

Коннли улыбнулся:

– За такую смелость ты станешь нашим.

Лис вздрогнул, поняв подтекст слов мужчины.

– Я буду служить вам, как бы то ни было, – сказал он, кланяясь.

Герцог отпустил Лиса, а Эрригал налил еще вина себе и Коннли.

Эрригал снова и снова качал головой, пьяно вздыхая:

– Что же за проклятые звезды тянутся по нашим небесам.

Глаза Коннли и Риган встретились, и Бан прочел в них общую мысль: речь шла не о поклонении звездам, а о более кровавых вещах. Риган протянула ему свою руку, и Бан восстановил дыхание, прежде чем взять ее. Он целовал пальцы принцессы, а сам размышлял, как ей помочь. Возможно, существовали какие-то детали заговора, которые следовало оставить в стороне, докладываясь королю.

Хорошо или плохо, но это было место высадки Бана.

Гэла

Гэла встала с кровати и накинула на плечи тонкий халат. У нее болело лицо, куда муж ударил молодую женщину, и этот человек не давал ей покоя. Небо было темным, а комнаты Гэлы еще темнее – в них не было ни звезд, ни свечей. Ее босые ноги замерзли, потому что она сошла с ковра на камень. Гэла засунула руки в рукава и крепко завязала халат на талии. Она подняла руки, чтобы проверить, на месте ли шарф, повязанный на ее волосах.

Кольцо с рубином Астора сверкало на ее пальце, и Гэла прижала его, когда подошла к узкому окну. Когда-то оно было бойницей, прорезь для стрелы с широким подоконником, но там, где она наклонилась, он сузился до размера ладони. В бывшей бойнице было установлено оконное стекло, и отсюда Гэла смотрела на маленький темный двор, но внизу ничего не было видно.

Принцесса подняла голову, чтобы посмотреть на бархатное небо, но не смогла разобрать на нем звезд – небо было сплошным оттенком пурпурного. Стояла ли Риган под этим небом, под сердито шепчущими деревьями? Пыталась отчаянно найти свое плодородие? Или она лежала с мужем, наслаждаясь телесными утехами и проклиная себя за то, что получала удовольствие от того, что отказывалось ей служить?

Однако в глазах Риган в Летней резиденции таилась дикость. Гэла сомневалась, что кто-то еще мог это заметить, возможно, только Коннли. Это очень беспокоило Гэлу. Она видела фанатизм в другом лице – отцовском. Они всегда планировали совместное правление с Гэлой в роли королевы и Риган-матерью в роли второй по старшинству, однако теперь Гэла подозревала, что чем раньше она укрепит свою власть и убедит Риган отдать корону, тем лучше для всех. Проклятый Коннли агитировал за Риган, а Лир в своей ярости признал старшую и среднюю дочерей равными наследницами.

В черном дворе внизу двигалась бледная фигура.

За ней следовали двое слуг Астора, узнаваемые по цвету их рубах.

Это был ее отец, скользящий как призрак.

Что-то сжалось внутри Гэлы: раздражение, страх? Гэла предпочла бы первый вариант, но холод последнего был неоспорим.

Утопив страх во вспышке гнева, Гэла сунула ноги в сапоги и натянула длинную льняную рубаху, заменившую халат. Она взяла нож и, не дрогнув, прошла сквозь темноту к двери ее комнаты, распахнула дверь, к удивлению дремлющей в ожидании ночных приказов горничной. Девушка вскочила на ноги и пробормотала вопрос, но Гэла шикнула на нее и приказала остаться.

Принцесса пронеслась мимо, в элегантном, бурном шторме ярких теней и сверкающей розовой шерстяной одежды.

Узкая лестница вела вниз в маленький внутренний дворик, по форме напоминающий длинный треугольник с обрубленным углом. Часть скамеек была сложена в коротком конце. Недалеко от этого места древний колодец провалился сквозь фундамент и скалу в сторону воды, намного ниже. Когда-то это был источник сильной корневой магии, и Риган всегда набирала из него воду в бутылки, когда посещала источник. Теперь он был закрыт.

Гэла нашла Лира стоящим неподвижно рядом с этим колодцем. Он вытянул шею и смотрел на небо.

Молодая женщина присоединилась к нему, не обращая внимания на слуг. Тучи рассеивались, заслоняя звезды.

– Ты должен уже быть в постели, – сказала Гэла, отказываясь смотреть отцу в лицо.

В этом колодце беззвездного двора он был единственной бледной луной.

– Я не могу найти Далат! – прошептал Лир.

Гэла дернулась в сторону. Ее рука сжала нож. Если он закружится слишком быстро, она могла бы сказать, что он напал. Старшая дочь может выпотрошить Лира и сказать, что его покинул разум.

– Ее звезд больше нет. Что это значит? – с любопытством и без паники спросил Лир.

– Далат мертва, – произнесла Гэла таким же безжизненным голосом.

Лир повернул голову:

– Она не собиралась умирать до твоего шестнадцатилетия.

– Это было двенадцать лет назад, Лир.

– Нет, нет, нет, – прошептал он.

Он казался нормальным, несмотря на темный блеск беззвездной ночи в его глазах, несмотря на брызги на его серо-коричневой шевелюре. Во взгляде, когда он смотрел на дочь, не было ни безумия, ни рассеянности.

«Это хуже, – подумала Гэла, – чем если бы он явно впал в безумие. Его слова звучат рационально и спокойно – много ли это значит, если его разум пал? Если бы она убила его, если бы здесь не было слуг, она могла открыть колодец и выбросить его тело. Каково это королевской семье – принести жертву водам корней!» Она подозревала, что даже Риган не станет спорить.

– Я еще этого не сделал. Звезды не в порядке, – промолвил он. – Значит, она не могла… умереть.

– Не сделал что? – вскрикнула Гэла, схватила его за плечо и подтолкнула нож к подбородку отца. – Что ты сделал?

Она это знала, давно подозревала. Ее отец никогда не отрицал своей вины, никогда не защищался.

Лир отпрянул прочь. Гэла стояла прямо, держа его, когда слуги подбежали близко: одни задыхаясь, другие – застыли в осуждении. Пусть они будут недовольны или напуганы. Король не будет осужден. Она медленно опустила нож, прижимая холодное лезвие к его шее.

– Иногда ты выглядишь как она, наш первенец, – сказал Лир, нахмурившись, в его голосе скользило мрачное любопытство, он как будто не подозревал, что нож смертельно опасен для его персоны. – Только вот моя Далат была полна любви, а у тебя ее нет.

– Я любила мать, а ты все уничтожил. Если у меня не останется любви, то это – твоих рук дело.

– Да, наверное, и моих, и наших звезд. И эти звезды… – Лир снова вывернулся, и Гэла это учла.

Старый король тяжело вздохнул и пожал костлявыми плечами. Он отвернулся от дочери и зашаркал босыми белыми ногами. Слуги помчались следом, один из них – молодой – оглядывался на Гэлу в шоке и горе.

Гэла осталась одна в черном дворе. Она опустилась на край колодца. Шероховатый черный камень блестел от сырости, хотя деревянная крышка была заперта, и не было дождя.

Тишина и темнота окутывали ее, и Гэла задалась вопросом, об этом ли она мечтала.

Элия

Библиотека королевы в Лионисе занимала три нижних этажа самой восточной башни – яркая круглая комната с книгами, свитками и диковинами со всего мира. Балконы из дерева в форме полумесяца выступали из полок на уровне второго этажа, заполненные небольшими столами и мягкими стульями для питья кофе. Изящные лестницы давали доступ ко всем полкам, даже к тем, которые располагались над вторым этажом, хотя, конечно, было неуместно для высокородной дамы карабкаться туда. Аифу, как и дам королевы и принцессы, часто посылали наверх, словно белок, чтобы принести необходимые вещи.

Хотя на главном этаже для чтения имелось множество мягких и низких стульев и несколько диванов, покрытых светлым деревом и бархатом, находившихся рядом с очагом. Старшая королева Калепия и ее дочь Ианта, дважды принцесса, чаще всего сидели за деревянным столом в самом центре, небрежно обсуждая новости и придворные происшествия; иногда вместе с посетителями или гостями, но чаще всего – вдвоем, в знакомой обстановке. Иногда Калепия и Ианта приглашали Элию присоединиться к ним, но она предпочитала по утрам садиться вместе с Аифой на один из балконов, видимых, но не совсем доступных.

Элия взяла чашку кофе и вдохнула насыщенный горький запах. За два дня своего изгнания она получила подарок от торговца Третьего королевства, пожелавшего, чтобы та запомнила его имя. «Хотел подарить вам вкус дома», написал некий мужчина, не понимая, что это причинит ей боль, ведь Иннис Лир был ее домом, а не поймы и пустыни Третьего королевства. Это и было основной причиной ее теперешнего разногласия с Аифой: они шепотом спорили, должна ли Элия справляться с постоянным потоком указаний и писем от других людей, приближенных к ней. Аифа не видела поводов отказываться от визита коалиции иностранных торговцев, который должен состояться завтра в зале заседаний возле гавани, а Элия не видела в этом смысла. Она хотела домой и не могла заставить себя заботиться о том, что находилось у нее перед глазами.

– Лишь несколько торговцев из Третьего королевства, – повторила Аифа.

Элия сжала хрупкую чашку в ладонях:

– Однако они-то и самые приоритетные, как ты знаешь. Надо будет встретиться со многими из этих торговцев. Я не… готова к встрече с ними и к их ожиданиям.

– А вдруг они часть семьи твоей матери? Откуда же ты знаешь? Что, если они смогут тебе помочь? Убедить Моримароса не торопиться? Ты сама говорила, он не хотел нападать на нас.

Аифа говорила быстро и резко, чтобы ее голос не усилился, как получилось вчера: на ее случайное восклицание обратили внимание старшая королева и принцесса, и в течение дня больше не обсуждали при ней ничего важного.

– Тебе неинтересно с ними познакомиться? – настаивала Аифа.

– А тебе?

– Да! – недоверчиво рассмеялась Аифа. – Очень. Я сблизилась с ними в то время, когда мы ехали мимо порта Комлак, когда один из кораблей находился на причале.

Элия вспомнила тот день: отец торопил их, обещая, что там не будет болезненных воспоминаний при посещении людей Далат. Одно упоминание имени матери причиняло ей боль, и дочь поверила отцу.

Кайо вел переговоры за Лира, когда дело касалось Третьего королевства.

– Тогда, быть может, Алсаксы?

– Алсаксы относятся к Эрригалам, вовлеченным в производство железа, – мрачно произнесла Элия.

Аифа вздохнула:

– Ты никого не избегай, принцесса. У тебя могут быть гости и друзья. И семья.

Элия прикусила губу, думая о том, как придворные Лиониса обращались с ней. Они знали, кто такая Элия, только по тому, как она выглядела. Тату на коричневом лице отмечало индивидуальность девушки, желания и юмор. Она бы никогда не позволила себе такое в Иннис Лире. Это звучало глупо, но дома она была лишь странной, легко идентифицируемой принцессой, изолированной, но по семейному положению, а не людьми. Она была их принцессой, и она желала именно того, чего желали они, находила забавным то, что делали они. Здесь, в Аремории, весь вес политической истории убедил людей, что они знают Элию еще до того, как она начала действовать или заговорила, несмотря на то, что ничего не знали о ней, кроме имени и внешности.

Аифа не вполне понимала, что никто не смотрел на Аифу так, как смотрели на Элию.

Могла ли она хотя бы представить себя здесь королевой?

– Мои сестры будут в ярости, Аифа, – сказала Элия извиняющимся тоном.

Глаза Аифы сузились.

– Я не заслужила их гнев, – произнесла Элия и коснулась тонких запястий Аифы. Та, не привыкшая к такому физическому выражению привязанности со стороны Элии, успокоила подругу и поставила кофе. Прошло четыре дня с момента ужина с Моримаросом и три с тех пор, как Элия написала сестрам. Они получат письма или сегодня, или совсем скоро.

Сестра, – написала Элия, переписывая одно и то же письмо дважды, стараясь не написать ни одного слова, которое могло бы заставить сестер думать, что она что-то замышляет. – Я остаюсь супругой лишь относительно себя и звезд и веду переговоры с Моримаросом, правителем Аремории, за независимость Иннис Лира. Он видит слабость в раздробленности нашего правительства, и он не из тех, кто хочет этим злоупотреблять, но близость к нам делает его собственную страну уязвимой. Он убежден в мире на данный момент, но это только временно: пока наш отец сходит с ума и ничего между нами не улаживается, его угроза нависает над нами. Я верю, этот король не будет слишком воинственным или хищным, в отличие от его совета, но его терпение по отношению к трещинам, созданным нашим отцом, не будет длиться вечно.

Пошли ко мне сюда нашего отца, чтобы он переждал со мной середину зимы. Позволь мне позаботиться о нем в соответствии с отцовским возрастом и умом, пока вы обе приспосабливаетесь к новым ролям и укрепляете Иннис Лир. Прекращайте вражду между вашими мужьями и заставьте их прийти к согласию, либо по отдельности, либо вместе. Покажите мне и этому королю, что есть надежда на сильный, независимый Иннис Лир.

Ответы сестер многое скажут ей об их намерениях.

– Леди Элия! – позвала снизу принцесса Ианта. – Присоединяйтесь к нам!

Благодаря женщину, положившую конец этой дискуссии, Элия кивнула Аифе, и та перегнулась через балконные перила, чтобы утвердительно помахать.

Элия взяла чашку с кофе и пробралась через узкое пространство между книжными полками вниз по ровной узкой спиральной лестнице на первый этаж.

За круглым столом сидели Старшая королева и сестра Моримароса, они пили пряное, горячее молоко из обрамленных жемчугом кружек.

Калепия, как и ее сын, была человеком прямолинейным и пользующимся неопровержимым авторитетом. Она носила практически только красное с оранжевым и белым – цвета Аремории, серебряные браслеты, напоминающие броню, чтобы напомнить любому, кто подходил, что она все еще была олицетворением закона. Седина уже встречалась в ее шафрановых волосах, но вместо того, чтобы покрыть их вуалями или венцами, как большинство женщин, Калепия носила дамские белые и серебряные ленты, делающие акцент на ее возрасте и создающие ее королевскую прическу такой, в какой она и нуждалась. Так же, как и у ее сына, рот королевы выглядел благородным и мягким в моменты невозмутимости.

Дочь, Ианта, не унаследовала от матери ни рот, ни гладкую кожу, поцелованную солнцем. Она была бледнее и менее красива, чем ее мать и брат, поуже в лице, менее экспрессивна, но круглее в теле и счастливее, что выливалось в смех и уверенность. Ей было комфортно в своих привычных ролях – мать, сестра, дочь – так же, как и ходить по мраморным полам тронного зала. Ианта даже могла победить Гэлу, как часто думала Элиа, хотя это и выглядело бы как столкновение между естественными сезонами: улыбчивого, полного лепестков лета и кровавой, хрупкой, боевой осени.

Элия склонила голову перед Калепией и улыбнулась в знак доброго утра Ианте. Они велели ей сесть. Аифа заняла место служанки у двери. Старшая королева начала рассказывать очаровательную историю о своих детях, когда они были маленькими и боролись за один тонкий томик стихов о животных. Это была простая борьба, когда прятали том от одного, пока его не находили и не скрывали от противоположной стороны. Ианта хранила том дольше всех, поскольку прятала его в платье, зная, что ее брат никогда бы не осмелился обыскать ее одежду. Наконец, Марс указал местоположение, предложив величайший приз из всех: его добровольное поражение. Сдавшись, он вернул себе книгу, и хотя все придворные знали, что молодой человек признал поражение, он поднял подбородок и спрятал книгу под подушку. Калепия засмеялась:

– Он всегда был лучшим стратегом.

– Выиграть войну, а не битву, – сказала Ианта привычным тоном.

Элия спрятала улыбку за глотком кофе. История показалась ей опасной, хотя принцесса и была уверена, что такие вещи нужно искать постоянно и что они будут найдены. Элия не могла сказать, рассказала ли Старшая королева свою историю как знак предупреждения или только предложила ее как способ узнать что-то о возможном будущем муже Элии.

Вероятно, это был намеренный жест. Все, связанные с короной, играли, это их природа, поэтому Элии лишь хотелось различить, кто играл за власть, а кто за любовь.

– Мой Моримарос часто так говорил, – объяснила Калепия Элии.

– Отец Марса и мой отец, – добавила Ианта. Она помолчала, а потом снова заговорила: – Мой брат сказал мне, ты читала его карту рождения в Летней резиденции.

– Да.

– Восхитительно. Мы больше этого не делаем в Аремории. Или, скорее, – она подмигнула, – мы не должны этого делать.

Старшая королева продолжила:

– Твой отец сам научил тебя пророчествам и звездам?

– Верно, он научил. Мой отец был третьим сыном моего деда и он провел свою молодость, готовясь стать звездным жрецом. Он не по своей воле покинул часовни и начал править, но отец делал то, что нужно для семьи и страны.

– Тогда он и использовал свое влияние, чтобы восстановить господство звезд под его короной, – заключила Ианта. – Свергнуть земные пути твоих предков.

Калепия добавила с кривой усмешкой:

– Должны существовать какие-то пособия, как стать королем.

Элия подняла глаза, опасаясь испытания, но внимание Калепии было сосредоточено на ее дочери, однако у дам был своеобразный юмор.

– Расскажи о звездах моего сына, – попросила Калепия.

Элия ненадолго заколебалась и промолвила:

– Его Лев войны – славная, но одинокая звезда рождения.

Калепия издала странное мурлыканье досады, а затем сказала:

– Моя карта рождения собирает пыль в углу сокровищницы, покрытая золотом и украшенная крошечными рубинами. Здесь она больше ценится как драгоценность, чем как нечто полезное.

– Могу спросить, под чем вы родились? – сказала Элия.

– Элегантность, – ответила королева с плохо скрываемой гордостью.

– Звезда решимости, – произнесла Элия, копаясь в памяти. – И дипломатического обещания. Вы знаете, что такое Луна?

– Я ничего не помню. – Калепия отхлебнула пряного молока и посмотрела на Элию поверх ее декоративного жемчуга. Элия не стала настаивать.

– Однажды на празднике мне кинули святые кости, – заговорила Ианта. – Вы так с ними поступаете?

Элия покачала головой:

– Святые кости – прямая связь с мудростью земных святых, и мой отец запрещает их при своем дворе.

– В Аремории девочки играют в крутящиеся забавы, где ты поворачиваешься столько раз, сколько тебе лет, потом останавливаешься и выбираешь первую звезду, которую видишь, и эта звезда того мальчика, за которого ты должна выйти замуж.

Улыбаясь, Элия ответила:

– Я видела, девочки произносят имя мальчика с тем же номером в дни, прошедшие с полнолуния, затем бросают камни, чтобы увидеть, в какое созвездие они попадают, для того же результата. Это не те вещи, к каким мой отец испытывает неприязнь. Он не думает ни о чем, кроме как о приходящем со звезд. Он ищет знаки в форме стаи гусей или в разбросанных осенних листьях, в них он верит… и это как раз портит совершенство звездного пророчества.

Когда-то Элия неплохо кидала кости благодаря Броне Хартфар, но у нее не было личного набора с тех пор, как ее отец обнаружил дочь, по тайному доносу некоторых слуг, в углу Зимней резиденции в Дондубхане, когда принцессе было двенадцать лет. Лир запретил дочери кидать кости, потому что они были низкопробными и грязными, но инцидент привел к их совместным серьезным звездным урокам.

Девушка сказала:

– Отец не верит ничему, если в этом нет отражения звезд – например, картам – и если там есть истинное провидение.

– А вы верите в провидение звездных путей, Элия Лир? – без осуждения, ровно спросила Калепия.

Элия открыла рот, но ответа не последовало. Она была настороже и не хотела казаться этим дамам суеверной дурочкой. Они были добрыми и просто проверяли ее, так как сын и брат этих женщин действительно хотел сделать ее своей женой. Они хотели знать, можно ли убедить или заставить Элию отказаться от звезд, если она выйдет замуж за Моримароса. В Аремории больше не было официальной религии, кроме короля и страны.

Сначала задумчиво заговорила Ианта:

– Мне всегда казалось, что Луна – могущественное существо. Когда я смотрю на нее, не важно, какой Луна формы, но я что-то чувствую. – Женщина коснулась рукой, покрытой кольцами, сердца. – Возможно, некая сила тянет меня по моему пути.

– Возможно, – сказала Старшая королева, – ты чувствуешь, как что-то рождается в твоей собственной личности.

– Так сказал бы мой брат. Он думает, небо слишком далеко, чтобы знать, что же для нас лучше, – сказала Ианта Элии.

Элия кивнула:

– Я когда-то знала кого-то, кто будет утверждать, что корни деревьев или коровьи экскременты ближе к познанию нашей судьбы, чем холодные звезды.

Она задалась вопросом, где он был в тот момент, что делал, как старался сдержать обещание.

Бан.

По крайней мере теперь Элия могла размышлять о нем, не мучаясь.

Ианта громко рассмеялась:

– Ха! Хотела бы я встретиться с этим другом, который думает о коровьем дерьме как о средстве предсказания.

– Я думаю… – Элия сложила руки на груди. – Я думаю, что звезды могут видеть дальше, чем мы способны себе представить. Возможно, когда мы рождаемся, они видят, как мы умрем, или как, в целом, будем вести свою жизнь, точно так же, как пастух на вершине горы способен видеть, как стадо перемещается в долину. Однако дети и собаки, покусывающие овец за пятки, определяют ему путь. Поэтому-то мы и должны делать свой собственный выбор и рассматривать звезды только как советников, а не как судей или правителей.

– Это мудро, дитя, – произнесла Калепия.

Аифа сердито сказала от двери:

– Если бы твой отец был мудрым до того, как состарился.

Все три дамы за столом взглянули на Аифу, которая сложила свои пальцы в знак против злых пророчеств. Девушка задрала нос без всяких извинений, но ее защитная поза тяжело подействовала на Элию. Аифа была права. Элии захотелось вдруг закричать, схватиться за живот и согнуться пополам, что-то ударить. Трясти отца, пока он не заберет свои слова обратно.

Элия так сильно сжала чашку кофе, что та задрожала и вылилась прямо на полированный стол.

Она ахнула, а женщины повернулись к принцессе спиной. Ей хотелось закричать еще громче. Лицо Элии горело, сжатый подбородок болел. Она должна была извиниться, но ее внутренний голос с этим не соглашался.

– О, святые угодники, Элия, – произнесла Ианта, вскакивая и подзывая пальцем мальчика в оранжевой львиной дворцовой накидке. – Это требует чего-то покрепче молока. Принеси-ка три, нет, четыре стакана, Сеарос.

Ианта приподняла свои красные юбки и направилась к ближайшей библиотечной полке. Элия и Аифа наблюдали за ней, но Старшая королева Калепия только прислонилась к прямой спинке стула и протянула:

– Она в восторге, Элия. Моя дочь близка к разрыву от удивления, что поредели невероятные доспехи вокруг вашего сердца.

– Простите, – прошептала Элия, готовясь к презрению или к разочарованию.

– Извини! – закричала Ианта рядом с полкой, где передвигала книжные труды в кожаном переплете, чтобы найти что-то позади них. – Прошло уже несколько недель. В случае если бы мне пришлось напоить тебя вином и задавать предельно острые вопросы, не знаю, что бы я делала. Марс рассказал множество вещей, и все они проявили во мне желание обернуть тебя подушками и шелковыми одеялами, чтоб уберечь тебя от дальнейшего вреда.

Калепия произнесла:

– Дочь.

Ианта вернулась с длинной бутылкой в руках:

– Вишневый ликер.

– О нет, – прошептала Элия.

– О да, – парировала Аифа. – Тебе это нужно.

Элия обратила внимание на глаза Калепии. Та мягко и грустно улыбнулась.

– Ианта, Элия здесь в безопасности, и мы знаем об этом, но откуда знать ей? Как она может нам доверять, когда у нее забрали все, во что она верила?

Хотя королева и произнесла эти слова глядя на Ианту, но наблюдала за Элией и заметила, что принцесса поняла – они адресованы и ей.

– Здесь ты в безопасности, Элия Лир, – произнесла Калепия.

В безопасности.

Эти дамы, как и Моримарос, предлагали ей безопасность, подобно завоевателям, и младшая дочь короля Лира могла бы принять это, посидеть здесь, в их большом убежище. В безопасности. Если бы ее попросили поменяться, то какой была бы сделка? Доброту и честность легче всего отдать, когда вы в безопасности. Обещания были безопасными. Безопасность также означала бездействие; это была лишь привилегия, но не выигрыш. Элия должна была чувствовать себя в безопасности со своими сестрами, но она не могла на них положиться, поскольку они ей не доверяли – не позволяли чувствовать себя с ними непринужденно, не разрешали ей поделиться сокровенным. Она никогда не была в безопасности с Гэлой и Риган, и они никогда не будут на ее стороне.

После признания этого, даже на мгновение, что-то открылось внутри Элии и вырвалось из ее сердца, как сильный ветер. Волосы на руках встали дыбом.

– Спасибо, – сказала она королеве и дочери. – Думаю, приму предложение по поводу вашего бренди.

Ианта широко улыбнулась и присоединилась к ним со своей бутылкой, сияя.

Элия отпила вишневого бренди, чтобы пригасить ощущение холодного дождя в животе.

Она спросила:

– Во что вы верите здесь, в Аремории, если у вас нет звезд и земных святых?

Старшая королева ответила:

– В нашего короля.

– Так ли это?.. Достоин ли он? – заставила спросить себя Элия.

Принцесса Ианта наклонилась к ней.

– Если он воссоединит Иннис Лир и Ареморию, то будет считаться у нас самым величайшим правителем, какой только у нас был за тысячу лет.

Элиа замерла.

– Вот как в Аремории укреплена вера, – мягче сказала Старшая королева. – Отец моего мужа, король Арамос провозгласил конец опоры короны на звезды или на землю. Он сказал: «Мы – распорядители земли, ее партнеры, и не подчиняемся ей. И уж точно не подчиняемся звездам, которые никогда не страдают вместе с нами». Он не разрушал часовни, не закрывал пещер и источников. Он просто сказал людям: «Вам не надо поклоняться или приносить жертвы».

– Это сработало? Земля… не… – Элия хотела сказать «плакала» или «бунтовала».

– Это сработало, но Арамос сделал еще кое-что, объединяя всех: Аремория приобрела врагов. У нас всегда были пограничные войны: разнообразные конфликты с Испанией, Бургуном, Диотой, даже порой с Русрикой и, конечно, внутри собственного государства. Однако Арамос укрепил наших врагов. Вместо того чтобы быть ареморцами только потому, что мы живем на этой земле, потому что наши семьи все время здесь, мы – ареморцы, поскольку боремся, чтобы держать государство в порядке. Мы ареморцы, поскольку мы не испанцы, не бургунцы, не диотанцы и не лириши. Понимаешь?

Элия понимала и приходила от этого в ужас.

По такому раскладу Моримаросу пришлось бы вторгаться в Иннис Лир или потерять часть того, что делало его таким, каким он был. Золотым королем Аремории. Их предначертанным лидером.

Это было бы хорошо для его народа.

Когда Элия спросила, Марс выдвинул несколько веских причин, по которым он должен вторгнуться. Политические, военные, экономические причины доказывали, что это может быть самым лучшим выбором для будущего развития Иннис Лира, но он не раскрыл главной причины. Это было его тайной. Осушив бокал, Элия схватила чашку и посмотрела прямо на Ианту.

– На заседании Совета Моримароса вы убеждали его вторгнуться на мой остров. Что было тому причиной?

Ианта опустила чашку. Крошечная капля бренди запятнала ее губу, прежде чем она ее облизала.

– Нет, – ответила молодая женщина. – Я уговоривала его жениться на тебе.

– Он может сделать и то и другое.

Калепия кивнула:

– Конечно, если ты ему позволишь.

«Почему это я должна позволять, или останавливать, или прекращать, или выбирать?»

Однако эти слова не покидали Элию, поскольку она знала ответ: никто другой не хотел или, возможно, никто другой не мог. Ее сестры много лет назад сделали себя жесткими, а ее отец решил отдать все звездам. Моримарос избрал свой путь и стал королем, и даже Аифа могла снова выбирать, чтобы остаться с Элией и поддержать ее. Все указывали в каком-то направлении, по собственному выбору.

Элию всегда нацеливали и настраивали другие. Принять то, что было дано, подчиниться их воле – особенно, хотя и не исключительно, воле ее отца. Она мирилась с любыми последствиями, отдалившись от своего сердца, не желая изучать собственные поступки в случае, если они могут столкнуться с необходимостью быть неизменными.

Элия позволила звездам решить ход ее жизни, вопреки ее смелым словам, характеризующим их как дальние ориентиры.

Она была в точности как ее отец.

Девушка встала, налила себе еще бренди и подняла чашу:

– За самостоятельный выбор.

У дверей библиотеки появился один из воинов короля Моримароса. Он отдал честь и прошептал известие на ухо ближайшей фрейлине.

Дама передала его королеве, и та взглянула на Элию с некоторым удивлением:

– К тебе срочно прибыл гонец из Иннис Лира.

Уже! Гонец не мог прийти от ее сестер – если только письма пересеклись. Что-то случилось? Волнуясь, девушка поставила чашку на стол и повернулась лицом к двери. Прежде чем она смогла продолжить, измученный путешествием молодой человек с рыжеватыми волосами и веснушчатым лицом толкнул дверь. Возлюбленный звезд.

– Рори! – произнесла потрясенная Элия. – Эрригал. Что ты здесь…

Наследник Эрригала упал перед ней на колени, и раздалось эхо, похожее на стук в дверь самой смерти.

– Элия, – прошептал он. Руки вытянуты, глаза опущены.

Она взяла его лицо в руки и заставила посмотреть на него. Страх наполнил сердце Элии:

– Расскажи мне, что случилось.

За спиной она услышала, как Аифа быстро объясняет, что Рори кто-то вроде двоюродного брата Элии: они знали друг друга со времен детства, и он был честен, как любой другой человек. Доверчивая Аифа была готова защищаться в случае даже намека на осуждение ее принцессы. Хотя Рори и был известен двору как двоюродный брат Алсакса, Элия не могла сосредоточиться на их словах из-за бешеного биения своего сердца.

Элия взяла Рори за руку. Он был хорошим другом, и она за последний год видела его чаще, чем за предыдущие пять, с тех пор, как он перебрался в служебные казармы в Дондубхане, недалеко от того места, где Элия училась в башне Северной звезды.

Рори был широкоплеч и красив, веснушки переполняли его лицо, как звезды небосвод. Его характерная сутулость означала привлекательную лень, многообещающее дружелюбие, а не злой умысел.

Сейчас же Рори затравленно смотрел на Элию. Она потянулась за чашей вишневого бренди, которую затем предложила ему. Молодой человек выпил все до последней капли.

Рядом с Элией, держа язык за зубами, ждала Аифа. Элия чувствовала себя спокойной, но это было терпение, порожденное страхом.

– Моя леди, – сказал Рори, запинаясь, а затем поклонился королевской семье Аремории. – Я… Прошу прощения, что прерываю. – Его короткие желтые ресницы коснулись щек, и он нахмурился, потом открыл глаза и встретился с взглядом Элии:

– Мой отец отрекся от меня, Эл.

Это был резкий удар в сердце девушки, она сжала руки.

– Как это случилось?

– Воистину, не знаю! Меня предали. Вот единственное, в чем я уверен. Бан пришел ко мне и сказал. Ах боже!

Рори запустил пальцами в свои волосы.

– Бан? – спросила Элия, избегая острых глаз Аифы.

– Может, нам стоит перейти в другое место? – вопросительно прошептала Аифа, беспокоясь о королевских женщинах у них за спиной. Элия покачала головой, пристально глядя на Рори.

Сын Эрригала продолжал:

– Да, мой брат, Бан. Он вернулся домой из… Ну… вы можете знать. Бан предупредил меня, что наш отец был в ярости на меня за какую-то провинность, которую Бан еще не обнаружил. Я хотел немедленно поехать к отцу, но Бан поклялся, что тот будет эмоционально неустойчив и кровожаден, и умолял меня затаиться на какое-то время. Я согласился, но лишь по той причине, что Бан обещал смягчить ярость отца. Я ушел, чтобы вернуться к друзьям среди вассалов короля, позволяя Бану остаться, раскрыть и исправить все проступки в мою пользу. Я планировал просить помощи у Лира, как моего крестного отца и сеньора, но мое сердце ослабело, и я начал в тревоге думать о твоем положении, чтобы ты могла понять и дать мне убежище. Король изгнал тебя и всех настоящих, добрейших дам! Может ли он мне посочувствовать, если есть хотя бы минимальный вариант, что я предал своего отца? Ах, звезды, Элия! Что же так сильно настроило наших отцов против нас? Некая вещь в небе? Или причина в ветре?

Слова лились из Рори быстро и почти непонятно, хотя она понимала их суть. Девушка наклонилась вперед и взяла Рори за большие руки. Его пальцы были грубы, а толстые костяшки пальцев изобиловали шрамами. Элия подняла на Рори глаза:

– Мне очень жаль.

И Аифа сказала:

– Получается, одно только слово Бана Эрригала заставило тебя бежать? Исключительно его просьба?

Голос молодой женщины был напряженным, и Элия знала, о чем думала Аифа: Бан обещал доказать Элии, как легко разрушить отцовскую любовь, а здесь как раз из сердца отца, который раньше чувствовал гордость за сына и доверял ему, был изгнан брат Бана. Внутри Элии зародилась тревога.

– Да, мой брат, – устало сказал Рори. – Я благодарю за него свои звезды. Несмотря на истинную причину гнева моего отца, Бан предупредил меня, спас по причине братской любви. Он не заботился о том, что этот поступок, вероятно, сделает и его объектом отцовского гнева. Предатель! Вот, во что поверил отец, наблюдая за моими звездами.

Как Элия могла так легко забыть слова, которые произнес Бан? Вместо увещеваний в нем жила необузданная вера в нее. Девушка и думать забыла об объектах его ярости, страсти и боли. Его яростная клятва от ее имени – доказать, как непостоянна отцовская любовь и то, что безумие Лира было ошибкой не Элии, а звезд. Да Бан разорвет на части весь Иннис Лир, поскольку ее сердце разбито!

«Я держу свои обещания».

Если Бан Эрригал работал против мира, то простые письма сестрам напоминали шепот против шторма.

– Ну что, Элия? – потребовала ответа Аифа. Ее тон привлек внимание Рори, и он взглянул на женщину в замешательстве.

Спокойным голосом, слишком хорошо осознавая угрозу для Иннис Лира в форме ареморских леди, Элия обратилась к Рори, словно он уже был в ее команде:

– Ты должен пока что остаться здесь. Я уверена, ты сможешь увидеться со мной во дворе или со своими кузенами – Алсаксами в своем имении. Для твоей же собственной безопасности. Если тебе предписан смертный приговор, будь осторожен, и я должна быть начеку, чтобы мои сестры не рассматривали твой побег как дезертирство.

Рори кивнул. Его голова была опущена, губы скорбно поджаты.

– Каким же ужасом были эти звезды. Элия, ты должна написать Бану, чтобы узнать, есть ли там какие-то новости.

Элия бросила взгляд на Аифу, которая так туго поджала губы, что они стали напоминать маленький розовый бант. Они не могли поделиться никакими подозрениями относительно его брата, чтобы еще больше не разбить сердце Рори или показать слабость суда Аремории. Она могла бы написать самому графу Эрригалу.

В этом нет ничего странного – он написал ей первым, а она еще не ответила. Возможно, она могла бы сама исправить ущерб, не причиняя вреда ни одному из братьев.

– Обязательно.

– Спасибо, – сказал Рори и обнял Элию.

Поскольку она не знала, что же теперь делать, Элия позволила ему держать ее так крепко, как он хотел.

Шесть лет назад, Иннис Лир

К тому времени когда он стал достаточно взрослым, чтобы что-то понимать, Рори осознал, что лучший способ узнать, что имеет значение в любом месте или среди любого народа – подружиться с женщинами: с пожилой ли, с молодой, ведь у них много секретов. В крепости Эрригала Рори начал с кухонь, используя свою псевдоневинную улыбку, доплачивая за печенье. Он был готов исправлять беспорядок и предлагать взамен информацию о планах своего отца. Один раз Рори даже взял вину на себя за разбитую чашку, принадлежавшую его любимой матери. Экономка смогла смягчить наказание Рори, насколько это возможно. Он подъезжал к компаньонкам своей матери, инстинктивно зная, когда улыбаться и приносить им пуговицы, которые, как они думали, потеряли, или упоминать, что, как он отмечал, его мать в последнее время любовалась оттенками синего. Он притворялся примерным горожанином, таскающим маленькие чашки святой воды из колодца в дома новорожденных, просто чтобы радовать их семьи. После этого они доверяли ему.

Он был единственным ребенком, сыном и наследником графа, гордостью и надеждой Эрригала. Ему было легко любить, легко быть щедрым. Рори имел достаточно денег, чтобы поделиться ими. До того дня, когда его мать ушла и в жизнь Рори вошел Бан.

В тот день Рори наконец-то понял некоторые вещи, которыми нельзя было делиться. Делиться тем, что руководило его матерью, когда она навсегда переехала в Ареморию жить к своей сестре. У Рори было много друзей на кухнях и на задних дворах, среди жен и детей приказчиков и слуг Эрригала, среди пекарей, охотников и бочкарей, и он не хотел снова и снова слышать, что его сводный брат был бастардом. Узнав о рождении Бана, мать Рори сильно оскорбилась и навсегда отказалась смотреть на Эрригала и на свой дом.

Рори понимал, что отец не должен был говорить жене об этом событии, поскольку оно ранило его мать, но насколько же замечательно было иметь брата.

Бан был старше, умнее, тише Рори и не боялся абсолютно ничего.

В течение многих лет они вместе играли в приключения. Иногда они пробирались в Белый лес, где духи нашептывали секреты Бану, а потом Бан говорил Рори, куда целиться. Иногда они прятались вместе на постах охраны в Летней резиденции, вглядываясь сквозь зубцы в поисках морских монстров или вражеской армии. Иногда Бан убеждал Рори делать дикие вещи, вроде прыжка в глубокие черные воды Таринниша, а как-то раз Рори даже пришлось ударить одного из сыновей слуги за то, что тот назвал Бана бастардом.

Рори даже какое-то время думал, что влюблен в принцессу Элию, но у него не заняло много времени понять, что его чувства были только отражением влюбленности его дорогого брата.

Каждый год в начале весны выпадал месяц, когда все трое были одного возраста, и это был любимый месяц Рори. У Бана и Элии еще не было годовщин, так что им еще было по четырнадцать, а Рори четырнадцать только исполнилось, что позволило ему лететь как выпущенная стрела, чтобы встретить их. Эрригал привез двух своих сыновей в Дондубхан после того, как треснул лед, чтобы быть с королем и путешествовать до Летней резиденции вместе, не понимая, что оба мальчика жаждали не возможности провести время среди слуг короля, а чтобы встретиться с Элией. Хотя Рори так же восхищался и солдатами.

С того времени, как они видели ее на фестивале в середине зимы, Элия точно достигла роста Бана, как указал им Рори, когда трое умчались в их второе раннее утро и вместе пересекли вересковую пустошь по направлению к развалинам старой сторожевой башни, расположенной вокруг восточного берега Таринниша. Бан нахмурился на слова Рори. Он остановился. Ветер трепал темные воды озера, и первые желтые цветы кивали. Затем Элия уперлась пальцами ног в пальцы Бана, ее руки опустились в его руки, она наклонилась, пока кончики их носов целовались. Элия моргнула, Бан моргнул, и внезапно Рори почувствовал себя ужасно одиноким.

Он обнял их обоих, чтобы загладить вину, и Бан, который много лет назад не позволял Рори толкать себя из-за его большого размера, отпустил Элию, чтобы заняться Рори. Они упали, борясь изо всех сил и быстро, пока, как обычно, Рори не оказался сверху. Он торжествующе рассмеялся, а Бан зарычал как кошка. Элия сказала: «О, будьте осторожны». Девушка схватилась за юбку и взволнованно подпрыгнула.

Гордость за победу заставила Рори покраснеть, и он вскочил на ноги, стирая грязь со щеки. Он теперь точно так же, как до этого Бан, стоял перед Элией. Рори отличался высоким ростом. Ему пришлось бы наклониться, чтобы соединить их носы. Красивая Элия пахла пряниками и цветами, а ее выцветшее красное платье было уже мало для растущего тела и плотно прилегало к бедрам и небольшой груди. Рори знал, почему он так себя чувствовал, знал, какие у него были варианты – спасибо годам дружбы с женщинами на кухнях и в городах, его знакомству со всевозможными сплетнями и разговорами. Рори знал – так устроен мир, и он хотел любить свое тело и всех, потому что, несмотря на проблемы родителей – или как раз из-за них – Рори оставался щедрым.

И вот Рори поцеловал Элию.

Он поцеловал девушку и улыбнулся, коснувшись ее лица обеими руками до того, как отступить. Элия уставилась на него, приоткрыла губы, а затем ее черные глаза метнулись за его спину, на Бана.

Рори оглянулся через плечо и увидел, пожалуй, худшее из того, что он видел в своей жизни: Бана, своего брата, замершего как камень и смотрящего на Рори, словно ветер замерз, луговые цветы увяли и солнце стало черным. Как будто все, чем был Бан Эрригал или мог быть, похитили, и в этом была вина Рори.

– О, – сказал Рори и поморщился. – О.

Бан не двигался, и Элия тоже.

Тяжело, мученически вздохнув, Рори сказал:

– Я больше этого не сделаю.

Эти слова вывели Элию из оцепенения. Она дотронулась до рта, потом до подбородка Рори. Она ничего не сказала, но было ясно – она согласилась. Странно, Рори этого не понимал – Элия улыбнулась, ведь они все еще друзья.

Элия подошла к Бану. Она взяла его руку и приложила к сердцу. «Ты знаешь», – сказала она на языке деревьев.

Хотя девушка говорила это его брату, Рори это тоже знал. Он внезапно увидел это в каждом вздохе Бана: любовь, любовь, любовь.

Это не сломало Рори. Вместо этого, казалось, что-то плотное созрело внутри него. Бан будет счастлив, и поэтому он останется.

С улыбкой и веселым криком Рори схватил плоский камень и швырнул его в озеро. Он двинулся вперед, навстречу руинам, ожидая, последуют они за ним или нет.

Той ночью, после ужина и фантастической декламации королевским Дураком военного стихотворения, из которого Рори знал уже несколько куплетов, он последовал за Эрригалом, когда граф уходил. Он очень серьезно, очень убедительно сообщил отцу, что Бан и Элия будут хорошей парой, а их дети станут сильны, как железо, и ярки, как звезды. Эрригал покраснел, но ничего не ответил.

Несколько недель спустя Бана отправили в Ареморию.

Часть третья

Лис

Прошлой ночью ворона примостилась у узкого оконного проема Бана, крича о кровавом убийстве: Лис больше не мог игнорировать свою мать.

Поэтому он ушел до рассвета, забрав одну из отцовских долговязых лошадей.

Оказавшись за черными воротами крепости, Бан отпустил поводья, подталкивая лошадь вверх по каменистой тропе к Белому лесу Иннис Лира. Лошадь прыгнула вперед, настроенная на гонку, словно нервная энергия Бана передавалась через сиденье и седло. Бан наклонился и прижался щекой к лошадиной шее, и они ворвались в деревья с треском и шлепаньем ветвей и желтых листьев.

Когда Бан путешествовал, он выстраивал эмоциональную броню вокруг себя, чтобы, возможно, скрыть от Броны надежду, ярость и вину, которые темнели в его сердце, словно собирались грозовые тучи. Бан знал, что он стал превосходным лжецом, проведя годы как Лис, но еще со времени, когда он был мальчиком, мать всегда видела Бана насквозь.

Лошадь долго прокладывала путь по оленьей тропе, потом по руслу ручья, затем снова лихая ходьба, прыжки через упавшие ветви, животное осторожно пробиралось по замшелой земле. Бан держал путь на северо-запад, в сторону Хартфара.

Вокруг проснулся лес, щебеча и гудя последними звуками лета. Мухи, пчелы и счастливые птицы шептали ему приветы.

Он пробормотал ответное приветствие богатым теням и пышной зелени: низкие папоротники блестели росой, мох и веселый лишайник поднимались по стволам деревьев, а густой полог из листьев превратил свет в стеклянно-зеленый. Здесь, изнутри, Белый лес был единственным местом, где корни острова все еще хранили радость.

Это то, что больше всего нуждалось в восстановлении. Как только угнетающее правление Лира закончится, а его наследие разорвут на части. Сердце острова могло расцвести, и его вода корней могла распространиться везде снова. Бан был способен сделать это сам, и Моримарос мог позволить, поскольку король Аремории понимал, что такое баланс, и мог убедиться в деятельности магии корней на Иннис Лире, даже если там не было никакой веры относительно его короны.

И это было бы легко, если бы состояние отца Бана имело какие-то признаки.

Прошлой ночью Эрригал положил тяжелые руки на шею Лиса и сказал:

– Если бы не год между твоим рождением и рождением твоего брата, я бы мог удивиться, что какой-то святой подменил тебя ночью. Ты – мой настоящий сын, а Рори зарекомендовал себя как трус.

– Успокойся, отец, – сказал Бан сквозь стиснутые зубы. – Ты все еще не знаешь его истинного сердца.

Эрригал толкнул Лиса:

– Ты продолжаешь защищать его, и я могу обвинить тебя как сообщника, мальчик! Откажу вам обоим!

– Я не сообщник, милорд, я только хочу найти его. – Бан коснулся рукоятки своего кинжала, поскольку не носил меча, когда обедал с герцогом и его леди. – Трудно поверить в злодейство Рори, ведь он – мой брат.

Эта фраза напоминала слова Эрригала: «Я не могу поверить в поступок Рори, потому что он – мой сын».

Эрригал же только рвал на себе бороду и кричал:

– Что может значить для него братство, когда отцовство столь незначительно?

Бан вынужден был молчать или злобно взывать к лицемерию отца.

Герцог Коннли отвлек Эрригала доводами по экономике и отправил людей на север, как можно ближе к Дондубхану, но без прямого вызова Астору. Риган также высказалась, напомнив им, что там Гэла, и они должны избегать вызова. Бан хотел уйти, но глаза девушки остановились на нем, несмотря на ее внимание к спору. Он боролся, чтобы скрыть причину гнева на своем лице, и быть только ее магом, не высказывать никаких эмоций, помимо элементарного раздражения пьянством своего отца. В конце концов он опустил глаза, боясь, что Риган слишком многое поймет.

Теперь Бан снова думал о ее прекрасных, холодных глазах, ее грации и о том, какую опасность несло ее присутствие, о ее решительности и уравновешенности.

Было неправильно по отношению к Марсу рассматривать эту идею, но из Риган Коннли, подумал Лис, могла бы выйти отличная королева. Лучше, чем Гэла, которая вся состояла из доспехов – тупого, смертоносного оружия, и лучше, чем Элия, у которой вообще не было оружия.

Хотя если кто-то и мог отточить ее, то только Моримарос из Аремории.

В лесу на пути Бана порхали и следовали за ним синие птицы. Его взгляд поймал мерцающий бледный свет. Это мотыльки вернулись, отмечая путь вперед. Бан дружелюбно хлопнул по холке коня. Они направлялись в сторону деревни его матери.

Хартфар было трудно отыскать всем, за исключением тех, кто понимал лес или мог слышать язык деревьев. Речь шла не о логове преступников, а о людях, не вписавшихся в города или в крепости, замки Иннис Лира. Некоторые были как мать Бана – чужеродные по крови или цеплявшиеся за старые земные пути. Некоторые потеряли свои дома и семьи. Некоторые были нежелательны. Кто-то оказался вне закона скорее по политическим причинам, чем по злому умыслу. А иные просто предпочли нежное сердце леса и были не против жить рядом с дикими, святыми и духами мертвых.

Бан жил там первые десять лет, не подозревая о репутации места, в котором он родился, относительно великого мира людей и царей. Находиться в Хартфаре было приключением для любого мальчика, но в отличие от многих, живших там, Бан знал своего отца. Эрригал был ярким, ветреным, возникавшим в жизни Бана, как весенний паводок, а затем снова скачущим на коне. Он был красивым воином, смеющимся, громогласным дворянином, который мог лучше всех рассмешить мать Бана. Как и большинство детей, Бан предполагал, что ничего не изменится, что он всегда будет помогать своей матери в саду, бегать с другими детьми за грибами или диким луком, всю ночь напролет слушать скрипучий голос леса. Что он и Брона будут постоянным содружеством, и Бан вырастет продолжением ведьмы Белого леса, тенью леди из Иннис Лира. Он всегда будет ее сыном, колдуном – так он надеялся. Бан мечтал о собственных тайных именах и власти. Именно Брона привлекла внимание и торговлю в Хартфар: Эрригал и подобные Эрригалу смелые посетители из разных уголков острова, или чаще крадущиеся люди и отчаявшиеся женщины в нужде, умоляли и платили за магию Броны.

Затем умерла королева Далат, и вскоре после этого Эрригал забрал Бана из Хартфара жить при дворе короля под открытым звездным небом. Брона не стала спорить. Она больше беспокоилась за судьбу Хартфара, чем за его жизнь, и хотя ведьма любила своего сына, она выбрала не его.

Казалось, хотя и лишь какое-то время, что Бана выбрали вместо его брата и Элии, но они тоже не хотели, чтобы он был рядом и не боролись против изгнания в Ареморию.

Что же теперь увидит Брона в Бане – взрослом мужчине, после того, как прошло столько времени? Он все еще чувствовал себя непослушным мальчиком, еле волочащим ноги. Был ли шанс, что она одобрит его лирскую магию в Аремории? Впадет ли она в ярость из-за того, что он выжидал недели, прежде чем прийти к ее очагу? Какая она сейчас, с уничтоженными корнями острова, несчастная? Может ли он доверять своим детским воспоминаниям о ней?

Бан расправил плечи и сбросил плащ с левого плеча, чтобы отчетливо был виден меч, пристегнутый к бедру. Он не хотел скрывать свое оружие – только воры, преступники и шпионы скрывают имеющуюся силу. Его мать не видела Бана взрослым, а он – ее, но он не мог заставить себя притворяться. Не было смысла обрезать всклоченные волосы или приводить их в порядок. Не было смысла наслаждаться шрамами на лице и руках. Жесткие линии войны и настороженности прорезали его лицо и руки в слишком юном возрасте. Брона заметит любую ложь, если только она не потеряла способности судить людей. Он надеялся, что нет, и именно поэтому Бан послал к ней Рори. Ведьма предоставит ему убежище, вне зависимости от того, какие новости придут от Эрригала, поскольку увидит честность и доброту самого Рори. Славное Солнце для Луны Бана – братья были разделены как своим рожд