Book: Нью-Йорк 2140



Нью-Йорк 2140

Ким Стэнли Робинсон

Нью-Йорк

Нью-Йорк 2140

Kim Stanley Robinson

NEW-YORK 2140

Copyright © 2017 by Kim Stanley Robinson

Нью-Йорк 2140

© Агеев А., перевод на русский язык, 2019

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Нью-Йорк 2140

© SFX/ Future Publishing / REX/ Shutterstock / Fotodum.ru


Ким Стэнли Робинсон – обладатель премий «Хьюго», «Небьюла» и «Локус». Автор множества книг, включая популярнейшие трилогии о Калифорнии и Марсе, тепло принятые критиками «Годы риса и соли», «Аврору» и «Нью-Йорк 2140». Окончил Калифорнийский и Бостонский университеты, где получил соответственно бакалаврскую и магистерскую степени по литературе и английскому языку. В 1982 году в Калифорнийском университете в Сан-Диего получил еще одну степень, на этот раз докторскую, по литературе. Живет в Дейвисе, штат Калифорния.

Часть первая

Тирания утраченной стоимости

А) Матт и Джефф

– Кто пишет код, тот и создает ценность.

– Вообще ни разу.

– Еще как. Ценность заключается в жизни, а жизнь кодируется как ДНК.

– Значит, и бактерии имеют ценность?

– Конечно. Все живое имеет свои цели и стремится к ним. От вирусов и бактерий до нас.

– Кстати, твоя очередь чистить туалет.

– Знаю. Жизнь есть смерть.

– Так что, сегодня, значит?

– Частично да. Возвращаясь к моей мысли, мы пишем код. А без нашего кода не может быть ни компьютеров, ни финансов, ни банков, ни денег, ни обменной стоимости, ни ценности.

– Со всеми, кроме последней, – понятно. Но что с того?

– Ты сегодня читал новости?

– Нет, конечно.

– А стоило бы. Все плохо. Нас съедают.

– Как всегда. Сам же сказал – жизнь есть смерть.

– Сейчас еще хуже, чем когда-либо. Становится уже слишком. Скоро и до костей дойдут.

– Да знаю я. Поэтому мы и живем в палатке на крыше.

– Верно, и люди сейчас не меньше тревожатся из-за еды.

– И правильно делают. Потому что это реальная ценность – когда у тебя желудок полон. Деньгами-то не наешься.

– Так и я о чем!

– А я думал, ты говорил, что реальная ценность – это код. Что вполне ожидаемо от кодера, я бы заметил.

– Матт, держись меня. И послушай, что я говорю. Мы живем в мире, где люди делают вид, будто за деньги можно купить все. И деньги становятся целью, мы все работаем ради них. Деньги считаются ценностью.

– Ладно, я понял. Мы на мели, я в курсе.

– Вот и хорошо, вот и держись меня. Мы живем, покупая вещи за деньги, а цены устанавливает рынок.

– Невидимая рука рынка.

– Точно. Продавцы предлагают товары, покупатели его покупают, и колебаниями спроса и предложения определяется цена. Это коллективно, это демократично, это капитализм, это рынок.

– Так устроен мир.

– Верно. И это всегда неправильно.

– Что значит «неправильно»?

– Цены всегда занижаются, и миру конец. У нас массовое вымирание, повышение уровня моря, изменение климата, продовольственная паника – все, о чем не прочитаешь в новостях.

– Все из-за рынка.

– Именно! Дело не только в дефектах рынка. Рынок – сам сплошной дефект.

– Как так?

– Товары продаются за меньшую цену, чем стоит их производство.

– Звучит как верный путь к банкротству.

– Да, и многие предприятия к нему приходят. Но компании, которые еще держатся, тоже не продавали свои товары дороже, чем те стоили сами. И просто игнорировали часть своих расходов. Предприятия под огромным давлением. Они продают свою продукцию по максимально заниженной цене, ведь каждый покупатель покупает все самое дешевое. Поэтому некоторые производственные расходы они не учитывают.

– А нельзя снизить зарплату рабочим?

– Они и так ее снизили! Это было легко. Поэтому-то у нас и разорились все, кроме плутократов[1].

– Я всегда представляю себе диснеевскую собаку[2], когда ты говоришь это слово.

– Они сдавили нас так, что кровь из глаз идет. Я больше не могу это терпеть.

– Сэр Плутократ, грызущий кость.

– Грызущий мою голову! Но теперь нас пережевали. Выжали досуха. Мы платим за товары только часть их себестоимости, а недополученные расходы тем временем выходят боком всей планете и работникам, которые производят товар.

– Зато благодаря этому у них дешевое телевидение.

– Да, они даже могут посмотреть что-нибудь интересное, пока будут разоряться.

– Вот только интересного ничего нет.

– И это еще наименьшая из проблем! Я имею в виду, обычно что-нибудь интересное да находится.

– Позволь с тобой не согласиться. Мы же все это миллион раз видели.

– Да, видели. Я только хочу сказать, что скучное телевидение – не самое большое наше горе. Массовое вымирание, голод, разрушенные детские жизни – вот это куда серьезнее. И становится только хуже. Люди страдают сильнее и сильнее. У меня от этого скоро взорвется голова, богом клянусь.

– Ты просто расстроен из-за того, что нас выселили и мы живем в палатке на крыше.

– И это тоже! Это только маленькая часть.

– Ну, предположим. И что?

– Ну смотри, проблема – в капитализме. У нас развитая техника, у нас хорошая планета, но мы все просираем из-за дебильных законов. Вот что такое капитализм – свод дебильных законов.

– Предположим и это, тут я, может, и соглашусь. Но что мы можем сделать?

– Это свод законов! Причем всемирных! Они действуют по всей Земле, и бежать от них некуда, мы все в них погрязли, и что бы ты ни сделал – система правит всем!

– Но что с этим делать, я так и не слышу.

– Сам подумай! Законы – это коды! Которые существуют в компьютерах и в облаке. Их всего шестнадцать – и они управляют миром!

– Как по мне, этого слишком мало. Слишком мало или слишком много.

– Да нет. Они, конечно, разбиты на кучи статей, но все сводится к шестнадцати основным законам. Я их проанализировал.

– Как всегда. Но все равно это много. Не бывает же шестнадцать чего-либо. Есть восьмеричный путь, в сказках – две злые сводные сестры. Ну максимум двенадцать всюду встречается – как двенадцать шагов или апостолов, – но чаще это однозначные числа.

– Да ладно тебе! Их шестнадцать, и они распространены по странам Всемирной торговой организации и Большой двадцатки. Финансовые операции, обмен валют, торговое право, корпоративное право, налоговое право. Везде одно и то же.

– И все равно я считаю, что шестнадцать – это слишком мало или слишком много.

– Шестнадцать, говорю тебе, и они закодированы, но каждый закон можно изменить, изменив код. Послушай, что я скажу: ты меняешь эти шестнадцать законов и тем самым как бы поворачиваешь ключ в огромном замке. Ключ поворачивается, и плохая система превращается в хорошую. Она помогает людям, управляет самыми чистыми технологиями, восстанавливает среду, прекращает вымирание. Она охватывает весь мир, и отступникам некуда от нее прятаться. Плохие деньги превращаются в пыль, плохие дела – туда же. Схитрить никто не может. И все люди, хочешь не хочешь, становятся хорошими.

– Джефф, я тебя умоляю. Ты меня пугаешь!

– Да шучу я! К тому же что может быть страшнее, чем то, что сейчас?

– Изменения? Не знаю.

– Что страшного в изменениях? Ты даже новости читать не можешь, верно? Потому что они чересчур страшные, да?

– Ну да, и потому что некогда.

Джефф смеется так сильно, что прижимается лбом к столу. Матт тоже смеется – просто оттого, что его другу весело. Но радость у них довольно сдержанная. Они партнеры, и они развлекают друг друга, пока работают долгими часами над кодом для высокочастотных торговых компьютеров в аптауне[3]. В результате некоторых пертурбаций их положение к этой ночи сложилось таким образом, что они жили в капсуле на открытом садовом этаже старого здания МетЛайф Тауэр[4], откуда просматривается затопленный Нижний Манхэттен – «новая Венеция» – величественный, роскошный. Их район.

– Вот и смотри: мы знаем, как влезть в эти системы, – говорит Джефф, – и знаем, как писать код, мы лучшие кодеры в мире.

– Или, по крайней мере, в этом здании.

– Да ладно тебе, в мире! К тому же я уже залез туда, куда нам нужно.

– Чего-чего?

– Ну, смотри. Я создал для нас несколько скрытых каналов, пока мы занимались той халтуркой для моего двоюродного братца. Так что мы уже там, и у меня готовы коды на замену. Шестнадцать правок к тем финансовым законам плюс наводка на зад моего братца. Пусть Комиссия[5] знает, что он задумал, а заодно пусть выделит денег на расследование. Я установил сублиминальное соединение, по которому альфа подключится прямо к учетке Комиссии.

– А вот сейчас ты реально меня пугаешь.

– Да, но ты только посмотри. Интересно, что ты думаешь.

Матт читает, шевеля губами. Он не проговаривает слова про себя, а просто дает стимуляцию мозгу в стиле Ниро Вульфа[6]. Это его любимое нейробическое упражнение, а их у него много. Затем начинает дергать себя за губу – это служит признаком глубокого беспокойства.

– Ну да, – произносит он после десяти минут чтения. – Вижу, ты постарался. И думаю, мне нравится. В целом. Этот старый троянский кентомпсоновский[7] конь работает безотказно, да? Как закон логики. Так что может быть весело. Да уж, наверняка развлечемся.

Джефф кивает. И нажимает на клавишу возврата. Новый набор кодов проникает в мир.

Они выходят из капсулы и становятся у садовых перил, глядя на юг, на затопленный город, вбирая в себя его уитменовские «чудеса». О Маннахатта! Внизу огни прочерчивают завитки на черной воде. В южной части острова высятся небоскребы, они отбрасывают свет на более темные строения, придавая им геологический блеск. Чудно́, красиво, жутковато.

Из капсулы доносится сигнал, и они, отбрасывая заслонку, устремляются в свое квадратное палаточное жилище. Джефф смотрит на экран компьютера.

– Вот дерьмо, – говорит он. – Нас засекли.

Они смотрят на экран.

– И правда дерьмо, – подтверждает Матт. – И как у них вышло?

– Не знаю, но это только подтверждает, что я был прав!

– Это хорошо?

– Это даже могло сработать!

– Думаешь?

– Нет, – морщит лоб Джефф. – Не знаю.

– Они всегда могут перекодировать то, что ты делаешь, – вот в чем штука. Как только заметят.

– Так, думаешь, стоит попытаться?

– Что?

– Не знаю.

– Ты же сам говорил, – указывает Матт. – Система охватывает весь мир.

– Да, но это же большой город! Сколько тут уголков и закоулков, темных омутов, подводных экономик и всего прочего! Можно нырнуть и исчезнуть.

– Серьезно?

– Не знаю. Но можно попробовать.

В этот момент на садовом этаже открывается дверь большого служебного лифта. Матт и Джефф переглядываются. Джефф показывает большим пальцем в сторону лестницы. Матт кивает. Они проползают под стенкой палатки.

Б) Инспектор Джен

Говорить коротко…

Генри Джеймс

Инспектор Джен Октавиасдоттир сидела у себя в офисе. Снова задержавшись допоздна, она обмякла в кресле и пыталась собраться с силами, чтобы встать и отправиться домой. Слабый стук ногтей по двери возвестил о приходе ее помощника, сержанта Олмстида.

– Шон, да заходи ты уже.

Ее послушный молодой «бульдог» привел женщину лет пятидесяти. Очень знакомое лицо. Рост метр семьдесят, телосложение плотноватое, небольшие щечки, волосы густые, черные, с седыми прядями. Деловой костюм, большая сумка через плечо. Широко расставленные глаза, умный взгляд, который сейчас был направлен на Джен; выразительные губы. Без макияжа. Серьезная дама. С виду кажется такой же уставшей, как сама Джен. И будто в некотором сомнении – возможно, по поводу этой встречи.

– Здравствуйте, меня зовут Шарлотт Армстронг, – представилась женщина. – Мы, по-моему, живем в одном здании. В старом МетЛайф Тауэр на Мэдисон-сквер, да?

– У вас знакомое лицо, – ответила Джен. – Что вас сюда привело?

– Это касается нашего здания, поэтому я и попросилась на прием именно к вам. Двое жильцов пропали. Знаете двух парней с садового этажа?

– Нет.

– Они, может, боялись с вами заговаривать. Хотя разрешение там жить у них было.

Здание Мета было кооперативным и принадлежало жильцам. Инспектор Джен только недавно унаследовала квартиру матери и не слишком вникала в дела своего дома. Ей казалось, что она приходит туда только поспать.

– Так что случилось?

– Никто не знает. Они просто были, а потом пропали.

– Кто-нибудь проверял камеры безопасности?

– Да. Поэтому я к вам и пришла. Камеры отключались на два часа в последнюю ночь, когда их видели.

– Отключались?

– Мы проверили сохраненные файлы, и во всех оказался двухчасовой пропуск.

– Как при отключении электричества?

– Да, только его не отключали. И они тогда перешли бы на питание от аккумуляторов.

– Это странно.

– Вот и мы так подумали. Поэтому я к вам и пришла. Владе, наш управляющий, сам собирался сообщить, но мне все равно надо было сюда, в участок, представлять клиента, вот я и подала заявление, а потом попросилась к вам на прием.

– Вы сейчас в Мет? – спросила Джен.

– Да.

– Почему бы нам не вернуться вместе? Я как раз собиралась уходить. – Джен повернулась к Олмстиду: – Шон, можешь найти это заявление и попробовать разузнать что-нибудь о тех ребятах?

Сержант кивнул и вперил взгляд в пол, стараясь не выглядеть так, словно ему только что бросили кость. Но готов был вгрызться в нее, едва они уйдут.

* * *

Армстронг направилась было к лифтам, но инспектор Джен удивила ее, предложив пройтись пешком.

– Не знала я, что отсюда можно дойти до дома крытыми переходами.

– Прямых нет, – пояснила Джен, – но по одному можно пройти отсюда до Белвью[8], а потом спуститься, перейти поперек и дальше на запад к скайлайну[9] 23-й. Времени займет приблизительно тридцать четыре минуты. На вапо[10] было бы в лучшем случае двадцать минут, не в лучшем – тридцать. Так что я стараюсь ходить побольше. И по пути как раз можно поговорить.

Армстронг кивнула, хоть и не была полностью согласна, и сдвинула сумку ближе к шее. У нее побаливало правое бедро. Джен попыталась вспомнить что-нибудь из тех частых рассылок, что приходили ей от правления Мета. Но безуспешно. Тем не менее она точно знала, что эта женщина была председателем кооператива уже тогда, когда Джен переехала в Мет, чтобы ухаживать за матерью. То есть пробыла на своем посту как минимум три-четыре срока, а на такое не многие бы подписались. Она поблагодарила Армстронг за ее труд, а потом прямо спросила о причине столь длительной работы председателем:

– Почему так долго?

– Потому что я сумасшедшая, как вы, должно быть, думаете.

– Нет, не думаю.

– Ну, если бы и подумали, то не слишком ошиблись бы. Мне лучше чем-то заниматься, чем бездельничать. Так меньше стресса.

– Стресса по поводу того, как идет управление нашим зданием?

– Да. Там много сложностей, всегда что-нибудь может пойти неправильно.

– Например, если вода поднимется?

– Нет, это как раз более-менее контролируемо, иначе было бы совсем туго. Здесь тоже нужно внимание, но Владе со своими ребятами справляются.

– Похоже, он хорош.

– Он замечательный. Все, что касается самого здания, это еще легко.

– Проблемы, значит, с людьми?

– Как всегда, не так ли?

– В моей работе уж точно.

– И в моей. Здание у меня – это приятная часть. С ним всегда можно что-то поправить.

– А в какой сфере занимаетесь адвокатурой?

– Иммиграция и межприливная зона.

– Работаете на город?

– Да. Точнее, работала. Управление по иммигрантам и беженцам в прошлом году наполовину приватизировали, и меня тоже. Сейчас мы называемся Союзом домовладельцев. Якобы государственно-частное агентство, но на деле и те и другие от нас бегают.

– Всегда этим занимались?

– Когда-то давно я работала в Американском союзе защиты гражданских свобод, но вообще да. В основном на город.

– Значит, защищаете иммигрантов?

– Мы выступаем на стороне иммигрантов, вынужденных переселенцев и всех, кто просит о помощи.

– Много у вас работы, наверное.

Армстронг пожала плечами. Они подошли к лифту в северо-западном крыле Белвью, спустились к крытому переходу в здание на северной стороне 23-й улицы. Большинство переходов ведут либо с севера на юг, либо с запада на восток, из-за чего постоянно приходится, как говорит Джен, «ходить конем». Недавно добавили несколько новых, по которым можно было «ходить слоном», что доставило Джен удовольствие, поскольку поиск кратчайших маршрутов при передвижениях по городу увлекал ее, как заядлого игрока. Сокращалки, как называли это некоторые другие игроки. Ей хотелось рассекать по городу, как ферзь, каждый раз попадая точно в место назначения. Но на Манхэттене это было так же невозможно, как и на шахматной доске, – и там, и там приходилось двигаться по строгим правилам. Тем не менее она мысленно представляла себе конечный пункт и шла к нему по самому прямому маршруту, какой могла придумать, постоянно совершенствуя его и измеряя успех с помощью браслета. По сравнению с остальной ее работой, где ей приходилось разбираться с куда более зыбкими и противными задачами, это было просто.

Армстронг ковыляла рядом. Джен уже начала жалеть, что предложила ей прогуляться. С такой скоростью можно было добираться чуть ли не час. Она всячески расспрашивала женщину о здании, чтобы та поменьше обращала внимание на свою боль. Сейчас в Мете проживало около двух тысяч человек, рассказала Армстронг. Около семисот квартир, от одноместных каморок до просторных апартаментов. Жилым здание стало после Второго толчка, в годы «мокрых вложений».



Пока Шарлотт все это описывала, Джен только кивала. Потом сама рассказала Армстронг, что в годы наводнения ее отец и бабушка служили в полиции, а охранять порядок в те времена было непросто.

Наконец они добрались до восточной стороны Мета. Переход с крыши старого почтового отделения примыкал к пятнадцатому этажу их здания. Проходя сквозь тройные двери, Джен кивнула дежурному охраннику, Мануэлю, который говорил что-то в свой браслет, а увидев их, встрепенулся. Джен оглянулась на вид за стеклянными дверьми: при малой воде на уровне канала виднелся круглый слив черно-зеленого цвета. Над ним высились стены ближайшего здания из зеленоватого известняка, гранита или бурого песчаника. Ниже уровня прилива на камень налипли водоросли, выше – плесень и лишайник. Над самой водой – окна за черными решетками, а те, что над ними, – без решеток, и многие были открыты для проветривания. Приятный сентябрьский вечер, ни душный, ни влажный. Недолгие мгновения, когда можно насладиться погодкой.

– Так эти пропавшие парни жили на садовом этаже? – спросила Джен.

– Да. Давайте поднимемся и посмотрим, если хотите.

Они зашли в лифт и поднялись в сады, занимавшие открытую лоджию Мета с тридцать первого по тридцать пятый этаж. Лоджия была заставлена садовыми ящиками и лотками с гидрогелевыми гранулами, на которых выращивали листовую зелень. Летний урожай выглядел готовым к сбору: помидоры, кабачки, бобы, огурцы, перец, кукуруза, зелень и прочее. Джен бывала здесь редко, но поскольку любила иногда готовить, то проводила в садах хотя бы час в месяц, чтобы иметь свою долю. Кориандр уже цвел – раньше положенного времени. Растения росли с разной скоростью, точно как люди.

– Они там жили?

– Да, в юго-восточном углу, рядом с сараем с инструментами.

– И долго?

– Месяца три.

– Ни разу их не видела.

– Говорят, они всех сторонились. Когда они лишились своего предыдущего жилья, Владе установил капсулу, которую парни привезли с собой.

– Понятно.

Капсулы представляли собой жилые камеры, которые легко паковались в чемодан. Их часто устанавливали внутри других зданий. Они не были слишком надежны, зато предоставляли уединение внутри бо́льших помещений.

Джен бродила по садам, надеясь заметить в них что-нибудь странное. Поперек арок в открытых стенах лоджии тянулись борта с перилами, достигавшие уровня ее груди, а она была довольно высокого роста. Выглянув через них, Джен увидела страховочную сеть, выставленную парой метров ниже. Две женщины прошли вдоль арок и приблизились к юго-восточному углу, где стояла капсула. Джен опустилась на колени, чтобы присмотреться к грубому бетонному полу, но ничего необычного не обнаружила.

– Надо, чтобы на это взглянули криминалисты.

– Да, – согласилась Армстронг.

– Кто разрешил им там жить?

– Совет жильцов.

– И у них не заканчивалась аренда?

– Нет.

– Ладно, будем искать как пропавших без вести.

Ситуация была несколько странной, и это вызывало у Джен любопытство. Зачем эти двое сюда явились? Почему их приняли, несмотря на то, что дом и так переполнен?

Список подозреваемых, как всегда, начинался с круга непосредственных знакомых.

– Как думаете, управляющий сейчас может быть у себя в офисе?

– Обычно он там и есть.

– Идемте с ним поговорим.

Они спустились на лифте и нашли управляющего за рабочим столом, который тянулся вдоль одной из стен его офиса. Стена была стеклянная и открывала вид на большой лодочный эллинг Мета, старое трехэтажное здание, наполовину затопленное водой.

Владе Марович, управляющий, встал и поздоровался. Высокий, под метр девяносто, черноволосый, широкогрудый, длинноногий. Грубое, словно высеченное топором лицо. Славянская нервозность, недоверчивость, легкий акцент, извечное недовольство полицией. Во всяком случае, воодушевления Владе не выказал. Джен встречала его иногда на территории здания.

Джен задавала вопросы и слушала, как Владе описывает произошедшее со своей точки зрения. Он имел возможность вывести камеры из строя. И казался настороженным. Но вместе с тем уставшим. В подавленном состоянии люди обычно не затевают преступных схем – это Джен давно себе уяснила. Но кто знает наверняка?

– Может, пойдем поужинаем? – спросила она их. – Я что-то проголодалась, а вы же знаете, как у нас в столовой: достается только тем, кто придет пораньше.

Владе и Армстронг были прекрасно об этом осведомлены.

– Может, поедим вместе и вы расскажете мне что-то еще? А завтра в участке я продолжу дело. Мне нужен список всех, кто работает у вас в здании, – сказала она Владе. – Имена и личные дела.

Он нерадостно кивнул.

В) Франклин

Выбор процентной ставки имеет решающее значение для всего расчета.

Низкая ставка подразумевает важность будущего, высокая им пренебрегает.

Франк Акерман. Можем ли мы позволить себе будущее?

Мораль очевидна. Нельзя доверять коду, который не полностью написал сам.

Ошибочное использование компьютера ничем не лучше вождения автомобиля в нетрезвом виде.

Кен Томсон. Размышления о доверии к доверию

Синица в руках стоит того, что может принести.

Отметил Амброз Бирс

Моя голова часто забита цифрами. Дожидаясь, пока нелюдимый управляющий снимет моего «водяного клопа» со стропил лодочного эллинга, где тот оставался на ночь, я смотрел на небольшие волны, что накатывали на ворота, и думал: подчиняется ли их изменчивость формуле Блэка-Шоулза? Каналы напоминали волновой бассейн для демонстрации вечного движения на занятии по физике – интерференция волн, огибание прямых углов, прохождение через щели и прочее, – и все это наводило на мысль о применимости математической модели поведения волн к сфере финансов.

Размышлял я долго – уж очень этот управляющий медлителен. Это же парковка в Нью-Йорке – нужно запастись терпением! Наконец мне удалось взойти на борт, отплыть от пристани и выйти через большие высокие ворота эллинга на тенистую поверхность бачино Мэдисон-сквер. Приятный ясный день, свежий воздух, солнечный свет разливается по каньонам зданий с восточной стороны.

Как обычно, я пожужжал на своем «клопе» по 23-й улице на восток, к Ист-Ривер. Каналами было бы короче, но движение к югу от парка даже после заката было весьма затруднено, а в районе бачино Юнион-сквер становилось еще сложнее. К тому же мне хотелось немного полетать перед работой, полюбоваться сиянием реки.

Ист-Ривер стояла в обычной утренней пробке, но, если подняться на подводных крыльях и полететь, добраться на юг можно было быстро. Подъем, как всегда, вышел волнующим, будто взлет гидроплана. Лодка словно нашла свой волшебный коридор в воздухе, в паре метров над водой. Два обтекаемых составных крыла рассекали воду внизу, непрерывно изгибаясь, чтобы обеспечивать максимальный подъем и стабильность. Чудо, а не лодка – она гудела вниз по течению в транспортном потоке, разрывая залитые солнцем следы остальных копуш. Чух-чух-чух, здесь кое-кому кое-куда надо, все с дороги, нужно спешить на работу, зарабатывать себе на жизнь.

Если на то будет воля богов. Я мог понести убытки, опростоволоситься, лопухнуться, дать маху, попасть впросак – назовите как угодно! – но в моем случае это было маловероятно. Я хорошо страховался и не был склонен к большим рискам, по крайней мере в сравнении с другими трейдерами. Однако риски реальны, волатильность волатильна – причем эта волатильность не может быть принята в расчет в уравнениях Блэка-Шоулза с частными производными, даже если их намеренно изменить, чтобы учесть эту составляющую. В конце концов, на нее-то люди и делают ставки. Не на то, пойдет ли цена вверх или вниз – трейдеры выиграют в обоих случаях, – а насколько волатильной она будет.

Моя прогулка очень скоро, даже слишком, привела меня к Пайн-каналу. Я отключил двигатель, и «клоп» опустился на воду, не резко, по-гусиному, как делают некоторые крылатые судна, но изящно, без единого всплеска. После этого я свернул поперек кильватеров больших барж и, гудя и жужжа, направился в город примерно со скоростью пловцов, увлекающихся брассом, которые, не боясь отравленных вод, самозабвенно отдавали честь солнцу. Пайн-канал обладал странной популярностью: стайки старых пловцов в гидрокостюмах и масках надеялись, что польза водных упражнений и, собственно, самого плавания пересилит воздействие солей тяжелых металлов, которому они здесь неизбежно подвергались. Можно только восхищаться всяким, кто по своей воле погружается в воду в районе нью-йоркской бухты. Люди упорно продолжали это делать, потому что плавали в своих идеях. Отличная черта, особенно когда вам нужно с ними торговать.

Хедж-фонд, на который я работаю, «УотерПрайс», занимал весь Пайн-тауэр на углу Уотер- и Пайн-стрит. Водный ангар в здании был четырехэтажный, и большой старый атриум заполняли суда всех типов, подвешенные, будто модельки в детской спальне. Я с удовольствием наблюдал, как подводные крылья свисают под корпусом моего тримарана, водружаемого на стоянку. Это хорошая парковка, пусть и недешевая. Из ангара – в лифт на тридцатый этаж, потом в северо-западный угол, где я устроил себе гнездышко с видом на россыпь переходов в Мидтауне и загородные сверхнебоскребы, вырисовывающиеся во всей своей гериевской[11] красе.

День я начал, как всегда, с гигантской чашки капучино и обзора закрывающихся рынков Восточной Азии и дневных – Европы. Мировой улей никогда не спит, а лишь дремлет, пересекая Тихий океан, – полчаса между тем, как Нью-Йорк закрывается и открывается Шанхай, и эта пауза отделяет торговые дни один от другого.

На моем экране отображались все участки мирового разума, касающиеся затопленных побережий – моей области специализации. С первого взгляда на самом деле нельзя было понять все эти графики, таблицы, бегущие строки, видеоблоки, чаты, колонки и маргиналии, хотя некоторые из моих коллег делали вид, будто понимают. Если бы они попытались, то просто что-нибудь упустили бы, и многие действительно упускали, но сами считали себя великими гештальтерами. Профессиональная сверхуверенность, вот как это называется. Нет, можно, конечно, посмотреть на всю совокупность данных, но после этого важно остановиться и постичь их по частям. Для этого теперь требовалось постоянно переключаться между разными инструментами, потому что мой экран представлял собой подлинную антологию сюжетов, причем во множестве жанров. Мне приходилось переключаться между хокку и эпосом, личными эссе и математическими уравнениями, романами воспитания и оперой, статистикой и сплетнями, каждые из которых по-своему рассказывали мне о трагедиях и комедиях творческого разрушения и разрушительного творения, а также куда более распространенного, но менее заметного творческого творения и разрушительного разрушения. Временность этих жанров варьировалась от наносекунд при высокочастотной торговле до геологических эпох подъема уровня моря, делимых на интервалы в секундах, часах, днях, неделях, месяцах, кварталах и годах. Здорово было погрузиться во всю эту сложную информацию на фоне Нижнего Манхэттена за окном, а в сочетании с капучино после полета над рекой создавалось ощущение взлета на большой волне. Экономическая возвышенность!

В центре моего экрана гордо располагалась карта мира от «Плэнет Лэбс» с уровнями моря, отображающимися в режиме реального времени с точностью до миллиметра посредством спутниковой лазерной альтиметрии. Области, где уровень был выше, чем в среднем за прошлый месяц, были залиты красным, где ниже – синим, где без изменений – серым. Цвета менялись каждый день, отмечая накаты воды под влиянием Луны, силу преобладающих течений, воздействие ветров и прочее. Эти бесконечные подъемы и падения теперь измерялись до обсессивно-компульсивной степени, что было отчетливо заметно, если обратить внимание на потрясения прошлого столетия и очевидную возможность их повторения. После Второго толчка уровень моря более-менее стабилизировался, но масса антарктического льда все еще балансировала на грани, поэтому показатели прошлого не гарантировали в будущем ничего.

Следовательно, уровень моря должен был подняться, как ни крути. Он сам служил индексом, и можно было играть на его повышение или понижение, занимать длинные или короткие позиции, но сводилось все к одному – к тому, чтобы делать ставки. Поднимать, удерживать, опускать. Все просто, но это только начало. Он был связан с другими товарами и деривативами[12], которые индексировались и на которые принимались ставки, в том числе ценами на жилье – что было почти так же просто, как с уровнем моря. Индексы Кейса-Шиллера[13], например, оценивали изменения цен по блокам от всего мира до отдельных районов, включая все, что между, и на это люди тоже делали ставки.

Совмещение индекса цен на жилье с уровнем моря было одним из способов наблюдения за затопленными побережьями, и именно это составляло основу моей работы. Мой индекс межприливной собственности являлся главным вкладом «УотерПрайса» в Чикагскую товарную биржу и использовался миллионами людей для направления инвестиций, общая сумма которых исчислялась триллионами долларов. Он же служил отличной рекламой для моих работодателей и причиной, почему я имел такой солидный фондовый запас.

Это все хорошо, но, чтобы дело спорилось, ИМС должен был работать, то есть обладать достаточной точностью, дабы люди, использующие его грамотно, могли зарабатывать деньги. Поэтому наряду с обычной охотой за маленькими спредами[14], перебором путов и коллов[15], решениями, хочу ли купить что-либо из предлагаемого, и проверкой курсов обмена я также искал способы повысить эту точность. Уровень моря на Филиппинах поднялся на два сантиметра – ого, люди в панике, но не замечают тайфуна, который собирается тысячей километров южнее. Воспользоваться моментом, купить их страх, а потом подстроить индекс, чтобы зафиксировать объяснение. Высокочастотное управление геофинансами, величайшая из игр!

* * *

В какой-то момент послеполуденной торговой сессии, от которой я отрывался, лишь чтобы поесть, окно чата в левом углу моего экрана мигнуло, и я увидел в нем сообщение от моего шанхайского друга-трейдера Си.

Привет, Повелитель межприливья! Видал, какой прокол был ночью, что случилось?

Не видел, – печатаю в ответ. – Где посмотреть?

ЧТБ.

Вообще-то Чикагская товарная биржа – крупнейшая биржа деривативов, это едва ли сужало поиск скачка, но, немного постучав по клавишам, я увидел, что прошлой ночью на ЧТБ здорово тряхнуло все цены. Примерно на секунду около полуночи – отчего казалось, что источником события был Шанхай, – каждый актив подешевел на два пункта – вполне достаточно, чтобы превратить прибыль по большинству из них в убытки. Но затем, спустя секунду, произошел столь же мгновенный подъем. Как комариный укус, замеченный лишь после, когда начался зуд.

Что за хрень? – написал я Си.

Вот-вот-вот! Землетрясение? Гравитационная волна? Ты, Повелитель межприливья, мне объясни!

Знал бы сам – сказал бы, – ответил я.

Трейдеры то и дело повторяли друг другу эту фразу, будто всерьез или извиняясь. В данном случае я и правда сказал бы, если бы мог, но я не знал, что вызвало прокол, к тому же меня на исходе занимали другие насущные вопросы. Свет в моем окне смещался справа налево, Европа уже закрылась, Азия готовилась к открытию, требовалось внести коррективы, завершить сделки. Я не относился к числу трейдеров, которые подчищали все в конце дня, но любил по возможности закрывать наиболее рискованные сделки. Поэтому сосредоточился на таковых.

Закончил я примерно через час. Пора было выходить в канал и, пока солнце еще висело над водой, вклиниваться в трафик, выбираться в Гудзон и двигать на север, выметая из головы все цифры и слухи. День прошел, в кармане доллар. Сегодня, по оценке программной панели в верхнем правом углу экрана, – около шестидесяти тысяч.

В четыре часа, когда я спустился в ангар, моя лодка уже была готова, и докмейстер улыбнулся и кивнул, когда я дал ему чаевые.

– Мой Франклин с «Франклинами»! – сказал он, как всегда. Ненавижу ждать.

* * *

Канал был перегружен. В финансовом районе плавало в основном либо водное такси, либо частные катера вроде моего, но были и старые большие вапоретто, которые рокотали от пристани к пристани, забитые освободившимися после трудового дня рабочими. Мне приходилось смотреть в оба и проскакивать в промежутках, срезать углы. Вапоретто, проходя друг мимо друга, чуть сбрасывали скорость, чтобы любезно уменьшить размер кильватерной струи, и тогда частные суда, наоборот, ускорялись. В час пик, находясь рядом, можно было промокнуть, но у моего «клопа» имелся прозрачный купол, который я при необходимости поднимал над кабиной. В этот день я направился по Малден к Чёрч, а потом по Уоррен-стрит вышел в Гудзон.

И очутился на большой реке. Темная вода помаленьку приливала на исходе осеннего дня, а полоска солнечного света, отражаясь, тянулась по всей ее поверхности ко мне. Высившиеся по ту сторону реки сверхнебоскребы Хобокена, черные под розовыми облаками, казались зазубренным южным продолжением Палисад[16]. Со стороны Манхэттена многие прибрежные бары уже заполнились людьми, которые закончили работать и приступали к отдыху. Причал 57 был востребован у моих знакомых, так что я зашел в пристань к югу от него, очень дорогую, зато удобную, привязал «клопа» и поднялся, чтобы присоединиться к веселью. Сигары, виски и вид на женщин при речном закате – в юности я видел закаты лишь в прериях, поэтому теперь пытался познать это все.



Едва я присоединился к знакомой компании, как к старому гуру дельта-хеджирования Пьеру Рембелу подошла женщина, чьи волосы в горизонтально падающем свете блестели, словно вороньи крылья. Она не сводила глаз с известного инвестора и старалась его очаровать. У нее были широкие плечи, сильные руки, красивая грудь. Выглядела она чудесно. Я пробрался к бару, чтобы взять бокал белого вина – того же, что пила она. В таких случаях лучше пройтись не спеша, обогнуть зал, убедиться, что первое впечатление верно. Ведь если знаешь, куда смотреть, можно столько всего понять! Или это просто мое предположение – сам-то я не знал, куда смотреть. Хоть и пытался. Какая она – дружелюбная, стыдливая, осторожная, расслабленная? Доступна ли для кого-нибудь вроде меня? Такие вещи по возможности лучше выяснить заранее. Не то чтобы это оказалось для меня пустой тратой времени, если бы я заговорил с миловидной женщиной в баре, это понятно, но мне хотелось узнать как можно больше, еще не подойдя, потому что под пристальным женским взглядом мне снесет крышу быстрее. Мне куда легче дается дневная торговля, чем оценка намерений женщины, но я в курсе этого и стараюсь, чем могу, себе помочь.

Кроме того, этот медленный подход позволял понять, нравится мне, как она выглядит, или нет. Поначалу мне нравятся все женщины. То есть я хочу сказать, они все красивы по-своему, и чаще всего я, когда прохаживаюсь по нью-йоркским барам, думаю: ого… ого… ого! Надо же, целый город красивых женщин. И это правда.

А для меня смотреть человеку в лицо – значит видеть его характер. Это и страшно, ведь мы все обнажены – не только буквально, в том смысле, что не закрываем лицо одеждой, но и образно, потому что наш истинный характер отражается на лице, будто на карте. Четкая карта наших душ – и, честно говоря, мне это кажется неуместным. Словно живешь в колонии нудистов. Должно быть, это такое следствие эволюции, но, когда я смотрю в зеркало, мне хочется, чтобы лицо у меня было покрасивее. А когда смотрю по сторонам, думаю: о нет! Слишком много информации! Лучше бы мы носили хиджабы, как мусульманские женщины, и показывали только глаза!

Потому что одни глаза ничего вам не скажут. Глаза – это просто капли цветного желе, они не показывают так много, как я когда-то думал. Расхожее мнение о том, что глаза – зеркало души и сообщают нечто важное, как по мне, простая игра воображения.

У этой женщины глаза были вроде бы карие, точно не разглядеть. Я встал у барной стойки, заказал себе белого вина и осмотрелся, блуждая взглядом таким образом, чтобы снова и снова возвращаться к ней. Когда она посмотрела в мою сторону – потому что все в баре смотрят по сторонам, – я разговаривал с барменом, моим приятелем по имени Энкиду, который божился, что он чистокровный ассириец и был известен как Инки, руки у него были покрытыми старыми зеленоватыми татуировками. Моряк Попай? Банка шпината? Он никогда об этом не говорил. Он заметил, что я делаю, и как ни в чем не бывало продолжил разливать выпивку, в то же время болтая со мной, дабы обеспечить блужданию моего взгляда подходящую легенду. Да, до верхней точки прилива еще три часа. Позднее я собирался улизнуть отсюда и, не включая двигатель, прошвырнуться к Статен-Айленду. Это было лучшее время суток – неясные звезды, огни на воде, убывающий прилив, освещающие ночь башни Статена, и мы едем-едем-едем и смотрим вокруг либо работаем, пьем либо общаемся. О, как же эта женщина была прекрасна! Царственная осанка, как у волейболистки, готовящейся оторваться от земли. И как бы невзначай – пронизывающий взгляд, прямо мне в лицо.

Когда она подсела к компании моих товарищей, я подскочил, чтобы поздороваться со всеми, и моя подруга Аманда представила мне тех, кого я не знал: Джона и Рэя, Евгению и Паулу; а царственную особу звали Джоанна.

– Приятно познакомиться, Джоанна, – сказал я.

Она довольно кивнула, но Иви заметила:

– Ну, Аманда, ты же знаешь, Джоджо не любит, когда ее называют Джоанной!

– Приятно познакомиться, Джоджо, – проговорил я, в шутку подталкивая Аманду локтем.

Джоджо улыбнулась. У нее была милая улыбка, глаза светло-карие, радужки такие, будто несколько оттенков коричневого поместили в калейдоскоп. Я улыбнулся ей в ответ и постарался совладать с этой красотой. Попытался сохранить хладнокровие. Так, сказал я себе немного отчаянно, это и есть то, что красивые женщины презирают в мужчинах, – вот именно этот момент, когда мужчины тонут в своем восхищении. Сохраняй спокойствие!

Я попытался. Аманда помогла мне: ткнув локтем, стала ныть о каком-то колле, который я, последовав ее примеру, купил на Гонконгском рынке облигаций, а потом заработал вдесятеро больше. Следил ли я за ней или так вышло случайно? Развивать эту тему я мог хоть весь день – мы с Амандой были знакомы несколько месяцев и уже привыкли друг к другу. Она тоже была красива, но не в моем вкусе. Мы уже попробовали все, что можно было пробовать, а именно несколько ужинов и ночь в постели, но ничего более, увы. Решил это не я, но я, по крайней мере, не остался с разбитым сердцем, когда она завела бизнес за границей и наши пути разошлись. Конечно, я всегда буду испытывать симпатию к любой женщине, которая легла со мной в постель, пусть даже мы не станем парой и будем всю жизнь друг друга ненавидеть. Но близость – забавная штука.

– Да она ЕАП, – заметила Иви Джону.

– ЕАП? – удивленно переспросил он.

– Ну ты что! Еврейско-американская принцесса, неуч ты! Ты где рос вообще?

– Лоунг-Алэн, – сострил Джон, изобразив акцент.

Мы рассмеялись.

– Да ну? – в тон ему удивилась Иви.

Джон покачал головой, ухмыляясь.

– Ларами, Вайоминг, если тебе интересно.

Все снова засмеялись.

– Это что, настоящий город? Разве это не название сериала?

– Город! И он разросся больше, чем когда-либо, когда буйволы вернулись. Мы управляем рынком фьючерсов на буйволов.

– Да ты сам как буйвол.

– Ага.

– А знаешь, в чем разница между ЕАП и спагетти?

– Нет?

– Спагетти шевелятся, когда ты их ешь!

Снова смех. Они уже изрядно напились. И это хорошо. Джоджо чуть разрумянилась, но не опьянела; я тем более. Я вообще не напиваюсь, разве только случайно, но если я соблюдаю осторожность, то никогда не перейду грань легкой веселости. Растягивай односолодовый виски целый час, а потом переходи на имбирный эль и биттеры, сохраняй рассудок. Джоджо вроде бы делала то же самое: после белого вина она пила какой-то тоник. Это было в некотором смысле хорошо. Женщине, пожалуй, нужно немного безумия. Я поймал ее взгляд и кивнул на бар:

– Тебе что-нибудь принести?

Она задумалась. Она нравилась мне все больше.

– Да, но не знаю что, – ответила она. – Идем посмотрим.

– Мой друг Инки что-нибудь посоветует, – сказал я. О божечки, она резала меня по живому! Мое сердечко сделало прыг-скок.

* * *

Мы стояли у бара. Она была чуть выше меня, хотя и не на каблуках. Я чуть не обомлел, когда это заметил, и пришлось опереться локтями на стойку, чтобы остаться на ногах. Мне нравятся высокие женщины, а ее талия находилась где-то на уровне моей груди. Другим женщинам приходилось носить высокие каблуки, чтобы быть, как она. О боже.

Подошел Инки, и мы взяли что-то экзотическое по его рекомендации. Что-то непонятное. На вкус как горький фруктовый пунш. С добавлением «Крем де Кассис»[17].

– Как тебя зовут? – спросила она, косясь на меня.

– Франклин Гэрр.

– Франклин? Не Фрэнк?

– Франклин.

– В честь Франклина Рузвельта?

– Бена Франклина. Это кумир моей мамы. А в моей работе, сказать по правде, нужно вести ту еще политику.

– Ты что, политик?

– Трейдер.

– Я тоже!

Мы посмотрели друг на друга и чуть заговорщически улыбнулись.

– Где?

– В «Эльдорадо».

О, одна из крупных компаний.

– А ты? – спросила она.

– В «УотерПрайс», – ответил я, довольный тем, что наша компания тоже была солидной.

Мы немного поболтали об этом, сравнили свое расположение в здании, рабочие помещения, коллег, начальников, статистику. А потом она сдвинула брови:

– Ты вчера видел ЧТБ?

– Конечно.

– Видел тот всплеск? Видел, как ненадолго всплеснуло? – Она заметила мой удивленный взгляд и догадалась: – Ты видел!

– Да, – ответил я. – А что это было, знаешь?

– Нет. Надеялась, ты скажешь.

Мне пришлось покачать головой. Я снова об этом задумался. Произошедшее по-прежнему казалось загадкой.

– Может, взломали?

– Но как? Такое, может, и реально где-нибудь в Китае, реально у нас, но на ЧТБ?

– Знаю. – Я пожал плечами: – Странно.

Она кивнула и хлебнула своего пунша.

– Продлись это подольше, привлекло бы много внимания.

– Верно. – Как конец света; но я не стал этого говорить, потому что не хотел так скоро поднимать ее на смех. – А может, это просто был очередной прокол.

– Ну и ладно, был и нет. Может, кто-то что-то тестировал.

– Вполне, – ответил я и задумался.

После минутной паузы мы перешли на другие темы. Было слишком шумно, чтобы думать, а говорить о делах в такой обстановке казалось смешным. Пора было переходить к делу, но она уже допивала и готовилась прощаться – или просто создавалось такое впечатление. Я не хотел все запороть, здесь нельзя было торопиться, поэтому следовало быть тактичным, а я мог быть очень тактичным или хотя бы попытаться это сделать.

– Слушай, а хочешь поужинать как-нибудь в пятницу, отметить окончание недели?

– Да, а где?

– Где-нибудь на воде.

Это вызвало у нее улыбку.

– Хорошая идея.

– В эту пятницу?

– Да.

Г) Владе

Адище города окна разбили

на крохотные, сосущие светами адки.

Владимир Маяковский

Теперь каждое здание стремится быть «городом в городе».

Рем Колхас

На иллюстрации «Сон о Нью-Йорке», нарисованной Кингом в 1908 году, город будущего представлен в виде скопища высоток, соединенных воздушными мостиками, с низко летающими дирижаблями, самолетами и воздушными шарами.

Ракурс выбран сверху и с южной стороны города.

Во время работы в Нью-Йорке детективом Дэшилу Хэммету однажды довелось обнаружить колесо обозрения, годом ранее украденное в Сакраменто.

Квартирка Владе располагалась за офисом лодочного эллинга, у основания широкой лестницы. Когда здание использовалось как отель, эти комнаты служили частью кухонной кладовой. Они находились ниже уровня воды даже при отливе, но Владе это не беспокоило. Защита затопленных этажей была одной из главных его задач, ею было интересно заниматься, и жильцы это ценили, пусть и принимали отсутствие проблем как само собой разумеющееся. Но этой работе не было конца, и она всегда имела критическое значение. Поэтому он даже немного гордился тем, что спит ниже уровня воды – будто в глубине корпуса огромного лайнера, на котором служил плотником.

Способы сдерживания воды непрерывно совершенствовались. Сейчас, например, Владе работал с командой местной гидроизоляционной ассоциации, устроившей кессон со стороны Мэдисон-сквер, чтобы запечатать стену здания и старый тротуар. Аквакультурные садки, покрывавшие дно бачино, следовало обходить, но новейшее голландское оборудование можно было наклонять и складывать таким образом, что освобождалось место для работы. Новые насосы, сушилки, стерилизаторы, герметики – теперь все было лучше, чем когда-либо, пусть даже оборудование обновляли четыре года назад. Этторе, управляющий Флэтайроном[18], полагал, что столь частое обновление оборудования необходимо для всех зданий, что стоят в воде. И хотя Владе продолжал считать, что у них все было и так хорошо, Этторе и остальные управляющие рассмеялись, когда он об этом сказал.

«Ну ты даешь, Владе!»

Это была хорошая группа. Управляющие зданиями Нижнего Манхэттена объединились в некое подобие клуба, и все они состояли в ассоциациях взаимопомощи и кооперативных группах. Многие из управляющих любили жаловаться, например, на то, что платили им блокжерельями, которые кое-кто из них называл «гривнами». Блокжерелья, по сути, являлись формой договора на проживание, очень своеобразной его версией. И несмотря на свою склонность жаловаться по любому поводу, управляющие сохраняли жизнерадостность и охотно помогали Владе сдерживать воду.

В этот день он проснулся в почти кромешной тьме. Зеленая подсветка часов не могла ее рассеять. Владе прислушался. Никаких протечек – единственной жидкостью неподалеку была его собственная кровь, что лениво циркулировала по сосудам. Внутренние течения. Сейчас, как обычно по утрам, был отлив.

Он приподнялся и включил в комнате свет. Экран с показателями здания сообщал, что все в порядке. Сухо до самого основания – лучше некуда. В Северном здании то же самое, хотя в его фундаменте образовалась не обнаруженная пока трещина. Что же, очень досадно. Ну ладно, он до нее еще доберется.

Проспал Владе, как обычно, четыре часа. Это было все, что работа и ночные кошмары оставляли ему на сон, но делать нечего – нужно вставать и действовать. Подняться в эллинг, помочь Су вывести рассветные патрули. В эллинге было шесть лифтов, и компьютер четко упорядочивал перемещение лодок при помощи специального алгоритма. Человек был необходим лишь для того, чтобы успокаивать владельцев тех лодок, чье отбытие откладывалось. Даже минутные задержки иногда доставляли хлопоты: «Да-да, очень жаль, доктор, понимаю, у вас важная встреча, но с носа «Джеймса Керда» соскользнул швартовый…» Кто хотел, выбирался в канал без лишней нервотрепки, но находились и такие, кто дня не мог прожить без мелких скандалов, и Владе делал так, чтобы эти люди искали их где-нибудь в другом месте.

Су был рад видеть его: Мак приняла заказ на свое водное такси и собиралась уехать. Это влекло изменения графика, и теперь требовалась альтернатива, которая уравновесила бы потребность Мак и запрос Антонио на вывод его лодки в 5:15 утра. Подобные мелочи нервировали Су – а он был парнем аккуратным.

Потом пришла инспектор Джен, знаменитая защитница даунтауна из нью-йоркской полиции. Обычно она ходила пешком по крытым переходам в участок на Двенадцатой авеню. Еще вчера Джен и не знала, кто такой Владе. Они никогда не общались, но за ужином Джен уже расспрашивала его о системе безопасности здания. Она слышала о местном кооперативе, который Владе нанял для установки системы, и в целом вроде бы разбиралась в тонкостях наблюдения за зданием. Что неудивительно.

Сейчас, едва поздоровавшись, Джен сказала:

– Я хотела бы задать вам еще несколько вопросов о пропавших.

Владе нерадостно кивнул:

– Ральф Маттшопф и Джефф Розен.

– Верно. Вы много с ними общались?

– Чуть-чуть. Судя по акценту, они вроде из Нью-Йорка. Когда я у них был, они постоянно стучали по своим клавишам. Много работали.

– Много работали и при этом жили в капсуле?

– Не знаю, с чем это связано.

– Значит, вы ничего не слышали о них ни от кого из правления?

Владе пожал плечами:

– Моя работа – поддерживать в нормальном состоянии здание. Жильцы – не моя забота. По крайней мере, это мне дала понять Шарлотт.

– Хорошо. Но если услышите что-нибудь об этих ребятах, сообщите мне.

– Непременно.

Инспектор ушла. Владе посмотрел ей вслед – высокая темнокожая женщина, ростом не меньше его самого, довольно крупная, с острым взглядом и сдержанными манерами – и вздохнул с облегчением. Теперь можно было разобраться с отказавшими видеокамерами. В любом случае следовало вызвать представителей компании, установившей систему. Как и во многих других ситуациях, Владе требовалась техподдержка, когда он зашел уже достаточно далеко. Быть управляющим означало управлять. В бригаде у него было двадцать восемь человек. Джен должна была это понимать. У нее и самой-то наверняка примерно та же ситуация.

Владе вышел на помост, тянувшийся от высокой двери эллинга к узкой пристани Мета в бачино и все еще погруженный в утреннюю тень здания. Он ничуть не удивился, когда над краем пристани высунулась ручонка – чтобы стащить кусок брошенного там черствого хлеба.

– Эй, крысы водяные! Хватит воровать хлеб у уток!

Двое мальчишек, которых он часто видел на пристани, выглянули из-за края помоста. Они сидели в маленьком «зодиаке»[19], который едва пролезал в зазор между понтонами, позволяя им прятаться под настилом. Владе решил, что они жили в своей лодке. Как и многие местные воришки, прозванные здесь водными крысами, – и молодые, и старые.

– Что вы там сегодня учудили, пацаны? – спросил он.

– Здрасьте, мистер Владе, мы сегодня ничего не учудили, – выкрикнул тот, что пониже, через доски.

– Пока не учудили, – добавил второй.

Ни дать ни взять комический дуэт.

– Тогда поднимайтесь сюда и рассказывайте, – велел Владе, продолжая думать о Джен. – Я же вижу, вам что-то нужно…

Пацаны вытащили лодку из-под пристани и, нервно ухмыляясь, взобрались наверх. Низенький заявил:

– Мы подумали, что вы наверняка знаете, когда сюда вернется Амелия Блэк.

– Полагаю, что скоро, – сказал Владе. – Она уехала снимать свое облачное шоу.

– Мы знаем. А можно нам посмотреть ее шоу на вашем экране, мистер Владе? Мы слышали, что у нее там медведи гризли.

– Вы просто хотите увидеть ее голый зад, – сказал Владе.

– Разве не все этого хотят?

Владе кивнул. Трудно было не согласиться.

– Не сейчас, мелюзга. Мне надо здесь поработать. Потом как-нибудь. Ну все, давайте.

Дойдя до своего офиса, он оглянулся, увидел коробку пасты с салатом, которую принес с кухни и еще даже не открывал.

– Эй, а ну возьмите это и скормите водным крысам.

– Я думал, это мы водные крысы! – возмутился высокий.

– Это он и имел в виду, – сказал низенький и поскорей выхватил коробку у Владе, чтоб тот не успел передумать. – Спасибо, мистер.

– Так, все, живо отсюда.

Д) Гражданин

Нью-Йорк находится в состоянии постоянной мутации. Если бы можно было назвать одно состояние города, то разумно было бы сказать, что Нью-Йорк жидкий – он течет.

Наблюдал Карл Ван Вехтен

В острой крыше небоскреба Крайслер-билдинг[20] имеются нагреватели, предназначенные для того, чтобы предотвратить образование льда и его опасное падение на Лексингтон-авеню, но после Второго толчка люди забыли о существовании этой системы. И вот.

Нью-Йорк, Нью-Йорк, ну что за бухта! Генри Гудзон[21], проплывая мимо, заметил промежуток между двумя холмами как раз в самом глубоком месте залива, который они исследовали. Залив представлял собой углубление в береговой линии и был слишком широк, чтобы называться бухтой, и из него можно было выйти одним галсом. Если вас, конечно, интересует столь древний моряцкий факт. Проплывите вперед на страницу-другую, чтобы продолжить наблюдение за перипетиями жалких приматов, ползающих или плещущихся в этой великой бухте. Если же вы не прочь взглянуть на большую картину, поговорить о настоящей земле, то читайте дальше.

Залив Нью-Йорка образует почти прямой угол, где тянущееся с севера на юг побережье Джерси примыкает к ориентированному с запада на восток Лонг-Айленду, и точно на изгибе имеется промежуток. Всего в милю шириной, но если войти в него – желательно в момент прилива, так гораздо легче, – то вы, как Гудзон, окажетесь в просторной гавани, не похожей ни на что из виденного вами прежде. Ее называют рекой, но на самом деле это нечто большее: это фьорд, линия стока с мировой ледяной шапки времен ледникового периода, которая была так чудовищна, что весь Лонг-Айленд был лишь одним из ее отложений. Когда великое ледяное чудище растаяло – это было десять тысяч лет назад, – уровень моря поднялся примерно на триста футов. Атлантический океан заполнил все долины восточного берега, что можно легко увидеть на любой карте, и тогда же океан впал в Гудзон, равно как и в долину между Новой Англией и отложениями Лонг-Айленда, образовав одноименный пролив, затем Ист-Ривер и всю прочую мешанину болот, ручьев и родников, наполняющих нашу бухту.

В этом огромном устье сохранились останцы хребтов из старых твердых пород, низкие длинные линии холмов, которые превратились в полуострова. Один тянется на юг по западной стороне бухты и разделяет Гудзон и Мидоулендс – это Палисад и Хобокен, что указывают на большой выступ, составляющий Статен-Айленд. Другой примыкает к Лонг-Айленду с востока – это Бруклин-Хайтс. А третий ведет на юг посередине бухты и благодаря болоту, отрезающему его с северного конца, технически является островом – со скалами, холмами, лесами, лугами, прудами – это Манхэттен.

Лесами? Да, теперь это лес небоскребов. Город, который раньше был просто речным устьем. Наводнения ему уже не грозили – местная береговая линия и так уже была затоплена. Подъем уровня моря на пятьдесят футов означал, что бухта стала больше и сложнее, Врата ада[22] – более адскими, река Гарлем превратилась из судоходного канала в безумную струю приливного течения, Мидоулендс – в мелкое море, Бруклин, Куинс и Южный Бронкс – тоже, и их ядовито-вязкие воды плещутся теперь о берега. Да, в бухте царит сущий хаос: ржавые мосты, трубопроводы и прочий инфраструктурный хлам. Вместе с водой в город вернулись рыбы, птицы и моллюски. Некоторые оказались двухголовыми, но это не страшно. Люди, конечно, тоже вернулись, пусть и многое потеряв, они были повсюду, как тараканы, которых невозможно вывести. Впрочем, другим животным это безразлично: они плавают, охотятся, выслеживают добычу, ощипывают растения, избегают людей, как и все прочие ньюйоркцы.

И все равно это Нью-Йорк. Люди его так просто не сдадут. Экономисты раньше называли это тиранией утраченной стоимости: если вы вложили в проект слишком много денег и времени, то уже не можете смириться с его потерей и жить дальше. Вы продолжаете сорить деньгами, становитесь одержимы, идете ва-банк, вступаете в так называемую эскалацию обязательств и превращаетесь в обезумевшего косноязычного жильца, не способного додуматься переехать. Вы упорствуете перед смертью и остаетесь маниакальным ньюйоркцем до самого конца.

Остров, что залегает под слоем всего этого человеческого дерьма, тоже упорствует. Изначально он славился своими холмами и водоемами, но люди сровняли холмы и засыпали водоемы, чтобы сделать землю максимально плоской, а также надеясь упростить транспортное сообщение. И не то чтобы у них ничего не вышло, но, как бы то ни было, теперь все исчезло, выровнялось, хотя наводнения XXI века выявили существенный факт, который прежде не играл никакой роли: Нижний Манхэттен действительно намного ниже, чем Верхний, – примерно на пятьдесят футов. И этот факт оказался решающим.

Наводнения затопили Нью-Йорк и все остальные прибрежные города мира в основном двумя большими волнами, от которых уровень океана поднялся на пятьдесят футов. При этом даунтаун ушел под воду, а аптаун остался. Даже невероятно, что такое могло случиться! Столько льда из Антарктики и Гренландии! Неужели бывает столько льда, чтобы растаять в такую массу воды? Оказывается, бывает.

Итак, Первый толчок и Второй обернулись десятилетиями подлинной драмы – историческим коллапсом, расколом в обществе, кошмаром с беженцами, экокатастрофой и полным съездом всей планеты с катушек. Антропоцид, Гидрокатастрофа, Геореволюция… А также прекрасные новые возможности для инвестирования. К сожалению, не обошлось без необходимости вводить полицейские меры, что привело к принятию драконовских законов и применению особых практик, получивших название египтофикации. К счастью, это нам сейчас уже не грозит, да и тогда это были скорее пессимистические настроения и страшилки, более уместные в мелодрамах, описывающих судьбы отдельных персонажей в период водяных десятилетий.

Но вернемся к острову, средоточию нашей общей мании. Южная его половина, примерно от 40-й улицы до Бэттери-парк, была постоянно затоплена до второго или третьего этажа зданий, которые выдержали подмыв, не рухнули и даже не просели. К северу от 42-й улицы бо́льшая часть западной стороны изрядно возвышалась над уже повысившимся уровнем океана. На востоке вода поглотила большие многоквартирные дома в Гарлеме и Бронксе, а заодно заполнила большой провал на 125-й улице, который люди заваливали отходами. Больше сваливать мусор было некуда, потому что северная часть острова отрезана водой. Оказалось, что самые высокие точки в округе – это парки Клойстер и Инвуд Хилл, не уступавшие по высоте любой местности в районе большой гавани.

Достаточно было посмотреть на Палисад, Статен-Айленд или Бруклин-Хайтс, чтобы понять: выше северной оконечности Манхэттена нет ничего. А поскольку эта длинная полоса, формирующая северную часть острова, с большим запасом оставалась над водой, вполне естественно, что люди из затопленных районов стали искать там убежища. Район стал подобен Южному Манхэттену в XIX веке или Среднему в XX. Кластер Клойстер – столица XXII века! По крайней мере, тамошним жителям нравилось так думать. Непрерывное смещение на север позволяет предположить, что еще через столетие-другое все действие перенесется в Йонкерс или округ Уэстчестер, так что покупайте там землю сейчас, а всякого, кто скажет, что это не так, можете засудить за клевету.

Но об этом говорили и раньше. Пока же северная оконечность Манхэттена – это столица столиц, поле для испытаний новых композитных строительных материалов для небоскребов и кабелей пока не построенного космического лифта, но отлично подходящих для трехсотэтажных небоскребов, пронзающих небеса. Таких, что, когда вы находитесь на верхних этажах, на какой-нибудь террасе, где кровь уже начинает идти носом, но вы стараетесь совладать с высотной болезнью и смотрите на юг, южная часть острова выглядит игрушечным поездом, застрявшим посреди водоема. С этих террас, кажется, можно смахнуть луну с неба.

В общем, Нью-Йорк жив. Небоскребы и люди, все как всегда. Новый Иерусалим – и в английском, и в еврейском воплощении; две народные мечты, причудливым образом столкнувшиеся друг с другом и в процессе взаимной интерференции создавшие город на холме, город на острове, новый Рим, столицу мира, столицу столиц, неоспоримый центр планеты, алмазный айсберг между рек, самый оживленный, самый шумный, самый быстрорастущий, самый передовой, самый космополитичный, крутой, желанный и фотогеничный из городов, солнце, освещающее все богатство Вселенной, сам центр Вселенной, то самое место, где произошел Большой Взрыв.

И столицу хайпа, ага? На Мэдисон-авеню вам продадут что угодно, даже этот совершенно бредовый список, который приведен выше! И да, столицу вранья, столицу туфты, а также столицу брехни, которая вечно юлит, притворяясь чем-то особенным, не меняя ничего в мире, и в конечном счете плетется, как любой другой напичканный деньгами мегалополис планеты, особенно из тех, расположенных на побережьях, что прежде были крупными торговыми центрами, а теперь пошли прахом. Однако toujours gai, Achie, toujours gai[23], и, подобно большинству других прибрежных городов, Нью-Йорк влачил свое существование как мог. Здесь по-прежнему жили люди, пусть и худо-бедно, а кто-то сюда еще и переезжал, несмотря на самоубийственную тупость этой идеи, по сути равной добровольному сошествию в ад. Люди как лемминги, как млекопитающие со стадным инстинктом, очень похожим на тот, что движет коровами. Или, попросту говоря, люди – болваны.

Так что не такой уж он особенный, этот наш хваленый Нью-Йорк. И все же. И все же, и все же, и все же. Может, что-то в нем и есть. Трудно поверить, тяжело признать, каким бы ни было это геморройное местечко, что кучка заносчивых недоумков без каких-либо причин случайно выбрала этот удачный рельеф, бухту и залив, пространство и время, что люди случайно возникли здесь в нужный момент, случайным образом отрастив голову, внутренние органы и распухшие гениталии американской мечты. Нью-Йорк – магнит для безнадежных мечтателей, место людей из других мест, город иммигрантов, людей из других людей, очень грубых людей, часто крикливых надоедливых засранцев, но еще чаще просто забывшихся и занимающихся своими делами, не обращающих внимания на нас и на то, что делаете вы. Многочисленные незнакомцы здесь сталкиваются друг с другом, уклоняются друг от друга, кричат друг на друга, но по большей части просто друг друга игнорируют. Можно сказать, они почти любезно применяют отточенное городом умение смотреть мимо или сквозь людей или не видеть друг друга. Будто толпы людей – это лишь развешанные гобелены, на фоне которых вы разыгрываете свои жизни, мрачные задники, дающие ложное ощущение драмы, помогающие представить, что вы делаете нечто большее, чем делали бы, оставшись в какой-нибудь сонной деревушке, или в Денвере, или вообще где угодно. Нью-Йорк – огромная декорация, – да, может, что-то в нем и есть.

Как бы то ни было, вот он, заполняет собой огромную бухту, и неважно, что вы о нем думаете. Он торчит из воды, будто шипы ядовитых морских ежей, за которые цепляются мечтатели, как за не кстати колючий спасательный плот, единственное свое убежище на большой глубине, задыхаясь, будто Аквамен в невозможной для выживания, но терпимой для супергероя низшей точке погружения, все еще в горячечной галлюцинации о великолепном успехе. Если у вас получится здесь, то получится где угодно – может, даже в Денвере!

Е) Амелия

В 1924 году Хуберт Фонтлерой Джулиан, «черный орел», первый темнокожий, получивший пилотскую лицензию, спрыгнул с парашютом над Гарлемом, одетый в костюм дьявола и играя на саксофоне. Позднее улетел в Европу и вызвал Германа Геринга на воздушную дуэль.

В 1906 году в секции приматов Бронксского зоопарка целый месяц выставлялся пигмей по имени Ото Бенга.

Что типично для Америки, у нас не было идеологии.

Эбби Хоффман

Один из излюбленных воздушных маршрутов Амелии Блэк пролегал от востока Монтаны, над рекой Миссури, к югу в сторону Озарка, затем на восток в Кентукки, через Делавэр Гэп и по сосновым равнинам, затем ненадолго в море и сразу в Нью-Йорк. Все это расстояние ее дирижабль «Искусственная миграция» летел по воздушным коридорам над дикими территориями, и если она достаточно снижала высоту, а она ее снижала, то почти совсем не замечала признаков людей – только редкие башни или свет огней на ночном горизонте. Конечно, в небе было и много других судов – от одиночных аэростатов до грузовых дирижаблей и вращающихся небесных деревень и много чего еще. Можно было подумать, что небо загружено, но материк, протянувшийся внизу, выглядел столь же незаселенным людьми, каким был пятьдесят тысяч лет назад.

Конечно, это было не так. Когда Амелия достигала пункта назначения, то получала наглядное напоминание о реальном положении дел, но все четыре дня пути материк казался диким. Облачное шоу Амелии было посвящено поддержке миграции исчезающих видов в экозоны, где у них было больше шансов выжить в условиях изменившегося климата, поэтому вид почти необжитой земли, что она часами наблюдала внизу, был для нее довольно привычен, хотя от этого не менее приятен. И Амелия, и ее облачная публика не могли не понимать, что на самом деле это были всего лишь экокоридоры для животных, где те могли жить, питаться, размножаться и передвигаться в любых направлениях, куда их вынудит передвигаться климат. Они могли мигрировать ради выживания. А некоторым даже повезло «ухватить билет» на «Искусственную миграцию».

Нынешнее путешествие началось в Экосистеме Большого Йеллоустоуна, одном из ее любимых мест. Ультразум-камеры показывали зрителям стада лосей, преследуемые стаями волков, а также самку гризли и ее детеныша, уже известных как Мэйбл и Эльма. Затем появились плато, в основном заброшенные людьми даже до создания экокоридоров и теперь заселенные крупными стадами буйволов и диких лошадей. Затем извилистые хребты северного Озарка, зеленые и угловатые, а после них широкие разветвленные поймы Миссисипи, забитые стаями птиц. Здесь она зависла, чтобы сфотографировать небесную деревню, которая парила над просторным яблочным садом, развернув лопатки и сети для сбора урожая, почти никогда не опускаясь к земле. Далее цепь холмов Кентукки с бескрайним ковром североамериканских лиственных лесов.

Направляясь отсюда в сторону Делавэр Гэп, Амелия сбросила высоту, чтобы поближе рассмотреть верхушки дубов, орехов и вязов. Разглядывать местность можно было с высоты не более пятисот футов. И вот привлекательная женщина спускается с аэростата на подвешенной гондоле, где потом раскачивается туда-сюда, будто девушка Гибсона[24] на качелях под деревом, хотя в данном случае Амелия качалась над деревьями. Сегодня на ней было красное платье без рукавов. И наверняка среди зрителей найдутся такие, кто надеется, что Амелия войдет в раж, снимет платье и сбросит его, развевающееся, на деревья, где оно как раз будет хорошо сочетаться с осенними листьями. Она не собиралась этого делать, потому что давно завязала с этим, о чем неоднократно заявляла своему продюсеру Николь. Но в этом платье Амелия выглядела особенно эффектно, тем более что время от времени оно надувалось парашютом и задиралось вокруг талии.

Раскачивание над поверхностью было одним из фирменных приемов Амелии. Сейчас она выполняла его вновь, предоставив управление «Искусственной миграции» своему крайне умелому автопилоту Франсу. Расположившись на своем сиденье, Амелия принялась тянуть за веревки, покуда ее движения не стали напоминать колебания маятника. Внизу расстилалось бескрайнее колышущееся одеяло из осенних листьев, и она упивалась великолепием пейзажа. Но затем Франс сообщил ей, что лебедку опять заело – такое иногда случалось, когда трос натягивался до предела.

Она застряла на конце троса, о нет! Сколько можно?!

Продюсеры заверяли, что лебедку починили, но вот Амелия снова зависла в двухстах футах ниже дирижабля, над самыми кронами. В одном платье, на пронизывающем ветру. До Нью-Йорка в таком положении не дотянуть.

Но Амелию не зря прозвали Непогрешимой, у нее всегда под рукой был Франс. Ветер дул слабо, и, после краткого совещания, Франс опустил дирижабль настолько, чтобы Амелия смогла соприкоснуться с верхушками деревьев. Благодаря чему она ухватилась за верхние ветви высокого вяза и сумела на них закрепиться. Ура! По бедра в листве, словно дриада, Амелия с залихватской улыбкой посмотрела вверх на «Искусственную миграцию» и дроны, с которых велась съемка.

– Смотрите все сюда, – произнесла Амелия. – Кажется, мы с Франсом нашли выход из трудной ситуации… Ой, смотрите, белка! Не знаю, то ли рыжая, то ли серая. Их не так-то легко различить…

Франс продолжал опускать дирижабль, трос скрылся где-то в глубине леса, пока судно не заслонило небо над Амелией, а гондола едва не стукнула ее по голове. Она пригнулась, велела Франсу открыть люк. Медленно раздвинув листву, раскрылись створки. Амелия ухватилась за них и забралась внутрь. После чего расстегнула ремень и вручную вынула трос, несколько раз хорошенько дернув, чтобы вырвать его из веток. Когда тот оказался внутри гондолы, Амелия приказала Франсу закрыть люк и начать подъем, а сама поспешила наверх, чтобы выпить горячего шоколада.

Наблюдавшим за всеми этими эскападами зрителям понравилось такое приключение, о чем свидетельствовали многочисленные отзывы. Разумеется, нашлись и разочарованные тем, что Амелия все время оставалась в одежде. На стороне последних была и продюсер Николь, предостерегавшая, что шоу скоро начнет терять популярность. Но Амелия не обращала ни на кого внимания, тем более на Николь. «Искусственная миграция» отправилась дальше: сначала над равнинами, поросшими низкорослыми сосенками, затем над зеленым необитаемым побережьем Нью-Джерси, затопленным задолго до главных наводнений, и, наконец, вошла в синеву Атлантики.

Амелия напомнила своей аудитории, что они сейчас пролетели лишь по одному экокоридору из множества, которые делили теперь материк с его городами и садами, федеральными автострадами, железными дорогами и линиями электропередачи. Словно разные миры накладывались друг на друга, образуя случайную мегаструктуру, посткарбоновый пейзаж, где каждый играет свою роль в великом танце природы, а экокоридоры создают жизненное пространство нашим «младшим братьям и сестрам», как называла их Амелия в своих передачах.

Экокоридоры приносили пользу всему живому. Они создавали впечатление совершенно дикой природы. Пролетая в пятистах футах над ними, легко было прийти в восхищение. Критики программы Амелии и искусственной миграции в целом не уставали указывать, что сама она была не более чем одним из наиболее харизматичных представителей мегафауны, подобно ее любимым зверушкам, и летала над миром лишайников, грибков, бактерий, над сложным следствием работы фотосинтеза и других процессов, не замечая их. Когда-то она тоже внесла свой вклад в создание экокоридоров, в чем мог убедиться любой, кто интересовался прошлым Амелии, но теперь для нее настало время парить.

Франс увел дирижабль далеко от берега, и тот оказался над Атлантикой, потом взял влево и двинулся на север, к Нью-Йорку. На пересечении Нью-Джерси и Лонг-Айленда показался узкий сероватый шов – мост Верразано-Нарроус, и вскоре к северу от него быстро возник огромный город во всем своем великолепии, казавшийся лоскутным одеялом под легким слоем белых облаков. Нью-йоркская бухта, конечно, была заселена людьми, хотя тоже считалась экологической зоной, восхитительной экосистемой Маннахатта. И все же человеческое в ней доминировало. Удивительный, величественный, даже бодрящий после монотонности восточных лесов и горных плато пейзаж. С высоты парения Амелии бухта казалась собственной моделью, с мешаниной крошечных строений и мостиков, с замысловатым скоплением однообразно серых архитектурных форм. Даунтаун подтопило, но это была лишь малая часть огромной бухты, пусть и настолько плотно усеянная небоскребами и окруженная доками, что старый контур острова теперь было легко различить. Аптаун оставался над водой и плотнее, чем прежде, был застроен зданиями, в том числе многочисленными новыми сверхнебоскребами, красочными графеновыми башнями, что высились к северу от Центрального парка и тянулись намного выше тех, что когда-либо были воздвигнуты в южной и средней частях острова. Из-за чего Нижний Манхэттен визуально казался затопленным сильнее, чем на самом деле.

Амелия рассказывала зрителям об этих видах с восхищением, свойственным всем манхэттенским экскурсоводам:

– Видите, как разросся Хобокен? Целая стена из сверхнебоскребов! Как отрог Палисада, который во время ледникового периода так и не ушел под землю. Жаль только Мидоуленд, красивое было болото, зато теперь он здорово продлевает бухту, да? А Гудзон – настоящая ледниковая впадина, заполненная морской водой. Это не просто обычное русло. Могучий Гудзон, юху! Народ, это одна из величайших святынь дикой природы на Земле! Очередной образец наслаивающихся сообществ. – Она повернула камеру на восток. – А Бруклин и Куинс образуют очень необычную бухту. Как по мне, она похожа на какой-то прямоугольный коралловый риф, оказавшийся над водой при отливе.

Франс уже начал посадку «Искусственной миграции» на то, что осталось от острова Говернорс, и Амелия продолжила:

– Этот кусочек острова Говернорс, который до сих пор торчит из воды, и есть изначальный остров. Подводная часть была насыпана землей, которую нарыли, когда строили метро под Лексингтон-авеню. – Николь отправила ей сообщение: «Пора закругляться», и Амелия попрощалась: – Ладно, ребятки, рада была провести с вами время, спасибо вам всем, что путешествуете со мной. – Ее облачная аудитория была немалой: в среднем порядка тридцати двух миллионов зрителей за все время полета, причем половина из-за рубежа. Это делало Амелию одной из крупнейших облачных звезд, а среди тех, кто был связан с природой, и вовсе главной мегазвездой, настоящим черным лебедем. – Надеюсь, вы вернетесь и присоединитесь ко мне снова. А пока мы будем спускаться на Нижний Манхэттен, со стороны Гудзона над каналом 23-й улицы. Никогда не знаю, как их называть. Здесь, в Нижнем Манхэттене, улицами их больше не называют. А если вы назовете – сразу поймут, что вы не местный. Но я и есть не местная, так что ничего страшного.

Они пролетели мимо небоскребов южной части острова и свернули на восток, к старому небоскребу МетЛайф Тауэр. Она уже видела позолоченную пирамидку его купола, высящегося над Мэдисон-сквер. Вокруг бухты стояло множество зданий и повыше, но в своем райончике оно по-прежнему доминировало.

Амелия позвонила сообщить о своем прибытии:

– Владе, я спускаюсь с запада, у тебя все готово?

– Как всегда, – ответил управляющий после короткойпаузы.

Ветра над Манхэттеном бывали непостоянными, но в этот раз ей сопутствовал устойчивый восточный ветер примерно в десять узлов. Похоже, в городе был прилив: вода в больших каналах-авеню доходила почти до Центрального парка. При отливе она оставалась бы где-то в районе небоскреба Эмпайр-стейт-билдинг, вырисовывающегося сейчас слева по курсу «Искусственной миграции». Амелия подумывала, не поселиться ли там – ведь причальная мачта у них гораздо выше, – но старый небоскреб снова вошел в моду, и хотя Амелия была одной из известнейших облачных звезд, позволить его себе она не могла. К тому же МетЛайф ей нравился больше.

Франс состыковался с мачтой, турбины дирижабля загудели, гондола наклонилась, и шипение выпущенной смеси гелия с воздухом примкнуло к многоголосому завыванию ветра, к плеску тысяч волн, разбивающихся о здания, а также реву лодочных моторов, пению гудков и обычному городскому шуму. О да – Нью-Йорк! Небоскребы и все такое! Амелия родилась и выросла в городке Грантс-Пасс, Орегон, и поэтому любила Нью-Йорк особенно страстно, сильнее, чем мог любить его кто-либо из здешних уроженцев. Настоящие местные жили здесь как рыбы в воде, не обращая внимания на его красоты.

Крюк «Искусственной миграции» защелкнулся на мачте, дирижабль немного качнуло, и уже вскоре труба крытого перехода протянулась к ней из-под карниза купола и присосалась к правой двери гондолы. Внутренняя дверь открылась, оттуда с резким свистом вышел воздух. Тогда Амелия, захватив сумку, спустилась по надувной лестнице на крышу здания, а потом по спиральной и, наконец, лифтом к своей квартире на сороковом этаже с окнами на юг и восток.

Дом, милый дом!

* * *

У Амелии был крошечный кухонный уголок в стенном шкафу, но, как и большинство жильцов Мета, она ужинала в столовой внизу. Вот и сейчас, приняв душ, спустилась поесть. В столовой и общей комнате, как всегда, было полно народу: сотни людей в очереди с подносами и за длинными столами – все ели и болтали. Амелии они напоминали головастиков в пруду. Многие из присутствующих здоровались с ней и оставляли в покое, в точности как ей и хотелось.

Владе сидел у окна с видом на бачино, и рядом с ним была женщина, которую Амелия не знала.

Амелия подошла к ним, и Владе представил их друг другу:

– Сорок-двадцать, это Двадцать-сорок. Ха. Амелия Блэк, инспектор полиции Джен Октавиасдоттир.

– Рада знакомству, – сказала Амелия, и они обменялись рукопожатием. Инспектор сказала, что видела ее шоу. – Благодарю, – ответила Амелия. – Спасибо, что смотрите. Когда вы сюда переехали?

– Шесть лет назад, – сказала Джен. – Переехала к маме, когда она заболела. Потом она умерла, а я осталась здесь.

– Мне очень жаль.

Джен пожала плечами:

– Но теперь, я вижу, здесь все не так уж необычно.

Повара позвонили в звонок, и Амелия встала посмотреть, что еще осталось из блюд.

– Этот звонок на меня действует, как на собаку Павлова, – сказала она. – Слышу и сразу чувствую голод.

Вскоре она вернулась с тарелкой салата и остатками из нескольких почти пустых кастрюль. Когда она принялась за еду, Владе и Джен стали говорить о людях, с которыми Амелия не была знакома. Судя по всему, кто-то пропал. Доев, она проверила облачную почту на браслете и улыбнулась.

– Что такое? – спросил Владе.

– Ну, я думала, что побуду здесь какое-то время, – сказала Амелия, – но это, наверное, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Меня пригласили поучаствовать в очередной миграции.

– Ты же и так этим всегда занимаешься?

– Сейчас это миграция белых медведей.

– Высший пилотаж, – заметила Джен.

– И куда же ты их переселишь? – спросила Владе. – На Луну?

– Да, отселять их севернее некуда. Поэтому их хотят отправить в Антарктиду.

– Я думал, она тоже растаяла.

– Не вся. Там им, наверное, будет хорошо, но я не знаю. Нельзя же просто так переселить высшего хищника, ему нужно чем-то питаться. Сейчас спрошу.

Она набрала своего продюсера, и Николь сразу же ответила:

– Амелия, я ждала, что ты позвонишь! Что думаешь?

– Думаю, это бред, – ответила Амелия. – Чем они будут там питаться?

– Тюленями Уэдделла в основном. Мы провели анализы, биомассы там предостаточно. Косаток уже не так много, как раньше, поэтому тюленей стало больше. Еще один высший хищник поможет сохранить баланс. А белых медведей во всей Арктике осталось примерно две сотни, и люди обеспокоены. В природных условиях мишки не выживут.

– И сколько их планируется переселить?

– Для начала около двадцати. Если согласишься, возьмешь шестерых. Твоим зрителям понравится.

– Защитники будут против.

– Знаю, но мы думаем снять тебя и выпустить в облако потом, а место в Антарктиде, куда их переселим, останется в секрете.

– Все равно они будут клевать меня еще годами.

– Но они и так тебя клюют, разве нет?

– И то правда. Ладно, еще подумаю.

Амелия завершила разговор и посмотрела на Владе и инспектора. Она не могла сдержать улыбки.

– Защитники? – спросил Владе.

– Защитники Земли. Они против искусственной миграции.

– Типа все должно остаться как есть и погибнуть?

– Вроде того. Хотят, чтобы туземные виды обитали в своей естественной среде. Идея хорошая, но сами понимаете…

– Вымирание.

– Верно. Поэтому, как по мне, лучше спасать, кого можешь, а потом разбираться. Но с этим не все согласны. Я вообще получаю много гневных писем.

Ее собеседники кивнули.

– Не бывает такого, чтобы с чем-нибудь были согласны все, – мрачно проговорил Владе.

– Белые медведи, – сказала инспектор Джен. – Я думала, они уже вымерли.

– Две сотни особей – это уже за гранью. Судя по всему, скоро они останутся только в зоопарках. И если зоопарки сумеют сохранить белых мишек до более прохладных времен, то их гены сохранят мало разнообразия для комбинирования. Но знаете, лучше так, чем никак.

– Так что, займетесь этим?

– О да. Это же та самая харизматичная мегафауна! Юху!

– Твоя специализация, – заметил Владе.

– Вообще-то я всех люблю. Кроме пиявок и комаров. Помнишь случай, когда на меня напали пиявки? Вот это была жуть. Но самые высокие рейтинги получают шоу с крупными млекопитающими.

– А они ведь в большой беде, верно?

– Да, определенно… Вроде как… Хотя вообще-то… – Амелия вздохнула: – Еще в какой беде.

Ж) Шарлотт

Природа – это то, через что я вынуждена проходить, чтобы добраться из такси в свою квартиру.

Фран Лебовиц

Сработал будильник, и Шарлотт Армстронг стукнула по браслету. Пора домой. Удивительно, как быстро летит время, когда его в обрез. Всю вторую половину дня она пыталась разобраться с делом семьи, члены которой заявляли, что прошли пешком из Пенсильвании в Нью-Йорк через Нью-Джерси. Невзирая на многочисленные нестыковки, они настаивали, что им удалось проделать весь путь, но не могли толком объяснить, как они сумели обойти блокпосты и болота, избежали бандитов и волков. Нет, они ни с чем таким не сталкивались, шли ночами, иногда по воде, пока – ну надо же! – не очутились на Статен-Айленде, где их задержал патрульный, попросивший предъявить документы, которых у них не оказалось.

Шарлотт просидела с этими горе-нелегалами полдня в изоляторе иммиграционной службы. Напуганные, они, казалось, в самом деле не знали, где и как пересекли границу, хотя это абсурдно. Впрочем, люди вообще абсурдные создания, так что кто знает? Могли ли они просто идти и идти, ночь за ночью, шаг за шагом, как слепые? Но у них был один дешевый браслет, значит, по нему можно восстановить маршрут, на что Шарлотт им и указала. Их дело было не настолько серьезным, чтобы власти стали требовать снять показания с их браслета. Закон о защите частной жизни был жестче иммиграционного, но все перевешивали соображения государственной безопасности, требующей строжайшего соблюдения мер предосторожности. Когда Шарлотт объяснила нелегалам все это, они просто молча уставились на нее. Чтобы у них появился хоть малейший шанс, ей нужно было представлять их интересы в суде. Чаще всего в подобных случаях так оно и случалось: Шарлотт приходилось сталкиваться с тысячами таких ситуаций – в этом состояла ее работа. Раньше она этим занималась в системе городской власти, сейчас – в некоем государственно-частном гибриде, то ли в городском агентстве, то ли в общественной организации, которая помогала арендаторам, «безбумажникам», бездомным, водяным крысам и другим обездоленным. Именовался этот гибрид Союзом домовладельцев, хотя такое название было, пожалуй, слишком амбициозным.

Когда Шарлотт закончила беседу с нелегалами и собралась домой, пришла Танганьика Джон, помощник мэра, спросить, не могла бы мисс Армстронг зайти и помочь мэру разобраться с одним важным, но неясным вопросом. Шарлотт это показалось подозрительным, как и сама Джон – высокомерная женщина, стройная и модно одетая, чьей единственной обязанностью было помогать мэру. А это означало, что Танганьика была частью оборонительных укреплений, воздвигаемых Галиной Эстабан вокруг собственной персоны. В распоряжении Джон было несколько людей, пекущихся о репутации верховного мэра, в то время как город задыхался в его деспотичной власти.

Шарлотт с предельной любезностью ответила согласием и последовала за Джон в административную резиденцию, расположенную в пентхаусе. Там мисс Армстронг встретили еще три помощника мэра, которые, как и Джон, попросили ее помочь мэру написать пресс-релиз, объясняющий, почему ввести иммиграционные квоты было необходимо и что это сделано для блага людей, уже проживавших в городе.

От этого Шарлотт сразу отказалась.

– Вы нарушаете федеральный закон, – сказала она. – И вам известно, что его авторы очень ревностно относятся к своему праву устанавливать эти правила. А моя работа заключается в том, чтобы представлять тех самых людей, которых вы пытаетесь отсюда вытеснить.

«О нет, это не совсем так…» – принялись заверять помощники мэра, тут и сама Галина Эстабан появилась в офисе – прекрасная внешность, плавные движения, надменная поза и… глупые решения. Шарлотт давно уже догадывалась, что надменность и глупость – две стороны одной медали. И вот Галина лично повторила мисс Армстронг свою просьбу, будто надеялась, что та не устоит перед ее обаянием, невзирая на давнюю вражду. Видимо, мэр искренне считала, что лицемерием можно заменить дружбу, но Шарлотт сразу ее разочаровала, дав понять, что личная просьба вряд ли может иметь какой-либо вес. Галина попыталась объяснить свою просьбу тем, что предлагаемые меры необходимы для охраны границ города, который они обе любят, и так далее.

– Невозможно охранять границы там, где никаких границ не существует, – сказала Шарлотт.

Галина нахмурилась и даже надула губы. Она и в кресло мэра попала, надувая губки, когда ей что-то не нравилось, но мисс Армстронг этим было не пронять. И несмотря на притворную веселость и снисходительность Эстабан, уловила в ее глазах холодный блеск стали, с которым мэр приняла враждебный выпад. Впрочем, Шарлотт ответила таким же взглядом – это ведь Галина выбросила иммигрантские службы за борт, создав государственно-частное объединение, наихудшую из всех мыслимых форму регулирования движения народонаселения!

– Нам нужно как-нибудь решить этот вопрос, – сказала Галина, мгновенно мрачнея. – Если здесь станет слишком тесно, может случиться социальный взрыв.

– Это Нью-Йорк, – сказала Шарлотт. – Город иммигрантов. Здесь не бывает тесно.

– На численность мы можем повлиять, – парировала Галина.

– Только если превратитесь в отморозков и нарушитезакон.

– Объяснять, почему нам нужны квоты, – это не значит быть отморозками.

Шарлотт пожала плечами и любезно распрощалась.

– Не тратьте на это время, – посоветовала она, уходя.

Возвращаясь домой по переходам, Шарлотт разглядывала оживленные каналы внизу. После прогулки с инспектором Джен мисс Армстронг стала чаще ходить с работы пешком и теперь каждый день подмечала колебания уровня воды. Исходная Верхняя Отметка сейчас находилась под водой и проживала свою третью жизнь на уровне устричного садка. Сеть переходов ныне включала в себя как дощатые настилы чуть выше уровня прилива, так и протяженные мостики на высоте сороковых и пятидесятых этажей. Последние почти целиком состояли из прозрачных пластиковых труб, усиленных графеновыми композитными сетками, такими легкими и прочными, что могли соединить сразу четыре-пять кварталов.

Раньше Шарлотт почти всегда ездила на работу и обратно на вапоретто номер четыре, но в каналах случались такие пробки, что некоторые пешеходы передвигались по настилам быстрее, чем водный транспорт по каналам. К тому же ходить было полезнее для здоровья, по крайней мере до тех пор, пока ее ноги выдерживали такую нагрузку. Шарлотт хотелось бы совершать такие прогулки туда и обратно каждый день, но она не была уверена, что у нее получится. Пришлось бы отказываться от десерта, ведь не нести же его домой с работы.

Шарлотт пришла домой как раз вовремя, чтобы наспех переодеться и перекусить в столовой перед еженедельным заседанием правления. Участие в этом заседании было чем-то вроде внеурочной работы. От городских проблем мисс Армстронг переходила к домашним: из-за разницы в масштабе они несколько отличались, но не так чтобы слишком. Шарлотт вступила в правление в те времена, когда на него подали в суд и ему требовалась помощь. И хотя это походило на ее обычную работу, мисс Армстронг было интересно участвовать в таких делах. Ей нужно было только немного пополнить запасы сахара в крови, и тогда все хорошо.

Однако сахар было не так просто достать, потому что, когда Шарлотт добралась до столовой, лотки с едой оказались уже почти пусты. Пришлось вычерпывать остатки пищи со дна кастрюль. А еще можно было нырнуть лицом в миску с салатом и вылизать ее, как собака, – или как те двое ребят, что стояли в очереди перед Шарлотт. Черт, они вылизывали ее дочиста! На ужин лучше приходить вовремя, все это знали, и уже за полчаса до открытия здесь выстраивалась длинная очередь. Жильцы всегда собирались толпами вокруг чего-нибудь важного, а значит, на собрание никто не должен был прийти. Стоило бы снизить число проживающих до предусмотренного реальной вместимостью здания – в этом отношении Шарлотт не раз совершала ошибки. Склонность помогать людям стала ее профессиональной привычкой, но делать это для всех подряд было неправильно. Появлялось слишком много голодных ртов, вырастали очереди в столовой, становилось шумно, люди сидели на полу, прислонившись к стенам и поставив подносы на колени, а стаканы – на пол рядом с собой. Мисс Армстронг и сама так сделала – опустившись неуклюже, устало, зная, как тяжело потом будет вставать. Это было одной из причин, почему по вечерам она носила брюки.

На тридцатый этаж, где находился офис управления зданием, Шарлотт опоздала совсем чуть-чуть. В этом не было бы ничего страшного, не будь она председателем. Остальные члены совета уже вовсю обсуждали ситуацию с двумя пропавшими. Мисс Армстронг села на свое место и осведомилась:

– Ну и что надумали?

– Мы думаем, что не следует больше позволять кому-либо жить на садовых этажах, – заявила Дана.

Остальные члены совета смотрели на председателя так, будто ожидали, что она станет возражать. Ведь именно Шарлотт настояла на том, чтобы пустить Матта и Джефа пожить на садовый этаж.

– Причина?.. – уточнила она скорее ради того, чтобы соответствовать их ожиданиям.

– Как мы увидели, там нет такой системы безопасности, как на жилых этажах, – объяснил Мариолино. Он в этом году был секретарем совета.

Шарлотт пожала плечами:

– Я не против того, чтобы закрыть сады… в качестве временной меры.

Услышав это, участники заседания вздохнули с облегчением и двинулись дальше по списку, составлявшему повестку дня. Жалобы на шум, споры из-за парковочных мест в эллинге, просьба установить грузовой лифт повместительней. Владе, закатив глаза, напомнил, что не может увеличить размер шахты, но можно подумать о том, чтобы смонтировать более высокую кабину. Далее вспыхнул спор по поводу формулы расчета взносов и оплаты труда, которая не устраивала тех, кто не считал уборку коридора на этаже трудом, заслуживающим вознаграждения. Обсудили отношения с ОВНМ – Обществом взаимопомощи Нижнего Манхэттена, иногда, в зависимости от настроения, называемым также Овно́м, а на самом деле крупнейшим из местных кооперативных предприятий и ассоциаций, своеобразным зонтом для всех остальных организаций затопленной зоны. Предлагаемые им неофициальные обменные курсы между долларом и блокжерельями настолько разнились с официальным, что решено было просто отказаться от последнего и сделать курс плавающим. Теперь эту плавающую валюту нужно было сохранить как можно более твердой, если вообще существовала такая возможность.

И так далее. Так они и управляли своим маленьким городом-государством. Квартира 12-Д пустовала после смерти Маргарет Бейкер – никто из ее наследников не собирался туда въезжать, они жили в Денвере и хотели ее продать. Контракт Мардж с кооперативом был несокрушим – Шарлотт знала это, потому что сама помогала его составить, так что денверским родственникам предстояло продать квартиру кооперативу за сто процентов доли Мардж. Что было вполне справедливо. У кооператива имелся резерв для подобных выкупов, поэтому все должно было получиться как надо.

Но тут слово взяла Дана:

– Если мы выкупим у них квартиру и сдадим не члену нашего кооператива, то сможем отбить сумму примерно за десять месяцев, а потом будем получать с нее прибыль.

– Десять месяцев? – переспросила Шарлотт.

Александра и остальные участники заседания дружно кивнули. Цены на аренду в Нижнем Манхэттене взлетали вверх. Люди балдели от манхэттенской Венеции, и это приводило к росту цен. «Литоральная аэрация» – вот как это называлось.

– Аэрация, – сказала Шарлотт таким же тоном, каким Владе сказал бы «плесень». – Разве это не что-то типа инфляции или спекуляции? Я-то думала, Второй толчок нас от всего этого избавил.

Не навсегда, объяснили ей. Жизнь среди каналов выглядела достаточно привлекательно. Повседневная суета неочевидна ни для туристов, ни для людей, которые настолько богаты, что готовы от этой суеты откупиться.

– Одна из таких богачек, желающих купить долю у нас, – это Амелия Блэк, – указал Владе. – Свою комнату и парковочное место на причальной мачте. Она сказала, это для нее будет немного напряжно, что меня удивило, но, говорит, ей всегда хотелось иметь в Нью-Йорке что-то свое, а здесь ей нравится.

– А она будет участвовать в работе кооператива? – спросила Шарлотт с недоверием. – Разве она не слишком часто разъезжает по миру?

– Сказала, что будет. Я уверен, она впряжется, просто она такой человек.

– Но она не всегда будет под рукой?

– Конечно, такая у нее работа. Но если у нас появится член кооператива, который будет работать на него, когда находится здесь, и подолгу бывать в разъездах, то это еще не самое худшее. Меньше стресса, меньше расхода воды и электричества. Больше еды в столовой.

Шарлотт кивнула. Владе всегда думал о пользе для здания, и она это ценила.

– Членский совет может это с ней обсудить, – заключила она.

– Членский совет отправил ее к нам с положительной рекомендацией.

– Тогда ладно. Пусть вступает, раз они так решили.

– Я ей передам, – сказал Владе.

– А где она сейчас?

– В Арктике. Собирается переправлять белых медведей на Южный полюс.

– Серьезно?

– Так она мне сказала.

– Ладно… Я считаю, что с ней нам будет хлопотно, но членский совет решил…

Они перешли к другим вопросам и постарались рассмотреть их как можно быстрее. Все они были довольно давно избраны в правление, чтобы получать удовольствие от заседаний. Владе хотел заменить системы катодной защиты на всех стальных балках в здании, а еще получить новый канализационный процессор, чтобы эффективнее собирать и перерабатывать дерьмо в удобрения для почвы в садах, о чем сообщалось на заседании совета по аквакультуре бачино. Также Владе хотел обновить подключение к местной электрической подстанции. Фотоэлементная краска, покрывавшая здание, генерировала бо́льшую часть потребляемой электроэнергии, но в промежутке между зданием и подстанцией ее терялось довольно много, поэтому обновление не помешало бы.

Владе подумал и добавил, что в последнюю минуту Дана включила в повестку еще один пункт: поступило предложение продать здание.

– Что?! – встрепенулась Шарлотт. – От кого?

– Мы не знаем. Связались через агентство «Морнингсайд Риэлти» и предпочли остаться неизвестными.

– Но почему? – удивилась Шарлотт.

– Не говорят. – Дана посмотрела в свои записи. – Эммерих предположил, что кто-то из Клойстера, у «Морнингсайд» есть там офисы. Предлагают примерно вдвое больше, чем здание оценили в последний раз. Четыре миллиарда долларов. Если согласимся, станем богачами.

– На хрен их, – сказала Шарлотт.

Повисло молчание.

– Наверное, нам стоит вынести это на голосование, – высказался Мариолино.

Владе насупился:

– Стоит ли?

– Давайте для начала все выясним, – предложила Шарлотт.

Они встали и немного постояли у окна, размышляя. Кто-то налил себе кофе, кто-то вина. Шарлотт пила крепкий ирландский кофе, желая одновременно и укрепить нервы, и расслабиться. Но не сработало, ее состояние даже ухудшилось: она стала еще сильнее нервничать.

«Какой-то антиирландский кофе, – подумала Шарлотт. – Должно быть, английский…»

– Я – спать, – проговорила она раздраженно.

Когда Шарлотт поднялась в свою комнату, на самом деле состоявшую из кровати и стола в одной из общих комнат и закрытую от соседей звукоизоляционным квилтом, то обнаружила на своем экране сообщение от Джен Октавиасдоттир. Шарлотт набрала ее, и Джен тут же ответила.

– Привет, это Шарлотт. В чем дело?

– Иду к вам из-за тех пропавших ребят.

– Что-нибудь нашла?

– Ничего особенного, но кое-что могу рассказать.

– Давай за завтраком?

– Да, хорошо.

Может, и не стоило договариваться о встрече перед сном, тем более с антиирландским кофе в желудке. О чем ей собирается рассказать Джен? Существовала реальная опасность, что мозг начнет крутить этот вопрос так и эдак и она проворочается в постели всю ночь, а на рассвете встанет невыспавшаяся, с тяжелой головой.

Шарлотт уснула, не успев коснуться головой подушки.

3) Стефан и Роберто

Люблю всех, кто ныряет.

Герман Мелвилл

Солнце восходило в пене кудрявых жемчужных облаков. В Нью-Йорке царила осень. Двое мальчишек вытянули из-под пристани Северного здания небольшую надувную лодку. Мотор с аккумулятором оттягивал корму вниз, и Стефан, который был повыше, взгромоздился на носу, чтобы уравновесить плавсредство. А Роберто уселся за румпель и ловко лавировал в артериях городских каналов. Мальчик правил на восток, навстречу восходящему светилу. Был прилив, соленый утренний воздух отдавал запахом водорослей. Они миновали широкий устричный садок у пристани «Скайлайн» и вошли в Ист-Ривер, после чего двинулись вдоль берега на север, держась при этом вне транспортного потока. К девяти часам мальчишки прошли Тёртл-Бей, достигли 90-й улицы и были готовы пересечь Ист-Ривер. Стефан внимательно осмотрелся. Ни одного крупного судна не было видно. Роберто добавил газу, и Стефана вместе с носом на несколько дюймов приподняло над водой.

– Была бы у нас настоящая моторка, вот было бы круто.

– Ты пока притормози, я вижу наш колокол.

– Ну и отлично.

Роберто притормозил, и Стефан натянул длинную резиновую перчатку. Затем, наклонившись к воде, ухватился за петлю из нейлоновой веревки и стащил ее с подводного буя, посаженного на мелководье, некогда бывшее южной оконечностью острова Уорд. Крепко потянул веревку вверх. Другой конец оказался привязан к ушку на вершине большого пластмассового конуса, который снизу охватывало железное кольцо. Когда Стефан подтащил колокол к поверхности, они с Роберто водрузили его на нос лодки, а потом уселись на толстые округлые борта и присмотрелись к конусу, пытаясь заметить в нем изменения. Все вроде было хорошо, и Роберто сунулся внутрь, чтобы прикрепить к липучке новые инструменты.

– Выглядит неплохо, – сказал он. – Давай поставим его на место мистера Хёкстера.

Они прожужжали мотором вдоль западного берега Врат ада и оказались на мелководье Южного Бронкса. Наконец Стефан, сверившись по навигатору на браслете, объявил, что они достигли нужного места.

– Есть! – воскликнул Роберто и выбросил за борт самодельный подводный буй: два шлакобетонных блока, привязанных краденой нейлоновой веревкой к бую таким образом, чтобы тот, даже при отливе, оставался чуть ниже поверхности.

Да, это было то самое место. Мальчики пришвартовали лодку к бую. Скоро должен был начаться прилив, но пока на реке царило спокойствие. Пора было приниматься за работу.

Ныряльщиком был Роберто, потому что единственный их гидротермокостюм Стефану был маловат. Все свое снаряжение мальчишки приобрели при довольно сомнительных обстоятельствах, поэтому были не слишком разборчивы. Когда Роберто застегнулся, надел перчатки и маску, они аккуратно опустили водолазный колокол в воду так, чтобы под ним осталось побольше воздуха. Роберто взял в одну руку конец шланга, в другую – фонарик и, сделав глубокий вдох, спрыгнул в воду. Опустившись немного, забрался под край колокола и там вынырнул. Стефан едва различал его очертания. Роберто подплыл обратно к краю, а потом вынырнул на поверхность.

– Порядок? – спросил Стефан.

– Порядок. Давай спускай меня.

– Хорошо. Когда я потяну за шланг три раза, значит, кислород заканчивается. Тогда тебе надо будет всплывать. Если не сделаешь это сам – подтяну к тебе колокол.

– Знаю.

Роберто снова нырнул под колокол. Стефан понемногу отпустил нейлоновую веревку, позволив колоколу мягко погрузиться в реку и Роберто вместе с ним. Раньше они уже пару раз пробовали это проделать, но все равно было еще боязно. Когда веревка ослабла, Стефан понял, что колокол достиг дна, предположительно там, где шлакобетонные блоки обозначали их место. Навигатор на браслете показывал, что лодка все еще находилась в нужной точке. Он перевел ручку на кислородном баллоне на меньший расход – литр в минуту. Очень скоро этот воздух должен был заполнить колокол, а на поверхности вокруг лодки должны показаться пузырьки. Этот кислородный цилиндр они взяли у соседки мистера Хёкстера, пожилой женщины, которая нуждалась в таких для дыхания, их у нее в комнате была целая куча. Стефан соединил вместе два ее шланга, сделав из них один тридцатифутовый, и сейчас Роберто уже опустился на семнадцать, так что в этом отношении все было хорошо.

Стефан не мог особо разглядеть Роберто, и даже колокол, освещенный фонариком приятеля, выглядел лишь заревом в темной воде. Но Роберто теперь стоял на старом асфальте – некогда там находилась парковка, прямо у старого речного берега на южной оконечности Бронкса. Благодаря фонарику он мог видеть под колоколом вполне сносно.

Стефан потянул за кислородный шланг. Один раз означал «Все хорошо?».

Один рывок в ответ – «Хорошо».

Внизу Роберто должен был развернуть металлодетектор – сначала открепив от внутренней стенки колокола. Детектор был марки «Голфир Максимус», ребята изъяли его у другого соседа, мистера Хёкстера, канального ныряльщика, который недавно умер и, как оказалось, не имел родственников. Роберто надлежало использовать прибор для сканирования старого затопленного асфальта, чтобы выяснить, есть ли там что на месте мистера Хёкстера.

И в самом деле, когда Роберто, находясь под колоколом, включил детектор и настроил его на поиск золота, то аж подпрыгнул, когда тот сразу засигналил. Мальчик припал к стенке колокола и крикнул Стефану. Увы, приятель не слышал его. Тогда Роберто взял конец шланга и прокричал в него:

– Мы нашли! Мы нашли! Мы нашли! – Сердце едва не вырывалось из груди.

Он провел детектором по периметру колокола. С большей частотой прибор пищал возле края, как определил Роберто, с северной стороны. Чем ближе к искомому металлу он находился, тем чаще пищал. И с каждым сигналом у Роберто учащался пульс, мальчик стал даже немного задыхаться от возбуждения, бормоча:

– Божечки, божечки, божечки…

Он взял баллончик с красной краской, которую они прикрепили к внутренней стороне колокола, и пометил асфальт под собой, а потом проследил за тем, как пузырьки краски растеклись по поверхности. Она могла и не пристать как следует, но кто знает? Хоть что-нибудь, да наверняка останется.

Для Стефана время тянулось медленно. Дул легкий ветер, и он уже начал замерзать. Одной из замечательных особенностей этой охоты было то, что место, которое они исследовали, было парковкой, построенной на свалке, а значит, люди не только столетиями не думали искать там затонувший корабль, но и не нашли бы его легко, даже если бы попытались. По крайней мере до Второго толчка, который вернул эту область в ее природное состояние – если говорить так было уместно, – благодаря чему искать там останки корабля снова стало возможным. И найдя, его можно было выкопать тайно, под водой, так, чтобы никто не узнал. В этом отношении морская археология казалась классной штукой! И так уж случилось, что одно из величайших затонувших сокровищ всех времен теперь наконец-то можно найти.

Но пока было очевидным, что Роберто задерживается. Датчик баллона показывал, что кислород почти закончился. Стефан трижды потянул за шланг.

Внизу Роберто это заметил, но проигнорировал. Он поставил на шланг ногу, чтобы тот не выскочил из-под колокола. Затем потянул разок: тот держался крепко.

Стефан опять потянул три раза, на этот раз сильнее. Аккумулятор садился, кислород заканчивался, начинался отлив, и теперь ему приходилось следить еще и за напряжением в тросах и состоянием кислородного шланга. Нельзя было допускать, чтобы хоть один из них натянулся слишком сильно – особенно последний.

Он снова потянул три раза, еще сильнее. Роберто было трудно в чем-то переубедить, даже если разговаривать с ним лицом к лицу.

– Ну его к черту, я тебя вытаскиваю, – громко объявил Стефан в шланг. Буквально прокричал. К банке у них было привинчено ручное мотовило, и сейчас он набросил на него веревку и стал проворачивать рукоятку, притягивая со дна колокол, а вместе с ним и Роберто.

Внизу Роберто поспешно прикрепил краску и металлодетектор обратно к внутренней стороне колокола, прежде чем тот начал подниматься над ним. Вода уже хлынула под стенку и достигла его коленей. Пора было набрать воздуха в грудь, чтобы, проскользнув под стенкой, выплыть к поверхности, но сначала следовало закрепить инструменты.

Стефан продолжал крутить рукоятку, зная, что это единственный способ заставить Роберто подняться наверх. Он собирался все ему выговорить, как только тот выплывет и переведет дыхание, – и ничего, что голос у Стефана был слишком высокий и его гневные речи не производили должного впечатления. Довольно скоро Стефан увидел верхушку колокола, а в следующий момент, выдувая воздух, из воды вынырнул Роберто и закричал. Но это оказались не ругательства, а торжествующие крики:

– Да! Да! Я его нашел! Мы его нашли! Детектор! Он сработал! Мы его нашли! – Затем он глотнул немного воды и закашлялся.

– Бог ты мой! – Стефан быстро помог ему перелезть через борт и, пока Роберто снимал костюм, подтянул к лодке колокол. – Правда, что ли? Среагировал на золото?

– Среагировал, это точно. Запищал так быстро-быстро. Я крикнул тебе в шланг, ты не слышал?

– Нет. Шланги вряд ли передают голоса так далеко.

Роберто рассмеялся:

– Я тебе кричал. Это так здорово! Я пометил место баллончиком, но не знаю, будет ли видно. Зато у нас еще есть буй и навигатор. Мистер Хёкстер обалдеет.

Высвободившись из костюма, стоя на ветру в мокрых шортах, он прикрыл глаза, и Стефан побрызгал на него из бутылки водой, обильно разбавленной отбеливателем, после чего Роберто вытер себе лицо. Здешняя вода часто бывала такой грязной, что от нее могла появиться сыпь или что-нибудь похуже. Когда Роберто обсох и оделся, то помог Стефану затащить колокол на нос лодки, и они отплыли от своего подводного буя. Вскоре Стефан включил мотор, и они перешли к разговорам.

– У нас аккумулятор скоро сядет, – сообщил Стефан. Хорошо, что отлив играл им на руку, когда они плыли по течению. – Надеюсь, нас не вынесет через Нарроус[25].

– Неважно, – ответил Роберто.

Хотя выход через Нарроус, конечно, не сулил ничего хорошего. Аккумулятор у них был пусть и получше предыдущего, но довольно паршивый. Роберто оглядел Ист-Ривер: движение, как обычно, плотное. Если бы их поймали в полосе, то могли арестовать и конфисковать лодку. Водная полиция и еще кто-нибудь из властей выяснили бы, что с ними нет никаких взрослых, что у них нет документов… и вообще ничего. Различные люди из района Мэдисон-сквер, с которыми они имели дела, не были в курсе их положения и едва ли обрадовались бы, если бы Стефан и Роберто попросили их назваться опекунами. Нет, попадаться им было нельзя.

– Если доплывем до города, сможем найти, где подзарядиться.

– Может быть.

– Да ладно тебе, мы его нашли!

Стефан кивнул. Затем поймал взгляд Роберто и ухмыльнулся. Оба закричали и хлопнули друг друга по ладоням. А когда добрались до первого подводного буя, то, привязав к нему трос колокола, опустили последний так, чтобы под ним не осталось воздуха. Там колокол должен был ожидать их следующего визита.

После этого они двинулись на юг, к тому месту, где Врата ада переходили в Ист-Ривер. Стефан заметил промежуток в речном трафике, включил мотор на полную и, сжигая бо́льшую часть оставшегося заряда аккумулятора, попытался как можно быстрее пересечь полосу движения. Полицейских дронов над ними вроде бы не было. Только фасады сверхнебоскребов, усеивавших Вашингтон-Хайтс, взирали на них миллионами окон, но оттуда никто не смотрел. Конечно, их маневр могли записать камеры наблюдения, но их лодка ничем не отличалась от множества других. Нет, главная трудность теперь состояла в том, чтобы просто добраться домой при сильном отливе.

– Так, значит, нашли, – сказал Стефан. – «Гусар», фрегат Британского флота. Поверить не могу!

– Не то слово, черт подери!

– Как думаешь, он сильно глубоко под улицей?

– Не знаю, но детектор пищал как бешеный!

– Все равно, наверное, до него еще копать и копать.

– Ага, знаю. Нужны будут кирка и лопата, уж точно. Можем копать по очереди. Там глубина футов десять, может, больше.

– Десять футов – это прилично.

– Знаю, но это реально. Нужно просто не переставать копать.

– Точно.

Затем мотор иссяк. Они тотчас достали весла и начали грести, работая вместе так, чтобы лодка продолжала двигаться в сторону мелководья на востоке от Манхэттена. Но отливное течение становилось сильнее, неся их вниз по Ист-Ривер, которую все называли не настоящей рекой, а скорее приливным каналом, соединяющим две бухты. Они уже приближались к мосту Куинсборо[26]. При сильном отливе в Ист-Ривер становилось неприятно – появлялись широкие пороги, и хотя он не превращался в совсем уж бурлящий поток, грести в нем было без толку. И они плыли по течению, несомые в сторону города.

– Смотри, там в воде какая-то крыша торчит. Давай за нее ухватимся и отдохнем.

Они попытались зацепиться за верхушку какого-то затопленного здания, но из-за сильного течения лишь едва задели ее веслами, и их сразу развернуло боком. Пришлось прогрести вокруг лодки, чтобы снова направить ее носом навстречу течению. Это было непросто. И течение по-прежнему усиливалось.

Такое уже с ними случалось – когда им было лет по восемь-девять, их постигла одна из первых неудач в воде. Даже целое крушение, оно хорошо запомнилось. Сейчас они отчаянно загребли, стараясь, насколько возможно, координировать свои движения. Роберто был чуточку быстрее.

– Вместе работаем, – напомнил Стефан.

– Давай быстрее!

– Ты сам лучше проворачивай!

Ничего не помогало. Течение усиливалось, а их швыряло так, будто они плыли на корабле. Какое-то время казалось, будто они могли сунуться в какой-нибудь из последних каналов, прежде чем проплывут мимо всего Манхэттена, но течение было слишком сильное: они пропустили их все.

Теперь оставалось только надеяться, что они сядут на мель у острова Говернорс и переждут там. В том месте находилась свалка, где они временами любили что-то искать, но оставаться там пережидать отлив выглядело перспективой безрадостной: можно было замерзнуть и изголодаться. К тому же непонятно, смогут ли они встать под нужным углом, чтобы туда попасть. Но попытаться стоило, и ребята живо заработали веслами.

Потом, хоть они и находились вне полосы движения, мальчики увидели небольшой моторный катер на подводных крыльях – он летел прямо на них. Он не уклонялся, не тормозил и был готов в них врезаться. Возможно, он был и достаточно высоко над водой, чтобы пролететь мимо, но крылья торчали книзу, будто косы, вполне способные разрезать их надвое – не только лодку, но и самих ребят.

– Эй! – закричали они, налегая на весла сильнее, чем когда-либо. Не помогало. Они не смогли бы спастись таким образом, казалось, даже катер поворачивает специально, чтобы их перехватить. Стефан встал, поднял весло вверх и закричал.

И в последний момент перед тем, как их ударить, судно резко свернуло вбок и село на воду с хорошим всплеском, окатив их с ног до головы, а заодно залив лодку.

Но даже при том, что в нее набралось воды, резиновые борта были такими крупными, что она не могла от этого утонуть, пусть и здорово осела, так что грести теперь было нельзя. Теперь, чтобы хоть куда-нибудь добраться, им следовало сначала все это вычерпать.

– Эй! – гневно крикнул Роберто. – Вы нас чуть не убили!

– Залили нам лодку, – добавил Стефан, указывая на залитое дно. Они оба стояли в лодке по колено в воде, промокшие и быстро замерзающие. – Помогите!

– Какого черта вы тут делаете? – резко спросил водитель катера. Похоже, он был зол от того, что испугался сам.

– У нас аккумулятор сел! – сказал Роберто. – Мы гребли. И не были даже на чертовой полосе. Это вы что тут делаете?!

Мужчина пожал плечами, увидел, что они не тонули, и сел обратно, будто решив двинуться дальше.

– Эй, возьмите нас на буксир! – яростно крикнул Роберто.

Мужчина сделал вид, будто не слышал его.

– А вы, кажется, живете в Мете у Мэдисон-сквер? – спросил вдруг Стефан.

Мужчина оглянулся, посмотрел на ребят. Очевидно, он собирался их здесь оставить, но теперь опасался, потому что они могли на него пожаловаться. Как будто они не могли просто запомнить номер лодки – ведь тот находился прямо над ними! A6492. Мужчина тяжело вздохнул и, пошарив у себя в кабине, сбросил ребятам конец веревки.

– Давайте привязывайтесь. Отвезу вас домой.

– Спасибо, мистер, – сказал Роберто. – После того как вы нас чуть не убили, будем считать, что мы квиты.

– Не заливай мне, парень. Вас-то точно здесь быть не должно. Уверен, ваши родители не в курсе, что вы тут шляетесь.

– Поэтому я и говорю, что мы квиты, – сказал Роберто. – Вы на нас натыкаетесь, мы отмораживаем себе задницы, вы нас буксируете, и мы не говорим копам, что вы превысили скорость в гавани, мистер A6492.

– Идет, – согласился мужчина. – Все честно.

Часть вторая

Профессиональная сверхуверенность

А) Франклин

Эффективность, сущ.

Скорость и плавность, с которыми деньги перемещаются от бедных к богатым.

В целом передача рисков от банковского сектора к небанковским секторам, в том числе домашним хозяйствам, повысила жизнестойкость и стабильность финансовой системы – преимущественно за счет широкого распределения финансовых рисков, в том числе среди домашних хозяйств. В случае широкой неспособности домашних хозяйств управлять сложными инвестиционными рисками либо если домашние хозяйства понесут существенные убытки ввиду устойчивого спада рынка, может возникнуть политическая реакция в виде предоставления государственной поддержки в качестве «страховщика последней инстанции». Может также возникнуть потребность в перерегуляции финансовой индустрии. Таким образом, правовые и репутационные риски для отрасли финансовых услуг возрастут.

Международный валютный фонд, 2002

– Неразумный? Дальновидный? И то и другое?

Итак, я чуть не убил двоих малолеток, которые шлялись на резиновой моторной двойке по Ист-Ривер, к югу от Бэттери. Им было лет по восемь-десять, трудно сказать сколько, потому что они выглядели как заморыши, недокормленные во младенчестве, из тех племен, представителей которых считали пигмеями, пока не стали «пигмеев» нормально кормить с юных лет и потом оказалось, что они даже выше голландцев. Но этих ребят в тот эксперимент не включили. Они своими веслами едва доставали до воды, а отлив шел полным ходом, и их фактически уносило в море.

Так что им повезло, что я на них чуть не налетел, пусть это и было опасно; когда я лечу, у меня прямо впереди есть узкая слепая зона, но она тянется всего метров на пятьдесят, поэтому даже не знаю, как я их не заметил. Отвлекся, наверное, как это часто у меня бывает. В итоге ничего страшного не произошло или почти не произошло, только я отбуксировал их обратно в город, потому что они знали, где я живу. Они сами жили по соседству, к сожалению, но точный свой адрес скрывали, хотя и знали вроде бы управляющего моего здания. В общем, я их отбуксировал и отбился от критики более мелкого и смуглого из них, сказав, что я спас их от смерти, а если они не заткнутся, я доложу об их путешествии их опекунам. Это утихомирило ребят, и мы вернулись в Мэдисон-сквер с неким пактом, который предусматривал, что ни одна из сторон не станет жаловаться на другую.

Но именно в ту пятницу мне нужно было прибыть на Причал 57 к Джоджо Берналь, поэтому я должен был подняться к себе и быстро принять душ, побриться, переодеться. Так что я привязал зуммер к пристани у Северного здания Мета и заплатил малолеткам, чтобы присмотрели за ним. Затем поспешил к лифту, добрался до квартиры, переоделся, постаравшись принять вид повседневный, но броский, после чего спустился вниз и выдвинулся на запад, обменявшись с мелким сопляком ритуальными проклятиями на прощание.

Джоджо стояла на краю и смотрела на Гудзон, вокруг толпились люди, которые пялились в свои браслеты. Ее волосы снова блестели в свете заката, а сама она – с царственной осанкой, расслаблена, стройна. У меня екнуло сердце, и я попытался подплыть к причалу как можно грациознее, но должен признаться, вода – слишком снисходительная среда, поэтому, если хочешь показать хоть какой-нибудь стиль в управлении, требуется что-то более сложное, чем подход к причалу. Тем не менее я подплываю красиво, она мягко, насколько это возможно, ступает на борт, из-под короткой юбки показываются бедра, и я вижу ее квадрицепсы, похожие на обточенные речной водой камни, а еще впадинку между квадрицепсом и другими мышцами бедра, свидетельствующую о хорошей прокачанности ног.

– Привет, – поздоровалась она.

– Привет, – выдавил я. И добавил: – Добро пожаловать на зуммер.

Она рассмеялась.

– Это он так называется?

– Нет. Когда я его купил, он назывался «водяным клопом». А я называю зуммером. И много чем еще.

Я вывел нас на реку и направился к югу. Позднее солнце освещало ее лицо, и я увидел, что цвет ее глаз на самом деле состоял из смешения оттенков карего, цвета красного дерева, тика и темно-коричневого, почти черного; все они пестрели крапинками, расходились лучами и сходились вокруг зрачков.

– В детстве у нас дома жила кошка, которую мы так и называли кошкой, и это, кажется, вошло в привычку. Мне нравятся прозвища или типа того.

– Вот уж точно типа того. Так ты называешь его зуммером, а еще как?

– М-м, ну, гидролетом, водомеркой, клопом, жучком. В таком роде.

– Всякими уменьшительными.

– Да, так мне тоже нравится. Еще зуммер можно называть Зуминским. А Джоанну – Джоджо.

Она сморщила носик.

– Это моя сестра придумала. Она на тебя похожа, ей тоже такое нравится.

– А тебе самой больше Джоанна?

– Нет, я не парюсь. Друзья зовут меня Джоджо, но на работе называют Джоанна, это нормально. Это типа как признание профессионализма или вроде того.

– Понимаю.

– А ты как? Кто-нибудь сокращает Франклина до Фрэнка? Как по мне, было бы естественно.

– Нет.

– Нет? Почему?

– Думаю, потому что Фрэнков и так достаточно. И потому что моя мама была очень настойчива. Это на меня повлияло. И мне нравился Бен Франклин.

– Не потратил пенни – значит, заработал.

Я усмехнулся:

– Не самое цитируемое мной выражение Франклина. Да и не мой принцип работы.

– Нет? Рассчитываешь на плечи[27], их много, да?

– Да не больше, чем у других. Вообще, мне даже надо бы подыскать новые инвестиции, а то я немного застоялся, что ли. – Это прозвучало так, будто похвастался, и я добавил: – Хотя это, конечно, за минуту не решается.

– Значит, плечи есть.

– Они у всех есть, разве не так? Кредитов больше, чем активов?

– Если ты правильно все делаешь, – ответила она задумчиво.

– Значит, ты тоже приняла бы на себя риски? – предположил я, пытаясь понять, о чем она задумалась.

– Смотря на каких условиях, – ответила она и покачала головой, будто желая сменить тему.

– Полетаем немного? – спросил я. – Когда выйдем из трафика?

– Да, я хочу. Когда смотришь, как такие катера поднимаются, кажется, это волшебство. А как оно работает?

Я объяснил, каким образом крылья поднимали Зуминского в воздух, если набрать определенную скорость. Это всегда было легко объяснить любому, кто когда-либо высовывал руку из движущегося транспорта, наклонял ее на ветру и ощущал, как тот овевает ее со всех сторон. Она кивнула, и я увидел, как закатные лучи освещают ее лицо. Я почувствовал себя счастливым – потому что она тоже выглядела счастливой. Мы плыли по реке, и она просто наслаждалась. Ей нравилось ощущать ветер на своем лице. Моя грудь наполнилась какой-то тревожной радостью, и я подумал про себя: мне нравится эта женщина. И еще она немного меня пугала.

– Что хочешь на ужин? – спросил я. – Можем заскочить в Дамбо[28], я знаю там местечко, где есть патио на крыше с видом на город, или могу пристать к буйку у острова Говернорс и пожарить стейки, все необходимое у меня с собой.

– Давай так и сделаем, – сказала она. – Ты же не против побыть кухаркой?

– Я с удовольствием, – ответил я.

– Так что, полетим туда?

– О да.

* * *

И мы полетели. Одним глазом я смотрел вперед, чтобы убедиться, что ничто не проберется в слепую зону. Другим смотрел на нее, на то, как она наслаждается пейзажами и ощущением ветра на своем лице.

– А тебе нравится летать, – сказал я.

– А как это может не нравиться? Это же что-то сюрреалистичное, ведь обычно на воде я или хожу под парусом, или просто сижу на вапо, и это ничуть не похоже на то, что сейчас.

– Ты ходишь под парусом?

– Да, у нас есть группа, мы владеем поочередно небольшим катамараном на пристани «Скайлайн».

– Катамараны – это зуммеры с парусами. У некоторых есть крылья.

– Знаю. У нашего, правда, нет, но он классный. Мне очень нравится. Надо нам как-нибудь покататься.

– Я бы с удовольствием, – искренне ответил я. – Я мог бы стать твоим балластом с наветренной стороны, так же у вас делают?

– Да. Впередсмотрящим.

У берега Бэттери-парк я опустил «водомерку» на воду, и мы неспешно подошли к рифу острова Говернорс, где к буям уже была привязана небольшая флотилия лодок. Здания затопленной части острова были разобраны, чтоб они не вспарывали днища при отливе, и после этого устроили целую кучу устричников и рыбьих садков и установили крепления для небольшой гавани в открытой воде, где можно было оставаться на ночь или постоять вечером, как мы. Однажды я спас от гибели парня, который не мог выплатить третий транш по слабой межприливной закладной, и он отплатил мне правом останавливаться здесь у его буя. Такой вот межприливной обмен.

Мы прожужжали к нему, и Джоджо с гордым видом привязала к бую нос «водомерки». Та развернулась, и перед нами открылся вид на Бэттери-парк на Манхэттене, величественный в темной пинчоновской[29] поэзии сумерек на воде. Остальные лодки качались на привязи, все пустые, словно какой-то призрачный флот. Мне нравилось это место, я и раньше устраивал там свидания, но думал не об этом, когда на мягкое сиденье кабины рядом со мной плюхнулась Джоджо.

– Итак, ужин, – произнес я и открыл низенькую дверь в каютку, очень уютную, но лишь едва позволяющую выровняться во весь рост. Там рядом с начиненным холодильником был стеллаж, откуда я достал бутылку зинфанделя. Откупорив ее, я передал ее Джоджо вместе с парой бокалов. Затем вынес барбекю и прикрепил его кронштейнами к кормовой банке. Выложил в нем маленькие брикеты угля, выстрелил пламенем из зажигалки, будто из длинноствольного ружья, – и в одно мгновение у нас появился огонек, отличный вид, классический запах. И все это предусмотрительно было вывешено над водой, дабы избежать типичного казуса, от которого сгорела дотла не одна прогулочная лодка.

– Как мило, – сказала она, и мое сердце забилось быстрее. Я разломал наполовину сгоревшие брикеты, равномерно распределив их по решетке, но так, чтобы один ее уголок остался прохладнее. Я смазал гриль маслом и установил его на место, а потом, пока он нагревался, нырнул в каюту. Там поставил картошку в микроволновку, достал из холодильника тарелку филе-миньон, вынес и выложил на гриль, где те приятно зашипели. Тело Джоджо блестело в слабом свете. Пока я, готовя, мотался туда-сюда по кабине, она следила за мной с довольным выражением, которое мне не удавалось точно расшифровать. У меня это никогда не получается – может, не только у меня, а вообще у всех, – но довольное – это лучше, чем скучающее, и от этого знания у меня немного поехала крыша. И она, похоже, не имела ничего против этого.

Когда я разложил еду по тарелкам и мы сели есть, она спросила:

– Помнишь тот прокол на ЧТБ, о котором мы говорили в тот вечер? Видел его кто-то еще? Как думаешь, что могло его вызвать?

Я покачал головой и сглотнул ком в горле.

– Больше ничего такого. Думаю, это был какой-то тест.

– Но тест чего? Кто-то проверял, можно ли воткнуть в трубопровод краник с сиропом, и смотрел, как это повлияет?

– Может быть. Мои друзья-кванты[30] говорят, что такое случается сплошь и рядом. Для них это что-то вроде городской легенды. Врежься на десять секунд – и в кусты до конца жизни.

– Думаешь, такое могло быть?

– Не знаю. Я же не квант.

– А я думала, ты из них.

– Нет. Ну, то есть я хотел бы им быть. Вообще, я их понимаю, когда они со мной разговаривают, но сам я больше трейдер.

– Иви и Аманда говорят другое. Они говорят, что ты только делаешь вид, что не квант, чтобы торговать, но на самом деле ты квант.

– Хотел бы я, чтоб так было, – ответил я честно. Зачем я был таким честным, сам не понимаю. Наверное, интуитивно подразумевал, что это могло показаться ей более забавным, чем если бы я притворился квантом. А я люблю быть забавным, когда могу.

– А скажем, ты бы мог, – продолжила она. – Стал бы это делать?

– Что, врезаться в линию? Нет.

– Потому что это было бы жульничеством?

– Потому что мне это не нужно. И да. Это ведь игра, верно? А раз ты жульничаешь, значит, игрок из тебя хреновый.

– Не такая уж и игра. Просто не без азарта.

– И все же мозги тут нужны. Чтобы придумывать сделки, с которыми получится перехитрить других мозговитых трейдеров. Так что игра. Если бы такого не было, это было бы… ну, не знаю… анализ данных? Просто сидячая работа перед экраном?

– Это и есть сидячая работа перед экраном.

– Это игра. К тому же на экране ведь интересно, не находишь? Все эти разные жанры, и все одновременно движется… Лучший фильм всех времен, и каждый день в прямом эфире.

– Видишь, ты квант!

– Да это математика, это литература. Я как детектив.

Она кивнула, обдумывая мои слова.

– И что же ты тогда не расследовал тот прокол?

– Не знаю, – ответил я. До чего же честно! – Может, расследую еще.

– Думаю, тебе стоило бы им заняться.

Она пошевелилась на подушке рядом со мной.

Я это заметил и спросил немного растерянно:

– Десерт?

– А что у тебя есть? – спросила она.

– Да что угодно, – ответил я. – Но вообще в баре сейчас в основном стоят разные односолодовые.

– О, здорово, – сказала она. – Давай их все и попробуем.

* * *

Как выяснилось, она обладала пугающе обширными знаниями дорогого односолодового виски и, подобно всем разумным ценителям, пришла к заключению, что главное не выявить лучшее, а создать максимальное различие, от глотка к глотку. Ей, как она выразилось, нравилось баловаться.

И не только распитием спиртного. Я вышел из каюты, принеся по несколько бутылок в каждой руке, и немного неожиданно для самого себя сел рядом с ней. Она воскликнула:

– О боже, это «Брукладди Октомор 27»! – И, наклонившись ко мне, поцеловала в губы.

– Ты только что попробовала «Лафройг», – ответил я, стараясь перевести дыхание.

Она рассмеялась.

– Точно! Новая игра!

Я усомнился, такая ли она была новая, но поиграть был рад.

– Сильно много не пей, – посоветовала она в какой-то момент.

– Я как птичка-колибри, – пробормотал я, цитируя своего отца. Я попытался показать это, «клюнув» ее в ухо, и она, хмыкнув, потянулась ко мне. Ее платье уже задралось до талии, и нижнее белье, как у большинства женщин, легко поддавалось стягиванию. От обильных поцелуев у меня перехватило дыхание.

– Ты входишь в длинную позицию, – промурлыкала она, оседлав меня и целуя еще и еще.

– Вхожу, – подтвердил я.

– И у меня начинается маленький кризис ликвидности, – продолжила она.

– Начинается.

– О-о. Как хорошо. Не сбрасывай эти активы. Давай, используй губы.

– Использую.

И так далее. В какой-то момент я поднял глаза и увидел, что ее тело сияет в свете звезд, а она смотрит на меня с тем же довольным выражением, что и раньше. Затем она все-таки положила голову на банку и, посмотрев на звезды, воскликнула:

– О! О!

И скользнула вниз ко мне… Мы повалились на пол, пытаясь заняться делом, я слышал это ее «о, о», самое сексуальное, что мне вообще доводилось слышать в жизни, и это возбуждало даже сильнее, чем приближение к оргазму, что говорило о многом.

В конце концов мы лежали, переплетясь телами на полу, и смотрели на звезды. Ночь была теплая – для осени, но нас остужал слабый ветерок. Несколько звезд, что нам светили, были особенно крупными и размытыми. И я подумал: вот черт, мне нравится эта баба. Я ее хочу. Это было страшно.

Б) Матт и Джефф

Нью-Йорк – это на самом деле глубокий город, а не высокий.

Ролан Барт

Где есть воля, там ее и нет.

Амброз Бирс

– Что случилось?

– Не знаю. Где мы?

– Не знаю. Разве мы не…

– Мы о чем-то говорили.

– Мы всегда о чем-то говорим.

– Да, но то было что-то важное.

– Даже не верится.

– Что это было?

– Не знаю, но мы вообще где?

– В какой-то комнате, да?

– Ага… погоди. Мы живем в капсуле, на садовом этаже старого МетЛайф Тауэр. Старый отель «Эдишен», хороший был отель. Помнишь? Правильно же, правильно?

– Правильно. – Джефф тяжело качает головой, а затем обхватывает ее руками. – Что-то у меня все как в тумане.

– У меня тоже. Думаешь, нас чем-то накачали?

– Похоже на то. Как после того случая в Тихуане, когда мне вырвали зуб.

Матт пристально смотрит на него.

– Или помнишь, как тогда после твоей колоноскопии. Ты не мог потом вспомнить, что произошло.

– Нет, не помню.

– Именно. Как тогда.

– Так у тебя то же самое? В смысле, сейчас?

– Да. Я забыл, о чем мы перед этим говорили. И еще как мы сюда попали. И вообще, что за хрень только что произошла.

– Ну и я. Что последнее помнишь? Давай выясним.

– Ну, хорошо… – Матт раздумывает. – Мы жили в капсуле на садовом этаже старого МетЛайф Тауэр. И там было очень свежо, если выйти к грядкам. И немного шумно, зато отличный вид. Верно?

– Верно, так и было. Мы там прожили пару месяцев, да? Прежнюю комнату потеряли, когда ее затопило, да?

– Да, в Питер-Купер-Виллидж, из-за сверхсильного прилива. Луна или что-то такое… Если строение стоит на мусоре, долго оно не продержится. Так что…

Джефф кивает:

– Да, все так. Мы хотели держаться подальше от моего двоюродного брата и поэтому оказались в такой дыре. Потом поехали в Флэтайрон, где жил Джейми, а когда нас оттуда выпихнули, он рассказал нам, что можно устроиться в Мете. Он любит выручать друзей.

– И мы писали код для твоего брата, и это явно была ошибка, а потом туда-сюда… Шифрование и срезки, инь и ян. Жадные алгоритмы – наше все.

– Верно, но было что-то же! Я что-то нашел, и оно меня взволновало…

Матт кивает:

– Ты придумал, как исправить.

– Алгоритм?

Матт качает головой и смотрит на Джеффа:

– Всё.

– Всё?

– Точно, всё. Весь мир. Всемирную систему. Неужели не помнишь?

Джефф округлил глаза:

– Да-да! Шестнадцать правок! Я же готовил их годами! Как я мог забыть?

– Потому что мы в дерьме, вот почему. Нас накачали.

Джефф кивает:

– Они нас взяли! Кто-то до нас добрался!

Матт смотрит с сомнением:

– Они что, прочитали твои мысли? Навели на нас какой-то луч? Что-то не думаю.

– Конечно, нет. Мы, наверное, попробовали что-то предпринять.

– Мы?

– Ладно, я, наверное, попробовал что-то предпринять. Наверное, этим их и навел.

– А это похоже на правду. Думаю, это могло реально случиться. Наша карьера была долгой, но пестрой, насколько я помню. Слишком хорошо складывалась.

– Да, да, но здесь было кое-что покрупнее.

– Уж наверняка.

Джефф поднимается, берется за голову обеими руками. Осматривается вокруг. Подходит к стене, проводит пальцами по герметичному уплотнению в форме двери. Нет ни ручки, ни замочной скважины, только узкий прямоугольник примерно на уровне талии для Джеффа и по колену Матту.

– Ага, а это водонепроницаемая прокладка. Понимаешь, что это значит?

– Понимаю. Так что это значит? Что мы под водой?

– Да. Возможно. – Джефф прикладывает ухо к стене. – Слушай, можно различить, как там булькает.

– Уверен, что это не кровь у тебя в ухе?

– Не знаю. Проверь сам, что ты думаешь.

Матт поднимается, тяжело вздыхает, осматривается. Комната длинная, прямоугольная. Внутри две односпальные кровати, стол и лампа, хотя освещение вроде бы исходит от белого потолка, футах в восьми над ними. В углу есть небольшая треугольная ванна, такая, какие бывают обычно в дешевых гостиницах. Унитаз, раковина и душ – все там, вода холодная и горячая. Унитаз с вакуумным смывом. На потолке два маленьких вентилятора, оба закрыты тяжелой сеткой. Матт выходит из ванной, проходит по всему периметру комнаты, измеряя ее шагами. Считая при этом, он тихонько шевелит губами.

– Двадцать футов, – подытоживает он. – И футов восемь в высоту, да? И столько же в ширину. – Он смотрит на Джеффа. – Как контейнер. Ну, знаешь, контейнерное судно. Двадцать футов в длину, восемь в ширину и восемь с половиной в высоту. – Он прикладывает ухо к стене напротив Джеффа. – Ну да. Слышу какой-то шум с той стороны.

– Я же говорил. Водяной такой, да? Словно туалетный смыв шумит или кто-то душ принимает.

– Или речка бежит.

– Что?

– Прислушайся. Как река? Да?

– Не знаю. Не знаю, как шумит река. Не знаю, как шумит, когда ты сам в ней.

Мужчины переглядываются.

– Значит, мы…

– Не знаю.

– И что это, черт возьми, значит?

– Не знаю.

В) Тот же гражданин

Корпорация, сущ. Хитрое устройство для получения индивидуальной прибыли без несения индивидуальной ответственности.

Деньги, сущ. Благо, не приносящее никакой пользы, за исключением случаев, когда мы от них избавляемся.

Амброз Бирс, «Словарь Сатаны»

Приватизация государственности. Последняя более не сосредоточена целиком у государства, а распределена между группой негосударственных институтов (независимые центральные банки, рынки, рейтинговые агентства, пенсионные фонды, наднациональные институты и т. п.), и государственные администрации в их числе пусть и играют немалую роль, но являются лишь одними среди множества.

Предположил Маурицио Лаццарато

Компания по страхованию жизни «Метрополитен», «МетЛайф», в 1890-х выкупила землю на юго-восточном углу площади, уже называвшейся Мэдисон-сквер, и построила там свой главный офис. На рубеже столетий был привлечен архитектор Наполеон Лебрен, которому поручили добавить к этому новому зданию башню, и он решил взять за основу ее дизайна вид кампанилы на площади Сан-Марко в Венеции. Башня была завершена в 1909 году и на тот момент являлась самым высоким строением на Земле, затмив собой Флэтайрон-билдинг на юго-западном углу Мэдисон-сквер. Потом небоскреб Вулворт-билдинг, постройка которого завершилась в 1913-м, забрал корону себе, и после этого здание МетЛайф Тауэр было известно в основном благодаря своим большим четырем часам, которые показывали время на четыре стороны. Сами циферблаты были настолько крупными, что минутные стрелки весили по полтонны.

В 1920-х компания «МетЛайф» выкупила церковь с северной стороны башни, снесла ее и стала строить себе Северное здание. Оно должно было стать небоскребом в сто этажей – выше, чем Эмпайр-стейт-билдинг, который проектировался в то же время, – но, когда «МетЛайф» поразила Великая депрессия, планы решили свернуть, ограничив Северное здание тридцатью этажами. И сейчас видно, что его основание явно предназначалось для чего-то большего: оно похоже на гигантский пьедестал, на который так и не поставили статую. А внутри Северного здания – тридцать два лифта, и все готовы поднять людей на те семьдесят недостающих этажей. Может, когда-нибудь люди преодолеют свою истерию по поводу наводнений и, присоединив сверху шпиль из графеновых композитов, добавят еще этажей триста или еще что-нибудь. Да, эту возможность упускают двести лет кряду, но что этот срок значит для нью-йоркской недвижимости? Может, в 2230 году какой-нибудь пройдоха выйдет уже с трехвековым предложением достроить этот сверхнебоскреб. Как бы то ни было, сейчас в окрестностях Мэдисон-сквер доминирует исполинская копия венецианской кампанилы. И благодаря этому прекрасному обстоятельству от бачино, что заполняет теперь площадь, веет некой итальянской атмосферой, отчего это место становится одной из лучших иллюстраций «новой Венеции».

С Мэдисон-сквер постоянно что-то происходило. Когда-то там появилось болото, образовавшееся из пресноводного источника, который много лет служил артезианским фонтаном. Располагался он прямо перед Метом, и люди пили из жестяных чаш фонтана. Вода выталкивалась из него рывками, напоминая этим семяизвержение, но это, наверное, было лишь одним из многих признаков неуемной пошлости мышления викторианской Америки.

Когда болото заполнили землей с усеченных соседних холмов, на его месте сделали плац Сухопутных войск США, а также перекресток почтовой дороги из Бостона и Бродвея. Плац становился все меньше и меньше, а когда была намечена знаменитая сеть тянущихся с запада на восток и с севера на юг авеню, плац ограничили до пределов прямоугольника, остающегося там и поныне: примерно шесть акров между 23-й и 26-й улицами, а также Мэдисон и Пятой авеню, плюс Бродвей примыкал под углом.

Первое время на северной стороне площади располагался большой исправительный дом, где в заключении держали несовершеннолетних преступников. Позднее на ее территории открылся ипподром Франкони, который устраивал различные зрелища, включая собачьи бега и боксерские бои.

На западной стороне площади одна швейцарская семья открыла популярный ресторан «Дельмоникос», а затем на том месте расположился отель «Пятая авеню». Стэнфорд Уайт возвел на севере площади первый Мэдисон-сквер-гарден, и народ повалил кататься на гондолах по искусственным каналам. Причем это было до того, как появилась кампанила Мет, так что Лебрен, может быть, перенял венецианский мотив у Уайта, построившего к тому времени свою башню на вершине комплекса Гарденс, – и потом площадь семнадцать лет славилась обеими башнями. Самого Уайта застрелил ревнивый муж женщины, с которой он иногда виделся, и случилось это прямо в Гарденс, во время вечернего шоу. Когда постройку снесли и возвели новый Мэдисон-сквер-гарден в районе 32-й улицы и 7-й авеню, стальной каркас старого здания сохранили, и сейчас он находится где-то на Лонг-Айленде. Возможно.

Какое-то время на площади стояло полно статуй почтенных американцев, а статуя одного генерала стояла на его могиле. В честь военных успехов Америки в той или иной войне над Парк-авеню часто возводились арки. Первого мая 1919 года полиция задержала на площади толпу левых демонстрантов, но эту победу над силами тьмы аркой не отметили. Как и подавление бунта, который поднялся в 1864 году, после объявления Линкольном военного призыва. Арки, вероятно, берегли для побед за границей.

Но лучшим из памятников, пожалуй, была рука статуи Свободы с факелом, которая простояла на Мэдисон-сквер восемь лет. В два-три раза превышающая окружающие деревья, она придавала северной оконечности площади по-настоящему сюрреалистичную нотку. Фотографии этого настолько поразительны, что, не превратись площадь сейчас в бачино пятнадцати футов глубиной, заставленный садками аквакультур, стоило бы выступить за то, чтобы старушке отпилили руку с факелом и вернули на площадь. Не то чтобы она больше не нуждалась в факеле, но этот радушный маяк для иммигрантов уже много лет как погас. Может, и случится когда-нибудь возврат к этому плану, ведь каким же приятным украшением для озелененной площади был этот факел тогда, когда на него можно было взбираться и осматриваться вокруг. Причем в те годы он был из блестящей меди!

В квартале отсюда родился Тедди Рузвельт, который в детстве ходил на уроки танцев на Мэдисон-сквер (и задирал там девчонок, конечно), а потом проводил свою президентскую кампанию 1912 года прямо из Мета: вперед, прогрессивисты! А если прогрессивисты, занимающие здание сейчас, таки изменят мир, будет ли в этом заслуга старого буяна? Определенно да. Хотя те выборы он проиграл.

У Мэдисон-сквер родилась Эдит Уортон[31] и позже там жила. Герман Мелвилл жил кварталом восточнее и каждый будний день прогуливался по Мэдисон-сквер, шагая на работу, в том числе на протяжении всех восьми лет, что там находился факел статуи Свободы. Останавливался ли он иногда, чтобы оценить его диковинность, или, может даже, воспринимал его как знак собственной странной судьбы? Вы знаете, да. Однажды он привел на Мэдисон-сквер свою четырехлетнюю внучку, чтобы та поиграла в парке, сел на скамью и так пристально всмотрелся в тот факел, что забыл о девочке, бегавшей где-то по тюльпановым клумбам, и вернулся домой без нее. Она нашла обратную дорогу сама, ровно в тот момент, когда горничная уже отправляла Мелвилла назад за внучкой. Да, наш старик любил повитать в облаках.

Мэдисон-сквер – первое место в Америке, где была открыто выставлена обнаженная статуя – Диана. Ее установили на верхушке башни Стэнфорда Уайта, то есть двумястами пятьюдесятью футами выше любопытных глаз ценителей, но все же. И люди приносили телескопы. Наверное, отсюда и пошла веселая нью-йоркская традиция подглядывать за голыми соседями. Сейчас статуя находится в одном из музеев Филадельфии. В те же годы в баре отеля «Парк-авеню» висело одно из наиболее вопиющих изображений обнаженных тел, созданных в Прекрасную эпоху[32], – группа горяченьких нимф, собирающихся воспользоваться встревоженным на вид сатиром; сейчас эта картина[33] находится в музее в Уильямстауне, Массачусетс. Да, в отношении секса Мэдисон-сквер в те годы явно занимала передовое место!

Также на Мэдисон-сквер впервые всем на радость поставили рождественскую елку и зажгли на ней огоньки. В годы Второй мировой войны елки не украшали горящими лампочками, и площадь, как отмечалось, будто бы вернулась обратно, в состояние первобытного леса. В Нью-Йорке это не так уж сложно.

Эта площадь стала первым местом, где повесили электрический рекламный знак – он размещался на носовой стороне Флэтайрона и рекламировал сначала океанский курорт, а позднее газету «Нью-Йорк таймс», хвастая тем, что в ней всегда пишут обо всех новостях, что годятся для печати.

Флэтайрон-билдинг – первый в городе небоскреб «флэтайронской» формы и на протяжении года-двух самое высокое здание в мире. Также он создавал самое ветреное место в городе, на северной своей стороне, и там любили собираться мужчины, чтобы… да, смотреть, как дамские платья задираются, словно у Мэрилин Монро над решеткой метро. Двоих копов даже поставили патрулировать этот похотливый перекресток и разгонять таких мужчин. То еще творение, этот Флэтайрон: прекрасная форма, достойная фотографий Алфреда Стиглица[34], почти столь же прекрасная, как Джорджия О’Кифф[35]. На северной стороне площади Стиглиц и О’Кифф держали свою студию.

Даже бейсбол изобрели именно в общественном парке Мэдисон-сквер! Так что да, священная земля. Поэтому давай отсюда, Вифлеем!

Первая выставка французских экспрессионистов в Америке? Конечно. Первые газовые уличные фонари? А то. Первые электрические уличные фонари? Аналогично. Причем последние сначала представляли собой «солнечные башни», каждая яркостью в 6000 свечей и различимая даже в шестнадцати милях в горах Орандж. Чтобы стоять под ними и не ослепнуть, нужно было надевать солнечные очки, а еще кто-то жаловался, что в их свете человеческая кожа выглядит совсем мертвой. В итоге пришлось пригласить самого Эдисона, чтобы разобрался, как их притушить.

Первый бачино с садками аквакультур? Конечно, прямо здесь, первый был установлен в 2121 году. И первый многоэтажный лодочный эллинг построен в старом здании Мета, когда его сделали жилым после Первого толчка. Идея возымела успех и была перенята по всей затопленной зоне.

Сейчас очевидно, что Мэдисон-сквер – самая удивительная площадь в самом удивительном городе, верно? Некий волшебный Пуп Земли, место, где пересекаются и откуда исходят все лей-линии мировой культуры, место силы всех мест силы! Но нет. Ничуть. На самом деле это вполне себе типичная нью-йоркская площадь, заурядная во всех отношениях. Причем другие площади даже гораздо более знамениты и могут набрать столь же внушительный список своих «первенств», известных выдающихся жителей и любопытных происшествий. Юнион-сквер, Вашингтон-сквер, Томпкинс-сквер, Бэттери-парк – да они все разрываются от обилия замечательных, но забытых исторических мелочей. Помимо того факта, что здесь зародился бейсбол – а это священное событие сопоставимо разве что с Большим Взрывом, – исключительность Мэдисон-сквер объясняется лишь тем, что Нью-Йорк таков везде. Ткните пальцем в туристическую карту, и окажется, что в этом месте происходило что-нибудь удивительное. Призраки вылезут сквозь канализационные люки, будто пар в холодное утро, и станут рассказывать вам байки с тем же маниакальным усердием старых моряков, что и любой ньюйоркец, который заговорит об истории. Не заводите их! Потому что любой ньюйоркец, интересующийся историей Нью-Йорка, – по определению безумец, плывущий против течения, вплавь или на веслах, но, вопреки своим горожанам, каждому из которых плевать на все, что касается прошлого. Ну и что? История – это чушь, как съязвил знаменитый болван-антисемит Генри Форд, и хотя многие ньюйоркцы, знай они историю, плюнули бы на его могилу, но они тоже историю не знают. В знании истории они не отличаются от самого болвана. Следите за мячом, что летит из будущего. Не забывайте о том обмане, что есть, и о том, что будет, не то вам крышка, мой друг, и ваш обед достанется городу.

Г) Инспектор Джен

В ситуации, когда человек живет своей жизнью среди незнакомых ему людей, нет ничего удивительного.

Лин Лофланд

– Да ладно?

Обычно Джен Октавиасдоттир встает на рассвете. Окна ее квартиры на двадцатом этаже выходили на восточную сторону, и она часто просыпалась от ослепительной вспышки света над Бруклином. Это всегда выглядело так, будто там происходило нечто знаменательное.

И в этом смысле каждый день приносил некоторое разочарование. Не такими уж они выходили и знаменательными. Но этим утром, как и в большинстве случаев, ей не терпелось предпринять новую попытку. «Держи строй!» – как призывала ее надпись на открытке в честь дня рождения, прикрепленной к зеркалу у нее в ванной рядом с другими сообщениями и картинками, оставленными ее родителями: «Carpe Diem/Carpe Noctum»[36]. «Биг-Блю[37]». Рисунок тигра с тигрицей. Еще одни Микки и Минни-Маус. Фотография статуи фараона и его то ли сестры, то ли жены, которых отец Джен считал похожими на него с матерью. Это почти так и было.

Джен все собиралась убрать эти вещи, и они уже покрылись пылью, но никак не могла выкроить для этого время. У ее родителей был прекрасный брак, но у самой Джен одна юношеская попытка выйти замуж потерпела неудачу, и после этого она решила посвятить себя службе в полиции. После смерти отца она стала заботиться о матери, пока и та не умерла. Теперь она жила здесь, и дни тянулись за днями. А когда-то она и подумать бы не могла, что все так сложится.

В столовой завтрак с Шарлотт Армстронг. Даже забавно, как можно годами жить в одном здании и никогда не видеть друг друга. Это, конечно, особенность Нью-Йорка. Поговоришь с одним, потом с другим и узнаешь, есть ли о чем с ними поговорить. Вот что Джен нравилось в ее работе. Столько историй. Пусть даже большинство из них описывали преступления, всегда можно было сделать так, чтобы кому-нибудь стало лучше. Для тех, кто эти преступления пережил. В любом случае это вызывало интерес. Загадки за загадками…

Она спустилась в столовую одновременно с Шарлотт – обе точно в назначенное время. Обсудили это, пока стояли в очереди за яичницей с хлебом, потом взяли кофе и уселись за стол. Шарлотт пила кофе с молоком. Люди становились похожими на свои привычки.

– Так что ваш помощник выяснил по поводу пропавших ребят? – спросила Шарлотт, когда они сели. Пустая болтовня была не в ее стиле.

Джен кивнула и достала планшет.

– Он мне кое-что прислал. Это интересно, пожалуй, – сказала она и открыла сообщение от Олмстида. – Как ты говорила, они работают в сфере финансов. Возможно, они те, кого в той среде называют квантами, потому что они писали коды и проектировали системы.

– Они были математиками?

– Как мне объяснили, финансы требуют очень глубоких познаний в математике. Один парень мне сказал, что, если создашь просто пустой индикатор данных, это уже всех впечатлит. То есть это, наверное, больше, чем продвинутое программирование. Ральф Маттшопф получил степень магистра компьютерных наук. Джеффри Розен имел степень по философии и работал в аппарате комитета Сената по финансам лет пятнадцать назад. То есть они не были обычными квантами.

– А может, и были, если это все чистая математика.

– Верно. Как бы то ни было, мой сержант обнаружил кое-что насчет Розена. Когда он работал в Сенате, он взял самоотвод во время расследования какой-то системной инсайдерской торговли. И штука в том, что его двоюродный брат руководил одной из фирм с Уолл-стрит, которая была замешана в этом деле.

– Какой фирмой?

– «Адирондак».

– Да ладно! Серьезно?

– Да, а что тебя так удивляет?

– Это Ларри Джекман его двоюродный брат?

– Нет, Генри Винсон. Он сейчас руководит собственным фондом, «Олбан Олбани». Но в то время был гендиректором «Адирондака». А почему ты спросила про Ларри Джекмана?

Шарлотт закатила глаза и качнула головой, показав тем самым, что спросила она не случайно.

– Потому что Ларри Джекман был финансовым директором в «Адирондаке». А еще он мой бывший.

– Бывший муж?

– Да. – Шарлотт пожала плечами: – Давно это было. Мы тогда собирались поступать в Нью-Йоркский университет. И поженились, чтобы это помогло нам остаться вместе.

– Отличная идея, – заметила Джен и испытала облегчение, увидев, что Шарлотт рассмеялась.

– Ага, – признала Шарлотт, – отличная – не то слово. В общем, брак продержался пару лет, а потом мы расстались, и я долго его не видела. Потом мы пару раз пересекались и сейчас порой контактируем, иногда выбираемся выпить вместе кофе.

– Он сейчас где-то в правительстве, если я правильно помню?

– Председатель Федерального резерва.

– Ого, – удивилась Джен.

Шарлотт пожала плечами:

– В общем, он мало распространяется о своей родне, поэтому я просто подумала, что этот Джефф Розен мог оказаться одним из его двоюродных братьев.

– У многих людей есть много двоюродных братьев.

– Ага. И у Ларри много дядюшек и тетушек по обеим линиям. Но ладно, давай дальше. Что там этот Винсон? Почему ты решила, что его связь с Джеффри Розеном так интересна?

– Это только начало, – ответила Джен. – Ребята пропали, не оставив следов – ни физических, ни электронных. Они не пользовались карточками, не выходили в облако, что не так-то просто на протяжении такого долгого времени. Конечно, это может означать дурное. И еще оставляет нас без информации. Когда такое случается, мы проверяем все что можно. Эта связь – не то чтобы что-то серьезное, но расследование Сената касалось «Адирондака», а Розен ушел по собственному.

– И теперь Джекман руководит Федрезервом, – добавила Шарлотт, немного помрачнев. – Я вспоминаю, как он уходил из «Адирондака». Совет директоров избрал Винсона гендиректором вместо него, и довольно скоро он ушел и начал что-то свое. Он никогда мне много об этом не рассказывал, но у меня сложилось впечатление, что это было для него болезненно.

– Может, и так. Мой сержант говорит, что «Адирондак», похоже, накрылся. Потом, относительно недавно, Розен и Маттшопф делали какой-то заказ для хедж-фонда Винсона, «Олбан Олбани», и достаточно крупный, чтобы заполнить декларации за прошлый год. Вот тебе еще одна связь.

– Но она та же самая.

– Зато проявляется дважды. Я не утверждаю, что это что-то значит, но дает нам хоть что-то. У Винсона куча коллег и знакомых, и у Маттшопфа с Розеном тоже. А сам «Адирондак» – одна из крупнейших в мире инвестиционных компаний. Вот у нас и появляется больше нитей. Посмотрим, куда они приведут.

– Ну да.

Затем Джен пристально посмотрела на Шарлотт и сказала:

– Пожалуйста, не рассказывай об этом Ларри Джекману.

Поймет ли она, что эта просьба означает? Она означает, что в этом следствии могут оказаться линии, которые приведут к самой Шарлотт!

Шарлотт поняла. Сделала свои выводы, но виду не подала.

– Не буду, разумеется, – заверила она. – Ну, мы же очень редко видимся, я уже говорила.

– Хорошо. Значит, это будет нетрудно.

– Да, именно.

– Тогда расскажи мне, как эти ребята появились здесь?

– У них был друг из Флэтайрон-билдинг, и они жили в палатке в садах на крыше, через сквер от нас, и когда правление Флэтайрона приказало им уйти, они попросились к нам.

– Так они обращались в правление?

– Они спросили Владе, а Владе спросил меня, и я с ними встретилась и решила, что они нормальные, поэтому попросила правление позволить им остаться временно. Я думала, они могли бы нам помочь сделать анализ резервного фонда здания, там у нас дела не так хороши.

– Я этого не знала.

– Это отмечали в протоколах.

Джен пожала плечами:

– Я обычно их не читаю.

– Как и большинство.

Джен задумалась.

– И часто ты так влияешь на правление?

Теперь Шарлотт определенно поняла, что ее спрашивают целенаправленно. И, кивнув, будто мирясь с этим, ответила:

– Периодически, если вижу ситуацию, где я могу этим помочь людям и нашему зданию. Правлению это, думаю, не нравится, поскольку здание переполнено. Поэтому им хватает и обычного списка ожидающих очереди. А еще у них бывают свои особые случаи.

– Но места все же появляются.

– Конечно. Съезжать почти никто не съезжает, но многие прожили здесь уже долго и иногда умирают.

– В этом смысле люди довольно стабильны.

– Ага.

– По этой причине и я живу здесь, вообще-то. Я переехала сюда присматривать за мамой, когда умер папа, а когда и она умерла, ее членство в кооперативе перешло мне.

– А-а… когда это было?

– Три года назад.

– Поэтому, наверное, и получилось, что ты состоишь в кооперативе, но не следишь за делами здания.

Джен пожала плечами:

– Ты же вроде говорила, что чуть ли не все так делают.

– Ну, резервные финансы – тема и вправду не для всех. Но это же кооператив. И на самом деле многие так или иначе в чем-то участвуют.

– И мне, наверное, стоило бы, – признала Джен.

Шарлотт кивнула и тут же вспомнила:

– Очень скоро все узнают о том, что стало известно на последнем заседании. Нам предложили выкупить здание.

– Кто-то хочет купить его целиком?

– Именно.

– Кто?

– Мы не знаем. Они вышли на нас через брокера.

Джен имела склонность видеть закономерности. Несомненно, это было следствием ее работы, она это понимала, но ничего поделать не могла. Вот и сейчас: в здании пропадает кто-то, у кого есть влиятельные родственники и коллеги, и здание тут же предлагают выкупить. Джен не может не задуматься о том, есть ли здесь связь.

– Мы ведь можем отказаться от предложения, верно?

– Конечно, но, вероятнее всего, вопрос придется вынести на голосование. Узнать мнение членов, а то и позволить им самим решить. Предлагают примерно вдвое больше стоимости здания, так что для многих это будет соблазн. Это почти как враждебное поглощение.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – сказала Джен. – Я бы не хотела съезжать, и наверняка многие жильцы тоже. Потому что куда нам податься?

Шарлотт пожала плечами:

– Некоторые думают, что все можно решить с помощью денег.

– Откуда ты знаешь, что предложение в два раза больше стоимости здания? – спросила Джен. – Как вообще в последнее время можно утверждать что-либо о стоимости?

– По сравнению с похожими сделками, – пояснила Шарлотт.

– А такие сделки вообще бывают?

– И немало. Я общаюсь с людьми из советов других зданий, а ОВНМ проводит ежемесячные заседания, и там многие сообщают о поступивших предложениях, иногда и о продажах. И мне страшно не нравится то, что из этого следует.

– А что из этого следует?

– Ну, как мне кажется, то, что уровень моря сейчас стабилизировался и люди пережили критические годы, а это стоило больших усилий. Вспомни «мокрые вложения».

– Величайшее из поколений, – процитировала Джен.

– Людям нравится так думать.

– Особенно людям того поколения.

– Именно. Возвращенцам, водяным крысам, кому хочешь.

– Нашим родителям.

– Точно. Они правда многое сделали. Не знаю, как было у тебя, но истории, которые мне рассказывала мама… да и папа рассказывал…

Джен кивнула:

– Я коп в четвертом поколении, и следить за порядком во время потопа было тяжело. Им приходилось держать строй.

– Не сомневаюсь. Но сейчас, знаешь, Нижний Манхэттен стал привлекательным местом. Вот люди и заговорили о возможностях для инвестиций и реновации. Нью-Йорк – по-прежнему Нью-Йорк. А северная часть острова – это чудовище. Миллионеры отовсюду с удовольствием вкладывают туда деньги. А если вложишься, то можешь иногда заезжать и устраивать ночные гулянки.

– Это всегда так было.

– Понятно, но мне такое не по душе. Я это ненавижу.

Не сводя глаз с Шарлотт, Джен кивнула. Она искала каких-либо признаков скрытности – ведь Шарлотт была связана с пропавшими, а значит, нужно быть начеку. К тому же это была женщина с твердым мнением. Джен начинала понимать, почему ее собственный брак, заключенный в юности, распался: заходят как-то в бар финансист и соцработник…

Однако никаких намеков на то, что Шарлотт могла что-то скрывать, Джен не заметила. Напротив, та казалась очень открытой и искренней. С другой стороны, открытость в одном может служить для утаивания чего-то другого. Поэтому быть уверенной Джен не могла.

– Значит, ты хотела бы отказаться от этой сделки?

– Еще бы. Как я сказала, мне не нравится то, что из этого следует. И мне здесь нравится. Не хочу переезжать.

– Думаю, так посчитает большинство, – постаралась ее успокоить Джен. А потом резко переключилась, такая у нее была привычка: спросить что-то неожиданное и посмотреть, вызовет ли это испуг. – А что наш управляющий? Он может быть в этом замешан?

– В пропаже? – Шарлотт явно удивилась. – С чего бы ему быть замешанным?

– Не знаю. Но у него же есть доступ к системам безопасности, а камеры вышли из строя как раз в тот момент. Сомневаюсь, что это просто совпадение. Так что вот. И еще, если этим враждебным поглотителям нужна помощь изнутри, они могли сделать некоторым людям еще лучшее предложение на случай, если сделка состоится.

Шарлотт качала головой почти все время, что говорила Джен.

– Владе с этим зданием – одно целое. Не думаю, что он хорошо отнесся бы к тем, кто попытался бы втянуть его в мошенничество.

– Ну допустим. Но деньги иногда заставляют людей думать, будто они делают благо, хотя на самом деле это не так. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю. Но сдается мне, он расценил бы подобное не иначе как попытку его подкупить, а в таком случае этим дельцам очень повезло бы, если б они успели убраться восвояси, не будучи выброшенными в канал. Нет, Владе любит это место, я знаю.

– А он давно здесь?

– Да. Появился лет пятнадцать назад, после каких-то неприятностей.

– Проблемы с законом?

– Нет. Он был женат, но у них ребенок погиб от несчастного случая, и потом брак распался. Примерно в это время мы его и наняли.

– Ты уже тогда была в совете?

– Да, – ответила Шарлотт со вздохом. – Уже тогда.

– Значит, ты считаешь, он не может иметь к этому отношения.

– Именно.

Они уже закончили с едой, выпили кофе, и кофейники, они знали, теперь тоже были пусты. Кофе в Мете никогда не хватало. А Джен видела, что ей не раз удалось вызвать у Шарлотт раздражение. Она делала это преднамеренно, но нужно и меру знать. По крайней мере, пока хватит экспериментов.

– Знаешь, что я тебе скажу, – она повысила голос, – я буду продолжать их искать. А что касается здания, то начну ходить на членские собрания и поговорю с теми, кого здесь знаю, о том, как нам сохранить то, что у нас есть.

Это услышали некоторые из сидящих рядом, но Джен надеялась, что ее слова лишь помогут снять напряжение.

– Спасибо, – ответила Шарлотт. – Собрания непременно будут.

Д) Владе

Самая большая загруженность наблюдалась в Нью-Йорке в 1904 году. Или в 2104-м.

Город расположен на 40 градусах северной широты, как Мадрид, Анкара и Пекин.

Как в Нью-Йорке зарабатывали все большие состояния? Астор, Вандербильт, Фиш… Конечно, на недвижимости.

Это отметил Джон Дос Пассос

Я прибываю по каналу. Я ничего не знаю. Благо о том, что нужно, можно спросить.

Уильям Бронк, потомок Бронков из Бронкса

– Требуется помощь, – сообщил Мет женским голосом из настенного монитора Владе.

Управляющий сел на кровати и потянулся сначала к выключателю, потом к одежде.

– В чем дело? – спросил Владе. – Выкладывай.

– В нижнем подвале вода.

– Черт! – Он вскочил и набросил свою кархартовскую куртку. – Как давно, как быстро и где?

– Я сообщила при первом обнаружении влаги. Скорость притока не определена. Комната Б-201.

– Ладно, сообщи скорость притока, когда вычислишь.

– Будет сделано.

Владе стал спускаться в подвал – и пока он шел, свет сам зажигался у него на пути. Подвал находился не просто ниже уровня воды, но и ниже дна. Когда строилось здание, в начале XX века, его основание было врезано в коренную породу. В 1999 году все части здания, кроме башни, были восстановлены, а фундамент был заложен еще глубже. О гидроизоляции тогда никто не обеспокоился, а в коренной породе, как и во всех породах, образовывались трещины. Когда остров был частью суши, это не имело значения, но не теперь: вода из каналов медленно, но неумолимо просачивалась по этим трещинам. Поэтому загерметизировать бетонную облицовку стен подвала было труднее, чем на верхних этажах – ведь до тех можно было добраться, нырнув или установив кессон. Доступ решал все, и при его отсутствии загерметизировать подвал можно было только с внутренней стороны стен. Это было неприемлемо, так как оставляло незащищенными бетонные стены и пол подвала, из-за чего те подвергались обычным бедам: коррозии, расплыву, разрыхлению, разложению. Но поделать с этим было нечего.

Из-за этой неразрешимой проблемы Владе держал подвал пустым, так, чтобы пол и стены ничто не загораживало. Кто-то из совета жаловался на то, что площадь не используется, но управляющий был непреклонен. Он должен был иметь возможность видеть все, что там происходит. Это была одна из самых опасных уязвимостей во всем здании.

И когда он прибежал в комнату Б-201, то почти сразу все понял. Широкое и яркое пространство, отовсюду кажущееся сырым из-за света, отражающегося от так называемого алмазного покрытия, бывшего здесь на всех поверхностях. На самом деле это был графеновый композит, но такой прозрачный и блестящий, что Владе, как и все остальные, называл его алмазным. Материал был не таким твердым, как алмаз, зато более упругим и наносился как спрей. Вообще новые композиты просто удивительны с точки зрения силы, упругости, массы и всего того, чего можно желать от строительных материалов. Они сделали подводную жизнь реальностью.

Пол немного бугристый, чтобы удобнее ходить; стены, более гладкие и шлифованные, напоминали матовый алюминий и снижали яркость отраженного света. Поэтому поверхности не ослепляли, а просто блестели – так, будто все отсырело и искрилось росой. Для Владе этого оказалось достаточно, чтобы впасть в беспокойство, пусть такое здесь можно было наблюдать всегда.

Требовалось найти место протечки. Здание действительно сообщило о первом признаке сырости – он сумел обнаружить ее только с помощью своего датчика влажности. Мокрое пятно нашлось в дальнем углу, где сходились северная и восточная стены и пол. Это было странно, потому что в таких местах слой покрытия был толще обычного. Тем не менее датчик сработал именно там. Он сел на прохладный бугристый пол, провел по нему рукой. Точно, сырой. Понюхал – ничего не ощутил. Снял с пояса фонарик, направил его на угол. Пришлось поводить головой, чтобы наилучшим образом сфокусировать свои немолодые глаза, и все-таки увидел: трещина. Микротрещина.

Но это не противоречило логике. Он достал из кармана линзу, наклонился и, выставив фонарик под углом, поводил линзой перед ним. В углу виднелся крупный размытый сгусток алмазного спрея. Трещина, это точно. Вода собиралась в ней до тех пор, пока поверхностное натяжение не вынуждало ее скатываться на пол, точно так же, как это происходило бы и с бо́льшим объемом. Но, черт, отверстие выглядело так, будто его просверлили!

Он протер угол и сделал с помощью браслета его макрофото. Трещина действительно выглядела круглой – точнее, было даже два круглых отверстия, и вода собиралась в них полусферами, как кровь в паре булавочных уколов. Как чистая кровь.

– Черт!

Он снова протер угол, затем капнул туда герметик. Позже он собирался сделать там что-нибудь более существенное, например нанести толстый слой спрея, но пока и этого должно было хватить.

– Владе, – проговорила Мет ему в наушник, – требуется помощь. Вода в среднем подвале, юго-западный угол, комната Б-104.

– Сколько?

– Первое обнаружение влаги. Скорость притока не определена.

Он поспешил вверх по широкой лестнице, а потом к комнате 104, с трудом ступая – ходить мешало больное левое колено. На этом этаже комнаты были меньше, чем этажом ниже. Возле стен здесь было так же пусто, а посередине штабелями стояли ящики, которые он расставлял сам. Пол выполнен из обычного цемента, стены, как и в подвале ниже, покрыты спреем. На этом уровне все здание снаружи находилось в воде даже при отливе, равно как и этажом выше, который когда-то был цокольным. Этаж над ним пребывал в приливно-отливной зоне. Прямо сейчас был прилив, значит, в любых подводных протечках давление было повышенным. Но появление двух протечек почти одновременно показалось Владе крайне подозрительным, особенно учитывая особенности первой, которая находилась в углу и выглядела так, будто текло через просверленные отверстия.

И снова датчик влажности быстро привел Владе к протечке – та оказалась на стене над самым полом. Стена в том месте была покрыта спреем и изнутри, и снаружи, отчего протечка казалась еще невероятнее той, что он нашел внизу. С виду она была похожа больше на трещину, чем на булавочный укол. Как усталостный перелом. Вода сочилась со дна трещины – она тянулась почти вертикально. Капли собирались вместе и стекали по стене.

– Вот черт!

Он снова щедро залепил трещину герметиком, немного подумал, а потом, обогнув шахту лифта, вернулся в свою комнату. Там он снял куртку и, проклиная все на свете, натянул плавки. Нижнюю протечку точно кто-то просверлил изнутри. Владе не хотелось давать зданию никаких устных команд, касающихся камер безопасности, так как вопрос с ними до сих пор не был решен, а вся система могла быть скомпрометирована. А посему следовало дождаться, пока их проверят. Пока же задача номер один – осмотреть здание снаружи и проверить, является ли верхняя трещина сквозной. Если да, то это проще, чем если бы она имела сложную форму, в которой наружный и внутренний выходы не совпадали. Но вообще и то и другое плохо!

Гидрокостюмы и кислородные баллоны со снаряжением хранились в эллинге, на складе рядом с его офисом. Люди выплывали на своих судах, как казалось, без лишнего стресса, и Су беспокойно ему кивнул: мол, все хорошо.

– Я поныряю немного, – предупредил его Владе, отчего Су нахмурился.

Никто не должен был нырять в одиночку, но Владе нырял вокруг здания постоянно, имея при себе только маленькую тележку и ничего более.

– Если что, я буду на телефоне, – сказал Су, и Владе, кивнув, начал непростой процесс надевания гидрокостюма. Для осмотра зданий можно было использовать самый маленький баллон, и на голову в этом случае надевалось нечто похожее на плавательную маску. То есть он был закрыт не полностью, но для недолгой работы близ поверхности хватало и этого. Главное – хорошенько вымыться после.

Внутри эллинга имелись ступеньки, уходящие в воду. Сейчас было видно только три из них, то есть прилив был почти максимальным. Он спустился вниз, ощущая себя болотной тварью из одноименного фильма[38], самого страшного фильма всех времен, по его мнению. К счастью, он не уносил с собой вниз какую-нибудь несчастную, мгновенно стареющую деву. Даже салазок у него не было – для подобных нырков они были не нужны.

Вода была, как всегда, холодной, это ощущалось даже в гидрокостюме, но он разогревался так быстро, что прохлада казалась приятной. Погружение, быстрая проверка снаряжения, потом выход через дверь эллинга в бачино, проплыв. Гидрокостюм снабдил ноги лишь небольшими перепонками на пальцах и маленькими плавниками, и это тоже создавало приятное ощущение. Головной фонарь излучал мощный свет, но лучи, как всегда, ловили в основном лишь различные частицы в богомерзкой городской воде, хотя ее и пытались очистить десятки миллионов моллюсков в аквакультурных садках. Владе сейчас видел всего на два-три метра перед собой. Нужно было держаться на достаточной глубине, чтобы не получить по голове килем лодки, но не настолько глубоко, чтобы залезть в какой-нибудь садок. В самых верхних из них содержалось немало рыбы – лосось, тиляпия, сом, целые подвижные стайки, снующие вдоль стенок клетей.

Обогнув северо-западный угол здания, Владе завис над старой дорожкой, будто призрак. Тротуар, бордюр, улица – всегда жутковато видеть следы того Нью-Йорка, каким он некогда был. 24-я улица.

За угол, потом к той точке на стене снаружи комнаты Б-104. Свериться с навигатором, чтобы убедиться, что это то самое место. Приблизившись к стене, он осмотрел каждый дюйм блестящего алмазного покрытия, провел по нему руками. Ничего слишком заметного… и да, прямо напротив внутренней трещины вроде бы оказалась наружная. Какого хрена?

Владе проработал десять лет в городском водном отряде, где чинил канализационные трубы, технологические сети, подводные тоннели, аквафермы и прочее. Поэтому плавать под водой в одном из каналов было для него столь же обыденно, сколь ходить по улицам на Верхнем Манхэттене, а то и привычнее – ведь в верхней части острова он практически не бывал. Взглянул наверх – поверхность то чуть вздымалась, то приопускалась, будто дышала. На востоке, где между зданиями восходило солнце, разливался опаловый свет. Волны сплетались друг с другом, ударяли о Мет и его Северное здание, отскакивали и разбивались, образуя пузыри, которые тут же лопались. Когда он смотрел на восток, в сторону 24-й улицы, там уже было видно солнце. Все как обычно – но что-то будило в нем страх. Что-то было не так.

На всякий случай Владе подплыл к северо-восточному углу здания, посветил фонарем на нижнюю часть цоколя, проверил ее, всего метров пять-шесть с обеих сторон. Низ цоколя всегда выглядел странно: герметик, скреплявший стык между зданием и старинным тротуаром, походил на застывшую серую лаву, а сам тротуар, как и часть улицы, был покрыт алмазным спреем. Это была слабость всех зданий, что еще стояли в мелководье Нижнего Манхэттена: загерметизировать поверхности можно было только так, а в местах, где покрытие отсутствовало, вода свободно проникала. У городских служб был, однако, план установить кессоны и выкачать воду со всех затопленных улиц общей протяженностью двести миль, нанести алмазное покрытие до максимального уровня прилива и только потом пустить воду обратно. Это могло иметь успех лишь отчасти, поскольку вода, конечно, уже была повсюду и ниже уровня улиц, она давно впиталась в старый бетон, асфальт и почву, поэтому загерметизировать улицы получилось бы только вместе с ней. И Владе не был уверен, что это принесло бы какую-либо пользу. Это все равно что запереть конюшню, когда лошади уже оттуда сбежали, считал он вместе со многими другими, но гидрологи заверяли, что это спасет ситуацию, и потихоньку приступали к работе. Будто не было более важных дел. Ну и ладно. Глядя на место, где заканчивались герметик и алмазное покрытие и начинался голый бетон и где сейчас находилось дно канала, Владе нутром чуял, что гидрологи хотели просто сделать здесь хоть что-то. Лишь бы не сидеть сложа руки.

Закончив осмотр, он не спеша вернулся к эллингу и, истекая водой, затопал по ступенькам. На этот раз он напоминал себе Создание из Черной лагуны[39].

Выбравшись из гидрокостюма, он обрызгал лицо и шею отбеливателем, смыл его, вытерся и переоделся в обычную одежду. Затем позвонил своему старому другу Армандо из подводной службы Овна:

– Слушай, Армандо, а ты не мог бы заскочить и взглянуть на мое здание? У меня тут пара протечек.

Армандо согласился включить его в свое расписание.

– Спасибо.

Он взглянул на фотографии у себя на планшете, повернулся к своим экранам и вывел на них сведения о протечках. Затем, немного поколебавшись, изучил записи с камер безопасности.

Ничего явного. Потом сверился со своим журналом: подвальные камеры не записали ничего – даже в те дни, когда, судя по его журналу, туда точно кто-то заходил.

После ныряния его часто подташнивало, как и всех время от времени. Говорили, это то ли из-за скоплений азота, то ли аноксии, то ли токсичной воды, кишащей всякими органическими удобрениями, выбросами, микрофлорой, фауной и чистыми ядами, – боже, чего только не было в этом химическом винегрете, замешанном на городских стоках! От него просто не могло не тошнить. Но в этот день Владе почувствовал себя еще хуже обычного.

Он позвонил Шарлотт Армстронг:

– Шарлотт, ты где?

– Иду к себе в офис, уже почти на месте. Всю дорогу пешком. – Судя по голосу, она была довольна собой.

– Хорошо. Слушай, не хочу тебя расстраивать, но, похоже, кто-то пытается повредить наше здание.

Е) Амелия

Алфред Стиглиц и Джорджия О’Кифф были первыми художниками Америки, которые жили и работали в небоскребе.

Скорее всего.

Любовь на Манхэттене? Сомневаюсь.

Кэндес Бушнелл. «Секс в большом городе»

Ла Гуардия[40]: Я варю пиво.

Патрульный Меннелла: Хорошо.

Ла Гуардия: Почему вы меня не арестуете?

Патрульный Меннелла: Полагаю, если кто и должен этим заниматься, то агент бюро Сухого закона.

Ла Гуардия: Что ж, тогда я окажу вам неповиновение. Я думал, вы предоставите мне жилье.

Дирижабль Амелии «Искусственная миграция» был модели «Фридрихсхафен Делюкс Миди», и она его обожала. Автопилота она сначала называла полковником Блимпом[41], но его голос был дружелюбным, доброжелательным и будто бы принадлежал немцу, и она прозвала его Франсом. Когда она сталкивалась с той или иной проблемой – а эту часть ее передачи зрители любили больше всего, особенно если она при этом теряла что-нибудь из одежды, – она говорила:

– О, Франс, юху, дай, пожалуйста, поворот на триста шестьдесят и вытащи нас отсюда!

Тогда Франс брал управление на себя и выполнял все необходимые маневры, отмачивая при этом неудачную шутку, почти всегда одну и ту же – что-то о том, что поворот на триста шестьдесят градусов только направит вас туда, куда вы уже направлялись. Эту шутку знали уже все, она стала в своем роде дежурной, но главное, проблемы обычно этим и решались. Франс был умен. Конечно, принимать некоторые решения он предоставлял ей, считая их лежащими вне его компетенции. Однако он был на удивление изобретателен, даже в тех областях, которые были скорее человеческими.

Ее аэростат, точнее дирижабль – то есть с полужестким внутренним корпусом, который изготовлен из аэрогеля и ненамного тяжелее газа в баллонетах, – достигал сорока метров в длину и имел просторную гондолу, которая крепилась к его нижней стороне, будто толстый киль. «Фридрихсхафен» построила его перед самым началом века, и с тех пор он преодолел много миль, разъезжая, как трамповое судно конца XIX века. Такой долговечности он достигал благодаря своей гибкости и легкости, а также фотовольтаической наружной оболочке корпуса, которая делала его совершенно автономным. Конечно, когда полет был долгим, его повреждали солнечные лучи. К тому же требовалось регулярно пополнять запасы, но зачастую это удавалось сделать в воздухе – во встречающихся по пути небесных деревнях. В них же производили и мелкий ремонт. Таким образом, их дирижаблю, как и миллионам аналогичных воздушных судов, по сути, не было нужды совершать посадки. А Амелии, подобно миллионам других воздушных пассажиров, не было нужды сходить на землю – можно странствовать хоть годами.

Дирижабль стал для нее необходимым убежищем. За все эти годы у нее редко бывало, когда она не видела где-нибудь вдалеке других дирижаблей, но это ее не огорчало. Даже наоборот: успокаивало, внушало, что люди присутствуют где-то рядом, создавало ощущение, что атмосфера – это тоже пространство для людей, непрерывно меняющийся кальвиноград[42]. Будто после подъема воды люди взметнулись в небо, будто семена одуванчиков, и рассеялись по облакам.

Хотя сейчас она снова видела, что в полярных широтах небеса были безлюднее. В двухстах милях к северу от Квебека она замечала лишь немного воздушных судов. В основном это были грузовые – они летели на гораздо большей высоте и, пользуясь отсутствием на борту людей, поднимались к струйным течениям в атмосфере и таким образом ускорялись, следуя к очередным пунктам назначения.

Когда они приблизились к Гудзонову заливу, Франс резко изменил уклон дирижабля, выпустив гелий в баллонеты и повернув закрылки позади мощных турбин, что располагались в двух больших цилиндрах, прикрепленных к корпусу по бокам. Вместе эти действия привели к тому, что у судна опустился нос, и оно направилось к земле.

Октябрьские ночи здесь становились длиннее, и холодный пейзаж простирался во все стороны погруженной во тьму белизной, сияя студеным блеском сотен озер, что наглядно показывали, насколько ледяная шапка последнего Ледникового периода накрыла и сдавила Канадский щит. Земля внизу казалась скорее архипелагом, чем материком. Предрассветное сияние на севере вырисовывало городок, куда они направлялись, – Черчилл, Манитоба. Когда они снизились над городком и устремились к взлетному полю, то увидели, что все поселение представляло собой изолированную кучку строений. Располагалось оно так далеко от Западного побережья Гудзонова залива, что из загруженного движением Северо-Западного прохода сюда не заглядывал почти никто. Изредка появлялись здесь лишь круизные лайнеры, их пассажиры надеялись увидеть хоть каких-нибудь белых медведей.

Однако те едва ли еще здесь были. Главным образом потому, что медведи теперь каждый год застревали на суше из-за весенних расколов льда и оставались на ней до осени, когда тот замерзал снова, а значит, не могли добраться до тюленей, служивших им основной пищей. В результате они так голодали, что никогда не рожали тройни, да и двойни случались редко. Когда же они проходили через Черчилл, чтобы проверить, пора ли уже выходить на новое море, то заодно искали, чем поживиться в городке. Так продолжалось уже больше ста лет, и городская программа оповещения о белых медведях давно выработала алгоритм, позволяющий справляться с октябрьской миграцией медведей, направляющихся к новообразованному льду. Программа эта предусматривала транквилизацию нарушителей и их транспортировку дирижаблями к местам, где появлялся ранний лед и собирались тюлени. В этом году сотрудники программы, вместо того чтобы вывозить нарушителей из города, содержали их в специальных резервуарах, дабы затем выбрать из них самых несносных, которые будут высланы гораздо южнее.

После того как Франс пристыковался к мачте на окраине города и местная бригада притянула судно к земле, Амелия выбралась и поприветствовала людей. Как ей сообщили, встретить ее собралось чуть ли не все население городка. Амелия пожала каждому руку и поблагодарила за прием. Все это непрерывно снимал рой летающих камер. Затем она проследовала за местными к резервуару с медведями.

– Мы в Черчилле, приближаемся к медвежьему изолятору, – комментировала Амелия для передачи, хотя в этом и не было необходимости. Запись не транслировалась в прямом эфире, и она чувствовала себя более расслабленной, чем обычно, но вместе с тем пыталась вести себя более осознанно. – Этот изолятор и его сотрудники спасли от неминуемой смерти буквально тысячи белых медведей. До внедрения программы здесь ежегодно убивали порядка двадцати медведей, чтобы те не растерзали местных. Сейчас их убивают даже далеко не каждый год. Когда сезон заканчивается без убийств, горожане лепят гигантскую снежную статую медведя.

Она снимала пикапы, которые должны были перевезти ее трансполярных мигрантов из изолятора на борт «Искусственной миграции». Это были здоровенные машины с шипованными шинами выше ее роста. Медведи, как ей сказали, не спали, поэтому во время перелета на юг их следовало держать в больших вольерах в отдельном блоке, расположенном в кормовой части гондолы. По-видимому, было решено, что им удастся легче перенести путешествие, если они будут размещены вместе. Для самой Амелии продюсеры заготовили помещение еще до отправления, а холодильники и морозилки заполнили тюленьим мясом, чтобы кормить медведей в пути.

Пока сотрудники программы с помощью подъемного крана перемещали транквилизованных медведей в пикапы и отвозили их к дирижаблю, Амелия все снимала и комментировала, хотя и знала, что при монтаже звук отредактируют.

– Некоторые люди, похоже, не понимают проблему вымирания животных! Это трудно представить, но это так, и мы не могли заставить всех согласиться с тем, что переселение белых медведей в настоящую полярную среду – их последний шанс на выживание в естественных условиях. Всего будет переселено двадцать медведей – это около десяти процентов всех оставшихся медведей. Я беру с собой шестерых. Если мы это сделаем, то поможем пережить этот момент и обрести реальное будущее. И пусть бутылочное горлышко их генетического разнообразия будет тонким, как соломинка, но это же лучше, чем если бы они вымерли, верно? Тут либо так, либо совсем конец, так что я говорю: грузим их и увозим!

Медведи, накачанные транквилизаторами и помещенные в сетки, выглядели взъерошенными и желтыми. Огромные пикапы собрались у створки кормового отсека ее гондолы, где небольшой подъемный кран поднимал их по одному и укладывал на погрузчики, которые казались совсем маленькими по сравнению со своими грузами, но были достаточно мощными, чтобы провозить их по пандусу. При перелете в помещении с медведями должна была поддерживаться арктическая температура, и на борту находилось все, чего звери могли пожелать осенью. Предполагалось, что путь на юг, если позволит погода, займет две недели.

Вскоре после того как медведи оказались на борту, Франс отстегнул дирижабль от мачты, и начался подъем. Теперь это было медленнее, чем обычно, ведь они стали на пять тонн тяжелее.

* * *

Неделю спустя они столкнулись с тропическим циклоном, перемещающимся на север из Тринидада и Тобаго, и Амелия попросила Франса сместить курс к западной границе циклона, что дало бы зрителям впечатляющий вид на природное явление, которое могло превратиться в ураган, а заодно вытолкнуло бы судно на юг после прохождения в воздушном потоке против часовой стрелки. Циклон получил имя Гарольд – так звали младшего брата Амелии, поэтому она стала называть его Братиком. В целом он смещался на север со скоростью около 20 километров в час, но его западная граница бурлила так, что скорость ветров, устремлявшихся на юг, достигала примерно 200 километров в час.

– Это прибавит нам около 180 километров в час, – сообщила Амелия будущим зрителям, – что здорово, пусть и продлится всего несколько часов. Потому что местные, как мне кажется, начинают немного волноваться.

Последнее она проговорила с привычной гримасой, выражавшей терпимое огорчение: изогнув брови и вытаращив глаза, как Люсиль Болл[43]. Это всегда хорошо смотрелось. Летающие камеры, что сновали вокруг, добавляли к этому эффект «рыбьего глаза».

Медведи должны были перейти в зимний режим – не гибернацию, а скорее состояние, в котором они становились своего рода зомби-медведями, как выразился один из сотрудников программы в Черчилле. Но, судя по звукам, что слышала Амелия, никуда они не переходили. С кормы доносился глухой, будоражащий рев, похожий на львиный, и вой, словно издаваемый собакой Баскервилей.

– Медведи недовольны? – спросила она. – Они видят бурю из окна? Может, голодные? Кажется, они сильно расстроены!

Затем их затянул Гарольд, и почти десять минут стоял такой шум, что расслышать что-либо было невозможно. Их хорошенько затрясло, и жаловались ли на это медведи, сказать было нельзя, потому что ничего не было слышно. Но у Амелии внутри все завибрировало так, будто она была барабанной тарелкой, висевшей рядом с другой, по которой отчаянно стучали. Поэтому и медведям, скорее всего, это не нравилось.

– Держитесь, ребятки! – громко объявила Амелия. – Потерпите, пока мы не наберем скорость, будет громко. Конечно, вряд ли нашему ускорению что-то препятствует – мы же не на корабле в океане. Я сама не сразу к этому привыкла, но здесь мы, по сути, летим со скоростью ветра – он не проносится мимо, как было бы с кораблем или даже с самолетом. Если мы выключим турбины, нас просто унесет туда, куда он будет дуть. Так что мы можем безопасно заходить в ураганы. Просто летим по течению, медленно или быстро – нам без разницы. Верно, Франс?

Хотя на этот раз их трясло неслабо. Когда вихрь взаимодействовал с более медленным воздухом, окружающим его, образовывалась турбулентность. Как только они войдут в ураган чуть дальше, как уже не в первый раз объясняла Амелия, станет полегче. Но и тогда тряска не прекратилась бы; в урагане их окружали облака, и плотные, а облака были как расплывчатое озеро, с некоторой зыбью, создаваемой переменным распределением капель воды. Поэтому, когда их уносило с ветром, они находились в глубине облаков, а мелкое дрожание вместе с резкими нырками и толчками придавало ощущение скорости даже при том, что увидеть они ничего не могли.

– Эта тряска происходит из-за ламинарного потока, – рассказывала Амелия. – Само облако дребезжит!

Хотя нельзя было исключать, что это дребезжит дирижабль – что у него изгибался аэрогелевый каркас. Амелия точно знала, что обычно внутри облаков, даже при урагане, трясло меньше. Они не сопротивлялись ветру, не пытались выбраться из циклона – они оседлали течение, и Франс снизил частоту скачущих вверх-вниз внутренних волн. Но все равно их сильно и неравномерно качало вверх и вниз, из стороны в сторону.

– Не знаю, – объявила Амелия, – это звучит нелепо, но, может, это качание происходит из-за медведей?

Вероятность этого была невелика, но вероятнее этого предположить было нечего. Наверняка же медведи не стали бы организованно бросаться из стороны в сторону – во всяком случае, она на это надеялась. Они весили восемьсот фунтов каждый, поэтому даже без координации движений им достаточно было просто биться о стены, бороться или швырять друг дружку, как сумоисты, – и да, это определенно раскачало бы судно. Дирижабль, всего лишь полужесткий, был очень чувствителен к внутренним смещениям масс. Поэтому, если груз у них на борту был разъярен…

– Медведи, медведи, медведи, о боже!

Амелия спустилась в центральный проход, чтобы проверить. Там в двери имелось окно на ту половину гондолы, где размещались звери, и она, взяв камеру в виде заколки, прикрепила ее к волосам и заглянула к медведям.

Первый, кого она увидела, был в крови.

– О нет! – Окровавленные стены, где-то следы когтей. – Франс, что здесь творится?!

– Все системы в норме, – доложил Франс.

– Да о чем ты?! Посмотри сюда!

– Посмотреть куда?

– На медведей!

Амелия подошла к шкафчику в проходе, открыла его и сняла с крепления на его задней стенке пистолет с транквилизатором. Вернувшись к двери прохода и посмотрев в окно, не увидела там ничего и отперла дверь, но тотчас была отброшена назад, потому что дверь резко подалась на нее. Окровавленные белые гиганты пронеслись мимо нее, будто собаки, будто громадные лабрадоры-альбиносы или люди в не подходящих по размеру меховых шубах, бегающие на четвереньках. Она лежала, растянувшись у стены напротив, притворясь мертвой, и, к счастью, не привлекала внимания животных. Одному она выстрелила в бедро, когда тот бежал по проходу в сторону мостика, а когда звери скрылись из виду, она поднялась на ноги и ринулась к шкафчику. Затем залезла в него, потянула на себя дверь, повернула защелку изнутри, а уже в следующее мгновение услышала, как по двери крепко ударили с той стороны. Ударили огромной лапищей! Причем сильно!

Ну нет! Она заперта в шкафчике, по дирижаблю носятся как минимум три медведя, а то и все шесть, сам дирижабль кружится в урагане. Каким-то образом ей удалось опять вляпаться!

– Франс?

Ж) Стефан и Роберто

Я за то искусство, которое сообщает вам, который час или где находится такая-то улица. Я за то искусство, которое помогает старушкам переходить через дорогу.

Сказал Клас Олденбург

Ширина улиц – шестьдесят футов, авеню – сто футов. Поперек авеню можно вместить теннисный корт. Улицы, как говорили, рассчитывались на то, чтобы здания вдоль них имели по четыре-пять этажей.

Свинцовый сумрак тяжело ложится на худые плечи пожилого человека, идущего по направлению к Бродвею. На углу у киоска его взгляд на что-то натыкается. Сломанная кукла среди раскрашенных говорящих кукол! Он бредет дальше, уронив голову в кипение и гул, в жерло унизанного бусами букв зарева.

– Я помню, тут были луга, – ворчит он, обращаясь к маленькому мальчику[44].

Джон Дос Пассос. Манхэттен

Стефан и Роберто не нашли возможности зарядить аккумулятор, питавший их лодку, поэтому пошли по крытым переходам на запад и на Шестой авеню сели в вапо, ехавший на север, где они собирались увидеться со своим другом мистером Хёкстером. Лил дождь, поверхность канала бушевала от крупных капель и разлетающихся брызг. Маленькие кружки расходились на воде, становясь большими, и все это накладывалось на следы лодок и бесконечных гребешков от сильного южного ветра. Неспокойная серая вода под беснующимся серым небом, все в непрерывном движении. Люди ждали на пристанях, забившись в укрытия, если удалось их найти, или мужественно стоя под зонтами. Сами мальчишки стояли на носу вапо, промокая, несмотря на свои большие целлофановые куртки. Им было на это наплевать.

При отливе на каждом здании района показались темно-зеленые сливные отверстия. Одиннадцать футов разницы, как говорили. Ребята намеревались сперва воспользоваться приливом, который надвигался в этот день, а потом навестить мистера Хёкстера, жившего на улице Фанди, то есть на Шестой авеню, между 31-й улицей и Центральным парком.

Они сошли с вапо на пристани рядом с ларьком Эрнесто на 31-й и одолжили у него пару досок для серфинга и гидрокостюмы. Оттуда они поднялись по западному помосту Шестой авеню, что тянулся, будто плоский настил, к протяженному треугольному бачино, где Шестая сходилась с Бродвеем в районе 31-й, чуть севернее отметки уровня отлива. Здесь начиналась улица Фанди, как в очередной раз переименовали этот участок Шестой, и это название было уж точно лучше, чем авеню Америки, придуманное глубоким политиком и больше подходящее Мэдисон-авеню или Денверу. Теперь же название казалось весьма уместным, потому что и приливы, и отливы в этом районе нередко повергали в шок[45].

Этот отрезок Среднего Манхэттена соответствовал самой широкой приливно-отливной зоне. По большей части здесь царил хаос, и район славился как зона незаконных поселенцев, мошенников и бродяг, но представлял интерес и для обычных людей, приходивших развлечься. Людей вроде Стефана и Роберто, которые любили тусоваться с серфингистами, собиравшимися здесь, когда прилив, поднимающийся одновременно по Бродвею и Шестой авеню, усиливался легким уклоном Шестой, и каждый раз продвижение белой пены на север оказывалось поразительно стремительным, особенно если его поддерживал южный ветер. Если при максимальном приливе встать на 40-й улице и посмотреть на юг, то в зелени мелководья можно разглядеть шлюз, где поверх мягкого коврика из водорослей накатывает белая пена и занимает улицу задолго до того, как прежняя вода успевает вернуться, а потом сталкивается со следующей, поднимая низкую белую стенку, которая быстро разрушается и сливается со следующим натиском.

Все это вместе означало, что, если вы катались здесь на доске, как уже вскоре делали Стефан и Роберто, вы могли устраивать заносы, петлять по улицам от тротуара к тротуару, резко разворачиваться на обочинах или перепрыгивать их и влетать в проемы, а иногда даже ловить волны, отскакивающие от зданий, и спрыгивать с них через тротуар обратно на улицу.

Стефан и Роберто, улюлюканьем объявляя о своем приходе, присоединились к группе серферов. Возражения тех были приняты к сведению и отвергнуты, и дальше уже все вместе проходили квартал за кварталом, маневрируя и вращаясь вокруг своей оси, отклоняясь в сторону, если необходимо, и порой даже падая. Иногда это бывало больно, потому что глубина никогда не была слишком велика, чтобы не стукнуться об асфальт, хотя даже четыре дюйма могли смягчить удар, особенно если вы так доверились воде, что решили на ней полностью распластаться.

Шестая авеню была достаточно ровной по всей межприливной зоне, особенно между 37-й и 41-й улицами, благодаря чему последние волны прилива могли донести вас аж до максимальной отметки, где асфальт, пусть и потрескавшийся, был уже больше черным, чем позеленевшим. Межприливье же всегда было склонно зеленеть. Жизнь! Жизнь любила межприливье.

Это была фантастика – чувствовать, как сопротивление воды сминается между вашей доской и улицей. Идеально четкое ощущение, настолько, что достаточно было лишь чуть-чуть сместить вес – и доска скакнет вперед по воде, над самым асфальтом, но так его и не коснется. Десятая часть дюйма от асфальта – и вы летите плавно, безо всякого трения! И весь мир словно удивительный водоворот! Если же вы задели дно, то просто можете соскочить с доски, поймать ее, прежде чем она ударит вас по ногам, а потом бросить перед собой, запрыгнуть и вновь влиться в движение!

Еще очень круто было остаться до начала отлива и увидеть, как вода возвращается по улице обратно. Прокатиться на нем было нельзя – нормально не получалось, хотя упрямцы постоянно пытались. Зато было здорово просто сидеть на улице, истощенным и раскрасневшимся в своем гидрокостюме, и наблюдать за тем, как уходит солнце, высасывая воду, будто Великий океан делает глубокий вдох или готовит какое-нибудь страшное цунами. В подобные моменты казалось, будто весь мир может осушиться прямо у вас на глазах. Но нет, это лишь обычный отлив, который, как всегда, стабилизируется где-то в районе 31-й улицы, у минимальной отметки, за которой лежит Нижний Манхэттен, затопленная зона, их родные воды. Их район.

Как же здесь весело! После всего этого они стянули с себя костюмы, побрызгали друг друга сначала отбеливателем, затем омылись водой, очищенной фильтром, и вытерлись полотенцами. При этом они морщились, когда задевали раны, куда почти наверняка попала какая-нибудь мелкая инфекция. Потом ребята вернули вещи Эрнесто, поблагодарив его и пообещав потом доставить что-нибудь по его заданию. Потом поболтали с заядлыми серферами, которые прятались у Эрнесто. Таких было немного, потому что падения порой бывали слишком жесткими. Так что это была сплоченная группа, одна из многих субкультур в этом самом компанейском из городов.

* * *

Обсохнув, одевшись и заглотив несколько вчерашних булок, которые швырнул им Эрнесто, мальчишки направились на запад по дощато-бетонным тротуарам в сторону Восьмой улицы, в лабиринт затопленного Челси.

Здесь почти каждое здание, что еще не обрушилось, было признано непригодным, и небезосновательно. Когда Гудзон разошелся и затопил этот район, выяснилось, что фундаменты были положены не на коренную породу. Бетон же за долгие годы раскрошился, а сталь, которой он обычно армировался, хоть и была прочна, также не спасла положения, поскольку ей теперь не на чем было держаться. После того как был принят закон штата о признании района непригодным для жизни, люди, как рассказывал мистер Хёкстер, естественным образом его проигнорировали и стали селиться здесь незаконно, так же как и где угодно еще. Хотя закон, пожалуй, в этом случае был справедлив.

Вот почему здесь было так тихо. Мальчики прошагали по дощатому настилу, выложенному поверх шлакоблоков, к грубой пристани, собранной из досок, прибитых к старым пенополистироловым блокам, и привязанной перед низеньким домиком из песчаника на 29-й улице. Вокруг никого не было видно, и это казалось непривычным. Ребята, сами того не осознавая, стали говорить тише. Во всех зданиях, что стояли вокруг, зияли разбитые окна, и лишь немногие из них были заделаны досками; остальные просто зияли дырами – явный признак заброшенности. Куда ни посмотри – ни одного целого окна. И так тихо, что можно было различить, как волны бьются о стены и шипят пузырьками, и это было так удивительно приятно слышать после обычных гудков и воплей, наполнявших город.

Ребята осмотрелись – не следил ли за ними кто? По-прежнему пусто. Тогда они нырнули в открытую дверь дома у причала и направились вверх по заплесневелой и просевшей лестнице.

Пешком на пятый этаж. Скрипучие половицы под ногами. Запах плесени и грязных горшков.

– Сама суть Нью-Йорка, – заметил Роберто, пока они шаркали по темному коридору навстречу двери.

Дойдя, они простучали код, который предназначался для друзей, и замерли в ожидании. Затем здание затрещало и пахну́ло смрадом.

Дверь открылась, и на мальчиков уставилось морщинистое лицо их друга.

– А, джентльмены, – проговорил мужчина. – Заходите. Молодцы, что заглянули.

* * *

Они вошли в квартиру – внутри воняло слабее, чем в коридоре, но все равно запах ощущался. И неслабо. Но старик давно к нему привык, решили они. Его комната была совсем убогой: вся заставлена книгами и ящиками, заполненными одеждой и всякой ерундой, но так явно было задумано. Стопки книг возвышались повсюду – порой с человеческий рост, а то и выше, зато они все выглядели надежно: самые большие книги располагались внизу, и для удобства поиска все книги лежали корешками к проходам. Сверху этих штабелей находилось несколько масляных фонарей и электрических фонариков. В шкафах имелись ящики, которые, знали ребята, были забиты свернутыми и сложенными картами, а центральное место во всей комнате занимал большой кубический комод по грудь высотой. В углу размещалась раковина, где вода вытекала через фильтр и собиралась в миску.

Старик точно знал, что где находится, и всегда мог без колебаний пойти, куда хотел. Иногда он просил их перенести книги, чтобы добраться до какого-нибудь большого тома на дне стопки, и ребята были только рады помочь. Книг у старика было больше, чем у любого другого, кого они знали, и даже больше, чем у всех их знакомых, вместе взятых. Стефан и Роберто не любили в этом признаваться, но ни один из них не умел читать. Поэтому им больше нравились карты.

– Присаживайтесь, джентльмены. Не желаете чаю? Что вас привело ко мне сегодня?

– Мы его нашли, – объявил Роберто.

Старик распрямился и посмотрел на них:

– Правда?

– Мы думаем, что да, – ответил Стефан. – Металлодетектор сработал четко, прямо на том месте по навигатору, что вы сказали. Потом нам пришлось отплыть, но мы его обозначили и сможем найти снова.

– Чудесно, – проговорил старик. – Сильный был сигнал?

– Он запищал как бешеный, – сказал Роберто. – А детектор был настроен на золото.

– Прямо на том месте?

– Прямо на том.

– Чудесно. Великолепно.

– Но вопрос в том, насколько он может быть глубоко, – сказал Стефан. – Сколько до него надо копать?

Старик пожал плечами и нахмурился. Так его лицо стало походить на лицо ребенка, страдающего какой-то изнуряющей болезнью.

– А до какой глубины достает металлодетектор?

– Говорят, на десять метров, но это зависит от количества металла, влажности грунта и всего в этом роде.

Старик кивнул:

– Ну, такая глубина возможна. – Он прохромал к комоду и достал из него сложенную карту. – Вот, посмотрите сюда.

Они подсели к старику с обеих сторон. Это была топографическая карта Манхэттена и близлежащей территории, составленная до наводнений Геологической службой США. На ней были отмечены как изолинии рельефа, так и улицы со зданиями – это была очень плотная карта, на которой старик еще и сам прочертил исходные береговые линии зеленым, а нынешние – красным. А в Южном Бронксе, помещенном картографами Геологической службы вдали от берега, но, судя по красным и зеленым линиям, погруженном под воду, стоял черный крестик. Хёкстер постучал по нему указательным пальцем, как делал это всегда, – середина креста уже даже немного истерлась.

– Так вот, вы помните, что я вам рассказывал, – начал он со своего обычного вступления. – Я вам рассказывал, «Гусар» отплывает с британской пристани в районе Бэттери-парк 23 ноября 1780 года. 114 футов в длину, 34 в ширину, корабль шестого ранга, 28-пушечный фрегат, около ста человек на борту. И возможно, также семьдесят американских военнопленных. Капитан Морис Поул намерен пройти через Врата ада, потом через пролив Лонг-Айленд, несмотря на то, что его лоцман, черный раб по имени мистер Суон, не рекомендует этого делать, потому что слишком опасно. В общем, они прошли бо́льшую часть Врат ада, но врезались в скалу Горшок – по сути, выступ, торчащий из Астории. Капитан Поул спускается посмотреть и видит гигантскую дыру на носу. А вернувшись, говорит, что корабль нужно затопить, а всех людей переместить на берег. Течение уносит их на север, поэтому они нацеливаются либо на порт Моррис на побережье Бронкса, либо на остров Норт-Бротер, тогда называвшийся остров Монтрессора, но – бульк! Они тонут. Все происходит слишком быстро. «Гусар» тонет на мелководье, и только мачты остаются торчать, даже когда он достигает дна. Большинство моряков невредимыми добираются до берега на лодках, хотя ходят слухи, что те семьдесят американских пленных утонули, потому что все были закованы в кандалы.

– Так это хорошо, да? – спросил Роберто.

– Что пленные утонули?

– Нет, что там, где он затонул, неглубоко.

– Я понял, о чем ты. Да, это хорошо. Но вскоре после этого британцы попытались его поднять: продели под корпусом цепи и потянули. Но он разломился, и золота они так и не увидели. Четыре миллиона долларов золотыми монетами, которыми собирались заплатить британским солдатам. В двух деревянных сундуках, обвязанных железными обручами. Четыре миллиона по меркам 1780 года. Монеты – скорее всего, гинеи или вроде того, я не знаю, почему их всегда оценивают в долларах.

– Много золота.

– О да. Сейчас такое количество должно стоить сикстиллиард.

– А на самом деле?

– Не знаю. Может, пару миллиардов.

– И на мелководье.

– Верно. Только там мутно, и река быстро движется в обе стороны. Спокойная она только при максимальном приливе и отливе, примерно по часу времени, как вы, ребята, знаете. Плюс они разломали корабль, когда пытались достать, так что его, наверное, растащило по всему руслу. Это почти наверняка. Хотя сундуки не могло слишком далеко унести. Так что лежат где-то там. Но река меняет берега, разрушает их, наращивает обратно. И в 1910-х на берегу Бронкса в том районе насыпали несколько новых причалов и погрузочную площадку за ними. Мне понадобилось несколько лет, чтобы найти в библиотеках карты, составленные до и после этой засыпки. Кроме того, я нашел карту 1820-х годов, где было показано, куда подались британцы, когда пришли и попытались вытащить корабль. Они-то знали, где он, и пытались достать его даже два раза. Ясное дело, они хотели спасти свое золото. В общем, мне удалось сложить все это и определить место. Позднее я подобрал координаты по навигатору. Туда-то вы и отправились. И вот оно.

Мальчики кивнули.

– Но какая глубина? – спросил Роберто, когда уже показалось, что Хёкстер начал дремать.

Хёкстер вздрогнул и посмотрел на ребят.

– Корабль был построен в 1763 году и имел двадцать восемь пушек. Одну из которых вытащили и выставили в Центральном парке. И только потом заметили, что в ней было ржавое ядро и порох. Пришлось обезвреживать ее с помощью отряда техников! Так вот, у шестиранговых кораблей, как этот, была одна палуба, и она не сильно возвышалась над водой. Футов на десять. А раз мачты оставались торчать из воды, это значит, что затонул он где-то между пятнадцатью и, скажем, сорока футами, но у берега такой глубины нет, поэтому будем считать – двадцатью футами. Потом эту часть реки засыпали, но она стала всего на несколько футов выше максимального уровня прилива – не более чем на восемь. Сейчас уровень воды поднялся, как говорят, на пятьдесят футов по сравнению с тогдашним, а у вас тогда, значит, глубина получилась сколько, футов сорок?

– Скорее двадцать, – ответил Стефан.

– Ладно, значит, тогда, наверное, присыпали больше, чем я думал. В любом случае выходит, что сундуки должны быть футах в тридцати-сорока ниже нынешнего дна.

– Но их же обнаружил металлодетектор! – указал Стефан.

– Правильно. Из этого следует, что до него порядка тридцати футов.

– Короче, это достижимо, – заявил Роберто.

Стефан не был так уверен.

– Достижимо, конечно, если сделать достаточно ходок. Только не знаю, хватит ли у нас под колоколом места для такого количества ила. Точнее, знаю: не хватит.

– Надо будет окружить чем-то дыру и выносить ил в разные стороны, – сказал Роберто. – Или собирать ведрами.

Стефан неуверенно кивнул.

– Лучше бы нам достать акваланг и нырять с ним. Наш колокол слишком мал.

Старик внимательно посмотрел на него и задумчиво кивнул.

– Я мог бы…

Комнату сильно тряхнуло, стопки книг попадали со всех сторон. Мальчишки стряхнули их с себя, но старика прибило к полу стопкой атласов. Они сбросили их с него и помогли подняться, потом нашли его очки. Старик все это время постанывал.

– Что случилось, что случилось?

– Смотрите на стены! – воскликнул Стефан потрясенно.

Теперь сама комната накренилась, как одна из устоявших стопок, и сквозь одну из полок показались дневной свет и соседнее здание.

– Нужно выбираться! – крикнул Роберто мистеру Хёкстеру, поднимая его.

– Дайте очки! – вскричал старик. – Я без них не вижу.

– Хорошо, но надо торопиться!

Ребята склонились над полом и стали быстро, но аккуратно разбрасывать книги в стороны, пока Роберто не нашел очки: те были еще целы.

Хёкстер надел их и осмотрелся.

– О нет, – сказал он. – Это все здание, вот в чем дело.

– Да, здание. Давайте поскорее выбираться. Мы поможем вам спуститься.

Стоявшие в воде здания рушились постоянно, это было в порядке вещей. Мальчишки обычно посмеивались над печальными историями о подобных обрушениях, но сейчас вспомнили, что Владе всегда называл межприливье мертвой зоной. Не гуляйте слишком долго по мертвой зоне, говорил он, добавляя, что так альпинисты называют горы выше двадцати тысяч футов. Но поскольку мальчишки много гуляли по межприливью, а теперь еще и ныряли в реку, обычно просто соглашались с управляющим и не думали о последствиях, наверное, считая себя чем-то похожими на альпинистов. Рисковые ребята. Но сейчас они взяли старика под руки и вели его по накренившемуся набок коридору, потом по лестнице, шажок за шажком, чтобы тот не упал – иначе это заняло бы еще больше времени, – а иногда даже беря его за лодыжки и переставляя ему ноги. Лестничная клетка была вся разбита: перила отвалились, трещины в стенах открывали вид на соседний дом. Стоял запах водорослей и ядовитая вонь высвободившейся грязи – хуже, чем в любом горшке. Снаружи доносился гул вперемешку с криками, ударами и прочими звуками. Темноту лестницы прорезали лучи света, падавшие под тревожно странными углами, а многие из ступенек сдвигались с места, когда на них наступали. Здание явно могло рухнуть в любой момент. Воздух наполнял болотный смрад, будто у дома развонялся кишечник или вроде того.

Когда они спустились к выходу на уровне канала – проем уже превратился в уродливый параллелограмм, – то оказались у пристани-крыльца и увидели, что канал был засыпан кирпичами, раскрошенным бетоном, сломанной мебелью и прочей рухлядью. Очевидно, обрушилась одна из двадцатиэтажек в соседнем квартале и то ли ударной волной, то ли всплеском канальной воды, то ли прямым воздействием своих обломков, то ли сочетанием всего перечисленного повалила за собой несколько строений поменьше. Выше и ниже по каналу здания либо накренились, либо разрушились. Из них еще выходили люди и ошарашенно пялились на груды обломков. Некоторые тянулись за ними, но большинство просто стояло и потрясенно осматривалось по сторонам. Мутная канальная вода пузырилась и плескалась – в ней уплывали крысы. Мистер Хёкстер присмотрелся и, увидев это, воскликнул:

– Охренеть, крысы бегут с тонущего корабля! Думал, никогда этого не увижу.

– Серьезно? – удивился Роберто. – Мы постоянно это видим.

Стефан закатил глаза, выражая нетерпение, и сказал, что им нужно куда-то отсюда отойти.

А потом и сам дом Хёкстера громко застонал позади них, и Стефан с Роберто подхватили старика под руки и, насколько могли быстро, потащили его к обломкам в канале. Над препятствиями они поднимали его в воздух, тяжело дыша из-за его неожиданно большого веса, и помогали преодолеть участки воды, иногда заходя в нее по бедра, но каждый раз находя нужный путь. Здание позади стонало и трещало, и это придавало им сил. Когда они добрались до места, где канал пересекался с 8-й улицей, то оглянулись и увидели, что дом мистера Хёкстера все еще стоял – если это можно было так назвать. Он наклонился набок еще сильнее, чем когда они из него выбежали, и остановился лишь потому, что его подпирало соседнее здание. Дом давил на здание, но оно пока держалось.

Хёкстер на какое-то время остановил взгляд на своем недавнем жилище.

– А сейчас я будто оглядываюсь на Содом и Гоморру, – проговорил он. – Вот уж чего тоже, думал, не увижу.

Ребята подхватили его под руки.

– Вы в порядке? – снова спросил его Стефан.

– Полагаю, вот так промокнуть – это для нас не очень хорошо.

– У нас в лодке есть бутылка отбеливателя, мы вас побрызгаем. Давайте поймаем вапо на 33-ю и поедем. Нужно отсюда уходить.

– Отведем его в Мет? – спросил Стефан у Роберто.

– А что мы еще можем сделать?

Они объяснили мистеру Хёкстеру, что собирались сделать. Он был в смятении и совсем не обрадовался.

– Ладно вам, – сказал Роберто. – Все будет хорошо.

– Мои карты! – вскричал Хёкстер. – Вы забрали мои карты?

– Нет, – ответил Роберто. – Но у нас на планшете есть отметка в навигаторе.

– Но мои карты!

– Мы можем вернуться позже и их забрать.

Это старика не утешило. Но больше не оставалось ничего, кроме как ждать вапоретто и стараться не попадать под дождь, который, к счастью, теперь только слегка моросил. Хотя все равно они уже успели хорошенько намокнуть. С одной стороны причала для вапо была видна громадная куча обломков – там раньше стояла та высотка; казалось, в ней расплющило нижние этажи, а остальные завалились на юг, разнеся верхние этажи по двум или трем близлежащим каналам. Люди, ехавшие в лодках по 8-й, останавливались прямо посреди дороги и, создав пробку, наблюдали за обрушением. Теперь было очевидно, что вапо доберется до них не так быстро. Вдали завывали сирены, но неясно было, имели ли они отношение к произошедшему. Скорее всего, обломками придавило людей, и кто-то погиб при крушении, но об этом можно было лишь догадываться.

– Надеюсь, в соляные столпы мы не превратимся[46], – заметил мистер Хёкстер.

3) Франклин

Нью-йоркские небоскребы слишком малы.

Предположил Ле Корбюзье

Финансокопы обнаружили богатые денежные жилы, залегающие под скалами и каньонами южной оконечности Манхэттена.

Сказал Шон О'Коннелл

Мы с Джоджо установили себе на экраны чат, в котором мало говорили о делах, хотя мы читали одни и те же каналы, необходимые всем, кто торговал прибрежными фьючерсами. Прежде всего чат был нужен, чтобы оставаться на связи, и у меня на душе теплело, когда в правом верхнем углу экрана что-то появлялось. Еще мы иногда обсуждали там какие-нибудь интересные движения на бирже. Например, пишем:

– Почему твой ИМС так падает?

– В Челси только что упала высотка.

– Он что, так сильно реагирует?

– Мой индекс к твоим услугам.

– Хвастунишка. Ты сейчас шортишь?

– Решила подстраховаться, да?

– Думаешь, упадет еще?

– Чуть-чуть. По крайней мере, пока Шанхай его не поднимет. А сейчас лови волну.

– Ты сам в лонге по межприливному?

– Не особо.

– Я думала, с правами владения там сейчас понятнее.

– Межприливный индекс зависит не только от этого.

– Еще от физического состояния?

– Именно. Если владение закрепляется за разрушенной собственностью, то что с того?

– А-а. И индекс это учитывает?

– Да. Это чувствительный инструмент.

– Как и его автор.

– Спасибо. Выпьем после работы?

– Ага.

– Заскочу за тобой на «клопе».

– Как мило.

* * *

Дальше я работал, то и дело отвлекаясь на мысли о предстоящем вечером свидании и яркие воспоминания о ее «О! О!». Этого было достаточно, чтобы я раз за разом смотрел на часы и гадал, как пройдет эта ночь, проверял расписание приливов и размышлял о том, каково будет на реке после заката в мелвилловской атмосфере ночи, в атмосфере загадочности среди лунного света.

Мой ИМС для Нью-Йорка действительно немного опустился после новостей об обрушении в Челси, но вскоре стабилизировался и уже даже карабкался вверх. Вот уж в самом деле чувствительный инструмент. И сам индекс, и его производные, которые мы придумали в «УотерПрайс», росли самым приятным образом. Нашему успеху способствовало то, что непрерывное количественное смягчение, которое наблюдалось со времен Второго толчка и имело панический характер, влило туда больше денег, чем на рынке было хороших бумаг. По сути, это означало, что инвесторы были, давайте называть вещи своими именами, чересчур богаты. Следовательно, нужно было придумать новые возможности для инвестирования, и их придумали. Спрос рождает предложение.

Как мы выяснили, изобретать новые производные было несложно – наводнения в самом деле оказались примером созидательного разрушения, а это неотъемлемое понятие для капитализма. Я утверждаю, будто наводнения, крупнейшая катастрофа в истории человечества, по своей разрушительной силе не уступающая войнам XX века, на самом деле были полезны для капитализма. Да, я это утверждаю.

Таким образом, с межприливной зоной разобраться было сложнее, чем с полностью затопленной, каким бы контринтуитивным это высказывание ни казалось жителю Денвера, который мог бы предположить, что чем глубже вас затопило, тем вы стали мертвее. Как бы не так! Межприливье – ни рыба ни мясо, оно дважды в день бывает сухим и дважды мокрым, порождает проблемы со здоровьем и безопасностью, которые зачастую несут катастрофические, а то и смертельные последствия. И что еще хуже, здесь возникают правовые трудности.

Устоявшееся право, восходящее к Римскому, вернее к Юстиниановскому кодексу, оказалось удивительно четким в отношении статуса межприливья. Это даже дико читать, будто предсказание из Древнего Рима:

Предметы, пользование которыми доступно всем, следующие: воздух и проточная вода, море и морские берега. Поэтому никому не возбраняется подойти к морскому берегу. Морской берег считается до того места, до которого достигает наибольший осенний разлив. Общее пользование морскими берегами основывается на законах общенародного права, равно как и пользование самими морями. Посему всякий вправе построить на морском берегу хижину, где он может укрыться. Морские берега не составляют ничьей частной собственности и рассматриваются как объекты того права, какого будут и море, и все то, что находится под водой и сушей[47].

Большинство стран Европы и Америки до сих пор следуют римскому праву в этом отношении и своими ранними решениями после Первого толчка постановили, что новая межприливная зона – это земли общего пользования. И под этим подразумевалось не совсем то, что она государственная, а что принадлежит «неорганизованной общественности», что бы это ни значило. Будто общественность вообще бывает организованной, но, как бы то ни было, межприливье перешло во владение неорганизованной общественности. Юристы тут же принялись это оспаривать, взимая, конечно, почасовую оплату, и с тех пор этот пережиток римского права в современном мире вносит смуту в дела всех, кто заинтересован в работе – то есть в инвестировании в межприливье. Кто им владеет? Никто! Или все! Это ни частная собственность, ни государственная и, следовательно, как осмеливались предположить некоторые теоретики права, было неким возвращением общин. О которых в римском праве тоже много чего было написано, что служило приличной добавкой к нагрузке юристов с почасовой оплатой. Но исторически общины были вопросом общего права, что казалось логичным, однако с юридической точки зрения получалось крайне неоднозначно, из-за чего эта аналогия между межприливьем и общинами была мало полезна всякому, кто был заинтересован в ясности, в том числе финансовой.

И как вы будете строить что-либо в межприливье, как будете спасать имущество, восстанавливать его – как вкладываться в изуродованную неоднозначную зону, все еще страдающую от буйств и ударов приливных волн? Если люди заявляют о правах на разрушенные здания, которыми владели они сами или их законные правопредшественники, но не владеют землей, на которой те стоят, то чего теперь сто́ят эти здания?

Это был один из тех вопросов, на которые отвечал ИМС. Он представлял собой специализированный индекс Кейса-Шиллера для межприливных активов. Людям нравилось знать его величину – это помогало им оценивать всевозможные инвестиции, включая ставки на производительность самого индекса.

Но что, пожалуй, еще важнее, он помогал рассчитать, сколько владельцы или бывшие владельцы межприливной собственности потеряли и на какую компенсацию могли претендовать. «Суисс Ре», одна из крупнейших перестраховочных компаний, страховавшая всех остальных страховщиков, оценивала общую сумму по всему миру примерно в 1300 триллионов долларов. Это 1,3 квадриллиона долларов, но, как по мне, 1300 триллионов звучит внушительнее. $1 300 000 000 000.

Но на самом деле это чрезвычайно низкая оценка, как для попытки точно сказать, чего реально стоят береговые линии для человечества. Если не делать скидки на будущее – что в финансовой сфере делается постоянно, – то межприливье будет стоить приблизительно дохреналион сикстиллиардов долларов. Почему так? Да потому что будущее человечества как мировой цивилизации всецело зависит от наличия береговой линии – вот почему.

Таким образом, нынешняя зона разрушений оценивается в равную сумму по потерям. И все равно никто не знал, кто чем владел или на какой стороне бухгалтерской книги находится тот или иной актив. Например, если вы владелец актива, застрявшего в полосе, которой никто не может владеть, то кто вы – должник или богач? Кто мог такое знать?

Мой индекс мог.

И это было здорово, потому что если межприливье и имело какую-нибудь ценность, пусть даже всего сикстиллиард-другой, то кто-то обязательно хотел им владеть. А кто-то другой – выжать из него в пятьдесят раз больше, чем можно было. Пятьдесят сикстиллиардов долларов в выжатых возможностях, если бы кто-то подставил сюда правдоподобное число или (что, по сути, одно и то же) позволил людям делать ставки на то, каким это число будет, тем самым создав эту ценность.

Это и делал мой индекс.

Все просто. Ну, или не так уж просто, раз на то, чтобы его разработать, понадобились все кванты, что были у меня в распоряжении, и все мое собственное понимание, чтобы хотя бы знать, что мне нужно от квантов. Но основная идея была проста, и она принадлежала мне.

Я судил о том, насколько разные кусочки пазла влияли друг на друга и всю ситуацию в целом, и смешивал их в один общий индекс, уверяя всех, что это – точная оценка ситуации. Чтобы его можно было проверить, я перечислял все входившие в оценку элементы и основные данные для расчета, в котором применялись классические механизмы Блэка-Шоулза ценообразования производных, но полного алгоритма я не выдавал никому, даже «УотерПрайсу». Я раскрыл, что исходную отметку я взял такую, как Кейс и Шиллер, следовательно, оба индекса имело смысл сравнивать, а разрыв между ними наверняка был в числе тех показателей, на который делались ставки. Кейс и Шиллер обозначили среднюю цену на жилье в 1890-х годах как нормативные 100 пунктов и с тех пор устанавливали цены относительно этой отметки. Шиллер впоследствии часто указывал, что, несмотря на все подъемы и спады, цены, если учесть инфляцию, никогда не отклонялись слишком сильно от того уровня, что был в 1890 году; даже самые большие пузыри не раздувались много больше, чем 140, а обвалы редко снижали индекс ниже 95.

Итак, в ИМС брались цены на жилье и, собственно, сам уровень моря. Затем к этим двум основным составляющим добавлялись оценка совершенствования методов межприливного строительства; оценка скорости разрушения нынешних построек; фактор «изменений экстремальной погоды», выведенный по данным Национального управления океанических и атмосферных исследований; курсы валют; рейтинг правового статуса межприливья и амальгама индексов потребительского доверия, которые здесь были ключевыми, а такого не было в других сферах экономики, хотя добавить их в ИМС было с моей стороны свежим и спорным решением, поскольку в индексе Кейса-Шиллера этот фактор не учитывался. Используя такую смесь исходных данных, ИМС показывал, что в первые годы после Второго толчка стоимость затопленного и межприливного имущества «скейсшиллеровала» почти до нуля, что и было единственно верным: период тогда шел безутешный. Но это ретроактивная оценка, и к тому времени, когда мы ее ввели, в 2136 году, мы посчитали, что он составлял уже 47 пунктов. И с тех пор продолжал расти неровно, но неумолимо. Это, конечно, был еще один ключ к его успеху: долгосрочный бычий тренд обогащает всех гениев, что к нему причастны.

Еще один ключевой момент заключался в самом названии: индекс межприливной собственности. Собственности, улавливаете? Само название утверждало то, что прежде подвергалось сомнениям, да и до сих пор было сомнительно. Но теперь собственность по всему миру уже стала как бы немного сжиженной. Собственностью стала просто претензия на доход. В общем, название оказалось революционным. И это было здорово. Обнадеживающе. Успокаивающе.

Так вот. Сейчас мировой ИМС составлял 104 пункта, нью-йоркский – 116, и оба росли быстрее, чем неприбрежный индекс Кейса-Шиллера, который сейчас был 135. А в конечном счете именно рост, сравнительная ценность и отличительное преимущество определяют, насколько индекс хорош. Так что ура ИМС!

Что же до инструментов, используемых для торговли по ИМС, то здесь все сводилось к размещению и предложению бондов, которые игроки могли лонговать или шортить. Мы были далеко не единственными, кто так делал; это был распространенный вариант инвестирования с несколькими переменными, что делало его волатильным и рискованным высокодоходным инструментом, чем он и привлекал тех, кому такое было интересно. Каждую неделю происходил «всплеск и треск», как мы это называли, а потом объявляли о каком-нибудь новом методе аэрации затопленной территории, и случался так называемый «взлет и доход». При этом у каждого было свое мнение по поводу текущей ситуации и того, что ожидалось в будущем. А инвесторы так истосковались по возможностям, что у ИМС очень неплохо шли дела, если судить по количеству ставок на него. Так хорошо, что даже лучше, чем надо; он, по сути, двигал рынком, а заодно, возможно, и нашими мозгами.

Конечно, определенные предположения, которые я заложил в ИМС, должны были оставаться верными, иначе он стал бы неточным. Одно из них заключалось в том, что межприливная зона должна была сохранять свою правовую неопределенность и «джарндисить»[48] по судам с зеноновской[49] скоростью. Другое – в том, что большинство этих «постоянных» свойств не исчезнут слишком быстро. Если скорость обвалов не взлетит по экспоненте, а останется более-менее на прежнем уровне и не превратится на графике в хоккейную клюшку, то можно будет следить за трендом и надеяться предсказать будущее, и да – можно делать на это ставки. Даже если упадут реальные активы, сам ИМС от этого не просядет.

Таким образом, мой индекс содержал и скрывал ряд предположений и аналогий, ряд округлений и догадок. Никто не знал этого лучше, чем я, потому что я сам принимал решения, когда кванты представляли мне варианты расчета тех или иных качеств. Я просто выбирал их, и все! Именно это делало его экономической величиной, а не физической. В итоге ИМС позволил другим (и «УотерПрайсу» в том числе) выдумывать свои производные инструменты, которые можно было предлагать и покупать. А потом их можно было включать в более крупные бонды и продавать снова. Люди любили индекс и его значения и не слишком-то вникали в его внутреннюю логику. Новые бумаги имели ценность сами по себе, особенно если высоко оценивались рейтинговыми агентствами, у которых, к счастью, была короткая память, как и у всех в сфере финансов, когда дело касалось их собственных нелепых суждений. Поэтому рейтинги по-прежнему имели значение как штамп законности, как бы глупо это ни было, учитывая, что этим агентством владели те же люди, кого оно оценивало. Поэтому сейчас, как и всегда, можно было получить рейтинг AAA не за субстандартную ипотеку, очевидно плохую, но за подводную, явно гораздо лучшую! А о том, что вся подводная собственность была в некотором смысле крайне субстандартной, не упоминалось вовсе – говорилось лишь, что это один из аспектов очень прибыльных рисков.

Очередной пузырь, скажете вы, и будете правы. Но люди слепы, когда находятся внутри пузыря, – просто не видят его. И это очень круто, если вы знаете угол обзора, который позволит вам замечать сам пузырь. Страшновато, конечно, но и круто – ведь вы можете хеджировать, исходя из этого знания. Можете открывать короткие позиции. Можете, как я выяснил, сделав это, изобрести пузыревый инвестиционный инструмент, основанный более-менее на случайности, продавать его людям и смотреть, как он приобретает значимость. Все это время понимая, что он превращается в пузырь, шортить его, готовясь к моменту, когда он лопнет.

Мошенничество? Нет. Пирамида? Ничуть! Только финансы. Все как есть законно.

* * *

Так предыдущие полгода я изучал статистику с береговых линий мира, пытался просчитать все тренды, гадал по чайным листьям, читал технические журналы, изучал многое, даже городские легенды. И пришел к убеждению, что момент, когда пузырь должен был лопнуть, уже близился. В некоторых регионах, таких как старый добрый Манхэттен, наблюдался огромный приток технологических инноваций, человеческого капитала и денежных ресурсов, и мы уже готовились освоить межприливье и выжать из него все что можно. Но бо́льшая часть мира была далека от этих совершенств, и в результате там межприливье разрушалось быстрее, чем его восстанавливали. С начала Второго толчка прошло примерно пятьдесят пять лет, с окончания – сорок, и по всему миру строения испускали дух и рушились навсегда. Маленькие строения, крупные, небоскребы – последние падали с мощным всплеском, так, что рынок содрогался от последствий. Однако мы успевали подогнать ИМС, обыграть получившийся толчок и получить еще немного очков на свой счет – и после этого пузырь продолжал раздуваться дальше. Только казалось, будто всему миру грозило катастрофически накрыться крышкой. И чем больше я шортил, тем больше помогал пузырю лопнуть.

Что могло быть тревожнее и круче этого?

И я собирался на пятничные посиделки с Джоджо, а потом, возможно, мы с ней побудем на реке, в полуночный прилив, при полной луне, идеально! «О! О!»

* * *

Я вышел с работы и пожужжал к «Эльдорадо Эквити» на перекрестке. Повернув на Канал-канал, как его любили называть туристы, я обнаружил его загруженным обычным дневным трафиком: моторные лодки стояли корма к носу, борт к борту, так что за ними и воду было тяжело разглядеть. Можно было перейти канал по лодкам, даже без необходимости куда-то перепрыгивать, и некоторые продавцы цветов так и поступали.

Джоджо ждала на пристани своего здания – я почувствовал, что мое сердце забилось быстрее. Я «поцеловал» пристань правым бортом и поздоровался:

– Привет.

– Привет, – сказала она, бросив быстрый взгляд на запястье, но я прибыл вовремя, и она кивнула, будто признавая это. Затем грациозно прошла по палубе к кабине, и мне, глядевшему на нее из-за руля, казалось, будто ее ноги тянулись бесконечно.

– Как насчет устричного бара на 40-м рифе?

– Звучит неплохо, – сказала она. – А у тебя есть шампанское на этом прекрасном судне?

– Конечно, – ответил я. – А что празднуем?

– Пятницу, – ответила она. – А еще я сделала маленькую меценатскую инвестицию в жилье в Монтане, и, кажется, очень удачно.

– Молодчина! – похвалил я. – Уверен, народ там очень обрадуется.

– Это точно, обрадуется.

– Шампанское в холодильнике, – сказал я, – или хочешь сама порулить?

– Конечно.

Я нырнул вниз и вернулся с четвертью[50].

– Боюсь, у меня только четвертинки есть.

– Ничего страшного, все равно скоро будем на 40-й.

– И то правда.

Мы оба работали, как обычно, допоздна, и до заката оставалось всего полчаса. Я прожужжал по Западному Бродвею к 14-й, а потом повернул на запад. Пока мы пробирались по залитому солнцем каналу в плотном транспортном потоке, я открыл бутылочку шампанского.

– Очень приятное, – сказала она, сделав глоток.

Вечернее солнце сверкало на беспокойной воде, переливаясь мириадами оранжевых отблесков на черном покрывале. Очередной штрих «новой Венеции», и мы выпили за это, пока тащились со скоростью транспортного потока. Отражающийся от воды свет заливал Джоджо лицо, и создавалось ощущение, будто мы стоим на грандиозной сцене и играем пьесу перед богами. И вновь я испытал то неизведанное чувство, что поднималось у меня из глубины горла; казалось, будто сердце разбухало в груди; пришлось проглотить вставший в горле ком. Это был словно какой-то страх – неужели кто-то может настолько меня привлечь? Что, если в самом деле я с кем-то сумею по-настоящему сблизиться?

Затем мой браслет издал первые три ноты «Фанфар обыкновенному человеку», и я недовольно проверил, что случилось, и только после этого понял, что надо было сразу его отключить. Но уже успел увидеть: в той высотке, что упала в Челси, погибли десятки человек, а может, и сотни.

– О нет! – воскликнул я, не сдержавшись.

– Что?

– Это же то здание в Челси, которое обрушилось. Там находят тела.

– Ой, и правда ужас. – Она отхлебнула еще. – Твой ИМС еще не отрос обратно?

– Почти.

– Хочешь поехать посмотреть?

Кажется, я секунду простоял с разинутым ртом. Посмотреть я вроде и хотел, но в то же время и нет. Вообще-то мне было важно оставаться в курсе свежих событий межприливья, поскольку следовало вылезти из пузыря до того, как он лопнет. Но неужели он лопнет только из-за того, что эта высотка повторила номер с Маргарет Хэмилтон?[51] К тому же я ехал в устричный бар с Джоджо Берналь и не хотел, чтобы она думала, будто сейчас для меня существовало что-то более важное.

Но пока я обо всем этом размышлял, она рассмеялась надо мной.

– Давай, поехали, – сказала она. – Это почти по пути.

– Действительно.

– Или ты думаешь, что, если это ключевое событие, тебе одному надо нажать на кнопку, чтобы выйти?.. Ты готов двигаться быстро?

– У меня счет на наносекунды, – ответил я гордо и повернул на Западный Бродвей.

Когда мы поднялись к 27-й, на «водомерке» стало не очень удобно, потому что из-за крыльев ее сносило в сторону чуть ли не на пять футов. К счастью, прошла всего пара часов после максимального прилива, и это позволило мне выдержать курс на север, прежде чем повернуть на запад.

Когда мы подобрались ближе к месту крушения, к привычной аммиачной вони приливной зоны добавился другой запах, возможно, креозота, с нотками асбеста, треснувшей древесины, разломанных кирпичей, раскрошенного бетона, покореженной ржавой стали и затхлого воздуха заплесневелых комнат, разбившихся, будто тухлые яйца. Да, упавшее межприливное здание. У них всегда такой характерный запах.

Я замедлил ход. Закат разливал повсюду свой горизонтальный свет, придавая каналам и зданиям глянцевый вид. На каждом здании виднелось узкое сливное отверстие. Да, межприливье – зона неопределенности и сомнения, область риска и наград, побережье, принадлежавшее неорганизованной общественности. Продолжение океана, в котором каждое здание было как пригвожденный к своему месту корабль, который, как все надеялись, не разломится.

Но одно из них все-таки обвалилось. Не чудовищный небоскреб – всего одна из двадцатиэтажек к югу от старого почтового отделения. Теперь потребительская стоимость трех других, которая рухнула в момент падения этой, зависела от того, удастся ли определить причину, почему это произошло. Сделать это всегда было непросто, и такие обрушения здорово олицетворяли сам рынок. Они нередко случались просто так, в ответ на какие-то невидимые потрясения. Я рассказал все это Джоджо, и она, поморщившись, кивнула.

Мы медленно пожужжали вверх по 7-й, оглядывая разгромленные улицы. Проходить так близко было опасно – в каналах теперь валялись груды хлама, который можно было задеть. Это было отчетливо видно там, где он аж торчал над поверхностью, и почти явно – где черную воду беспокоили ряби и воронки, тогда как по всему району отлив уносил воды на юг. Остальные же участки канала выглядели пригодными для прохождения и едва ли могли повредить корпус. Так что я осмотрел разрушения с нескольких каналов по очереди, проплывая издали, где, как считал, было безопасно, а потом повернул обратно.

Было ясно, что высотка упала жестко, смяв, наверное, половину своих этажей, а потом рассыпавшись на юг и на восток. Остатки плоской крыши так покосились, что мы видели все водные резервуары и зелень, что росла в ее садах. Наверное, все это слишком много весило, хотя такое становилось очевидным лишь после. Спасатели в характерных едко-желтых и оранжевых одеждах осторожно осматривали то, что осталось от пожарных катеров, патрульных лодок и тому подобного.

Множество более мелких зданий оказались либо раздавленными обломками высотки, либо опасно покосились. Там, где обрушились наружные стены, стали видны комнаты, пустые или обставленные мебелью, но в любом случае производящие жалкое впечатление.

– Да тут весь район разнесло! – воскликнула Джоджо.

Я сумел лишь кивнуть в ответ.

– Много там, наверное, погибших.

– Говорят, да. Хотя кажется, многие дома были пусты. – Я повернул и направился обратно к 7-й. – Давай подумаем над этим в 40-м рифе. Я хочу выпить.

– И поесть устриц.

– Точно.

Я рулил к 7-й, но, когда мы проходили мимо 31-й, я услышал крик:

– Эй, мистер! Эй, мистер!

– Помогите!

Это были те двое мальчишек, в которых я чуть не врезался к югу от Бэттери.

– О нет, – проговорил я и не стал сбавлять ход.

– Стойте! Помогите, помогите!

Вот засада. Нужно было не обращать внимания и жужжать мимо, но Джоджо посмотрела на меня изумленно, явно не понимая, почему я рулил дальше, игнорируя такую прямую просьбу. А мальчишки держали под руки старика – меньше их ростом и на вид совершенно разбитого. Как будто ему отказали ноги. Они все промокли, лицо у одного из парней было все в грязи.

Я выключил мотор.

– Эй, вы что там делаете, пацаны?

– Попали под крушение!

– У мистера Хёкстера обрушился дом!

– А-а.

– У нас браслеты промокли и отключились, – продолжил высокий, – и мы шли к вапо. Можно нам позвонить с вашего?

– Можете подвезти нас? – предположил более мелкий и наглый.

Старик между ними просто смотрел через плечо на свой район и казался совсем опустошенным.

– С вашим другом все хорошо? – спросила Джоджо.

– Со мной нехорошо! – воскликнул старик, не оборачиваясь на нее. – Я все потерял. Остался без своих карт.

– Каких карт? – спросил я.

– У него была коллекция, – ответил мелкий. – Все виды карт США и чего угодно. И в основном Нью-Йорка. Но сейчас его нужно куда-то отвезти.

– Вы ранены? – спросила Джоджо.

Старик не ответил.

– Он устал, – ответил высокий парень. – Мы много прошли.

Я заглянул Джоджо в лицо и сказал:

– Ладно, залезайте на борт.

* * *

Они устроили у меня в кабине такой же беспорядок, как и в моих планах. Я предложил отвезти их обратно к дому старика, думая, что, раз вечер уже перегажен, я могу уже совсем удариться в благотворительность, но все трое разом покачали головами.

– Мы попробуем вернуться туда позже, – сказал мелкий. – Но пока нам нужно отвезти мистера Хёкстера туда, где он сможет высушиться и все такое.

– Это куда?

Они пожали плечами.

– Может, в Мет? Владе знает, что нужно делать.

– Вы живете в Мете на Мэдисон-сквер? – спросила Джоджо удивленно.

– В том районе, – сказал мелкий, глядя на нее. – А вы живете во Флэтайроне, да?

– Да.

– Правда? – переспросил я.

– Да, – повторила она.

– Так мы соседи! – воскликнул я. – Разве я об этом знал?

– Я думала, да.

К этому времени я совсем запутался и пытался это осмыслить, и, конечно, это было видно. Наверное, я просто не упоминал, где жил, мы больше говорили о работе, и я не знал, где жила она. После той ночи у острова Говернорс я отвез ее в офис, как она просила, и подумал, что она жила в том же здании. А сам потом поплыл домой.

– Так можно мне ваш браслет? – спросил мелкий у Джоджо. Она кивнула и протянула руку, а он набрал на нем нужный номер и сказал вслух: – Владе, у нас промок браслет, но, может, разрешишь нам обсушиться у тебя в офисе? С нами еще друг, сегодня обрушилось здание, где он жил.

– Я как раз думал, не туда ли вы направились, – донесся голос управляющего из браслета Джоджо. – Вы сейчас где?

– На перекрестке 31-й и 7-й, нас подобрал мужчина на зуммере, который живет в вашем здании.

– Это еще кто?

Ребята посмотрели на нас.

– Франклин Гэрр, – назвался я.

– Ах да, привет. Я тебя знаю. Так что, привезешь их в здание?

Я посмотрел на Джоджо и сказал в свой браслет:

– Да, можем привезти. С ними друг, которому нужна помощь. У него обрушился дом, когда упала та высотка в Челси.

– Жалко. Я его знаю?

– Мистер Хёкстер, – сказал мелкий. – Мы были у него в гостях, когда это случилось.

– Так, ладно, приезжайте, и посмотрим, что можно сделать.

– Хорошо, – ответил я. – До встречи.

* * *

Я направил «клопа» к Бродвею, а потом по широкому каналу сквозь вечерний трафик в сторону Мета, против своего желания, но не подавая вида. Это была жалкая замена тому, что я задумал на этот вечер, но что тут поделаешь? Пока с наших потерпевших на пол кабины падали черные капли, лодка двигалась низко над водой, сильно наклоняясь набок. Я вел ее через плотный вечерний поток. Для малых лодок существовало правило: три корпуса – три человека. Но не в этот вечер.

Наконец мы пересекли бачино Мэдисон-сквер и добрались до входа в эллинг Мета. Там остановились, дожидаясь, пока управляющий даст знак заходить внутрь. У меня не было ни малейшего желания бесить его с этим зверинцем на борту.

Он высунул наружу голову и кивнул:

– Заходите. Вы, ребята, выглядите, как мокрые крысы.

– А мы видели, как крысы оттуда уплывали!

– Когда большое здание рядом с домом мистера Хёкстера обрушилось, нас окатило водой!

Управляющий мрачно покачал головой – он часто так делал.

– Роберто и Стефан, разносчики хаоса.

Им понравилась эта шутка!

– Вы можете впустить мистера Хёкстера в какую-нибудь времянку? – спросил один из мальчиков. – Ему нужно согреться и помыться. Хотите поесть и отдохнуть, мистер Хёкстер?

Старик кивнул. Он все еще был как в тумане. Оно и понятно: люди, которые ютились в межприливье, обычно не имели других квартир.

Управляющий с сомнением покачал головой:

– У нас нет места, вы знаете. Это надо с Шарлотт разговаривать.

– Как всегда, – сказал мелкий.

Джоджо, казалось, все это приносило удовольствие, но я не понимал почему.

– Она придет примерно через час, – сказал управляющий. – А пока идите в ванные возле столовой, помыться можно там. Я узнаю, получится ли у Хелоиз найти, где ему поселиться… на случай, если Шарлотт разрешит.

Я прожужжал в эллинг, и все сошли с лодки. Мальчишки повели своего престарелого друга вверх по лестнице, где была столовая, а я посмотрел на Джоджо.

– Ну что, поедем? – предложил я.

– Раз уж мы здесь, – отозвалась она, – я бы сходила во Флэтайрон переодеться. Да и, может, здесь поедим? Что-то я устала.

– Хорошо, – согласился я скрепя сердце. Она была уже не в том настроении, в каком я забрал ее с работы, и я не знал почему. Может, это как-то связано с мальчишками или стариком? Или со мной? Это было странно. Мне хотелось, чтобы она вела себя так, как в тот раз. Но оставалось только согласиться с ней и надеяться на лучшее.

* * *

Я оставил лодку управляющему, чтобы он убрал ее из прохода, но попросил поставить так, чтобы я мог вскоре быстро на ней выйти – на случай, если Джоджо передумает. Тот поджал губы и подцепил «клопа» краном, ничего не ответив. Не знаю, что в нем находили другие жильцы. Если бы решал я, я бы его уволил. Но решал подобные вопросы не я – потому что я не мог тратить время на многочисленные советы и комитеты, что существовали у нас в здании. Мне хватало и своей работы. И мне просто нравилось снимать квартиру в красивом здании, которое было не очень далеко от работы и откуда я мог каждый день летать на своем «клопе». Я легко мог позволить себе доплату для не состоящих в кооперативе, пусть та и была бесстыдно чрезмерной и предназначалась для того, чтобы обдирать временных жильцов вроде меня. Я надеялся, что кто-нибудь все-таки оспорит в суде эту систему с удвоением цены, которая казалась мне крайне вредной и, возможно, незаконной, но никто на это не шел.

И пока я, негодуя из-за сорванного вечера, ждал, когда Джоджо вернется из Флэтайрона, мне пришло в голову, что ни у кого из тех, кто мог бы потратить свое время на разбирательство с этим несправедливым правилом, не хватало денег даже на оплату аренды в этом здании. Правление устанавливало расценки, не считаясь с арендаторами, не состоявшими в кооперативе, и это было умно́ – наверняка с подачи той женщины, председателя, известного борца за социальную справедливость. Здесь, в кооперативе, была ее основная работа. Помешанная на контроле не меньше управляющего, эта женщина председательствовала не знаю сколько лет, но много – она уже была во главе кооператива, когда я сюда переехал. Ясно, что они с управляющим на короткой ноге.

И – о чудо! вот она, собственной персоной! Разговаривает с мальчишками и стариком. Шарлотт Армстронг, безвкусно одетая и изможденная, напряженная и недовольная. Это довершило мой день. Я проследовал за ними в столовую, держась поодаль, чтобы не пришлось присоединиться к ним раньше, чем это станет необходимым. Но затем у входа в общую комнату появилась Джоджо – пройдя по крытым переходам, соединявшим Мет с Уан-Мэдисоном[52] и Флэтайроном, по крайней мере я так подумал. Еще не заметив меня, она направилась к ребятам, поэтому у меня не осталось выбора: пришлось идти к ним.

Я поздоровался, и председатель отнеслась ко мне очень мило, и Джоджо обратила на это внимание. Я был вынужден невинно поднять брови, а потом признать, что все было правдой: я снова спас «портовых крыс» от мрачной участи.

– Может, поедим? – предложил я, уже изнывая от голода, и часть присутствующих кивнула. Остальные продолжили расспрашивать обездоленного старика из Челси, как тот себя чувствовал. Шарлотт и Джоджо прошли за мной в столовую, и, слушая, как они общались, я показал служащему свою мясную карту. Разговор у них выходил довольно натянутый и неловкий: соцработник и финансист – не лучшая пара. В очереди вокруг нас я видел много знакомых лиц и много незнакомых тоже. В здании жило слишком много людей, чтобы знать всех, пусть даже их лица зачастую казались знакомыми.

Служащий считал мою карту, и я укатил поднос с карнитас и тортильями. Чтобы получить в этой столовой хоть какое-нибудь мясо, за него нужно было поработать – это был способ склонить побольше людей к вегетарианству и сохранить достаточно мяса для остальных, потому что лишь немногим было по силам раскормить поросенка, а потом убить его, пусть даже нашими супергуманными пистолетиками, обеспечивающими им мгновенную смерть. Многие люди становились донельзя человечными и решали, что проще есть искусственное мясо, либо вообще стать вегетарианцами, либо есть где-нибудь в другом месте, когда хочется мяса.

Я сам путем прямого эксперимента выяснил, что, хоть свиньи, выращенные на ферме, всегда кажутся очеловеченными – особенно тем, кто их вырастил, – это ничуть не останавливало моей убийственной руки. Потому что если вы принимаете свинью за человека, то этот человек должен быть чрезвычайно уродливым и наверняка окажется благодарен, если вы избавите его от страданий. Обычно я представлял вместо свиней управляющего или своего дядю, а потом, на неделе, наслаждался их вкусом. И никаких угрызений совести – ведь, перенеся их с фермы на тарелку, я лишь сделал им благо. Без меня и других плотоядных вокруг они даже не существовали бы, а так прожили прекрасные два года, и их жизнь была лучше, чем у многих людей в этом городе.

– Опять мясо ешь? – спросила Джоджо, когда мы встретились у стойки с салатами.

– Да, опять.

– А ты выполняешь все требования на мясном этаже?

– Выполняю. И поэтому оно кажется мне более настоящим, более заслуженным. Прямо как работа трейдером, не находишь?

– Не нахожу.

– Да шучу я.

Конечно, с моей стороны было довольно глупо шутить о работе, учитывая обстоятельства этого вечера, но я частенько говорил не думая, особенно после долгих часов перед экраном. Когда я заканчиваю эти сессии, мой самоконтроль ослабляется, и тогда с губ может сорваться что-нибудь странное. Я не раз замечал это по вечерам. И сейчас я приказал себе немного остыть и проследовал за Джоджо к нашему столику, вновь очарованный ее плечами и струящимися по спине волосами. Черт бы побрал тех пацанов!

* * *

Мы все собрались за одним столом: мальчишки со своим престарелым другом, Джоджо, Шарлотт, я и управляющий, которого звали Владе, что казалось мне очень подходящим именем – как Влад Колосажатель, тот душегуб, средневековый князь Валахии. Нас было многовато, чтобы вести за столом общий разговор, особенно при том, что в большой столовой находились еще сотни человек и поэтому стоял шум. И при том, что группа играла в углу «Музыку для восемнадцати музыкантов» Райха, выстукивая ложками разного размера и напевая что-то бессловесное. Тем не менее все принялись расспрашивать старика, как тот себя чувствовал, и Шарлотт, выслушав его историю и недовольно сощурившись – несомненно, размышляя о нулевом или даже отрицательном количестве вакансий в нашем здании, – предложила ему остаться временно, до тех пор, пока он «не сможет вернуться к себе или не подыщет что-нибудь более подходящее».

– А он не может просто остаться здесь? – спросил у нее мелкий.

– У нас все занято, вот в чем беда, – ответила Шарлотт. – И ожидающих целая очередь. Поэтому я могу предложить только что-нибудь из временных помещений. Хотя и они забиты, и жить долгое время там не очень удобно.

– Лучше, чем ничего, – сказал мелкий. Его звали вроде бы Роберто. Либо Роберто, либо Стефан.

– А старый его дом совсем плох? – спросил я, проявляя интерес к разговору.

Старик поморщился. Высокий мальчик, вроде бы Стефан, ответил:

– Он наклонился очень конкретно.

Старик, все еще не оправившийся от потрясения, издал стон.

– Давайте-ка я принесу вам выпить? – спросил его я.

Джоджо этого будто не заметила, но Шарлотт посмотрела на меня с признательностью, когда я поднялся из-за стола. Я собирался заодно налить что-нибудь и себе. Старик кивнул, когда я взял его стакан.

– Красного вина, спасибо, – сказал он.

Ему предстояло научиться избегать красного вина, если он собирался пробыть здесь больше двух дней, и разве что обходиться только его вяжущими таннинами. Но я кивнул и отошел наполнить его стакан красным вином и свой – винью-верде. И тот и другой напитки производились в маленьком винограднике Флэтайрона, который живописно свисал с обеих длинных сторон здания. Но верде там было гораздо приятнее, чем их же шасла. Вернувшись с двумя стаканами, я спросил:

– Еще кому-нибудь набрать, пока я не сел?

Но все слушали, как старик описывал крушение своего дома, и лишь отрицательно покачали головами.

– Самое главное – забрать мои карты, – сообщил он, глядя на сидевших по бокам от него мальчиков. – Они в шкафах у меня в гостиной. У меня есть карта командования и куча других. Нельзя, чтобы они промокли, поэтому чем быстрее, тем лучше.

– Мы пойдем туда завтра, – заверил его Роберто, слегка кивнув престарелому другу, будто бы говоря: «Сейчас об этом не надо говорить».

Я задумался: с чего бы это? Может, они просто не хотели, чтобы Владе думал, что они решили вернуться в межприливье? И в самом деле, управляющий насупился, но высокий, увидев это, сказал:

– Да ладно вам, Владе, мы там каждый день бываем.

– Сейчас, когда здание рухнуло, это совсем другое, – ответил тот.

– Мы знаем, поэтому будем осторожны.

Пока они успокаивали управляющего и старика, Шарлотт и Джоджо решили познакомиться поближе.

– И чем вы занимаетесь? – спросила Джоджо.

Шарлотт нахмурилась:

– Работаю в Союзе домовладельцев.

– Значит, занимаетесь тем же, что сейчас сделали для мистера Хёкстера.

– Более-менее. А вы?

– Я работаю в «Эльдорадо Эквити».

– Это хедж-фонд?

– Верно.

Шарлотт не удивилась. Она провела быстро переоценку Джоджо, посмотрела на ее тарелку.

– И как, интересно?

– Да, пожалуй. Я занимаюсь финансами в проекте восстановления Сохо, и дела идут очень неплохо. Не удивлюсь, если кто-нибудь из ваших жильцов поселится там, ведь там есть сектор для людей с низкими доходами. Еще год назад там стоял только каркас, как и во всем том районе. Нужны немалые вложения, чтобы вернуть затопленный район к жизни.

– Действительно, – отозвалась Шарлотт, слегка сощурившись. Она будто бы готова была согласиться, особенно учитывая то, чем занималась сама. Городу всегда требовалось больше жилья, чем у него было, и в первую очередь это касалось затопленной зоны.

– Погодите, я слышу, вы положительно отзываетесь об инвестиционном финансировании, – вмешался я. – Мне нужно записать это себе в браслет.

Шарлотт сверкнула на меня недобрым взглядом, Джоджо посмотрела неодобрительно. Тогда я переключился на старика.

– Вы выглядите уставшим, – заметил я ему. – Может, вам помочь добраться до вашей комнаты?

– Мы насчет этого еще не определились, – сказала Шарлотт.

– Так, может, пора? – предположил я.

Она взглянула на меня так, что стало ясно: удержаться от закатывания глаз ей удалось только благодаря недюжинному контролю над мышцами.

Я улыбнулся.

– В капсулу в садах? – предложил я.

– А это уже не «место происшествия»? – спросил Владе.

Шарлотт отрицательно качнула головой.

– Они там уже сделали все, что им было надо. Джен сказала, можно снова ею пользоваться. Но там разве тепло?

– У меня в комнате был мороз, – сказал старик. – Мне все равно.

– Тогда ладно, – согласилась Шарлотт. – По крайней мере, этот вариант самый простой.

Мальчики беспокойно переглянулись. Возможно, они не хотели, чтобы на них возложили обязанность жить вместе с их другом. Шарлотт словно не замечала их беспокойства. Возможно, они жили в этом здании или где-то поблизости без ее ведома. Сейчас было не время их спрашивать. У меня возникло ощущение, что любое мое замечание за этим столом не будет воспринято хорошо, и лучшей для меня перспективой было доесть и сбежать – разумеется, найдя тому достойное оправдание.

Моя тарелка была пуста, старика – тоже. Вид у него был убитый.

– Я помогу вам туда подняться, – проговорил я, вставая из-за стола. – Идемте, пацаны. – У тех тарелки опустели уже в считаные секунды после того, как они сели. – Завершите начатое.

Владе кивнул им, а потом присоединился к нам, когда мы направились к лифтам, оставив двух женщин.

Но прежде чем идти к лифтам, я неуверенно задержался возле Джоджо и спросил ее:

– Увидимся позже?

Она сдвинула брови:

– Я устала, скоро, наверное, пойду домой.

– Хорошо, – ответил я. – Я зайду, когда мы закончим. Может, еще тебя застану.

– Я скоро поднимусь к вам, – сообщила Шарлотт. – Хочу посмотреть, как вы там устроитесь.

В общем, вечер был испорчен. Более того, все шло плохо почти все это время, судя по лицу Джоджо, и меня это встревожило не на шутку. Требовалось внести коррективы, но какие именно? И из-за чего?

Часть третья

Ликвидная ловушка

А) Гражданин

Утонуть, промокнуть, погостить у Дейви Джонса[53] в шести саженях под водой, пропитаться, пропитаться полностью, заплесневеть, завонять, перепачкаться, поплескаться, побултыхаться, посерфить, пободисерфить, понырять, попить, напитаться, нырнуть с аквалангом, погрузиться, позаниматься хай-дайвингом, окатиться водой, напиться, облиться, увлажниться, попасть под струю, подышать с трубкой, поплавать на байдарках, поплавать на спине, подвергнуться пытке водой, взять в рот кляп, задержать дыхание, побывать в трубе, погрузиться на батискафе, принять ванну, помыться в душе, поплавать, поплавать с рыбами, порезвиться с акулами, поболтать с моллюсками, поваляться с лобстерами, побеседовать с Ионой, побывать в животе у кита, порулить с рыбой-лоцманом, полевиафанить, отрастить плавники, наклюкаться, окунуться, облепиться моллюсками, отлепить от себя моллюсков, засолиться, залезть в рассол, шлепнуться о воду животом, потралить, порыскать на дне, подышать водой, съесть воду, спустить воду, постираться в машинке, сесть в субмарину, уйти на глубину, опуститься на дно океана, всосать его, всосать воду, подышать водой, подышать H2O, сжижиться, раствориться, расплющиться, облиться, пролиться, обрызгаться, опи́саться, опи́сать, попасть под «золотой дождь», углубиться, превратиться в эмульсию, закрыться раковиной, стать устрицей, соскребнуться ракелем, растопиться, растаять, стать бескрайним, отложиться глубинной бомбой, подорваться торпедой, насытиться, принять ванну, ороситься, впасть в реку, впасть в ручей, наводниться, побыть Ноем, погрузиться на подводной лодке, универсально раствориться —

ad aqua infinitum[54].

То, что Первый толчок проигнорировало целое поколение людей с унцией мозга, – это миф. Впрочем, как и большинство мифов, он имеет под собой некоторые реальные основания, которые затем были преувеличены. Заключаются они в том, что Первый толчок поверг людей в глубокий шок – а как могло быть иначе, если уровень моря за десять лет поднялся на десять футов? Этого уже было достаточно, чтобы исказить береговые линии по всему миру, а также доставить серьезные неудобства всем крупнейшим дерьмовым портам и их дерьмовой торговле. Торговле контейнерами, которые миллионами циркулировали на дизельных кораблях и грузовиках, перемещавших все, что нужно было людям, что производилось на одном материке и потреблялось на другом. Торговцы искали наивысшей прибыли, только прибыль заботила людей того времени. Таким образом, само игнорирование последствий горения углерода высвободило лед, что привело к повышению уровня моря. А это повышение и нарушило мировую систему сбыта и вызвало упадок, нанесший еще больший ущерб тому поколению, что столкнулось с миграционным кризисом. А кризис тот, если выразить его в популярной в то время единице, оценивался в пятьдесят ураганов «Катрина». Приятного было мало, но еще меньше приятного в полном разладе мировой торговли. Так что да, Первый толчок стал катастрофой высшего порядка, привлек внимание и, разумеется, повлек перемены. Люди перестали сжигать углерод, хотя до толчка считали, что, конечно, откажутся сжигать его, но не сейчас, когда-нибудь. Они, образно говоря, закрыли дверь в конюшню в ту же секунду, когда из нее сбежали лошади. Четыре лошади, если точнее.

Но было, конечно, поздно. Глобальное потепление, начавшееся задолго до Первого толчка, к тому времени уже было не остановить никакими силами. Поэтому, несмотря на «изменение всего», несмотря на обезуглероживание ускоренными темпами, какими его следовало провести пятьюдесятью годами ранее, их все равно поджаривало, как жуков на сковородке. Даже забрасывание в атмосферу миллиардов тонн диоксида серы (имитация извержения вулкана, чтобы преломить немалую долю солнечного света и снизить температуру на один-два десятка лет), что было проделано в 2060-х – к большой радости и/или со скрежетом зубов, – оказалось недостаточным, чтобы остановить потепление. Тепло уже достигло глубин океана и за короткий срок никуда бы не делось – как бы настойчиво люди ни пытались играть в глобальный термостат, воображая, что наделены божественной силой.

Именно океанское тепло растолкало Первый толчок, а позднее привело и ко второму. Сейчас некоторые говорят, что не знали, не ожидали этого, но нет – всё они знали. Палеоклиматологи посмотрели на ситуацию и увидели, что уровень CO2 взлетел с 280 до 450 частей на миллион менее чем за 300 лет – быстрее, чем когда-либо за пять миллиардов земной истории (можем мы тут сказать «антропоцен», ребята?). Тогда они изучили геологическую летопись на предмет ближайших аналогов столь беспрецедентного события и сказали: «Ого! Срань господня! Народ, уровень моря поднимается! В эемский период[55] температура выросла вдвое меньше, чем у нас сейчас, и это сразу же вызвало быстрый и значительный подъем уровня моря!» А потом вместили это во фразу, которую уместно было бы наклеить на бампер: «Рекордный выпуск CO2 вызовет существенный подъем уровня моря!» Они публиковали статьи, кричали и размахивали руками; особенно практичные и рассудительные писатели-фантасты выпустили несколько мрачных книг о возможных последствиях, а остальная часть цивилизации продолжала поджигать планету, как «Горящего человека»[56]. Правда. Вот насколько тех болванов заботили их внуки, вот насколько они верили своим ученым, при том, что при малейшем проявлении простуды тут же бежали за помощью к ближайшему из них, то есть доктору.

Что ж, ладно, ведь нельзя же как следует представить катастрофу, пока она не случится. У людей для этого просто неподходящий склад ума. Если бы можно было, вас бы постоянно парализовало от страха – ведь бывают и гарантированные катастрофы, нависающие над людьми и неотвратимые (например, смерть). Поэтому эволюция любезно создала вам расположенное в стратегическом месте слепое пятно в сознании – неспособность вообразить будущие несчастья в правдоподобном ключе. Благодаря ему ваш организм может продолжать функционировать, каким бы бесцельным это функционирование ни было. Это апория, как сказали бы греки и находящиеся среди нас интеллектуалы, – «не-видение». Так что это хорошо. Полезно. Только катастрофически ужасно.

В общем, в 2060-х вслед за Первым толчком люди столкнулись с большим упадком, и, конечно, в том поколении встречались такие, примерно один процент от общего населения, которые по чистой случайности перенесли трудности довольно неплохо. Они считали все это актом созидательного разрушения, равно как и все дурное, что их не касалось. Чтобы справиться с бедой, всем людям, по их мнению, требовалось просто взять с них пример и смириться с необходимостью жесткой экономии – чтобы бедные стали еще беднее, – и признать полицейское государство с широкой свободой слова и сумасбродным укладом, где мягко стелют, да жестко спать, – и вуаля! И шоу будет продолжаться! Людей так просто не возьмешь!

Но притормозите немного – и те из вас, кому не терпится вернуться к повествованию о похождениях отдельных людей, могут перелистнуть сразу к следующей главе, – притормозите, читатели с более широким кругозором и большей гибкостью ума, и задумайтесь, почему вообще Первый толчок случился. Диоксид углерода захватывает тепло в атмосфере вследствие хорошо изученного парникового эффекта; он закрывает промежуток в спектре, где отраженный свет возвращался в космос, и преобразует его в тепло. Это как продержать окна в машине закрытыми весь жаркий день, вместо того чтобы чуть приспустить их. Наверное, этого достаточно для объяснения, если вы еще не уловили суть. Так вот, это захваченное в атмосфере тепло легко преобразуется и естественным образом попадает в океан, нагревая воду. Та циркулирует, и со временем нагретая поверхностная вода опускается глубже. Не на самое дно, вовсе нет, просто глубже поверхности. Само тепло слегка расширяет воду в океане, чуть-чуть поднимая уровень моря, но это не самое главное. Самое главное – эти более теплые течения циркулируют повсюду, в том числе вокруг Антарктиды, которая представляет собой, по сути, большой ледяной торт. Очень большой ледяной торт. Если этот лед растопить и наполнить получившейся водой океан (хотя она так и так туда попадет), уровень моря поднимется на 270 футов выше, чем был в начале голоценовой эпохи.

Растопить весь лед Антарктики – это большое дело, и быстро это не произойдет, даже в антропоцен. Но всякий антарктический лед, соскальзывающий в океан, уплывает прочь и оставляет за собой еще больше места для соскальзывания. А в XXI веке, как и за три-четыре миллиона лет до этого, много льда в Антарктиде было нагромождено на склонах бассейнов, то есть в гигантских долинах, что клонились прямо в океан. Лед скатывается вниз так же плавно, как вода, только медленнее; хотя если он скатывается поверх слоя жидкой воды – то не так уж и медленнее. Так вот, весь этот лед, нависавший над краем океана, оставался на месте и не соскальзывал слишком быстро, потому что на уровне воды или сразу под ним находились ледяные опоры, которые фактически его удерживали. Они лежат прямо на земле, придавленные собственным весом, образуя, по сути, длинные дамбы, опоясывающие всю Антарктиду, – дамбы, удерживающие огромные бассейны от нависающих сверху льдов. Однако эти опоры на границах огромных ледяных бассейнов держались главным образом благодаря своим передним кромкам, закрепленным под водой у самого берега, и собственному весу, но еще и потому, что цеплялись за скальные шельфы, низко вздымавшиеся в воде. Такие шельфы считались результатом воздействия льда в предыдущие эпохи. Эти внешние края дамб ученые прозвали «опорой опор». Красиво, правда?

Так вот, эти опоры опор были невелики по сравнению с теми массами льда, что они сдерживали, и не были укреплены, а просто лежали себе на мелководье у берегов Антарктиды, этого материка – ледяного торта в десять тысяч футов толщиной и полторы тысячи миль в диаметре. Вот и посчитайте, если среди вас есть любители арифметики, хотя для остальных ответ уже дан выше – уровень океана поднимется на 270 футов. И те быстро нагревающиеся приполярные течения, что упоминались ранее, проходили примерно в километре-двух ниже поверхности, то есть представьте себе, как раз на том уровне, где находились опоры опор. И хотя лед находился на суше или на мелководье, но, когда под него попадает вода, он начинает плавать на поверхности. Как всем нам хорошо известно. Если хотите подтверждения этого феномена, проверьте на своем коктейле.

Итак, первая опора опор отплыла в устье ледника Кука – она сдерживала бассейн Земли Виктории и Земли Уилкса на востоке Антарктиды. В том бассейне одном было достаточно льда, чтобы поднять уровень моря на двенадцать футов, и хотя сразу он съехал не весь, за следующие двадцать лет он соскальзывал быстрее ожидаемого, пока в воде не оказалось больше половины. Лед сходил и просто плыл по течению, быстро тая в соленой воде.

Гренландия, кстати, сыгравшая во всем этом немаловажную роль, тоже таяла все быстрее и быстрее. Ее ледяная шапка была аномалией – она осталась от крупнейшей полярной ледяной шапки времен последнего ледникового периода, но находилась гораздо южнее, что можно было объяснить лишь ее возрастом. По сути, она запоздала со своим таянием примерно на десять тысяч лет, но лежала в огромной ванне из горных хребтов, которые сохраняли ее форму и охлаждались сами. Однако лед таял на поверхности и падал вдоль трещин на дно ледников, где в береговых грядах, как в дырявых ваннах, прорезались крупные каньоны, и в итоге таяли и гряды – примерно в то же время, когда бассейны Виктории и Уилкса обвалились в Южный океан. Вероятно, именно из-за этого таяния льда в Гренландии к юго-востоку от нее в океане образовалась область пониженной температуры. Что могло вызвать там охлаждение океана, удивлялись и спустя десятки лет. Говорили, мол, как загадочно, а потом снова продолжали сжигать углерод.

Таким образом, Первый толчок был вызван прежде всего бассейнами Виктории и Уилкса плюс Гренландией плюс Западной Антарктидой, внесшей менее крупный, но вызвавший последствия вклад: ее бассейны почти полностью находились под водой, вследствие чего у них быстро разрушились опоры и они всплыли на поверхность и унеслись от берега. Столько льда откололось и плюхнулось в воду! Годы крупнейшего подъема, 2052–2061-й, – и вдруг океан разом поднялся на десять футов. О нет! Как такое могло случиться?

Просто сама скорость изменений меняется, вот как. Скажем, скорость таяния каждые десять лет удваивается. Через сколько десятилетий нам хана? Не так уж много. Это как сложные проценты. Или, если помните, как в той старой истории о великом императоре Моголов, который согласился отплатить спасшему ему жизнь крестьянину зернами риса – сначала положив одно, потом два, потом четыре, и так каждый раз удваивая, пока не заполнятся все клетки на шахматной доске. Возможно, отплатить таким образом ему посоветовал великий визирь или главный астроном, а может, и хитрый крестьянин, но непредусмотрительный император сказал, мол, конечно, это очень выгодно, кому нужен этот рис; и начал выкладывать плату, считая зерна, как его научила одна женщина из сербских дервишей. Заполнив пару рядов на доске, он увидел, как его поимели, и приказал отрубить голову то ли визирю, то ли астроному, то ли крестьянину. А может, и всем троим – это было бы как раз по-императорски. Один процент людей звереет, когда их активы оказываются под угрозой.

Вот так произошел Первый толчок. Тот еще вышел сюрприз. А что же Второй, спрашиваете? Не спрашивайте. Это было то же самое, только вдвое сильнее, потому что все уже было ослаблено, ведь тепла стало больше, а океан поднялся. Главным образом он случился потому, что в бассейне Авроры разрушилась опора и его лед стек в Тоттенский ледник. А бассейн Авроры был даже крупнее бассейнов Уилкса и Виктории. Потом уровень моря поднялся на пятнадцать футов, потом на двадцать, и опоры опор ломались по всей Антарктиде. После этого, как говорили, опоры вытолкнуло в океан, и гравитация уже играла со льдом во всех бассейнах Восточной Антарктиды и льдом, лежащим ниже уровня моря в Западной Антарктиде, и он весь быстро таял, встречаясь с водой. И даже когда он еще оставался твердым и плавал у поверхности, часто в форме столовых айсбергов размером с целые страны, он уже вытеснял из океана столько же воды, сколько и после таяния. Почему так – оставим решать читателю; а решив, вы можете выбежать голым из ванной и кричать: «Эврика!»

Следует добавить, что Второй толчок по своему воздействию оказался гораздо хуже Первого: общий подъем уровня моря достиг приблизительно пятидесяти футов. Вот это действительно растрепало побережья по всему миру, вызвав кризис беженцев, оцененный в десять тысяч «Катрин». У берегов проживала восьмая часть мирового населения, и все они были так или иначе непосредственно затронуты, равно как и все рыболовство и аквакультура, приносившие треть всего продовольствия человечества, плюс прибрежное (то есть, по сути, неорошаемое) сельское хозяйство, равно как и транспортировка всех их продуктов судами. А с нарушением мировой торговли, разбитой в пух и прах, появилась и та дребезжащая неолиберальная история мирового успеха о том, как много всего делалось немногими. Никогда еще так много не делалось столь немногими для столь многих!

Все случилось очень быстро, за последние годы XXI века. Апокалипсис, армагеддон – называйте как хотите. Часто использовался термин «антропогенное событие массового вымирания». Конец эры. Хотя с точки зрения геологии скорее конец эпохи, периода или эона, но это нельзя было определить, пока оно не закончится полностью, поэтому выражение «конец эры» останется приемлемым еще порядка миллиарда лет, после чего можно будет изменить название соответствующим образом.

О, конец начала! Созидательное разрушение, так ведь? Установить полицейское государство, еще более жестко экономить, закручивать гайки и жить дальше. Вычистить все – и получить отличную возможность для инвестиций!

Это правда, что недавно затопленные побережья, поначалу брошенные, были быстро заняты вновь отчаявшимися падальщиками, приживальщиками, бродягами и прочими «водяными крысами», как их теперь называли. Таких людей было много, и многие из них были теми, кого вы назвали бы радикализованными своим опытом. И хотя базовые услуги вроде электричества, воды, канализации и охраны порядка исчезли сразу, там оставалась еще инфраструктура – на новом мелководье или в зонах между приливом и отливом. И как неотъемлемая часть естественной человеческой реакции на трагедии и катастрофы тут же начались суды. Многих беспокоил статус затопленной территории, которую следовало признать тем, чем она была фактически и даже, пожалуй, технически, то есть юридически, – она была мелководьем океана, а значит, не могла регулироваться теми же законами, что и ранее, когда она являлась несомненной сушей. Но поскольку там все было разрушено, населению Денвера, к примеру, было все равно, какой статус обретет затопленная территория. Как и населению Пекина, которое могло оглянуться на Гонконг, Лондон, Вашингтон, Сан-Паулу, Токио и прочие города по всему миру и сказать: «О боже! Вот это вам досталось, ну что же, удачи! Мы постараемся помочь всем, чем можем, особенно здесь, у себя в Пекине, но и во всех прочих городах тоже, и по сниженной процентной ставке, если подпишете здесь».

Возможно, некоторые чувствовали, что кое-какими социальными экспериментами на затопленной кромке можно было бы выпустить пар из некоторых разгневанных людей, – социальный пар, благодаря которому, может, даже получилось бы внедрить что-нибудь полезное. Так, выражаясь бессмертными словами Бертольда Брехта, они «отрешили народ и избрали другой», то есть переехали в Денвер и предоставили разбираться со всем «водяным крысам». Эксперимент жизни в сырости. Ждать и смотреть, как справляются эти безумцы, и если все хорошо, то выкупать их. Все как всегда, верно? Вы, воодушевленные авангардисты и смельчаки, и без того это знаете, в каком бы году ни читали это – в 2144, 2312, 3333 или 6666-м.

Так что вот. Трудно поверить, но все это было. Выражаясь чьей-то бессмертной фразой, история – это просто проклятие за проклятием. Только если это сказал Генри Форд, вычеркните. Хотя он сказал, что история – это чушь. А это совсем не одно и то же. Да и вообще, вычеркните и то, и то – все дурацкие и циничные выражения по этому поводу. История – это человечество, пытающееся взять себя в руки. Что, конечно, нелегко. Но, может быть, станет легче, если уделять чуть больше внимания определенным деталям, например собственной планете.

Но хватит уже мне вам рассказывать! Вернемся к нашим отважным героям и героиням!

Б) Матт и Джефф

Поэт Чарлз Резникофф проходил по манхэттененским улицам около двадцати миль в день.

Некий Томас Дж. Кин, 65 лет, прошел по каждой улице, авеню, аллее, площади и дворовой территории острова Манхэттен. Это заняло у него четыре года, за которые он преодолел 502 мили, охватив 3022 квартала. Сначала он прошел по улицам, потом по авеню, потом по Бродвею.

«Почему вы еще не на улице, не боретесь за защиту окружающей среды?»

«Потому что мы боремся за недвижимость», – ответила я.

Тара Барампур

– Ты читал «В ожидании Годо»?

– Нет.

– А «Розенкранц и Гильденштерн мертвы»?

– Нет.

– А «Поцелуй женщины-паука»?

– Нет.

– А…

– Джефф, хватит. Я ничего не читал.

– Ну, некоторые кодеры читают.

– Да, читают. Я читал «Поваренную книгу R-программиста». И «Все, что вы хотели знать об R». И «R для чайников».

– А мне не нравится R[57].

– Поэтому мне и пришлось столько о нем прочитать.

– Только зачем? Мы не так много им пользуемся.

– Я использую его, чтобы понять, что мы делаем.

– Мы и так знаем, что делаем.

– Это ты знаешь. Или знал. За себя я не так уверен. И вот к чему это нас привело. Так много ли ты на самом деле об этом знал?

– Не знаю.

– Вот видишь.

– Слушай, R никогда бы не объяснил мне, почему мы оказались здесь. Вот что я знаю.

– Да не знаешь ты.

Джефф осуждающе покачал головой:

– Поверить не могу, что ты не читал «В ожидании Годо».

– Годо был кодером, я полагаю?

– Да, пожалуй, что так. Это не раскрывается. Но чаще всего предполагается, что Годо – это бог. Типа кто-то говорит: «Это бог», то есть «God», а кто-то другой: «О!», а если сложить их вместе, будет «Годо». А потом просто добавляешь французского акцента, и все.

– Что-то я не жалею, что не читал эту книгу.

– Ну да, то есть я хочу сказать, сейчас, когда мы здесь, книга не кажется такой уж необходимой. Она кажется лишней. Но ее хотя бы быстро можно прочитать. А здесь мы долго. Сколько мы уже здесь?

– Двадцать девять, кажется, дней.

– Да, это долго.

– А кажется – еще дольше.

– Что правда, то правда. Но это же всего месяц. Бывают еще более долгие сроки.

– Разумеется.

– Но нас ведь должны искать, да?

– Надеюсь.

Джефф вздыхает.

– Я вставил несколько аварийных команд в ту часть, что отправил, кое-какие отложенные крипты, и некоторые из них скоро сработают.

– Но люди и так узнают, что мы пропали. Какой будет тогда толк от твоих призывов о помощи? Они просто подтвердят то, что все уже будут знать.

– Так они будут знать, что мы пропали не без причины.

– И что это за причина?

– Ну, если я не ошибся, это будет информация, которую мы разослали людям, на которых указали.

– Которую ты разослал людям, на которых указал?

– Ну да. Они получат информацию, станут изучать проблему, и, может быть, это приведет их сюда, к нам.

– Сюда, на дно реки.

– Ну, кто бы нас сюда ни посадил, у него наверняка сохранились об этом какие-то записи.

Матт с сомнением качает головой.

– Вряд ли это то, что люди склонны записывать или о чем говорят.

– А что, они просто подмигивают друг другу? Или общаются на языке жестов?

– Вроде того. Понимают друг друга так. Без записей.

– Ну, тогда нам стоит надеяться, что это не так. Плюс у меня вживлен чип, и оттуда исходит сигнал по навигатору.

– И далеко он доходит?

– Не знаю.

– А сам чип большой?

– С полдюйма, может. Его можно нащупать сзади на шее.

– Тогда, может, футов на сто? Если бы ты не был на дне реки?

– А вода ослабляет радиоволны?

– Не знаю.

– Ну, я сделал все, что мог.

– Ты позвонил в Комиссию и не сказал мне – вот что ты сделал. В Комиссию и в какие-то скрытые пулы, если я правильно тебя понял.

– Это была просто проверка. Я же ничего не украл и не сделал такого. Это было все равно что отправить донос.

– Рад слышать. Потому что сейчас мы с тобой сами сидим в скрытом пуле.

– Я хотел проверить, получится ли у нас сделать врезку. И получилось, так что все хорошо. Я даже не уверен, из-за этого ли мы теперь здесь. Мы же писали для них систему безопасности, и я оставил там скрытый канал, которым только мы и могли воспользоваться, и никто другой никак не мог его обнаружить.

– Да, но похоже, ты все равно считаешь, что мы здесь из-за этого.

– Просто я не могу придумать ничего другого, что объяснило бы наше положение. В смысле, я уже давно не доставал сам знаешь кого. И никто не услышал того свистка. Я хотел, чтобы это прозвучало как туманный горн, а получилось как собачий свисток.

– А как насчет тех шестнадцати штрихов к мировой системе, о которых ты говорил? Что, если системе это не понравилось?

– А откуда она могла узнать?

– Ты же вроде говорил, что у системы есть самосознание.

Джефф какое-то время пристально смотрит на Матта.

– Это была метафора. Гипербола. Символизм.

– А я-то думал – программирование. Все программы объединены в какую-то руководящую всеми программу. Вот как ты сказал.

– Как Гея, Матт. Как Гея – это все живое на Земле под воздействием всего прочего, камней, воздуха и остального. Как облако, может быть. Но и то и другое – метафоры. И там, и там на самом деле никого нет дома.

– Ну, если ты говоришь… Но смотри, ты врезаешься, пусть по своему тайному каналу, но уже в следующий момент мы сидим запертые в контейнере, будто в каком-то лимбе. Может, облако убило нас и мы сейчас мертвы.

– Нет. Это было «В поисках Годо». Мы просто в контейнере. Где-то окруженные водой, которая шумит снаружи, и все такое. С плохим питанием.

– В лимбе тоже может быть плохое питание.

– Матт, я тебя умоляю. Ты что, после четырнадцати лет совершенно не буквалистского мышления сейчас решил добить меня метафизикой? Я не уверен, что это вынесу.

Матт пожимает плечами:

– Ну, это так таинственно, только и всего. Очень таинственно.

Джеффу остается на это лишь кивнуть.

– Расскажи мне еще раз, к чему должна была привести твоя врезка.

Джефф выставляет перед собой руку для большей убедительности.

– Я собирался сделать метаврезку, чтобы с каждой сделки, проведенной на ЧТБ, по пункту отчислялось в оборотный фонд Комиссии.

Матт смотрит на друга:

– По пункту со сделки?

– Я сказал «по пункту»? Ну, наверное, по сотой части пункта.

– Если и так. Значит, у Комиссии в оборотном фонде вдруг должен появиться триллион долларов, который взялся неизвестно откуда?

– Это не настолько много. Всего несколько миллиардов.

– В день?

– Ну, в час.

Матт непроизвольно встает с места, глядя на Джеффа, – тот уставился в пол.

– И ты еще думаешь, почему они нас схватили?

Джефф пожимает плечами:

– Это может быть и из-за других моих дел, они, знаешь ли, может, впечатляют даже больше этого.

– Больше, чем воровство по несколько миллиардов долларов в час?

– Это не воровство, а перенаправление. В Комиссию все-таки. Такое вообще, может быть, происходит постоянно. И если так, кто это знает? Знает ли Комиссия? Это надуманные триллионы – деривативы, ценные бумаги, доли во всяких смешанных бондах. Если бы кто-то врезался, если бы врезались постоянно – никто бы не узнал. Просто какие-то счета в налоговой гавани немного бы выросли, и никто бы даже ухом не повел.

– Тогда зачем ты это сделал?

– Чтобы предупредить Комиссию, что такое может произойти. И может, заодно ее профинансировать, чтобы там они смогли разобраться с этой фигней. Нанять кого-нибудь из хедж-фондов, придать закону силу. Создать какого-нибудь шерифа, если на то пошло!

– Так, значит, ты хотел, чтобы они там, в Комиссии, заметили.

– Наверное. Да, хотел. Комиссия – да. Я ведь чего только не делал. А заметили, может, вовсе и не это.

– Не это? А что еще ты делал?

– Устранил все те налоговые гавани.

Матт пристально смотрит на него:

– Устранил?

– Я изменил список стран, куда запрещено отправлять средства. Знаешь же, есть десять стран – спонсоров терроризма, куда нельзя переводить деньги? Так вот, я добавил к этому списку все налоговые гавани.

– Типа Англии?

– Все.

– И как теперь должна работать мировая экономика? Деньги же будут перемещаться, если не будет этих убежищ.

– Так не должно быть. Убежищ не должно быть.

Матт вскидывает руки:

– А еще что ты сделал? Если не секрет, конечно.

– Добавил Пикетти[58] в Налоговый кодекс США.

– В смысле?

– Ввел резкий прогрессивный налог на основные средства. Чтобы все основные средства в США облагались налогом по прогрессивной ставке и она доходила до девяноста процентов для всех хозяйств, имеющих свыше ста миллионов.

Матт делает несколько шагов и садится на свою кровать.

– То есть это как… – Он делает рукой режущее движение.

– Это то, что Кейнс[59] называл «эвтаназией рантье». Да. Он ожидал, что так будет, еще два века назад.

– А разве он не говорил еще, что большинство якобы самых умных экономистов – идиоты, работающие по идеям, придуманным сотни лет назад?

– Что-то такое было, да. И он был прав.

– Да, но сейчас ты занимаешься тем же самым?

– Это казалось хорошей идеей в свое время. А Кейнс времени не подвластен.

Матт качает головой.

– Обезглавливание олигархии – еще это так называют вроде? В смысле, гильотина, да?

– Только в отношении денег, – говорит Джефф. – Им отнимут не голову, отсекут только деньги. Избыточные деньги. У каждого останутся последние пять миллионов. Пять миллионов долларов – это же достаточно, да?

– Денег никогда не бывает достаточно.

– Так только говорят, но это неправда! Через некоторое время ты уже покупаешь мраморные стульчаки и летишь на частном самолете на Луну, пытаясь потратить лишние деньги, но на самом деле все, что ты за них получаешь, – это телохранители, бухгалтеры, чокнутые дети, бессонные ночи и кислотная отрыжка! Если их чересчур много, это становится проклятием! Как прикосновение Мидаса[60].

– Этого я не знаю. Надо попробовать на себе, чтобы узнать. Я бы вызвался на пробу, потом бы тебе сообщил результат.

– Все так думают. Но пользу от избыточных денег никто не получает.

– Польза есть. Они раздают деньги, делают добрые дела, хорошо питаются, развиваются.

– Ничуть. Они нервничают и сходят с ума. А их дети и того хуже. Нет, это для них одолжение!

– Обезглавливание – вот уж одолжение так одолжение! Люди в очередь выстраиваются под гильотиной. Пожалуйста, пропустите меня вперед! Рубаните мне здесь!

Джефф вздыхает:

– Я думаю, со временем мир это поймет. Люди увидят, что в этом есть смысл.

– Когда все эти головы покатятся, они повернутся друг к другу лицом: «Эй, вот здорово! Какая классная идея!»

– Еда, вода, кров, одежда. Все, что нужно.

– У нас это и здесь есть, – указывает Матт.

Джефф снова вздыхает, еще тяжелее.

– Это не все, что нам необходимо, – не унимается Матт.

– Это казалось хорошей идеей!

– Но ты сам рассказал. Да это и невозможно скрыть. Это как нарисовать где-нибудь граффити.

Джефф кивает:

– Да-а… причем довольно страшное граффити – для того, кто нас сюда посадил.

– Вот спасибо тебе, услужил. Я даже удивлен, что нас еще не убили.

– Никто же не убил Пикетти. Он даже провел довольно успешный тур со своей книгой, если я правильно помню.

– Потому что это было сто лет назад и то была просто книга. Никому дела нет до книг, вот почему в них можно писать что угодно. Что важно – это законы. А ты стал править законы. Нарисовал граффити прямо в них.

– Я пытался, – говорит Джефф. – Ей-богу, пытался. Вот и интересно теперь, кто это первым заметил. И как это дошло до того, что нас схватили.

Матт недовольно качает головой.

– Нас могли перемолоть. Я и чувствую себя будто порубленным на части, раз уж ты об этом заговорил. Мы могли оказаться в Уругвае. На дне Платы или еще где-нибудь.

Джефф хмурит брови.

– На правительство не похоже, – говорит он. – Помещение слишком приличное.

– Ты так считаешь? Приличное?

– Практичное. Роскошно-герметичное. Непроницаемое. Вода не просочится, а такое непросто сделать. Слот для еды тоже защищен. Кормят два раза в день, это странно.

– На флоте всегда так. Мы можем вообще быть на ядерной подлодке и так просидеть пять лет.

– Они так долго там сидят?

– Пять лет с хвостиком.

– Не-а, – говорит Джефф после небольшой паузы. – Не думаю, что мы движемся.

– Это уж точно.

В) Шарлотт

Торо: Нам не нужно утруждать себя размышлениями о том, каким образом человеческая раса будет уничтожена на этой планете – сожжена ли огнем или как-то иначе. Это можно в любой момент решить маленьким внезапным взрывом где-нибудь на севере.

Сотню раз я думал, что Нью-Йорк – это катастрофа, и пятьдесят раз, что эта катастрофа прекрасна.

Ле Корбюзье

– А остальные пятьдесят – что не прекрасна.

Шарлотт осторожно посмотрела на Джоджо, когда они сели за обеденный стол друг против друга. Высокая, стильная, спортивная, толковая. Встречалась с Франклином Гэрром и, как он, работала в сфере финансов, в которой Шарлотт совсем ничего не понимала. Только в общих чертах. Зарабатывала на манипулировании деньгами. Тридцать с небольшим. Шарлотт она не понравилась.

Но она подавила свою неприязнь, даже внутри, потому что люди всегда такое чувствовали. Нужно быть непредвзятой. Это было частью ее работы, но она хотела этого и сама – как бы для саморазвития. Стремиться еще есть к чему – она была склонна ненавидеть людей по умолчанию. Особенно тех, кто работал в финансах. Но Франклин Гэрр ей нравился, так что эта расположенность могла распространиться и на Джоджо.

– Знаете, – начала она, – кто-то, возможно какая-то компания, предложил купить все это здание. Вам об этом что-нибудь известно?

– Нет, откуда? А вы сами не знаете, кто это?

– Нет, предложение поступило через брокера. Но кому бы это могло понадобиться?

– Не знаю. Я сама не занимаюсь недвижимостью напрямую.

– А разве инвестирование в Сохо – это не недвижимость? Или вы имеете в виду, что не работаете с ипотечными облигациями?

– Да, пожалуй. Только облигации – это производные. Они схожи больше с трейдингом по самому риску, чем с какими-то конкретными товарами.

– А здания – это товар?

– Все, чем можно торговать, – это товар.

– Включая риск.

– Конечно. Рынки фьючерсов на риске и основаны.

– Так, но здесь предложение по нашему зданию. Есть какой-нибудь способ выяснить, от кого оно?

– Полагаю, их брокер обращается через город, да?

– Нет. Они могут предлагать напрямую. А как от этого отказаться? Что, если мы не хотим продавать?

– Не продавайте. Но у вас же кооператив, да? Вы уверены, что люди не захотят продавать?

– У них в договоре купли-продажи указано, что они не могут продавать свои квартиры.

– Понятно, но здесь же здание целиком? Разве им запрещается этого хотеть?

Шарлотт пристально посмотрела на женщину. Правильно она сделала, что ее невзлюбила.

– А вы бы хотели продать, если бы здесь жили? – спросила она наконец.

– Не знаю. Смотря по какой цене, наверное. И позволили бы мне остаться или нет. Как-то так.

– Такое предложение вы бы, наверное, назвали аэрирующим?

– Я думала, так называют, когда вы продуваете подлодку, а потом герметизируете, чтобы туда не проникла вода.

– Да, но я слышала, что так еще называют, когда межприливье снова становится частью мирового капитала. Вы аэрируете его – и вот оно снова в системе. И как бы не затоплено, в их понимании.

– Я такого не слышала.

Слово «аэрация» постоянно всплывало в левой части облака, где Шарлотт обычно читала комментарии, но эта женщина, похоже, была не в курсе.

– Хотя и занимаетесь инвестициями в межприливье?

– Да. То, чем я занимаюсь, обычно называют вычерпкой или восстановлением.

– Понятно. Но что, если мы проголосуем за то, чтобы отказаться от предложения? У вас есть какие-нибудь идеи?

– Думаю, вам нужно просто сказать «нет», только и всего.

Шарлотт уставилась на нее:

– Вы действительно думаете, что это все?

Джоджо вежливо пожала плечами, и Шарлотт, заметив это, возненавидела ее всерьез. Женщина либо притворялась, либо была дурой, но дурой она не казалась – значит, прикидывалась. Шарлотт не любила, когда люди делали вид, будто верят в то, во что верить, как она знала, не могли; это была как отмашка, высокомерие, скрывающее презрение. Этим жестом она давала понять, что Шарлотт недостойна общения с ней.

Шарлотт пожала плечами в ответ – грубо отзеркалила ее поведение.

– Вы никогда не слышали о предложении, которое было слишком хорошим, чтобы отказаться? Не слышали о враждебном поглощении?

У Джоджо слегка округлились глаза.

– Слышала, конечно. Хотя не думаю, что подобные предложения достигают такого уровня. Если вы откажетесь, а они не успокоятся, то это уже будет повод для беспокойства.

Шарлотт покачала головой:

– Они проявили интерес, понимаете? Как по мне, это уже повод для беспокойства.

– А я берегу свое беспокойство на случаи, которые больше того стоят. Это единственный способ не сойти с ума.

– Я же сказала, они сделали предложение. Мы должны дать ответ.

– А не можете просто проигнорировать?

– Нет. Нужно ответить, деваться никуда. Такая у нас проблема.

– Что ж, удачи с этим, – пожелала Джоджо.

Шарлотт уже собиралась ответить чем-нибудь колким, но ее браслет проиграл первые ноты Четвертой симфонии Чайковского. Шарлотт нажала на кнопку.

– Простите, мисс Армстронг, это Амелия Блэк, я живу в Мете, когда бываю в Нью-Йорке, помните? Я пыталась дозвониться до Владе, но не получается. Он случайно не рядом с вами?

– Нет, но я скоро к нему подойду, мы селим гостя в капсулу в садах. А в чем дело?

– Ну, у меня тут проблема. Я совершила ошибку, думаю, это так нужно назвать, а потом все произошло очень быстро.

– Что? – Шарлотт уже направилась к лифту, и Джоджо зачем-то пошла с ней.

– Ну, – сказала Амелия, – если вкратце, мои медведи завладели дирижаблем.

– Что?

– Не думаю, что именно завладели, но нами управляет Франс, а медведи уже с ним на мостике.

– Как это может быть? Они что, напали на него или как?

– Франс – это автопилот, простите. Пока они его не трогают, но если его случайно выключат или заденут, то, боюсь, будет плохо.

– Разве медведи могут тронуть автопилот?

– Ну, он отвечает на устные команды, поэтому, если они будут рычать или вроде того, что-то может случиться.

– А они рычат?

– Ну да. Вроде того. Мне кажется, они проголодались. Как и я, – горько добавила она.

– А вы где?

– Я в шкафу с инструментами.

– Вы можете добраться до кладовой?

– Нет, только через… э-э… территорию медведей.

– Хм-м. Так, подождите секунду, я уже почти в садах, Владе здесь. Может, он что-то подскажет.

– Да, спасибо.

Джоджо приподняла бровь, когда Шарлотт посмотрела на нее, и тихо сказала:

– Простите, мне просто интересно узнать, что будет дальше, если вы не против. И заодно увижусь еще раз с Франклином.

– Я не против, – ответила Шарлотт.

Лифт открылся на садовом этаже, и две женщины поспешили к юго-восточному углу. Владе, Франклин, мальчишки и их старый друг сидели снаружи капсулы на стульях и садовых табуретах.

Шарлотт перебила их:

– Владе, можешь нам здесь помочь? У меня на связи Амелия, у нее на дирижабле проблема – медведи вышли из-под контроля.

Это мгновенно привлекло всеобщее внимание, и Владе громко сказал:

– Амелия, так и есть? Ты там?

– Да, – ответила Амелия безрадостно.

– Расскажи, что случилось.

Амелия описала последовательность сомнительных действий, которые привели ее к тому, что она оказалась запертой в шкафу на дирижабле с разгуливающими белыми медведями. Владе слушал, качая головой.

– Ну что ж, Амелия, – проговорил он, когда она закончила. – Я же говорил тебе не летать в одиночку, это просто небезопасно.

– Я всегда летаю одна.

– И от этого полет не становится безопаснее.

– Это рискованно, – высказался Франклин. – Но именно в этом суть ее шоу.

– Я все слышу, – напомнила им Амелия. – Кто это?

– Франклин Гэрр. Я живу на тридцать шестом этаже.

– А, очень приятно. Знаете, я не намерена с вами спорить, но то, что вы сказали, неправда.

– Прошу прощения! – сказал Франклин. И, бросив беспокойный взгляд на Джоджо, которая теперь стояла рядом с ним (что доставляло ему явное удовольствие, заметила Шарлотт), добавил: – А у вас есть связь с автопилотом? Вы можете управлять?

– Да.

– А что, если наклонить судно вертикально, как можно сильнее, чтобы медведи свалились обратно в свое помещение? Использовать гравитацию?

Владе кивнул и удивленно посмотрел на Франклина.

– Стоит попробовать, – одобрил он. – Если не сработает, ты ничего не потеряешь.

– Но я не знаю, насколько у нас получится лететь, если мы наклонимся вертикально.

– Точно так же, – заявил Франклин уверенно. – Более-менее. Ведь гелия столько же нужно? Вы даже можете ускориться вверх. Наберете высоту и воздействуете силой тяжести на медведей.

Владе снова согласился, что это была хорошая мысль.

– Ладно, – сказала Амелия. – Пожалуй, попробую. Вы можете побыть на линии?

– Я бы это ни за что не пропустила, дорогая, – ответила Шарлотт. – Вы у нас как радиоспектакль.

– Не смейтесь надо мной! Я хочу есть. И мне нужно в туалет.

– В шкафах с инструментами обычно бывают ведра, – подсказал Владе.

– О боже, я наклоняюсь, дирижабль наклоняется!

– Держитесь! – крикнули ей сразу несколько человек.

– Боже, они там. – Далее последовало несколько громких ударов. И радиомолчание.

– Амелия? – позвала Шарлотт. – Вы в порядке?

Долгая напряженная пауза.

Потом ответ:

– Я в порядке. Давайте я вам перезвоню. Нужно кое с чем разобраться.

И звонок завершился.

* * *

– Юху, – проговорил Франклин, прервав изумленное молчание. Шарлотт увидела, как Джоджо ткнула его локтем в ребра, а он вздрогнул и только слегка на нее покосился.

Остальные просто стояли и не знали, что делать. Шарлотт указала на дверь капсулы:

– Внутрь уже заглядывали?

– Нет, как раз собирались, – ответил Владе.

– Тогда почему бы не заглянуть? Наша облачная звезда с нами свяжется, когда сможет.

Капсула представляла собой лишь маленькую палатку, поэтому Шарлотт, Франклин и Джоджо остались снаружи, когда Владе завел в нее старика с ребятами. Для Шарлотт этот просмотр был чистой формальностью: выбирать беднягам не приходилось. Она отошла к южной стене садов, села на один из стульев у поручня и посмотрела на восток, где располагался Питер-Купер-Виллидж, ставший теперь некой бухтой, усыпанной останками множества шестнадцатиэтажек, которые когда-то там возвышались. Все, что было построено не на коренной породе, а на мусорной свалке, рушилось. На юге в некоторых высотках горел свет, который падал на окружающие их старые здания Уолл-стрит – те были похожи на готовые взлететь космические корабли. Финансы возвращаются в игру, – от этой мысли у нее по коже забегали мурашки.

Снаружи дул южный ветер, мягкий для осени, и она покрепче закуталась в свитер. Два высоких стеклянных шпиля на юге портили вид, и она, как всегда, надеялась, что их легкий наклон к востоку означал, что вскоре им предстояло попа́дать, как домино. Она ненавидела их как модели от архитектуры – тощие, пустые, безликие, находящиеся во власти денег, не имеющие ничего общего с реальной жизнью. Хотя кто бы говорил. Она слышала, что большинство владельцев этих квартир проводили в них всего одну-две недели в год. Олигархи, плутократы, порхающие по миру, как сам капитал-вампир. А в Нижнем Манхэттене, в новых графеновых сверхнебоскребах, конечно, было и того хуже.

Все, кто был в капсуле, вышли и вместе с остальными уселись на стулья. Кроме старика, который стоял, облокотившись на поручень и глядя вниз. Мальчишки сели поближе к нему, Владе – рядом с Шарлотт, Франклин и Джоджо – позади них. Редкая возможность передохнуть.

– Ненавижу эти жердины, – заметила Шарлотт старику, указывая жестом на две стеклянные щепки. Эти здания отказались вступать в ОВНМ и даже в Ассоциацию Мэдисон-сквер. Шарлотт воспринимала это как личное оскорбление, так как сама помогала объединить здания вокруг бачино в действенный союз с ОВНМ, наподобие кольца городов-государств вокруг небольшого прямоугольного озера.

Старик мельком взглянул на нее.

– Деньги, – сказал он.

– Верно.

– Я удивляюсь, почему они до сих пор не упали.

– Я тоже. Но уже наклонились. Могут рухнуть.

– А нас заденут?

– Не думаю. Наклонены они на восток, видите? Как падающие башни из денег.

– Выглядит опасным. – Он присмотрелся в сторону востока. – Сейчас там темно, но, кажется, там внизу есть здания, на которые они могут упасть.

– Конечно, есть, – подтвердила Шарлотт. – Просто ночью не видно, что где. Мне это нравится. Красиво, правда?

– Красиво, – он кивнул.

– Как всегда.

В ответ на это он нахмурился, а потом покачал головой:

– Не всегда.

– Что вы имеете в виду?

– Я имею в виду в день, когда все ушло под воду. – Нет. Это не было красиво.

– Вы это видели? – изумленно спросил Роберто, поднимая голову.

Старик посмотрел на него, потер скулу.

– Да, видел, – ответил он. – Начало Второго толчка. Прорыв Стены Бьярке. Мне было столько лет, сколько тебе сейчас. Ты, наверное, и представить не можешь, что я был такой молодой.

– Не-а, – согласился Роберто.

– Ага, был. Как ни трудно в это поверить. Мне и самому-то не верится. Но я знаю, что это правда, потому что помню, как это было.

Он потер правую щеку, невидящим взглядом посмотрел вниз. Остальные переглянулись.

– Все думали, это произойдет постепенно, – проговорил он, – и в боро так и получилось. Но лет за сто до этого была построена штормовая стена – Стена Бьярке, защищавшая Нижний Манхэттен от наводнений. И она сработала. Она была как дамба. На разных участках была разной, потому что ее приходилось помещать везде, где это возможно. И удивительно, но все это удалось сделать. Стена огибала весь юг острова от Риверсайд-Уэста, вдоль Бэттери-парк, до восточной стороны здания ООН, где оно делило пополам подъем к Центральному парку. Двенадцать миль. В ней имелись промежутки, в которые выходили улицы, и на случай наводнения там могли опускаться ворота. Их опускали несколько раз, и все вроде бы работало. Но максимальный прилив становился все выше, и ворота приходилось опускать все чаще и чаще. Такая же проблема была в Лондоне с барьером Темзы. Когда стену закрывали, мой папа выводил меня на дорожку по ее верху в районе 33-й улицы. Бывало, еще Гудзон бушевал, и всюду были видны барашки. А вода поднималась так высоко, что мы видели, как она становилась даже выше, чем город. И можно было потерять равновесие, если посмотреть в одну сторону, потом сразу в другую. От этого практически поднималась тошнота. Потому что вода была выше земли. Просто не верилось, что такое возможно. Людей буквально качало: они либо смеялись, либо плакали. Это было нечто.

– Хотел бы я такое увидеть, – сказал Роберто.

– Мы все ходили туда, чтобы это увидеть. Но было видно и что могло случиться. А потом оно случилось.

– И вы там были? – спросил Роберто.

– Был. Поднялась штормовая волна. Я был такой же, как ты, – хотел сходить на дамбу и все увидеть, но папа не разрешил: сказал, что уже, наверное, поздно. Он у меня хорошо соображал. В общем, он не пустил, но я после школы все равно пошел. Там по всей дамбе уже была куча людей. Река бушевала вовсю. Ее хлестал южный ветер. Еще и дождь шел. Нельзя было даже стоять к ней лицом. Достаточно сделать шаг – и можно было упасть. В основном мы сидели и мокли, но почему-то не уходили, сам не знаю почему. Зрелище было еще то. Но потом улицы с внутренней стороны дамбы стало затапливать. Все двинулись на север, мы шли по дорожке к вершине 42-й улицы, потому что поняли, что дамбу, по-видимому, прорвало где-то южнее. Некоторые стояли на дорожке и кричали нам, чтобы мы шли шагом и не бегали. Да так громко еще кричали. Были… настойчивы. Но мы видели, что скоро вода окажется с обеих сторон, поэтому шли довольно-таки быстро. Но не не бежали.

Какое-то время старик молчал и просто смотрел на запад.

– Так вы спустились с дамбы? – спросил Роберто.

– Да. Я пошел за людьми. Мы видели, как вода поднимается, то бурая, то белая. В ней плавал всякий хлам. Она заливалась в метро и выстреливала обратно в воздух. Так громко! Через какое-то время мы уже не слышали друг друга. Такси уже просто плавали. Было черт знает что. Непохожее ни на что из того, что вы видите сейчас. Сумасшедшее было время.

– А люди с ума не посходили? – спросил Роберто.

– Ну, некоторые. Большинство людей бежали в Верхний Манхэттен и спасались, но некоторых вода, конечно, доставала. Они плавали, будто бревна, в одежде. Все были в своей одежде.

– А в чем еще им быть? – спросил Франклин, и Джоджо ткнула его локтем так сильно, что у него скрипнул стул, а сам он вскрикнул. Шарлотт подумала, что теперь Джоджо нравилась ей чуть больше.

– Просто это быстро случилось, вот и все. Люди были на улицах и занимались своими обычными делами. А потом бах – и вот тебе. Потом сказали, что все заняло не больше двух часов. Первыми, как сказали, прорвало ворота возле 40-го пирса. После этого река проделала выбоину пару сотен ярдов длиной. Все здания поблизости сразу посносило. Вода рванула очень сильно.

– А что вы сделали, когда дамбу прорвало? – спросил Стефан.

– Все пошли на север. Мы знали, что нам нужно туда. Весь город будто уходил под воду, хотя верхняя часть города была выше нижней. Сейчас это очевидно, но тогда стало так ясно в первый раз. Потоп поднялся где-то до 13-й улицы. Это происходило быстро, но все-таки заняло два часа. Поэтому люди просто бежали вперед, на север. Бросали все свои дела и бежали по улицам. Как и мы сами. В Центральном парке находилось множество людей. Они пытались помочь тем, кто был ранен. Обсуждали произошедшее. И никто не мог в это поверить. Но это была правда. Наступило новое время. Мы знали, что это так, потому что сами все видели. Мы знали, что по-прежнему уже не будет. Нижнего Манхэттена больше не было. Это выглядело так странно. Некоторые находились в шоке, это было видно. Они просто стояли и смотрели друг на друга! Никто не мог поверить в случившееся, но все сами всё видели. Ну, раз мы видим – значит, это реально. Но все происходило будто во сне. Я видел, что взрослые поражены не меньше моего. Они были такие же потрясенные, как я сам. Мне это показалось очень странным. Что же дальше? Что нам делать? Многие люди потеряли все, что у них было. Но мы остались в живых, понимаете? Это было… странно.

– Значит, и ваш дом затопило? – спросил Роберто.

Старик кивнул:

– О да. Зато родители работали в верхней части. Поэтому я пришел в папин офис, но его там не оказалось, ему тут же позвонили, и он вернулся меня забрать. Когда он меня увидел, то испытал такое облегчение, что забыл разозлиться. Но некоторые люди пропали. Поэтому он был еще грустный. Это вообще выдался грустный день.

Он задумчиво посмотрел на город внизу, умиротворенный и почти безмолвный в лунном свете.

– Даже не верится, – еще раз проговорил Стефан.

Старик снова кивнул.

Они оглядели город. Нью-Йорк под водой. Нью-Йорк по самую шею.

Старик сделал глубокий вдох.

– Из-за того дня никто не станет осушать гавань. Не знаю, почему кто-то вообще об этом заговаривает. Построить дамбу в Нарроус и во Вратах ада, перекачать Гудзон в море – что за бред! Чуть что сломается и прорвется – все снова уйдет под воду. Вместе с Бруклином, Куинсом и Бронксом. Не могу даже представить, сколько людей тогда погибнет.

– Разве они все не уехали? – спросил Стефан.

– Уехали, конечно, когда не было дамбы. Стена Бьярке дала Нижнему Манхэттену дополнительные лет десять.

– А известно, сколько погибло в тот день? – спросил Роберто.

– Об этом можно только догадываться. Но думаю, пара тысяч.

Наступило долгое молчание. Шум города внизу. Плеск канала.

Старик отвернулся от поручня и сел на деревянное кресло-качалку, что стояло рядом.

– Но вот мы здесь. Жизнь продолжается. И спасибо вам за кров. Я вам очень признателен. Надеюсь, завтра мальчики помогут мне вынести кое-что из моего дома.

– Да и кто-нибудь из нас мог бы, – заметила Шарлотт.

– Нет-нет, – тут же возразили ребята со стариком. – Мы справимся.

Они что-то замыслили, решила Шарлотт. Собирались достать нечто, о чем не желали рассказывать другим. Что ж, обездоленным часто приходится за что-то держаться. Она не раз видела это и у себя на работе. Если у них было что-то подобное, за что они держались изо всех сил, значит, они были еще собой. Будь то какой-нибудь чемодан или собака – лишь бы что-то было.

– Вы, наверное, устали, – сказала она старику. – Вам бы отдохнуть. А нам с Владе, думаю, пора связаться с Амелией, проверить, как у нее дела.

– Ах да, – согласился старик. – Удачи вам! Похоже, положение у нее незавидное.

Г) Амелия

Я люблю дурацкие эксперименты. Я и сам постоянно их провожу.

Сказал Чарльз Дарвин

Франс наклонил так сильно дирижабль – носом вверх, кормой вниз, – что Амелия была вынуждена усесться на заднюю стенку своего шкафа, прямо на кучу всяких инструментов. Услышав глухой стук снаружи шкафа, она мигом забыла о своем голоде и желании сходить в туалет – звук был такой, будто медведи попа́дали на корму, но разве она могла быть уверена? Их когтей, какими бы страшными те ни были, едва ли хватило бы, чтобы удержать мощные тела, когда пол внезапно превратился в стену – как это случилось теперь. А что бы они сделали, если бы зависли сейчас где-нибудь над ней? Представить такое ей было тяжело. Хотя она искренне верила, что все млекопитающие столь же разумны, как она сама – а эту идею подкрепляли многочисленные свидетельства, – порой все же происходило что-то такое, что напоминало ей, что все млекопитающие равно разумны, но некоторые немного разумнее других. Когда нужно было оценить новое положение, люди иногда справлялись быстрее. Иногда. В этом случае, пожалуй, Амелии помогало то, что она знала, что летит на дирижабле, направленном носом к небу. А несчастные (но опасные) медведи могли даже не понимать, что находятся в воздухе, поэтому такой наклон мог в самом деле их дезориентировать. Однако кто знал наверняка?

К тому же некоторые из них могли упасть только на заднюю стену мостика и остаться там. Это представлялось вполне вероятным. Но проверить это, не выглянув наружу, было никак нельзя. А что, если она выглянет и увидит их там? Что делать в этом случае, она не знала.

Стиснув зубы, задержав дыхание и покраснев, она открыла дверь шкафчика и выглянула вдоль коридора, готовая захлопнуть ее, если потребуется. Видеть Амелия могла только корму – и действительно, там, на задней стенке корпуса, она разглядела медведей, похожих на крупных людей в белых меховых шубах. Один лежал на спине, другой сидел и с любопытством принюхивался, как собака; еще двое сцепились вместе, будто борцы, которые оба потерпели поражение. Они находились внутри своего помещения, явно попав туда через открытую дверь, которая и сейчас была открыта. Повезло, что она распахнулась вовсю, аж до прилегающей стены.

Это внушало надежду, но оставались еще два медведя. Они могли упасть на кормовую стенку на мостике, а ей нужно было идти именно туда. Кроме того, если она намеревалась выбраться в коридор, то было не совсем ясно, как ей тоже не соскользнуть вниз и не присоединиться к медведям. Это было бы плохо. Если бы ей удалось соскользнуть, но потом как-то остановиться, закрыть дверь и запереть их, то да – в определенной степени это победа; но если на свободе оставались еще двое медведей, все равно было плохо. Плохого было больше, чем хорошего, но она не могла сидеть в шкафу вечно. Нужно было как-то воспользоваться ситуацией, пока имелась такая возможность. Она не знала, сколько еще времени «Искусственная миграция» может «стоять на хвосте» – такое положение казалось ей стесненным и неаэродинамичным. До этого она даже не знала, что такое можно сделать, не упав при этом на землю. Как бы не упасть самой и не скатиться к медведям!

Ей пришла мысль сделать из себя маленький дирижабль внутри дирижабля. Сначала она не могла придумать ни как добраться до имеющегося на борту гелия, ни как рассчитать, сколько его понадобится, чтобы подлететь к носу. Но среди кучи хлама на дне шкафчика оказалась высокая канистра с гелием – что-то вроде аварийного запаса, возможно, чтобы пополнить баллонет с микропрорывом или для чего-то вроде того. Пошарив вокруг, она также нашла рулон больших полиэтиленовых мешков для мусора с завязками. Если наполнить их гелием, вдев их друг в друга по два или три, затянуть завязки и привязаться к ним веревкой, то мешки, вероятно, удержат ее в воздухе, будто шарики. По крайней мере на некоторое время. И поднимут вверх.

Когда она проверяла клапан на канистре и вдевала один мешок в другой, дверь ее шкафа с грохотом захлопнулась, страшно ее перепугав. Наверное, некое смутное воспоминание о катастрофе «Гинденбурга»[61] всегда оставалось в подсознании всякого, кто летал на дирижаблях, и такие громкие звуки никогда не бывали желанны. Поразмыслив, она решила, что это, скорее всего, еще один медведь свалился к собратьям. И это хорошо, но оставался еще один. Это был повод для беспокойства, но она не могла оставаться в шкафу вечно, поэтому сейчас у нее была лучшая возможность.

Она наполнила гелием четыре мешка и вытолкала их в коридор, привязав за открытые концы к веревке. Они сработали точно так, как она и надеялась, – потянули ее вверх к мосту. Правда, четырех, по ощущениям, было недостаточно. Она размотала веревку с теми, что были уже заполнены, слегка потянула, чтобы проверить, а потом села и наполнила еще четыре мешка. Теперь гелия, казалось, хватало, и какая-то его часть уже распространилась внутри шкафа, отчего ей стало немного не по себе.

– К волшебнику идем мы![62] – пропела она, и да, ее голос был по-манчкиновски[63] высоким. Над ним можно было бы даже посмеяться, если бы не опасение, что он пропадет вовсе.

Настало время проверить замысел, пока она там ненароком не убила себя. Это навело ее на мысль вырубить медведя на мостике с помощью гелия, хоть на короткое время. Этот план был не лишен проблем, однако в шкафу у нее до сих пор лежал пистолет с транквилизатором, который можно было перезарядить и взять с собой. Поэтому она предпочла действовать по плану, который предусматривал подлететь к мостику и посмотреть, что там происходит. И да, было важно держать наголовную камеру включенной – чтобы записать все для шоу. Ну или для потомков!

– К волшебнику идем мы! – снова пропела она все так же высоко, а то и выше, а потом принялась манчкинским голоском комментировать свой подъем: – Ну что, погнали, ребята! Сейчас я с помощью этих мешков с гелием поднимусь к мостику. С собой у меня транквилизатор, и я собираюсь применить его на медведе, который, возможно, там застрял. Я полагаю, что тот, который еще не спустился, должен находиться там. Обо всем этом я расскажу вам позже, а пока мне лучше бы выбраться отсюда – сами слышите почему. У меня ощутимо кружится голова, но надеюсь, эти штуковины помогут мне взлететь вверх, как только я выйду наружу!

Она обмотала веревку вокруг пояса и крепко ухватилась за нее левой рукой. Почувствовала, как та натянулась, когда мешки взметнулись вверх, и выскочила в коридор вслед за ними. Медведи удивленно уставились на нее из своего помещения, один даже попытался подняться на задние лапы. А она, лишенная опоры и свободно подвешенная над коридором, вдруг поняла, что медленно опускается навстречу зверям. По ощущениям ей нужно было еще пару мешков, чтобы достичь необходимой подъемной силы, но времени на это уже не оставалось. Вклинившись между полом и стеной, она заверещала:

– Ой, нет! Ой, нет!

Она прижала одну ногу к полу, а другую к стене, будто желая закрепиться на том, что альпинисты называли «щелью раскрытой книги». Дирижабль был выровнен не совсем вертикально, поэтому получался крутой, но пригодный для взбирания V-образный подъем. Опыт скалолазания у Амелии был невелик – тогда она следовала за своим бывшим парнем по имени Элронд, но не помнила «раскрытых книг», которые раскрывались бы шире девяноста градусов. В любом случае выбора у нее не было, поэтому она крепко прижалась обеими ногами и цеплялась пальцами правой руки за саму щель, в то же время держа веревки так, чтобы мешки поднимались как можно ближе к щели и саму Амелию тянуло вверх, не отрывая от ее хватки. Такие ухищрения вроде бы помогли ей стабилизироваться, а затем она поняла, что может осторожно пробираться вверх, к мосту. То обстоятельство, что поверхность была не совсем вертикальной, оказалось ключевым, и, осознав это, она вдруг почувствовала, что дирижабль перестраивается в более вертикальное положение.

– Ой, нет! – снова вскрикнула она, на этот раз хотя бы своим голосом. Воздух, наконец, был чистый. – Франс, прекрати! Держи наклон!

Вцепившись ногтями в пол и надавив пальцами ног, она крошечными шажками двинулась в сторону мостика. Мешки определенно помогали, а в ней самой было, может, всего несколько фунтов сверх невесомости. Раз или два она соскользнула, снова выкрикнув «Ой, нет!» и заливаясь потом. Но, к счастью, наголовная камера смотрела вверх, на мешки, а снимать селфи Амелия не собиралась, пока не заберется на более удобную платформу, как бы ни выговаривала ей потом за это Николь. Видео, которое она снимала сейчас и где наверняка в кадр попадали ее руки, было куда красноречивее любых селфи. Тем не менее Амелии пришло в голову, что в такой ситуации Николь попросила бы ее задействовать камеры-дроны. И можно было бы даже послать разведать, что происходит на мостике. Но они и так уже были на мостике, только спрятанные в шкафчик. Ну и ладно! Скоро она тоже туда доберется. Если получится.

Это заняло некоторое время, но все-таки она добралась до проема мостика, похожего на квадратный вход на чердак. Ей пришлось сдвинуть веревку так, чтобы не сорваться и позволить мешкам проникнуть в пространство мостика. Потом она смогла вскарабкаться по оставшемуся отрезку коридора и ухватиться за ручку проема, повиснуть и, наконец, подтянуться и забраться в помещение, куда мечтала попасть последние тридцать часов.

– Получилось! – объявила она будущим зрителям. Потом увидела последнего медведя: это оказалась самка, она лежала на кормовой стене мостика, и вид у нее был растерянный и недовольный.

– Ой! – воскликнула ей Амелия. – Эй! Мишка, привет! Не подходи ко мне!

Такое смелое обращение вдохновило ее на несколько питер-пэновский заход на мостик – надавив на косяк, чтобы подняться вверх, она одновременно стянула с пояса транквилизатор. Ей грозило получить несколько фунтов на квадратный дюйм тела, если бы она выстрелила себе в живот, но обошлось. Войдя в проем, она подпрыгнула на месте – мешки помогли исполнить весьма балетное движение, когда врезались в переднюю стеклянную стенку, а Амелия взлетела к ним, после чего начала падать обратно к медведице, которая уже поднималась с заинтересованным или, во всяком случае, обеспокоенным видом. Поэтому Амелия без малейшего колебания выстрелила ей в плечо, потом в грудь, потом приземлилась на заднюю стенку совсем рядом с ней. Медведица недовольно посмотрела на дротик, торчавший у нее из груди. Затем смахнула его и громко зарычала – так громко, что Амелия непроизвольно подпрыгнула еще раз и снова получила неожиданную гелиевую поддержку. После этого, немного помахав руками в воздухе, стала опускаться прямо на медведицу, которая ошалело махала перед ней лапой. И вдруг медведица улеглась и почти не шевелилась, засыпая, и Амелия, ловко поработав ногами, избежала того, чтобы вылететь через открытый проем в коридор, и приземлилась на заднюю стену рядом с проемом, который выглядел теперь ловушкой, доро́гой к погибели.

– О. Мой. Бог.

Когда медведица совсем отключилась, Амелия попросила Франса выровнять корабль. Затем тут же отменила эту команду и подошла к лежащей медведице – проверить, не удастся ли сдвинуть ее к проему и столкнуть ее, бесчувственную, по коридору туда, где ей место. Но сдвинуть зверя Амелия не могла. Ни на дюйм. Медведица лежала тяжелой тушей, будто спящая собака, которая точно знала, где ей хотелось лежать, и не собиралась покидать свое место даже в таком состоянии. Если Амелия не могла справиться с такой собакой, то что говорить о медведице, которая весила килограммов триста!

– Будь у меня рычаг, я бы сдвинула медведя, – произнесла Амелия вслух. Тут она вспомнила, что в шкафу у нее лежала лебедка, но сейчас толку от этого не было. – Так, Франс, – проговорила она, осторожно глядя на мостик. – Давай-ка наклонись так, чтобы медведь съехал к двери мостика. Понимаешь, что я имею в виду?

– Нет.

Амелии пришлось самой подбирать направления, а потом говорить Франсу, в какую сторону наклоняться. Она и сама понимала, как надо действовать, ненамного лучше, чем автопилот, и потребовалось немного поэкспериментировать, но в итоге все-таки удалось наклонить судно в нужную сторону. Лишенная чувств медведица съехала к проему, теперь фактически превратившемуся в люк. Когда туша приблизилась к краю, Амелия использовала метлу как рычаг и начала спихивать хищника в проем. Рассчитав время, Амелия приказала Франсу увеличить угол наклона, когда медведица сдвинулась в проем. А вскоре она провалилась и в дверь медвежьего вольера.

– Теперь нужно закрыть дверь! – закричала Амелия и прыгнула в проем, по-прежнему держась за мешки с гелием, и опустилась по коридору, будто парашютист. Пока не грохнулась рядом с дверью в вольер, едва избежав того, чтобы попасть внутрь и присоединиться к медведям. Но, широко расставив руки и ноги, она удержалась снаружи и быстро закрыла дверь.

– Франс, выравнивай судно! – торжествующе приказала она, после чего отключила камеры и поползла в туалет. – Е-е-е!

Д) Инспектор Джен

Люди, которые родились и выросли в пределах слышимости и на виду у десятков соседей, научились оберегать свою частную жизнь, равным образом игнорируя друг друга и откликаясь только на прямые приглашения.

Джон Майкл Хейс и Корнелл Вулрич. Окно во двор

Инспектор Джен шагала по переходам на работу. Ветреный осенний день. Осень в Нью-Йорке, прекрасная песнь города. Каналы, освещенные низким утренним солнцем, сверкали внизу; вода в них перекатывалась, будто в волновом бассейне. Ее любимое время года. Пора уже надевать куртку потеплее.

В участке стояла обычная суета. Отголоски уличного сумасшествия. Разве в такой прекрасный день могло произойти преступление? Как же много разных видов голода одновременно! Безумные глаза на пустом лице, руки, скованные в наручниках, цепь вокруг пояса. «Держи строй».

Она вошла в свой кабинет и уселась за стол. Там у нее всегда было чисто – только так можно не утонуть в бумагах. Затем взглянула на единственную записку, приклеенную к потрепанному журналу дежурного, и увидела, что ее помощник, лейтенант Клэр Клуни, хотела встретиться с ней и сержантом Олмстидом. Она как раз собиралась позвонить Клэр, когда из-за двери кабинета послышались звуки какой-то суматохи. Она выглянула – там было то же пустое лицо, теперь застывшее в гримасе ярости и отчаяния, показывающее зубы и с пеной у рта. Трое дюжих полицейских пытались укротить этого человека – Джен не была уверена, какого тот был пола. С наручниками за спиной всегда было надежнее, пусть даже запястья прикованы к поясу. Это был урок, который почему-то не вошел в регламент – она не знала почему.

– В чем дело? – спросила она сумасшедшего.

Тот тяжело дышал и шипел, выпуская изо рта еще больше пены. Похоже, он под наркотиками. Джен поморщилась, когда скованные наручниками кулаки врезались в ребра одного из копов. Наверняка останется синяк, но коп подцепил ненормального рукой за наручники и просто поднял в воздух. Тот задергался, но без толку, а попытавшись исподтишка укусить копа, смог лишь столкнуть фуражку. Затем подоспели остальные, и спина задержанного выгнулась от заряда электрошокера. Его тело обмякло и упало в подставленный другим копом плед, напоминающий скорее смирительную рубашку без рукавов. В нем задержанного и увезли.

– В больницу, – сказала Джен, но копы, несомненно, и так туда направлялись, поэтому лишь кивнули, прежде чем исчезнуть в коридоре. Больница находилась в удобной близости от участка.

– Кто-нибудь в курсе, что это сейчас было? – обратилась Джен к оставшимся в коридоре.

– В Кипс-Бей какое-то дерьмо творится, – ответил сержант Фрипп. – Сегодня уже третий.

– Вот черт.

Наркотики всегда были бичом города, еще со времен демонического рома. Джен не понимала почему. Для нее все, что крепче пива, было нездоровым, просто адски вредным. Сейчас было восемь утра, приятное прохладное утро – а у бедняги уже пена шла изо рта. Люди странные.

– Мы знаем, где они его взяли?

– Похоже, что в районе Парка 33. Кто-то говорил, что в «Меззроуз».

– Да ну?

– Так она сказала.

– Что-то на них не похоже.

– Не похоже.

Джен призадумалась.

– Думаю, мне стоит пойти с ними поговорить, посмотреть, в чем дело.

– Хотите, мы пойдем с вами?

– Я возьму Клэр и Шона.

В этот момент, будто на ее зов, явилась Клэр, приведя с собой Олмстида. Когда они сели, Джен вяло посмотрела на свою белую маркерную доску. Большой экран, что светился на стене и отображал карту города, размеченную множеством тегов, представлял интерес не больше.

Когда они подобрались почти к концу длинного списка текущих проблем, Клэр доложила, что от двоих пропавших в Мете не поступало никаких сигналов. Вполне возможно, что они были мертвы. С другой стороны, среди обнаруженных за последнее время трупов их тел не оказалось.

Возможно, они потерялись или по какой-либо причине решили скрыться. Возможно, их кто-то похитил. И то и другое было бы странно, но странные вещи случались сплошь и рядом. О людях теперь хранилась масса информации, и не в единой системе, а в целой их куче, в случайной мегасистеме. Оставаться вне поля зрения было трудно. Но система эта не была всевидящей, поэтому вероятность остаться незамеченным существовала.

Олмстид ввел Джен в курс дела о том, что нашел в датасфере, и она стала делать себе пометки на доске, для наглядности: заглавные буквы, крестики и нолики, стрелочки в разные стороны, сплошные линии и пунктир.

Пропавшие три месяца назад завершили работу по контракту с хедж-фондом Генри Винсона «Олбан Олбани». Этот хедж-фонд, как и большинство других, не раскрывал своих финансовых дел, но Шон выявил признаки того, что он участвовал в высокочастотной торговле в скрытых пулах, связанных с кластером Клойстер. Прежняя деятельность Винсона в «Адирондак Инвестинг», где он работал с Ларри Джекманом, также была подобной, и Розен с Маттшопфом тоже работали в «Адирондаке». Это была одна из инвестиционных фирм, за которыми наблюдал комитет Сената по финансам, когда Розен оттуда уволился. За недавнюю работу для «Олбан Олбани» Розену и Маттшопфу заплатили по сорок тысяч долларов. Потом они ушли оттуда и стали переезжать с места на место.

Безопасность самого Винсона и его компании обеспечивала охранная фирма, которая называлась «Пинчер Пинкертон». Это была международная компания, базировавшаяся где-то на Большом Каймане. Очень прозрачная, угрюмо заметил Олмстид, хотя и числилась среди тех свободных частных армий, которые теперь нанимались по всему миру. Осьминог, как любили называть всякие дочерние компании. Или, если точнее, нога более крупного осьминога.

Затем Шон рассказал, что в ночь, когда Розен и Маттшопф пропали, на Чикагской товарной бирже произошло кое-что странное. Произошел прокол, но потом все вернулось к норме. В то же время в Комиссию по ценным бумагам и биржам отправилась масса информации, которой там не ждали. Но никакой очевидной связи с пропавшими это не имело – кроме того, что случилось той же ночью.

– Было бы хорошо, если бы Комиссия рассказала нам о том, что получила.

– Пытаюсь этого добиться, – ответил Олмстид. – Но они медлительные.

Больше ничего нового по делу у них не было. Помимо этого, Олмстид, следуя просьбе Джен, запросил информацию о предложении по небоскребу МетЛайф Тауэр, которое так обеспокоило Шарлотт. Но пока удалось лишь подтвердить, что оно поступило через крупную брокерскую компанию «Морнингсайд Риэлти», которая располагалась в Верхнем Манхэттене, но вела деятельность по всему Нью-Йорку и ближайшим к нему территориям.

Джен сделала пометку на доске. Сведения о двух пропавших она записывала красным маркером. Мет изобразила в виде синего прямоугольника, с одной стороны которого была Шарлотт Армстронг, а с другой – Владе Марович.

Какое-то время она вырисовывала что-то еще, прорабатывая разные сценарии. Нужно было выяснить, чем занимался хедж-фонд Винсона и не был ли он связан с брокером, предложившим сделку по Мету. Нужно было проверить всех работников Владе. Хорошо, что ни у Шарлотт, ни у Владе не было веских причин устраивать это исчезновение, но Джен знала, что отказываться от подозрений нельзя. Подобные чувства, говорящие о чьей-либо невиновности, часто приводили ко всяким упущениям. С другой стороны, в ее деле часто приходилось полагаться на интуицию.

Если пропавшие заглянули в скрытый пул «Олбан Олбани», пока там работали, то могли и оборудовать себе доступ, необходимый, чтобы устроить тот прокол в Чикаго. Этим можно было объяснить и быстроту реакции – ведь они исчезли в ту же ночь. Для высокочастотной торговли один час равносилен десятку лет.

Или, если за предложением «Морнингсайд» стоял Винсон, а Розену и Маттшопфу удалось об этом узнать, то они могли попытаться как-то в это вмешаться. Возможно, в «Олбан Олбани» существовало правило доводить любые решения корпорации, касающиеся Розена, напрямую до Винсона; а возможно, людям Винсона было поручено вести наблюдение за двоюродным братом босса. Патруль над паршивой овцой – вот как это называлось, и такие патрули не помешали бы многим, в том числе сотрудницам нью-йоркской полиции.

Пока Джен черкала что-то на доске, Шон и Клэр с любовью наблюдали за ней. Инспектор была старомодна, и ее молодых помощников это отчасти умиляло, отчасти впечатляло, придавая ее действиям загадочности, и, может быть, даже смущало. Но каким бы бесполезным ни выглядело ее бурчание у доски, часто оно приносило результаты. Впрочем, временами бывало и так, что Шон в яростном отрицании увиденного на доске тряс головой или даже поднимал руку.

«Это совершенно не то, – возражал он. – Это не диаграмма, это нельзя представить на карте. Вы себя запутываете».

«Нить сквозь лабиринт, – отвечала Джен. – Лабиринт всегда имеет четыре измерения».

«А вы подумайте в шести», – предлагал ей Шон.

Тогда она трясла головой:

«Их всего четыре, мальчик. Постарайся думать головой».

Затем осуждающе качал головой он. «Как старомодно! – говорил его взгляд. – Всего четыре! Ясно же, что их шесть!»

Джен не хотела его об этом расспрашивать. Не хотела, чтобы он объяснял ей, что это за два дополнительных измерения, которые, несомненно, были просто кем-то выдуманы. Пусть ими пользуется молодежь.

Она спросила, что им удалось раскопать насчет паршивой овцы. Судя по всему, оба брата какое-то время жили в одном доме – после того как отчий дом Джеффа затопило при Втором толчке. Это могло как укрепить их братскую любовь, так и распалить ненависть на всю жизнь. Пятьдесят на пятьдесят – и это только после еще одной такой же развилки по поводу, вызывало ли это соседство сильные эмоции или ограничилось полным безразличием. Но даже в этом случае существовала вероятность двадцать пять процентов, что Винсон захочет в дальнейшем следить за своим непутевым братцем-кодером.

Тем не менее он дважды нанимал его на работу. Причем один из них – спустя годы после того, как Розен уволился на фоне расследования против Винсона. Держи друзей близко, а врагов еще ближе? Держи паршивую овцу в загоне? А потом этот прокол на Чикагской бирже. Доверие трейдеров легко потерять и тяжело вернуть. Так что если выводить паршивую овцу пастись, то где-нибудь подальше.

– Слишком много теорий, слишком мало данных, – проговорила Джен, и ее помощники будто вздохнули с облегчением. Однако у нее, вопреки возражениям Олмстида, было чувство, что объяснение все равно может быть где-то на доске. Разумеется, в каком-нибудь завуалированном виде, но где-то там. Возможно. Если это имело смысл. Но так оказывалось не всегда. – А попробуй-ка ты расколоть «Морнингсайд Риэлти».

Олмстид сморщил нос:

– Без ордера это будет непросто.

– Нам не дадут ордер. Попробуй кого-нибудь подкупить.

Помощники одновременно фыркнули.

– Да ладно вам, – сказала она. – Вы полиция Нью-Йорка или кто?

Они посмотрели на нее так, словно не понимали, что она имела в виду. Теперь уже она фыркнула. Видимо, придется выяснить это самой, на стороне. Использовать Нерегулярные войска бачино. Или друзей-федералов. А может, и тех, и других. Люди все еще жили в трех измерениях.

Молодые помощники вышли. Близилось время обеда, а она была еще только в начале своего списка дел. Придется обедать за столом, как это часто случалось.

И она взялась за работу. Административная рутина. Потерянные часы. Когда было уже почти четыре, она решила, что ей действительно стоит проведать своих друзей в «Меззроуз». Пора было сливаться с местными и заныривать в глубины города. Ведь она в своей семье тоже когда-то была паршивой овцой.

* * *

Лейтенант Клэр присоединилась к Джен на длинном узком причале возле их здания на 23-й, где они дождались сержанта Фриппа. Тот подошел на патрульной лодке, узкой, с гидрокрыльями, какие считались теперь стандартными наряду с обычными спидстерами водной полиции.

– Вы правда хотите еще раз туда наведаться? – спросил Фрипп, когда они поднялись на борт. Белые зубы и черная борода – Эзра Фрипп любил кататься в «Меззроуз», как и в любое другое место, куда надо было добираться по воде или под водой.

Цинизм Джен по поводу амфибийных забегаловок и бань в последние годы лишь окреп: слишком многое изменилось, слишком много было совершено преступлений. Но если постараться, она всегда могла вызвать в себе ностальгию по старым денькам.

– Да, – ответила она Фриппу.

Сержант направился по Второй в сторону 33-й, повернул на запад и притормозил у старой станции метро. Перекрестки были заполнены лодками, которые пропускали друг друга по очереди. На западной стороне узкий причал был забит, но полиция издавна обладала неким приоритетом, и Эзра вклинился, не вызвав особого недовольства и не потеряв слишком много времени. Затем привязал фалинь к утке, и они спрыгнули на причал, оставив лодку под присмотром дронов.

Дойдя до северной стороны причала, они спустились по ступенькам внутри большой графеновой трубы, уводившей под углом сорок пять градусов к подводному садку, некогда бывшему станцией метро. Дверь забегаловки у основания лестницы была выполнена в классическом стиле, и Джен выстучала на ней старый код подводной шайки, в которой сама состояла. Когда жила в Хобокене тридцать лет назад. Кто-то посмотрел в глазок, и спустя мгновение дверь открылась. Их пригласили внутрь.

– Меня Элли ждет, – сказала Джен открывшему, что было ложью. Если только не в том смысле, что Элли ждала ее всегда – они знали друг друга целую вечность.

Вскоре вошла Элли и указала им на заднюю комнату, где в центре доминировал старинный, но безупречный бильярдный стол, а вдоль стен располагались кабинки. Освещение было тусклым, кабинки пустовали. Это заведение заполнялось публикой позже.

– Присаживайтесь, – предложила Элли. – Что вас сюда привело? Хотите чего?

– Воды, – отозвалась Джен, просто чтобы ее позлить. Эзра и Клэр спросили, можно ли поиграть в бильярд, и, когда Элли кивнула, направились к нему и принялись стучать шарами, будто и не пытаясь загонять их в лузы. Элли села за столик в углу, и Джен присоединилась к ней.

– Итак, – начала Элли.

Она выглядела очень стильно. Шведка, с волосами такими белыми, что кто-то говорил, будто она альбинос; и многие цветные подводные жители находили это забавным и любили подшучивать по этому поводу. Пять и шесть ростом[64], сто двадцать фунтов[65], достаточно равномерно распределенные по всему ее небольшому телу. Эффектная. Она вытянула пальцы на поверхности стола, словно желая их показать. Элли всегда старалась сразить Джен своей выдающейся бледной красотой, и Джен вынуждена была прилагать усилия, чтобы этого не допустить. Конечно, легко было оставаться стройной на фентаниле, который употребляла Элли, – легко было оставаться расслабленной. И хотя Джен знала обо всем этом, она не могла не чувствовать себя немного безвкусной. Как коп. Как крупная темнокожая служительница полиции замужем за своей работой. Слоновая кость и черное дерево, два шахматных ферзя, супермодель и дурнушка, бандитка и легавая и далее в том же духе. Но прежде всего старые подруги, чьи пути давно разошлись.

Так у них продолжалось уже много лет. Зная, что Элли здесь, Джен знала и что происходило под водой. Знала, что дела, которые творились здесь, ничего не стоили, ничего особенного не было, по крайней мере в сравнении с тем, что могло бы твориться. Общаться с амфибийными означало знать, кто что куда приносит. Можно было развивать с ними отношения и, когда возможно, этим пользоваться. Такие отношения были выгодны для обеих сторон.

– Я слышала, в Кипс-Бей продают какую-то дрянь, – сообщила Джен, – и я пришла это проверить. На тебя это не похоже. Я сначала не поверила.

Элли нахмурилась. Это было слишком прямое заявление, и Джен хорошо это понимала. Но сейчас не время для сплетен о новой подводной моде и тому подобном.

Элли, перестав дуться на этот опасный фастбол, сказала:

– Я понимаю, о чем ты, Джен, но это не кто-то из наших. Ты же знаешь, я бы такого не позволила.

– Тогда кто это?

Элли пожала плечами и оглядела комнату. Та располагалась внутри клетки Фарадея с магнитным зарядом, глушившим любые записывающие устройства, пусть у Джен их и не было. Ни диктофона, ни камеры – это было частью установившегося между ними протокола. Лучше разговаривать здесь, чем в участке. Джен кивнула, чтобы это подтвердить, и Элли, наклонившись вперед, рассказала:

– Это дерьмо толкает одна группа из аптауна, надо попробовать это пресечь, я попробую. То, что они это делают, так глупо, что мне кажется, это специально. Мы кое-кого потеряли на той неделе, так что сейчас я созвала всех, предупредила, сказала, что надо обращать внимание на незнакомцев, и все такое.

– Кто это?

– Я так и не знаю, даже интересно, насколько это сложно выяснить. Никто из подводных об этом не говорит. Мне кажется, они чувствуют давление и не хотят показаться недружелюбными, но и помогать тоже не решаются. В общем, я разберусь с этим позже, а сейчас одна подруга из Клойстер сказала мне, что слышала, как кто-то говорил, мол, мы уже созрели.

– Созрели?

– Созрели для развития.

– В смысле, недвижимости? – уточнила Джен.

– Ну, как всегда, верно? Я имею в виду, разве бывает что-то, кроме недвижимости?

– И в межприливье?

– Межприливье зреет. Вот что они говорят. Да, есть проблемы, всюду бардак, но люди как-то справились, и теперь все идет как надо. И вот аптаун хочет вернуть себе то, что было. Как будто ремонт закончился и пора переобуваться.

– Но чтобы что-то продать, этим нужно сначала владеть.

– Верно.

– А как по юридической части? Никто ведь не может владеть межприливьем.

– Владение – это девяносто процентов права, верно? Но, опять же, сделки идут не очень хорошо. Многие против. Едва ли вообще хоть кто-то пожелает продать жилье этим говнюкам, пусть даже по более чем приемлемым ценам. Денег предлагают много. Я слышала, в некоторых зданиях дают по две тысячи за квадратный фут. Но сама понимаешь. Если ты любишь воду, то только там тебе и будет хорошо. Сколько бы денег тебе ни предлагали за эти раковинки. Вот говнюки и предлагают больше, пока не становится ясно, что их предложения – это угроза, понимаешь? Типа, продайте нам и срубите денег, не то… не то пеняйте на себя. Вы вне игры. И если не включитесь в нашу игру, с вами может случиться что-то плохое, так что не обессудьте.

– Вот что с вами сейчас происходит, – сказала Джен.

– Несомненно. И со всеми, кто живет в воде. Нью-Йорк есть Нью-Йорк, Джен. Люди хотят сюда, им все равно, что тут все затоплено.

– Все в плесени. – Джен пожала плечами.

– В Венеции тоже все в плесени, и все равно люди хотят жить в Венеции. А у нас «новая Венеция».

– Значит, они продают бракованную дрянь, чтобы выставить вас в плохом свете?

– Как по мне, очень похоже на то. По крайней мере, это не мои друзья, уж точно. За своими мы хорошо следим. Весь товар проверяется, и бо́льшая его часть выращивается под водой. Но, полагаю, ты все это и так уже знаешь, да?

Джен кивнула:

– Поэтому я и пришла спросить, в чем дело. Это странно.

– Странно.

Они сидели и смотрели друг на друга. Обе были влиятельными в Нижнем Манхэттене фигурами, но ни одна не могла противостоять давлению со стороны аптауна. Им необходимо было объединить свои силы. Это было видно по ухоженному личику Элли, казавшемуся теперь уставшим и осунувшимся. Джен смогла лишь кивнуть.

Элли натянуто улыбнулась:

– Когда мы услышали, что ты зайдешь, кое-кто пожелал, чтоб я спросила, не хочешь ли ты снова выйти на ринг. Там уже сделали ставки.

Джен отрицательно покачала головой:

– Я с этим завязала, сама знаешь. Я слишком стара.

Улыбка Элли стала более дружелюбной.

– Значит, чьи-то ставки уже проиграли.

– А чьи-то выиграли. Но схожу с тобой посмотреть. Всегда с удовольствием смотрю бой-другой.

– Что ж, лучше, чем ничего. Люди будут рады, что чемпион смотрит с ними.

– Старый чемпион.

– Перестань мне об этом напоминать, пожалуйста. Я же старше тебя.

– На месяц, да?

– Да. – Элли встала и, пройдясь к двери, что-то кому-то сказала.

Джен дала знак Эзре и Клэр, которые все еще катали по столу те же самые шары. Молодежь воспитали неправильно, это было видно. Дети экранов, не способные воспринимать третье измерение. И в настольном теннисе наверняка никакие, предположила Джен.

– Вам нужно обратить внимание на шестое измерение, – сказала она им, но это понял бы только Шон, поэтому до них не дошло. – Я иду смотреть водное сумо, – сообщила Джен. – Пойдемте со мной, присмотритесь к зрителям. Только не отвлекайтесь. Проверьте, не следит ли кто-нибудь за Элли во время боя, – может, кто пялится на нее, вместо того чтобы смотреть на бассейн.

Они кивнули.

Затем вернулась Элли и повела их по длинному коридору, который заканчивался уходящей вниз лестницей. По ним они спускались, пока не оказались глубоко под улицами города, наверное, футах в семидесяти ниже уровня отлива, на аэрированном участке туннеля метро. Старые стены и перегородки, обильно покрытые алмазным спреем, сдерживали подземные воды. Эти камеры назывались алмазными шариками или алмазными пещерами и бывали весьма протяженными. Только алмазное покрытие и защищало их от влаги – покрытие и старая коренная порода, из которой состоял остров.

Они вошли в большую яркую камеру с круглым бирюзовым бассейном, который сверкал по центру, освещая комнату, будто голубая лавовая лампа. Нью-йоркская баня, несомненно; еще одна нотка ностальгии, как и сама забегаловка. Суть та же. Бассейн представлял собой джакузи в исландском стиле, и отдельные его участки пузырились при разных температурах. Место, чтобы посидеть в горячей воде за выпивкой и разговорами. Джен это было очень знакомо: она провела много часов на рингах вроде этого, но это было так давно, что она пережила уже и ностальгию по тому времени и не чувствовала ни малейшего желания вернуться. При мыслях об этом у нее побаливали колени и иногда становилось трудно дышать даже на свежем воздухе. Нет, это все детские игры – и многие из них в самом деле были тогда детьми.

Из других комнат и бассейнов тоже подтягивались люди, и многие были в банной одежде или без нее, уже мокрые. Джен села рядом с Элли и стала наслаждаться атмосферой и дружескими приветствиями. «Ой, она вернулась», «Назад к мамочке» и все в таком духе.

– Прошу, Джен-ген, возвращайтесь!

– Ни за что, – ответила она. – Покажите лучше мне, на что способны.

– Принимаю один к одному! Да-да, один к одному!

– Они будут здесь через секунду, – сказала Элли инспектору.

Джен кивнула.

– Я их знаю?

– Вряд ли. Это молодняк. Джинджер и Дайан.

– Ну ладно. Только смотри, сейчас начнется бой, и к делам мы уже не вернемся. Но я хочу, чтобы ты выяснила, у кого там на тебя зуб, хорошо?

– Я пытаюсь это выяснить, – ответила Элли. – Сама хочу знать.

– Тогда, возможно, тебе стоит обратить внимание на охранную фирму «Пинчер Пинкертон».

Элли приподняла бровь:

– Думаешь?

– Возможно.

– Это любопытно, потому что о ней упоминал кое-кто еще.

– Любопытно. Присмотрись.

Затем явились две девушки в раздельных купальниках – одна в красном, другая в синем, обе мокрые. Обе внушительные и пышные. Толпа охала и ахала, люди подтягивались из других комнат, быстро заполняя все места.

Борцы вступили в ринг по центру бассейна. Они любезно пожали друг другу руки. Зрители расположились вокруг бассейна, усевшись на низенькие ступеньки либо стоя. У многих казалось невозможным определить пол – в одежде ли те были или без. В межприливье проживало много межгендерных людей; это «меж» присутствовало во всем, амфибийность превратилась в отдельный стиль – стиль, который многие любили и к которому стремились. Просторная невысокая камера, теперь освещенная только подсветкой бассейна, превращалась в дилэниевское[66] логово, из тех, в каких лучше не смотреть слишком близко на то, что творилось по углам, тем не менее все вели себя вполне дружелюбно. Это считалось нормальным как у Элли, так и в любой другой бане, и для Джен все это выглядело знакомым и даже ободряющим. Эзра и Клэр глядели на все немного округленными глазами, они определенно не были обитателями глубины, коей некогда являлась Джен. Зато они находились в удобной позиции, чтобы следить за тем, не наблюдает ли кто из толпы за Элли.

Рефери спросил, не желает ли Джен стать председателем судейской бригады. Это была скорее формальная должность, так как броски обычно определялись с помощью лазера и камер. Поэтому Джен согласилась, и, когда она встала, в толпе раздались жидкие аплодисменты и улюлюканье. Она шлепнула по воде, дав знак борцам, что пора начинать. Они сначала окунулись с головой, а потом эффектно вынырнули. Дайан была похожа на толкательницу ядра, смуглую и массивную; Джинджер, более средиземноморской внешности, напоминала скорее ватерполистку. Водное сумо походило на водное поло в части работы ногами, но было заметно менее агрессивным.

Они встретились в центре бассейна и подождали, пока в толпе стихнут крики. Джен взяла жезл у Cy, обычной рефери, и щелкнула им, чтобы зажегся свет. С потолка в бассейн опустился цилиндр красного света; на дне проявился четкий красный круг. Этот освещенный круг служил площадкой, за пределы которой борцам необходимо вытолкнуть соперника. Простая старая игра, завезенная в нью-йоркские бани из Японии много десятилетий назад. Джен в свое время была в ней чемпионом и, когда борцы заняли позиции, ощутила внутри приятное тепло.

– В лицо не бить, не тыкать и не щипать, дамы! – предупредила она их. – Вы знаете правила, боритесь чисто, и мне не придется вам ничего предъявлять. Бой идет до трех бросков, и если пойдет к ничьей, я дам вам знать.

Две женщины стояли в воде по грудь. Стандартная глубина по-прежнему составляла четыре фута.

– Начали! – объявила Джен, и они приблизились друг к другу, пожали руки и сделали по паре шагов назад. Потом Джинджер нырнула в воду, и Дайан ответила тем же.

В некоторых разновидностях этой игры требовалось держать голову над водой, но еще во времена Джен стандартом стало считаться полное погружение, поэтому сейчас обе соперницы, набрав воздуха, смотрели друг на друга под водой. Зрители, притихнув, принялись следить за действием, и в воздухе слышался лишь запах нагретого хлорина. Все как в аквариуме.

Джинджер предприняла первую атаку, но Дайан поставила ногу на дно и оперлась на нее. Джинджер отскочила назад, и Дайан бросилась следом; Джинджер уперлась ногами для контрудара, но Дайан выкрутилась вбок, чтобы использовать инерцию соперницы, и ухватила ее за талию и ягодицы, затем проделала бросок. Джинджер вылетела из круга, и Джен, к радости зрителей, засчитала бросок. Один есть.

После этого борцы настроились серьезнее. Джинджер держала голову над водой, и Дайан тоже. Довольно долго они копировали движения друг друга, каждая пыталась вывести противницу из равновесия. Джинджер вела себя осторожнее, но, казалось, двигалась быстрее. Наконец, Дайан первой не выдержала, и Джинджер, ловко ухватив ее за запястье, пинком выпроводила из круга. Народ обожал смотреть женскую борьбу. Счет стал один-один. Более миниатюрная соперница оказалась проворнее той, что была тяжелее, и это укладывалось в логику.

Теперь Дайан сделала «лягушку». Джен в свои молодые годы сделала бы то же самое. Уйти на дно и затаиться там, забраться под соперницу и резко оттолкнуться вверх. Очень эффективно, если можешь надолго задерживать дыхание под водой и сохранять равновесие, прижавшись ко дну. Дайан все это умела. Ей удалось схватить Джинджер за лодыжки и метнуть, будто диск, за пределы круга.

После этого Джинджер сильно занервничала и, когда они начали снова, сразу же бросилась в атаку. Но в сумо важнее было держать позицию, поэтому защита была прежде всего. Дайан не составило труда ускользнуть в сторону, снова уйти на глубину и, оттолкнувшись ото дна, ухватить Джинджер за живот и вынести прочь. Джинджер оказалась за пределами круга за миг до Дайан, опередив ее на самую малость, как показалось Джен, и камеры это подтвердили. Бой выиграла Дайан. Обе противницы встали и пожали руки, сначала друг другу, потом Джен. При этом Джен с удовольствием отметила, что они обе были рады ее присутствию. Да и всем было приятно видеть сотрудника полиции, знаменитого подводного инспектора, в частной бане за судейством боя. Прямо как вверху, на воздухе! Как будто у всех все хорошо.

Е) Матт и Джефф

Отлив; дневной свет меркнет,

Благовонная морская прохлада надвигается на землю, заливает ее запахами водорослей и соли,

А с ними множество сдавленных голосов, поднимающихся из клубящихся волн,

Приглушенные признания, рыдания, шепот,

Словно доносящиеся от далеких – или где-то укрытых – людей[67].

Уолт Уитмен

– Джефф? Ты в порядке?

– Нет, не в порядке. Как я могу быть в порядке, когда мы в тюрьме? Мы застряли в тюрьме, которую сами воздвигли вокруг себя. Точнее, я воздвиг. Прости, что втянул тебя в это, Матт. Мне правда очень жаль. Извини меня.

– За это не волнуйся. Ешь лучше свой завтрак.

– Сейчас утро, как думаешь?

– Сейчас блины, просто съешь их.

– Я не могу сейчас есть. Живот болит. Меня тошнит.

– Но ты и вчера ничего не ел. Или за день до этого, если не ошибаешься. Ты разве не голоден? Должен быть голоден.

– Я голоден, но меня тошнит, так что, считай, не голоден. Есть я сейчас не могу.

– Ну, выпей тогда что-нибудь. Вот хоть водички. Давай я разбавлю ею кленовый сироп, хорошо? Будет вкусно и пьется легко.

– Не надо, меня тошнит, когда ты об этом говоришь.

– Нет, не будет тошнить, просто попробуй и увидишь. Тебе нужен сахар. Ты слабеешь. Я имею в виду, ты уже извиняешься. Это дурной знак. На тебя не похоже.

Джефф трясет головой. Борода, бледное лицо, слюни в уголках рта, заляпанная подушка.

– Я тебя в это втянул. Нужно было спросить, что ты об этом думаешь, а потом что-то делать.

– Да, нужно было. Но сейчас от этого разницы никакой. Сейчас тебе нужно попить, а потом поесть. Тебе нужно оставаться сильным, чтобы все это выдержать. Так что оставь пока свои размышления. Потому что ты мне нужен.

Джефф отпивает немного воды, одну чайную ложечку. Несколько капель скатывается в бороду. Матт утирает ему подбородок салфеткой.

– Еще, – говорит Матт. – Пей еще. Когда напьешься, сразу захочешь есть.

Джефф кивает и пьет еще. Матт поит его ложками. Через какое-то время он окунает ложку в пакет с кленовым сиропом и дает Джеффу его. Джефф немного закашливается, потом кивает и проглатывает еще несколько ложек сиропа.

– Хорошо, – говорит он. – Дай еще воды.

Он садится на кровати, прислоняет голову и плечи к стене. Съедает несколько крошечных кусочков блинов, смоченных сиропом, чуть прокашливается и, когда Матт предлагает еще, трясет головой. Матт снова начинает его поить. Вскоре Джефф уже держит стакан на животе, поднимает его и пьет самостоятельно.

– Я чувствую воду за стенкой, – говорит он. – Чувствую, как она движется, и вроде даже слышу ее. Интересно, что все это значит. Кажется, звук под водой какой-то странный. Как будто его куда-то уносит или вроде того.

– Не знаю. Может, еще блинчиков?

– Нет. Хватит. Ты уже меня «гекторишь»[68].

– Вижу, тебе уже лучше.

– Гектор же гекторил людей, да? Мне почему-то кажется, на него просто наговаривают. Вот приходят осаждать его город, пытаются всех там перебить. Гектор организует и возглавляет сопротивление, его убивают и волочат тело за ноги, а потом ассоциируют его имя с какими-то угрозами. Разве это честно?

– Угрозами во имя какого-то благого дела, – предполагает Матт.

– Тем не менее. Его отымели. Хотя он этого не заслуживал. И как так получается, что настоящим негодяям все сходит с рук? Как получается, что ты не тянешь ахилл, когда сваливаешь весь такой в гневе? Примадонны – вот как мы их называем, но примадонны по сравнению с ними – настоящие бойскауты. А как насчет «поаяксить»? Я уж точно аякснул в той своей врезке, прости еще раз, но ладно, я приберегу извинения на потом. Хорошо так аякснул, по-крупному. Или как насчет Зевса? Если кто-то загорается нарциссическим гневом, разве мы говорим, мол, он «зевсится»? Нет, не говорим. Не «улиссизируем» ситуацию. Не «агамемним».

– А ты так еще «кассандра», – замечает Матт.

– Видишь, я знал, что ты читал не только «Справочник по R».

– Не прям чтобы так. Этого просто набираешься, пока просматриваешь всякое дерьмо в облаке.

Затем тирада Джеффа переходит в хриплый шепот. Будто он то затухает, то разгорается.

– «Дерьмо в облаке». Роман о небесных нечистотах. Такой и я бы смог написать. Мы здесь столько времени, что кажется, уже пора. Что мне нужно было сделать, так это попридержать коней и дождаться, пока не получится что-то хорошее. Я определенно облажался, и мне жаль. Потом я извинюсь. Надеюсь, ты знаешь, что я сделал это только потому, что больше не мог сдерживаться. И вот мы живы в этом прекрасном мире, если, конечно, не умерли и не попали в лимб. А они пытались оторвать нам головы. Ссылались на какие-то нехватки, на террористов и стравливали нас друг с другом, а сами отбирали девяносто пять процентов всего. Оберите тех, на ком зарабатываете. Кто из богов делал так у Гомера? Никто. Они хуже худших гомеровских богов. Вот что они делают, Матт. И я не мог этого терпеть.

– Знаю.

– Потому что это плохо!

– Знаю. Но сейчас об этом не волнуйся. Сейчас тебе нужно поберечь энергию. Пожалуйста, не надо перечислять все преступления правящего класса, хорошо? Я это и так знаю. Береги силы. Ты голодный?

– Меня тошнит. Тошнит от этих ублюдков, которые рвут нас на части. Собираются в Давосе[69] и рассказывают друг другу, какие они все великие, сколько всего хорошего делают. Долбаные притворщики и ублюдки. И все им сходит с рук!

– Джефф, прекрати. Хватит. Ты тратишь на это свою энергию, но сейчас не нужно проповедовать. Я и так со всем согласен, поэтому нечего тебе пересказывать все по новой. Мир уже в заднице, я согласен. Богачи – тупые говнюки, я согласен. Но тебе нужно перестать об этом говорить.

– Не могу.

– Знаю, но ты должен. Только в этот раз. Прибереги то, что хочешь сказать, на потом.

– Не могу. Я пытаюсь, но не получается. Долбаные…

К счастью, Джефф засыпает. Матт пытается сунуть ему в рот последнюю ложку кленового сиропа, потом снова утирает ему подбородок и подтягивает одеяло до его груди.

Затем садится на стул рядом с кроватью, покачивается на нем, размышляя. Наконец, берет одну из тарелок с подноса и очищает ее до тех пор, пока та не превращается в белый керамический круг. И на его гладкой поверхности он пишет, выдавливая клубничное варенье из пакетика:

Мой друг болен. Ему срочно нужен врач.

Ж) Стефан и Роберто

Небоскребы – это как высокие надгробные камни.

Торрес-Падилья и Риверз

В Нью-Йорке водятся призраки. Когда-нибудь я стану одним из них.

Сказал Фред Гудмен

Стефан и Роберто были довольны, что старик поселился в садах в Мете. Здесь ему, похоже, было лучше, чем в его сгнившей берлоге, особенно теперь, когда то здание здорово накренилось набок. Сам он с этим не соглашался и рвался за своими пожитками, прежде всего за картами. Его вполне можно было понять, и следующую пару дней ребята провели, плавая к старой развалине и, несмотря на опасность, вытаскивая их оттуда. Как только карты оказались у мистера Хёкстера в руках, он был так благодарен, что попросил вернуться и привезти еще. Выяснилось, что он дорожил немалым количеством вещей, которые было очень неудобно, а то и вовсе невозможно перевезти на их лодке, например комод с картами. Но кое-что из его списка все же можно было перевезти, и мальчишки предприняли еще несколько вылазок. В каждой из них они рисковали попасться водной полиции, которая едва ли разрешила бы кому-то оставаться в зоне обрушения, но мистер Хёкстер пообещал внести за них залог, если их арестуют, – купить им новую лодку, назваться их учителем, усыновить, сделать все, что потребуется. Но, похоже, он не понимал, что они могли оказаться в таких ситуациях, где он никак не смог бы им помочь.

Чтобы подтвердить легенду, что он их учитель, он дал им браслет с аудиокнигами (их там было около миллиона) и заплесневелую книгу «Приключения Гекльберри Финна» Марка Твена. Он сказал, что если они будут слушать и следить за текстом по книге, то научатся читать, раз уже знают буквы, и что слова в книге – это не просто забавные формы, они обозначают звуки. Он божился, что это сработает, и ребята попытались так делать, когда сидели ночью у себя лодке под пристанью, – следили за страницами при свете фонарика и вслушивались в слова, пока не надоело, а потом просто продолжили слушать дальше саму историю. Она была сама по себе интересная, пусть слащавая, зато веселая. Они тоже голодали и воровали еду, им тоже угрожали, а раз или два их ловили и обижали взрослые. Странно было слышать историю обо всем этом. Следующей ночью они собирались вернуться назад и прослушать с того места, где остановились, и еще проследить за текстом. Довольно быстро они начали понимать, что имел в виду старик. Это было несложно, хотя произношение часто казалось им странным и неправильным. Узнав историю Гека, они теперь с удовольствием ее обсуждали. Бурные времена на Миссисипи, во многом похожие на жизнь на Гудзоне. Сами ребята при этом плавали по разу в день, чтобы забрать книги мистера Хёкстера (тяжелые), одежду (прелую) и резиновые сапоги (вонючие).

Владе уже знал, что они спали в лодке под пристанью, и часто приносил им еду и давал зарядить аккумулятор, так что им не приходилось грести к развалинам веслами. Однако выбирать каналы нужно было только те, которые не охраняла водная полиция. Говорили, что остальные три высотки тоже должны упасть. Ребята, пока могли, держались южнее того района, а потом срезали к нему.

А в один день, подобравшись к дому старика, обнаружили, что он накренился еще сильнее.

– Ого! Как плавучий дом отца Гека в Миссисипи.

– Я не думаю, что то был его дом, – ответил Роберто. – Мне кажется, Джим и Гек просто его там нашли.

– Его Джим сам нашел. Геку он рассказал об этом потом.

– Ну да, знаю.

– Но почему отец был там, если дом не его?

– Не знаю, по-моему, этого не объяснялось. Может, дальше будет.

– Может быть. А пока у нас тут проблема. Нужно сказать старику, что здесь стало слишком опасно.

– Разве стало? Думаю, надо подойти и проверить.

– В смысле? Это и отсюда видно!

– Я не так уж уверен.

– Да ладно. Не будь ты, как тот Том Сойер.

– Какого еще? Я не такой, как тот дурак.

– Вот и не будь таким.

* * *

Когда в капсуле очутились вещи мистера Хёкстера, она стала немного напоминать его старую квартиру – то есть лабиринт из ящиков и стопок книг.

– Какие вы молодцы, мальчики, – сказал он той ночью. – Я заплачу вам, как смогу. Может быть, вы еще поможете мне перевезти все это обратно, когда я буду переезжать, и я заплачу вдвойне. А пока, может, вы пожелаете вернуться к своим раскопкам в Бронксе?

– Именно, мы сами об этом думали.

На следующий день они пробрались в кухню Мета и стащили из духовки буханку свежего хлеба. Владе им теперь никак не препятствовал, и в последнее время они определенно ели больше. Потом они выбрались на холод, в новый ноябрьский день, и принялись прокладывать себе маршрут на север, мимо затопленных зданий и аквакультурных садков, к устричным садкам в Тёртл-Бей.

Они пересекли реку Гарлем под мостом Роберта Кеннеди, а потом под старым железнодорожным – чудищем, которое, как говорили, простоит еще тысячу лет, – затем обогнули остров Уорд с востока, пока, наконец, не достигли своей точки в Южном Бронксе. Нашли там свой указательный буй и, пришвартовавшись к нему, приготовили колокол и сбросили его за борт. Роберто влез в свой гидрокостюм, и Стефан помог ему надеть снаряжение. Когда все было готово, Стефан сказал:

– Все равно я не представляю, как мы можем настолько глубоко прокопать.

– Просто будем продолжать это дело, – ответил Роберто. – Я могу складывать грязь на восточной стороне ямы, и течение будет разносить ее вверх-вниз, но не назад в яму. И так мы с каждым разом будем проникать все глубже, пока не дойдем до «Гусара».

Стефан покачал головой.

– Надеюсь, что так, – ответил он. – Но слушай, только ты должен подниматься, когда зову.

– Ага. Три рывка за кислородную трубку – значит, вверх.

Роберто спрыгнул за борт, и Стефан опустил за него колокол. Он видел Роберто за прозрачной пластмассой – тот раскачивал колокол, пытаясь выпустить из-под него немного воздуха. На поверхность вырвалось несколько пузырьков, после чего Роберто потянул его ко дну. Был прилив, и спускаться было далековато. Это беспокоило Стефана, пока он наблюдал, как его друг исчезал во мраке. Мальчик принялся следить за показателями кислорода – это было единственное, что ему оставалось. Он проследил за шкалой, пока на той не сдвинулась стрелка, а потом осмотрелся вокруг, чтобы убедиться, не приближается ли к ним кто-то, пока они занимаются своими делами. Солнце еще не зашло, по спокойной реке, большей частью приятного темно-синего оттенка, тянулась полоса отраженного света. В середине канала находилось несколько барж, но никаких других судов поблизости не было.

Затем подул легкий ветер, на воде возникла рябь. Лодку развернуло, веревка, привязанная к верхушке колокола, натянулась и кислородная трубка тоже. Вдруг Стефан увидел, что веревка ослабла, хотя трубка оставалась натянутой. Он потянул за веревку и, когда та подалась, невольно вскрикнул. Он не почувствовал сопротивления – она больше не держала колокол! Он потянул еще, чтобы убедиться, – та поднялась легко, а на конце оказалась завита так, как бывает завита веревка после того, как долго пробыла завязанной. Это не поддавалось никакой логике. Роберто оставался внизу, и достать его было никак нельзя.

– О нет! – вскричал Стефан.

Кислородная трубка была протянута под стенку колокола, и ее конец находился в конусе захваченного воздуха. Стефан потянул за нее три раза, потом крикнул в нее, хотя и знал, что его голос до дна не дойдет. Пока у Роберто воздух оставался, но когда баллон иссякнет (и запасной, лежащий под банкой, тоже), поднять колокол будет по-прежнему невозможно. Возможно, Роберто мог приподнять одну его стенку, нырнуть под ней и выплыть к поверхности. Да, это могло сработать. Если бы он знал, что это нужно сделать. Стефан еще раз прокричал имя Роберто, снова трижды потянул за трубку, теперь нежнее, так как боялся вырвать ее из-под колокола. Тот был тяжел, а на него еще и давила вода, причем сейчас был прилив. Очень вероятно, что Роберто не удалось бы поднять его достаточно высоко, чтобы пролезть наружу.

Ветер дул в направлении течения довольно сильно, и трубка, натягиваясь, перегибалась через борт. Так могло нарушиться поступление кислорода. Стефан завел мотор и немного придвинулся к бую, затем схватился за борт. Облокотившись на него, он задышал беспокойно, дрожа, несмотря на еще не зашедшее солнце. Мальчик был напуган.

Он позвонил с браслета Владе.

Владе ответил, слава богу, и Стефан быстро изложил ему ситуацию.

– Под водолазным колоколом? – переспросил Владе, сразу выхватывая суть проблемы. – Зачем он туда залез?

– Сейчас некогда рассказывать, – ответил Стефан, – мы потом расскажем, но сейчас вы можете приехать и помочь его поднять? Кислорода ему осталось примерно на час, потом мне надо будет поставить запасной баллон, а он у меня только один.

– А ты не можешь сказать ему всплывать?

– Нет, и я сомневаюсь, что он сможет сам выбраться из-под колокола! Обычно мы вытаскиваем вместе, пока мы в лодке. Его даже рычагом так просто не поднимешь.

– Какая глубина?

– Футов двадцать пять.

– Ну ребята, – изумился Владе. – Поверить не могу.

– Но можете помочь, пожалуйста?

– Так где вы, говорите?

И Стефан рассказал. Но Владе, казалось, снова не мог в это поверить.

– Какого хрена! – воскликнул он. – Зачем?

– Просто приезжайте, и мы вам расскажем, – пообещал Стефан. Он сидел, высунув голову за борт и вглядываясь в темную воду, где ничего не было видно. Казалось, что его сейчас стошнит. – Пожалуйста, поторопитесь!

3) Владе

В январе 1925 года, когда в Нью-Йорке наблюдалось полное солнечное затмение, люди говорили, что это было похоже на то, словно город восстал со дна моря.

Владе торопливо поднялся по ступенькам к причалу эллинга, прикидывая, что ему может понадобиться с собой. Глубина как раз достаточная, чтобы нырнуть с аквалангом: нырять с задержкой дыхания у него получалось не очень. Нужнее всего сейчас была быстроходная лодка, и, оказавшись на причале, он увидел Франклина Гэрра – тот ждал, пока Су снимет его крылатое судно со стропил, куда его поставил Владе. Вид у Гэрра был, как всегда, нетерпеливый.

– Слушай, – сказал Владе, – мне нужна твоя лодка.

– Что?

– Извини, но у этих пацанов, Роберто и Стефана, неприятности в Южном Бронксе.

– Опять они!

– Да, и один из них может утонуть, если я не доберусь туда поскорее, чтобы его достать. Твоя лодка здесь самая быстрая, с большим отрывом, давай поменяемся на сегодня или поехали вместе?

– Вот дьявольщина, – проговорил Гэрр, внезапно разозлившись.

Владе пожал плечами, думая, что бы он сделал, если бы пришлось отбирать у этого парня лодку силой. Это и так была реальная версия кошмара, который много раз мучил его последние пятнадцать лет, – кошмара, в котором у него был шанс спасти Марко, но ему мешали различные безумные препятствия. Владе было не по себе от страха, и он был уже готов просто стукнуть Гэрра и забрать лодку. И, видимо, это отразилось у него на лице, потому что парень, еще раз выругавшись, сказал:

– Вместе поедем. Так где они, говоришь?

– Южный Бронкс, к востоку от мостов.

– Какого хрена?

– Не сказали. Но, к счастью, у меня все нужное с собой.

– И что ты собираешься делать? – спросил Гэрр, когда они забрались в его быстроходку.

– Нырну к их водолазному колоколу и привяжу их веревку к нему обратно.

– Водолазному колоколу? Серьезно?

– Так мне сказал Стефан. Хотя это глупо.

– Чертовски глупо.

– Ну, такие уж они. Но мы не можем позволить им утонуть. – При этих словах у него так сжалось горло, что пришлось отвернуться.

– Наверное, – ответил Гэрр и взял на восток по 26-й, по загруженному в это время каналу. Однако он умел здорово уклоняться от других участников движения, а сейчас у него был для этого весомый повод, так что он стал ловко проталкиваться в промежутки между баржами, каяками, вапо, шлюпками и гондолами – промежутки такие малые, в какие Владе не решился бы и сунуться. Франклин вел себя как явный нарушитель, настоящий бруклинский ловкач, но сейчас это было очень кстати.

Выйдя в Ист-Ривер, он нажал на дроссель, и крылатое судно поднялось над водой и полетело. Ветер проносился рядом с ними, овевая прозрачный купол кабины. Владе дивился скорости, с которой слева пронеслось мимо здание ООН. Затем они миновали затопленные кирпичные сваи острова Рузвельта, пролетевшие слева, и подобрались к широкому слиянию вод – это были Врата ада, и судно просвистело над ними, будто низко летящий самолет. Они летели со скоростью шестьдесят-семьдесят миль в час, и это было здорово, учитывая, как они торопились. Владе, сам того не желая, был впечатлен и уже почти чувствовал внутри слабое тепло облегчения. Хотя он лишь заново открывал для себя то, что ему уже когда-то объясняли, его посттравматическому состоянию была также свойственна неспособность очистить свой разум после того, что ему однажды довелось перенести. Он просто переключался в то состояние, и все становилось как тогда.

Вблизи берега, у ржавого рифа, приходившегося затопленной частью Южного Бронкса, качалась маленькая надувная лодка. Лодка мальчишек, это точно, и один из них стоял в ней и отчаянно махал им руками.

– Похоже на наших, – заметил Гэрр и замедлил ход ровно настолько, чтобы лодка упала обратно на воду, подняв брызги подобно тому, как поднял бы их грудью севший на поверхность лебедь. Но даже после этого они двигались по отмели довольно быстро; белые крылья торчали по сторонам, а Гэрр стоял во весь рост и выглядывал, нет ли впереди каких-нибудь опасных препятствий. В обычной ситуации Владе посчитал бы, что они плывут слишком быстро, но в нынешних обстоятельствах только радовался, что этот парень был таким лихим. Если, конечно, они ни на что не напорются. Владе затаил дыхание, пока они проходили над некими темными пятнами в синей воде, но все обошлось. Можно ли было задвинуть крылья на этой лодке, он не знал. На некоторых было можно, на других – нет. Стоит спросить об этом позднее. Он до сих пор не составил четкого мнения об этом молодом финансисте, заносчивом и эгоистичном, казалось. Но лодкой управлял он недурно.

Они подплыли к Стефану, который все так же стоял, поджидая их. Балансируя, когда лодка закачалась от их приближения, он указал на воду:

– Он там!

– Глубоко? – спросил Владе.

– На дне.

– И как глубоко?

– При приливе двадцать восемь футов.

Владе вздохнул. Прилив только что закончился. К этому времени он уже влез в свой гидрокостюм, теперь натянул жилет с баллоном, приготовил маску с трубкой и регулятором, а потом осторожно надел ее на голову. Нацепил перчатки, взял в руку веревку.

– Ладно, я ныряю, – сказал он для проформы. – Веревку мне сильно не натягивайте. Мне нужна свобода движения.

Он спрыгнул с лодки и тут же ощутил близость студеной воды. Поначалу это, как всегда, приносило облегчение от собственного тепла, упакованного в гидрокостюм. Еще немного, и он начал бы потеть. Теперь же появилась прохлада, вскоре он замерзнет, но не от прямого соприкосновения воды с кожей – от более неумолимого холода, который потянется извне.

Вода оказалась черной даже на футовой глубине, как обычно на затопленном мелководье. Головной фонарь освещал только всякие частички в воде – водоросли, ил, мелких животных, детрит. Прилив еще не закончился. Внизу он увидел что-то блестящее.

Держа в руке веревку, протянутую до лодки мальчиков, он поплыл к этому блеску. Рым-болт на верхушке того, что, очевидно, было прозрачным пластмассовым колоколом, достаточно плотным, чтобы отражать поступающий снаружи свет, отчего не удавалось толком разглядеть, что находилось внутри. Предположительно там был Роберто, и Владе трижды постучал по стенке, привязал веревку в три петли, потянул за нее для проверки. Потом вернулся на поверхность, где высунулся из воды и поднял маску на лоб.

– Вы его видели? – беспокойно спросил Стефан. – Вы его привязали?

– Веревку к колоколу привязал. Теперь тяните потихоньку, а я достану его внизу.

Стефан и Гэрр потянули за веревку. Поначалу та не давалась – Владе даже удивился, как ребятам раньше удавалось справляться самим. К банке у них было приделано мотовило, но слишком маленькое, и чтобы провернуть его, потребовалось бы слишком много сил. Затем у двоих в лодке получилось, и Владе натянул маску и нырнул, чтобы помочь Роберто выбраться из-под стенки колокола и залезть в лодку. И правильно, потому что, просунув голову под стенкой, он увидел, что мальчик будто бы оглушен и находится в полуобмороке. Он висел на ремешке, приклеенном к внутренней стороне стенки, глаза лезли из орбит, а рот был сжат в тонкую линию. Мог задержать дыхание, пока не выберется на поверхность, молодец. Все-таки сознание не совсем его покинуло. Владе кивнул ему, указал пальцем наверх, а потом потащил в воду, под стенку и затем к поверхности. А когда подтолкнул его снизу, двое наверху затащили на борт, и мальчик оказался в лодке, где кабина пусть и была меньше, чем у быстроходки Гэрра, зато сама она ниже сидела в воде.

Владе тоже забрался в лодку, это никогда не давалось легко, но уже вскоре ввалился в кабину. Роберто лежал рядом с ним на дне, мокрый, грязный, с некогда коричневым, а теперь посиневшим лицом. И дрожал. Губы и нос побелели то ли от холода, то ли от недостатка кислорода, то ли от того и другого. Владе стянул с лица маску, отцепил баллон и снял снаряжение. Затем сел рядом с Роберто и взял его посиневшую руку. Очень холодная.

– У тебя на лодке есть горячая вода? – спросил он у Гэрра.

– Есть нагреватель, – ответил тот.

– Метнись и принеси нам тазик самой горячей воды, что у тебя есть, – сказал Владе. – Нужно его отогреть. – Потом посмотрел на Роберто и воскликнул: – Роберто, какого черта? Ты мог там погибнуть!

Вдруг его горло снова сжалось, и он больше не мог говорить. У него защипало глаза, он отвернулся, попытался собраться с духом. Это старое чувство не пронзало его так сильно уже много лет. Все было точно как в его кошмарах и даже как в тот день. Но сейчас… если бы у него только получилось отогреть мальчика…

Роберто дрожал слишком сильно, чтобы ответить, но все-таки кивнул. Он дрожал так, что его щуплое тельце подпрыгивало на дне лодки.

– У вас есть полотенце? – спросил Владе у Стефана.

Мальчик, кивнув, достал его из ящика под банкой. Владе, взяв полотенце, принялся обтирать им голову Роберто, в то же время немного похлопывая его по туловищу, чтобы ускорить кровообращение.

– Давай снимем с него костюм.

Хотя это, может, его и отогрело бы, но в костюме ему, вероятно, было бы теплее, чем без него. Владе попытался собраться с мыслями и вспомнить свою практику. Нельзя было слишком быстро согревать конечности – это он знал, это было очень опасно, потому что могло направить холодную кровь к сердцу и привести к его отказу. То есть действовать нужно было медленно, но так или иначе следовало его согреть.

– Тебе кислород поступал без перебоев? – спросил Владе у Роберто.

Роберто покачал головой, а потом кое-как проговорил:

– Его колокол передавил. А я поднял колокол. Попытался.

– Молодец. Думаю, ты очухаешься. – Сейчас не было смысла ему что-то выговаривать, страх только бы его охладил. – Давай польем тебе на грудь горячей воды, что нам принес мистер Гэрр.

Гэрр перешагнул через планширь и очутился в кабине, постаравшись не разлить воду из тазика, который держал в руках. Владе принял у него тазик и стал вычерпывать воду рукой, обжигая пальцы скорее от контраста температур, чем от того, что вода была такой горячей, и покапал ею на грудь Роберто. Тепло рассеивалось через костюм, и это было хорошо. Владе уже вырвался из воспоминаний и снова пребывал в настоящем – с пацаном, который скоро очухается.

– Только медленно, – сказал Владе, поручая Стефану продолжать вытирать волосы Роберто полотенцем. Вода быстро остывала, в тазик уже можно было опустить руки мальчика. Роберто по-прежнему дрожал, периодически извиваясь в судорогах, но это тоже было хорошо; ведь он мог замерзнуть так сильно, что не смог бы дрожать, и выйти из этого состояния было бы тяжело. Но парень до этого не дошел – его буквально колотило. Когда Стефан закончил сушить ему волосы, они сняли с него костюм, обтерли тело, натянули короткие штаны и мешковатую куртку и обернули вокруг головы, будто тюрбан, новое сухое полотенце.

– Ладно, – проговорил Владе спустя какое-то время. И предложил Гэрру: – Может, отвезешь нас домой?

Франклин кивнул.

– Поверить не могу, что снова везу вас домой, – заметил он Стефану и Роберто.

– Спасибо, – вяло ответили ребята.

– А что делать с их колоколом? – спросил Франклин у Владе.

– Отрежь его. Его можно потом забрать.

Когда Гэрр снова залез в свою кабину и взялся за управление, Владе уселся так, чтобы заслонить Роберто от ветра.

– Ну, – проговорил он, – что это сейчас была за хрень?

Роберто сглотнул.

– Мы просто искали кое-какие сокровища.

Владе покачал головой:

– Так, давай без этого дерьма.

– Это правда! – вскричали оба мальчика сразу.

Секунду они молча смотрели друг на друга.

– Он называется «Гусар», – сказал Роберто. – Это британский фрегат.

– Да ладно, – не поверил Владе. – Из той старой байки?

Ребята изумились:

– Вы про него знаете?

– Про него все знают. Британский корабль с сокровищами, который наткнулся на скалу и затонул во Вратах ада. Каждая водяная крыса в истории Нью-Йорка ныряла за ним. Теперь вот ваш черед, ребята.

– Но мы его нашли! Правда нашли!

– Да-да.

– Нашли, потому что мистер Хёкстер все разузнал, – объяснил Стефан. – Он изучал карты и записи.

– Не сомневаюсь. И что вы, ребята, там нашли?

– Мы одолжили металлодетектор, который может обнаружить золото на глубине до тридцати футов, и принесли туда, где, как сказал мистер Хёкстер, должен быть корабль, и он просигналил.

– Очень сильно просигналил!

– Не сомневаюсь. И тогда вы начали копать под водой?

– Так и есть.

– Под водолазным колоколом?

– Так и есть.

– Но как вы это себе представляете? Там ведь свалка, да? Это часть Бронкса.

– Да, так и есть. Там это и было.

– Значит, «Гусар» затонул в реке, а потом Южный Бронкс расширили в том месте. Это вы имеете в виду?

– Именно.

– Так как вы собирались докопаться сквозь ту свалку со своим колоколом? Куда собирались убрать весь тот ил?

– А я что говорил? – произнес Стефан после некоторого молчания.

– У меня был план, – с жалким видом промямлил Роберто.

– Не сомневаюсь, – ответил Владе и взъерошил Роберто тюрбан. – Вот что я тебе скажу: я теперь и сам этим займусь, и мы переговорим с вашим стариком-картографом, как только мы вернемся и вы как следует обсохнете, согреетесь и поедите. Договорились?

– Спасибо, Владе.

И) Тот гражданин

Частные деньги и государственные (или бюджетные) деньги служат одной цели. Их действие полностью взаимодополняется во время кризиса и направлено на защиту рынков, ради которых можно пожертвовать обществом, социальной сплоченностью и демократией.

Заявил Маурицио Лаззарато

Автора этой книги следует похвалить за ее усердие в поиске «закулисных» материалов, которые прежде никогда не публиковались… Не то чтобы Война на тележках была слишком незначительной. Однако она была ограничена улицами одного города и продлилась всего четыре месяца. На протяжении которых судьба одного из величайших городов мира, разумеется, висела на волоске.

Жан Меррилл. «Война на тележках»

Взаимозаменяемость, сущ. Склонность всех вещей быть полностью взаимозаменяемыми с деньгами.

– Например, здоровья.

Вспомните, если вам позволит память, что после Второго толчка, когда двадцать второе столетие начало свою сюрреалистичную и волшебную историю, уровень моря поднялся примерно на пятьдесят футов по сравнению с уровнем начала XX века. Этот небывалый подъем оказался для людей – по крайней мере, для большинства – плачевным. Но на данный момент четыреста богатейших людей планеты владеют половиной всех ее богатств, а один процент всего населения – восьмьюдесятью процентами богатств мира. Для таких людей ничего особенно плачевного не случилось.

Столь замечательное распределение богатства служило лишь результатом логического развития обычных тенденций капитализма, следующего своему всеохватывающему принципу накопления капитала с наивысшей доходностью. Ловля этой наивысшей доходности была интересным процессом, который возымел непосредственное отношение к тому, что случилось в посттолчковые годы. Потому что те области, где можно достичь наивысшей доходности, с течением времени перемещаются по миру, следуя за разницей в развитии и курсах валют. Наивысшая доходность возникает в периоды быстрого развития, но быстрое развитие не может случиться где угодно – нужны первичная инфраструктура, дешевые кредиты, относительная стабильность и более-менее образованное население, стремящееся к собственному богатству и готовое жертвовать ради своих детей, усердно работая за низкую плату. При наличии таких условий инвестиционный капитал может хлынуть в регион, и тогда там возникает быстрый рост, а инвесторы имеют высокую доходность. Но, как и во всем, здесь действует логистическая кривая: нормы прибыли падают, пока работники ожидают более высоких зарплат и льгот, а местный рынок насыщается, пока население получает все самое необходимое. В этот момент капитал перемещается куда-нибудь в другое место, к новым возможностям. Люди в том брошенном регионе остаются наедине со своим статусом «ржавого пояса»[70], предоставленные своим судьбам туристского симулякра или чернобыльского небытия. Местная интеллигенция открывает биорегионализм и возвещает, как здорово обходиться тем, чего можно достичь в своем бассейне; оказывается, это не так уж много, особенно когда вся молодежь уезжает в иные места, следуя за небесными деревнями ликвидного капитала.

И так капитал проходит регион за регионом, возможность за возможностью. Марш прогресса! Устойчивое развитие! Беспощадная миграция капитала с одного доходного места на другое каждый раз сопровождается каким-нибудь ободряющим девизом, и действительно, развитие капитала оказывается устойчивым.

И в этом процессе – назовем его глобализацией, неолиберальным капитализмом, вашингтонским консенсусом, антропоценом, как угодно – Второй толчок стал просто необычайно четким сигналом того, что капиталу пришла пора двигаться дальше. Доходность прибрежных районов определенно упала, капитал, заметно более текучий, чем вода, скатился по пути наименьшего сопротивления, будь то вниз, вверх или в сторону – неважно, ведь деньги такие скользкие, антигравитационные, и отток капитала происходит безо всяких ограничений и прочих препятствий, которые могла бы выставить немощная остаточная система национальных государств, не будь она уже куплена и не окажись во владении того самого капитала, что прощался с новыми заводями.

И вы сначала отходите от береговых линий, потому что там царит хаос и проводятся спасательные операции. Несчастные старые правительства только для того и существуют, чтобы улаживать такие ситуации. Капитал тотчас переносится в Денвер. И пусть Денвер – это Денвер, тоска смертная, порядочная доля нью-йоркского капитала просто переместилась в аптаун, где Манхэттен по-прежнему торчал над морем, еще и с солидным запасом. На местном уровне это имело значение, но в более глобальном масштабе капитал перетек в Денвер, Пекин, Москву, Чикаго и прочие города. И хотя список затопленных городов можно было продолжать бесконечно, определенные потрясающие писатели, любители списков, уже впарили бы свои восхитительные списки читателям – пожалуйста, пока просто сверьтесь с картой или глобусом или составьте свой. Ведь можно составить еще один огромный список – всех чудесных городов, удаленных от моря, городов, которых подъем уровня не коснулся, пусть даже они, как это зачастую бывает, расположены у озер и рек. Таким образом, капиталу было куда перетечь и найти лучшие доходности – да почти куда угодно, лишь бы подальше от затопленных побережий. Разные места соревновались в самоуничижении, чтобы так называемый капитал-беглец достался именно им, хотя, по сути, этот процесс всегда походил на переезд императора в летний дворец.

Это не значит, что вещи не стали более странными после Второго толчка, – стали. Наводнение привело к небывалой потере активов и прекращению торговли, стимулировавшим существенный спад, если не сказать довольно серьезную депрессию. Как всегда в подобные моменты, случающиеся при каждом поколении и неизменно всех удивляющие, крупные частные банки и инвестиционные фирмы обратились к крупным центральным банкам, то есть мировым правительствам, и потребовали, чтобы их спасли от воздействия наводнения на их деятельность. Правительства, и так давным-давно ставшие этим банкам дочерними, снова поддались и выручили их на все сто, взяв на себя такие огромные государственные долги, что их было не выплатить до скончания веков. Ох, беда-беда. Через десять лет после того, как закончился Второй толчок, сложилось впечатление, что многовековая борьба государства и капитала завершилась решительной победой последнего. Возможно, эта борьба была полностью сдирижированной, от начала до конца, но, как бы то ни было, теперь она, судя по всему, завершилась.

Потому что помощь банкам после кризиса Второго толчка была непомерной. Как и всегда. Помощь после кризиса 2008-го, послужившая моделью для двух последующих кризисов, была оценена историками где-то между 5 и 15 триллионами долларов. По одной из точных оценок, она составила 7,7 триллиона долларов, по другой – 13 триллионов; и обе указывали, что эта помощь превысила (с учетом инфляции) затраты на Луизианскую покупку, Новый курс Рузвельта, план Маршалла, корейскую войну, вьетнамскую войну, ссудно-сберегательный кризис 1980-х, Иракские войны и всю космическую программу НАСА, вместе взятые. Вывод: войны, земли и социальные программы не должны быть слишком дорогими. И в сравнении со спасением финансов от самих себя они и недорогие.

Да, но для финансов и войны – полезное дело, и в XXII веке их, конечно, случилось еще несколько. Сотни миллионов людей в одночасье оказались беженцами, а значит, необходимо было подавить немало террористов. Это служило продолжением так называемого полицейского государства, выросшего еще в XXI веке; теперь же этот термин должен был скорее вдохновлять. Мнение о том, что эта бесконечная война с терроризмом могла остаться лишь полицейской операцией и выглядела более успешной в достижении конкретных целей, чем если рассматривать ее как псевдовойну, выражали разве что радикалы, вдохновлявшие своими высказываниями террористов.

Тем временем положение вещей создавало также новые финансовые возможности. Правительства, подорванные из-за долга, не могли должным образом обеспечить себе защиту от потенциальной оппозиции, как не преуспевали и в мелкомасштабной асимметричной войне (то есть в полицейской операции, в которой когда-то как раз преуспевали). Поскольку существовала еще бо́льшая потребность в полиции, а средств на ее финансирование не было, удовлетворить эту потребность вызывались частные военные компании. Их было много. Богатые, тоже будучи людьми, делали все, что могли, чтобы побороть ночную потливость и свои неподотчетные страхи, при этом зарабатывая в 1400 раз больше, чем те, кто на них работал, и нанимали лучших людей для личной и корпоративной безопасности, а наемников из числа участников миграционных войн было достаточно, и многие были доступны. И это хорошо: когда вы сами небольшие меньшинства, а владеете богатством большинства, то безопасность естественным образом становится у вас базовой необходимостью.

Теперь частные армии появились повсюду – от Денвера до Верхнего Манхэттена. Эта новая индустрия словно бросала вызов принципу, который прежде называли «государственной монополией на насилие», но, опять же, если финансы возобладали над государством, то государство, возможно, само становилось, по сути, своего рода частной армией, так что никакого конфликта не было – только наполнение рынка, удовлетворение спроса. Увы, как это всегда случается, в новом бизнесе было и немало некомпетентных новых компаний. А некомпетентная армия – это нечто страшное. Трудно даже сказать, представляло ли еще государство силу, которую можно было бы противопоставить этим частным армиям, и могло ли оно дать им какой-либо подходящий ответ. Государственный мятеж против мировых финансов? Демократия против капитализма? Это могло обернуться очень плохо.

И все-таки следует вернуться к понятиям «мягкой власти» и к «пиррову поражению», о которых расскажем позже. Тем временем вдоль самих затопленных береговых линий происходили любопытные вещи. Теперь по всей планете появилась очень протяженная полоса бесполезных, но не утративших стратегического значения отмелей. В первое время там нельзя было сделать ничего особенного – лишь бы выбраться оттуда и возобновить работу портов. Люди отступали в глубь материков, капитал уходил. Правительства тоже покинули побережья, причем с облегчением, потому что оставшиеся там проблемы все равно были неразрешимы. Они заявили, что дальнейшее спасение и восстановление были за рыночными силами, но на самом деле последние не питали к этому интереса. Затопленные зоны не приносили не то что не самые высокие доходы, а даже самые низкие; их прозвали «отстойниками развития», то есть такими местами, куда сколько денег ни высыпь, никакой прибыли не получишь. То же самое говорили и об Африке уже несколько веков, и посмотрите, насколько это пророчество сбылось. Вспомните требования к местам с наивысшей доходностью: стабильно голодающее население, хорошая инфраструктура, дешевые кредиты, доступ к мировым рынкам, уступчивое и неоспариваемое правительство. В межприливье ничего из этого не было.

Сначала все, что можно было вывезти, растащили мародеры, спасательные команды и переселенные жители. Потом туда пришли нелегальные поселенцы и упрямцы, не желавшие переезжать. Остальные приходили отовсюду – иммигранты шли в места бедствия. Узкая, но тянущаяся по всему миру полоса обломков, что они заняли, была опасна и вредна для здоровья, но какая-никакая инфраструктура там осталась – вот они и избрали один из быстрых вариантов – поселиться в этих обломках. Хотя многие из этих полос нового берега были в той или иной степени заброшены, Нью-Йорк, великий тра-та-та ля-ля-ля, с оставшимся на суше аптауном… в общем, да, люди стали возвращаться в затопленные районы Нью-Йорка. Многим ньюйоркцам присуще определенное упрямство, это даже можно сказать клише, – и действительно, многие из них и перед наводнением жили в таких дырах, что, когда их затопило, это мало что изменило. Немало было и таких, кто ощутил улучшение как материального состояния, так и качества жизни. Конечно, стоимость аренды упала, во многих случаях аж до нуля. В общем, остались многие.

Нелегалы. Обездоленные. «Водяные крысы». Обитатели глубин, граждане мелководий. Многим из них было интересно попробовать что-то новое, в том числе позволить руководить собой другим властям. Гегемония утонула, и в последующие за наводнением годы наступил расцвет кооперативов, объединений микрорайонов, коммун, самозахватов, бартера, альтернативных валют, экономики дарения, солнечного узуфрукта, культуры рыболовных деревень, мондрагонской системы, союзов, масонов рундука Дэви Джонса, анархистского вздора, подводной технокультуры, в том числе аэрации и аквафермерства. И еще небесных деревень, которые использовали затопленные города как причальные башни и фестивальные места пересадки; контейнеровозов и кораблей-городов, похожих на плавучие острова; принципа «искусство – это не работа», где город рассматривался как гигантское всеобщее произведение искусства; сине-зеленых, амфибийности, гетерогенетичности, горизонтализации, деолигархизации; бесплатных открытых университетов, бесплатных торговых училищ, бесплатных художественных школ. И все эти эксперименты нередко проводились в одном здании. Нижний Манхэттен стал настоящим очагом теории и практики, как о нем всегда и говорили, только теперь по-настоящему.

Все это очень интересно. Волнение, суматоха, бардак. Вероятно, настолько интересным Нью-Йорк не был никогда, а это многого стоит, даже без учета всех привираний. В любом случае чертовски интересно.

Но где есть общинные земли – там есть и ограждения. Это неизменно – можно хоть ставки делать. И пока в Нижнем Манхэттене все было так хорошо – настолько, что кое-кто даже жаловался, что все возвращалось к тому же старому, потрепанному, искаженному, дорогому буржуазному якобы бардаку, какой был до потопа, – что уже возникала новая жизнеспособная инфраструктура и структура каналов: межприливье, «новая Венеция», сотворенные и занятые людьми, изголодавшимися по большему. Другими словами, если взять в целом, это стало местом, способным обеспечить очень высокую доходность! И ситуация продолжала меняться. Дело шло. А когда доходит до дела, то – кто знает? – что угодно может случиться.

Часть четвертая

Дорого или бесценно

А) Франклин

Собственность становится претензией на доход.

Маурицио Лаццарато. «Правящий долг»

Невидимая рука никогда не возьмет чек.

Когда я вернулся после спасения двух утопающих «крысят», ехать за Джоджо было уже слишком поздно.

– Черт вас побери, пацаны, – проговорил я, пока мы вплывали в эллинг, – я из-за вас опоздал.

– На очень важное свидание, – добавил Владе со значением.

– Спасибо вам, мистер Гэрр, – сказал Роберто. – Вы спасли мне жизнь.

Я даже не понял, с сарказмом он это сказал или нет.

– Давайте валите уже, – сказал я. – Кыш-кыш! Увидимся в столовой, отпразднуем, что вы выжили. А мне пора.

– Конечно, босс.

Я бросил их на причале со всеми вещами и вернулся на реку, чтобы как можно скорее добраться до офиса. На самом деле было еще не так поздно, чтобы не заскочить посмотреть, как дела, прежде чем забрать Джоджо. Но раз я уже немного опаздывал, опоздать чуть больше было не страшно.

Я заплатил докмейстеру нашего здания, чтобы дал мне лишние полчаса, а сам побежал к лифту. Экраны в моем кабинете, как всегда, работали, и я сел и с глубоким увлечением принялся читать. Потому что с пузырями всегда бывает так: когда они лопаются – то они лопаются, и уже ничего не попишешь. Метафора с пузырями здесь крайне уместна, ведь для них быстрота лопания – самое характерное свойство. Вот он есть – и вот его нет. И если у вас имеется шкурный интерес, то, когда это происходит, вы можете остаться с носом. Так что очень важно выйти перед тем, как это случится.

Поэтому я не хотел, чтобы из-за этого пузыря подводных облигаций лопнул ИМС, ведь я еще не успел разложить яйца по корзинам. Пузыри, шкуры, яйца – да, здесь целая мешанина из метафор. Настоящее болото, если хотите добавить еще одну, но именно к этому привели все «упрощения» этой игры: она стала такой сложной, что ее невозможно понять, вот все и прибегают ко всяким историям из более простых времен. Моя работа отчасти заключается в том, чтобы перебирать все эти метафоры и пытаться ухватить что-то реальное, что за ними скрывается, не совсем математическое, слава богу, но скорее система, типа игры. В различных потоках информации, что поступали ко мне на экраны, система проявлялась по частям (да, как кусочки пазла, но на самом деле нет) и в итоге оказывалась не похожей ни на что. Огромный искусственный интеллект – да, но был ли он действительно разумным? Мне кажется, это очередная метафора вроде Геи или Господа Бога. На самом деле никаким сознанием система не обладала, поэтому весь ее разум, по сути, заключался в людях, которые в ней участвовали. А значит, слишком разумной она быть не могла. К тому же разум этот явно был существенно фрагментирован. То есть он представлял собой целую команду разумов, не очень сильных, несогласованных и не способных охватить всю ситуацию. Система складывалась шизофреничная, но не сумасшедшая. Коллективный интеллект, но без интеллекта. Сток, как в стоковых независимых свойствах, но на самом деле стоковые независимости. И вправду, об этом лучше думать как о какой-то игре. Наверное. Игре или системе игр.

Впрочем, в этот день мои экраны показывали, что все нормально. За последние два часа никаких обвалов. Я-то уже подумал, что крушение в Челси снизит местный ИМС чуть сильнее. Получилась взрывная волна, похожая на небольшое цунами, расходящееся от самого обрушившегося здания, но довольно метафор: просто мировой ИМС упал примерно на 0,06, нью-йоркский региональный – на 2,1. Это служило показателем того, насколько Нью-Йорк все еще мог оказывать влияние на весь мир. Но когда новость дошла до Гонконгской биржи, там эту волну просто подавили – конечно, потому что здания в Гонконге рушились постоянно и к этому уже все привыкли. Так, меньше чем за неделю, ситуация прошла через следующее: восприятие новости о крушении, отрицательную реакцию, повторное инвестирование и так далее, без лишней суеты, с трендами, направленными, как обычно, вверх. Я видел все, как это было: народ не хотел, чтобы пузырь лопался. Для этого нужно было гораздо больше, чем одно здание или даже один район, потому что оставалось слишком много людей, которые продолжали зарабатывать, покупая опционы.

Самое время вздохнуть с облегчением и написать моему гонконгскому другу Бао, чтобы не отставать от него с его подсказками по тамошним трендам, и закрыть пару сделок, после чего выключить все и поспешить к офису Джоджо. Сейчас я опаздывал всего на 45 минут и ощущал лишь легкое волнение после событий этого дня.

– Прости, я опоздал, – начал я, когда она впустила меня в свой кабинет, и, взглянув ей в лицо, я понял, что правильно сделал, начав с извинений. – Владе перехватил меня, когда я выезжал из Мета, и пришлось гнать в Бронкс и вытаскивать тех малых, которые спасли старика. Теперь спасать понадобилось их. – И я объяснил, как Роберто умудрился застрять на дне в Южном Бронксе, а Стефан стоял в лодке с кислородным баллоном и ничего не мог сделать.

– Иисусе! – воскликнула Джоджо. – Что они там делали?

– Не знаю, – ответил я. – Дурачились, как обычно.

Она посмотрела на меня взглядом, значения которого я не смог понять, а потом стала выключать свои экраны и собирать вещи в сумочку.

– Ладно, я готова. Куда думаешь поехать?

– Как насчет бара, где мы познакомились?

– Звучит неплохо.

Оказавшись в моей «козявке», ставшей местом столь приятных воспоминаний о нашей славной ночи в гавани, я с удовольствием ощутил, что все вновь складывалось хорошо, и, пребывая в этом возбуждении, рассказал о своем облегчении, которое испытал, когда подводный рынок выстоял после того крушения в Челси.

– Мне нужно набрать как можно больше шортов перед обвалом, иначе я не смогу воспользоваться моментом в полной мере. Сейчас ИМС перевалил за сотню, а это как бы психологический уровень, и все, наверное, уже думают, что он начнет расти.

– Думаешь, твой индекс всех обманывает? – спросила она, оглядываясь на остальные лодки, плывшие по каналу.

– В смысле, я занимаюсь спуфингом[71] или типа того?

– Нет, в том смысле, что он идет вверх, что бы ни происходило.

– Ага, доверие – одна из переменных, которые в нем учитываются, так что тут дело, скорее, в том, что люди просто хотят, чтобы он рос.

– А ты сам не хочешь? Я имею в виду, разве это не означает, что людям, которые там живут, становится лучше?

– Что растут цены? Я не особо уверен. Но я точно знаю, что жилищный фонд ждет сильный обвал. И даже всех технических новинок не хватит, чтобы его возместить.

– Но индекс так и растет.

– Потому что этого хотят люди.

– Индексы странные, – вздохнула она.

– Так и есть. Но людям нравится, когда сложные ситуации сводятся к единому числу.

– На которое можно сделать ставку.

– Или которое поможет отследить темпы инфляции. Например, индекс стоимости хорошей жизни – зачем он нужен?

Она сгримасничала:

– Чтобы посмеяться, насколько ты богат. Пройдись по своему списку: яхта, меховая шуба, самолет, адвокат, психиатр, ребенок в Гарварде и так далее.

– На него уж точно смотреть веселее, чем на индекс несчастья, – заметил я. Этот индекс был прост, как и подобает его предмету: инфляция плюс безработица. – Сюда, как я думаю, можно добавить еще несколько переменных. – Например, личные банкротства, разводы, посещения продовольственных банков, самоубийства… Но перечислять эти переменные сейчас было бы не лучшей идеей, и я продолжил: – Или, может быть, индекс Джини – он, может, как бы перекрестный между индексом стоимости хорошей жизни и индексом несчастья. Или можно пойти иным путем и посмотреть на индекс счастья.

– Индексы, – проговорила она, отмахиваясь.

– Ну да, – ответил я, словно защищаясь. – А ты что, ими не пользуешься?

– Пользуюсь индексом волатильности, – признала она. – Ты тоже, наверное?

Я кивнул.

– Он был одним из источников вдохновения для ИМС. Мне нравится, как он своим показателем описывает будущее.

– В каком это смысле?

– Ну, он же объединяет все ставки, которые акции должны иметь в следующем месяце. То есть это как «без месяца»[72]. Мне хотелось создать то же самое для межприливья.

– Читать по чайным листьям, предсказывать судьбу.

– Как знать?

– В то время как все рушится на глазах.

– Ага, это и есть баланс, происходит и то, и то. Здесь нужно сидеть на заборе и играть за обе стороны.

– Но ты-то сейчас только шортишь.

– Да, мне кажется, что лонговать уже опасно. Это пузырь. Конечно, как я говорил, в чем-то это и хорошо. Можно больше собрать, когда он лопнет. Вот я и давлю на это, продолжаю скупать путы.

– Так это все-таки спуфинг!

– Нет, я реально их скупаю. А иногда переворачиваюсь, чтобы помочь ему дотянуть до момента, как я буду готов.

– То есть играешь на опережение.

– Нет-нет. Я вообще не хочу этого делать.

– Как и те случайные спуферы. Значит, ты правда считаешь, что он пойдет выше. Но ты же вроде говорил, что это не будет продолжаться.

– А люди думают, что будет. Он будет расти, пока не лопнет, вот я и хочу, чтобы он продолжал расти.

– Пока ты не будешь готов.

– Ты знаешь, что я имею в виду. Когда все будет там, где нужно. А пока чем больше, тем лучше.

Она коротко рассмеялась.

– Тебе бы быть поосторожнее. Если обвал окажется слишком крупным, вряд ли тебе будет с кем закрыть свои шорты.

– Ну, – ответил я удивленно, – тогда это уже будет конец всему. Крах цивилизации и все такое.

– Такое уже случалось.

– Разве?

– Конечно. Великая депрессия, Первый толчок.

– Да, но то было с финансами. Крах финансовой цивилизации.

– А больше и не нужно, если ты потеряешь всех, кто смог бы тебе выплатить.

– Но они всегда возвращаются. Правительство их выручает.

– Но это не одни и те же люди. Новые. Старые проигрываются, и все.

– Я постараюсь избежать этой участи.

– Не сомневаюсь, что попытаешься. Как и все.

Она покачала головой, слегка мне улыбнулась – моему оптимизму, уверенности, наивности? Я так и не понял. Я не привык к тому, чтобы эта улыбка была адресована мне. От этого становилось немного тревожно, меня это даже чуть раздражало.

Мы подошли к Причалу 57, и я провел зуммер на одно из последних мест, после чего мы присоединились к сидевшим в баре. Там были и Аманда, и Джон с Рэем; они радостно нас приветствовали. При этом Аманда сначала вздрогнула, а потом понимающе улыбнулась, когда поняла, что мы приехали вместе. Мне было приятно вызвать у нее это удивление, ведь никому не нравится, когда тебя бросают. Но мы оставались друзьями, и я улыбнулся ей в ответ, довольный тем, что мои друзья увидели в нас с Джоджо пару. Инки метался за барной стойкой, и облака над Хобокеном окрашивались в розовые оттенки, а над разливающимся по реке солнцем – в золотые. Вода там поднималась – как и мое настроение.

Выпив немного, мы все перебрались в ресторан на крыше, где стали ужинать над водой сначала в сумерках, потом в темноте. Трио музыкантов, раскрасневшихся и учащенно дышащих, играло в углу на флейтах «Аппассионату» Бетховена. Стояла теплая для ноября погода, было даже немного душно, а приготовленные на пару́ моллюски и мидии, вытащенные прямо из фильтрующих клеток, что находились под нами, имели превосходный вкус, как и миксы от Инки, которые мы принесли к столу с собой. Всем было весело, но мне все казалось немного иным. Джоджо болтала с Амандой на дальней стороне стола, и, конечно, Аманде это нравилось; однако они не были подругами, и я ощущал слабый холодок, исходивший от Джоджо, но не мог показать, что чувствую его, по крайней мере на виду у других. Поэтому я просто обсуждал с Джоном события завершившейся недели, и мы сошлись с ним в том, что сейчас ситуация должна была набрать обороты, после того как в должность вступил новый генеральный прокурор штата – как говорили, настоящий шериф, хотя мы оба в этом сомневались.

– Они все довольно посредственны, – проговорил Джон, на что я кивнул. – Если занимаешься не созданием ценности, а ее разрушением, то рано или поздно имеешь другой тип личности. Не такой ужасный, как у тех, кто работает в рейтинговых агентствах, но все равно так себе.

– Но этот работал в финансах, – ответил я. – Посмотрим, не окажется ли он чуть сообразительнее. Или жестче.

– Сообразительный и жесткий – вот это было бы страшное сочетание.

– Это точно, но такие у нас уже были. И караван все равно идет.

– Верно.

Когда все блюда, наконец, были съедены, а напитки выпиты, мы с Джоджо, как и прежде, оказались на порядок трезвее остальных. Звезды над головой выглядели размытыми и будто бы плыли, но только из-за легкого тумана, поднимавшегося над рекой, а не из-за наших проблем с восприятием. Остальным же, судя по их звонкому смеху, должно быть, виделась сама «Звездная ночь» Ван Гога.

Я расплатился по счету. Мы спустились по дорожке к пристани, залезли на «клопа», вышли в реку. Звезды отражались в черной воде, разливавшейся под нами. Боже, боже, у меня горело лицо, мерзли ноги, пальцы чуть дрожали. В слабом освещении кабины Джоджо напоминала Ингрид Бергман. В тот раз она испытывала мощный оргазм от моих прикосновений, прямо здесь, в кабине, и от одного этого воспоминания я затрепетал и почувствовал начало эрекции.

– Хочешь выпить?

– Ой, нет, не думаю. Если честно, сегодня я чувствую себя немного разбитой, сама не знаю почему. Ты не расстроишься, если мы просто повернем и поедем поскорее домой?

– Ты не хочешь здесь поплавать? Мы могли бы пройти вдоль острова Говернорс и выйти на той стороне.

– Нет, не думаю.

– Да ты меня шортишь! – выпалил я.

Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то очень глупое. Или будто почувствовала ко мне жалость. Вдруг я понял, что не знал ее достаточно хорошо, чтобы иметь представление о том, что означал этот взгляд и что она вообще думала.

– Прости, я не хотел так шутить, – ответил я, опять-таки не намереваясь этого говорить, не подумав заранее.

– Я знаю, – сказала она слегка напряженно. И пристально уставилась на меня. – Ну, – продолжила она, стараясь, чтобы это звучало мягко, – все подстраховываются, так?

– Нет! – воскликнул я. – Довольно этого!

Она пожала плечами, словно говоря: «Если ты так этого хочешь».

– Так и?..

– Так, но… – Я не знал, что сказать. Но нужно было что-то ответить. – Но ты мне нравишься!

Она снова пожала плечами, будто говоря: «И что?» И я понял, что не имел ни малейшего понятия, какая она на самом деле.

Я повернул «клопа» в направлении берега. Несколько зданий впереди по курсу были освещены, из-за чего Вест-Виллидж походил на рот, потерявший слишком много зубов.

– Нет, хватит, – заявил вдруг я, опять удивляя сам себя. – Рассказывай, в чем дело.

Она снова пожала плечами. Я подумал, она ничего больше не скажет, и у меня внутри уже все упало, но она ответила:

– Не знаю, мне кажется, у нас не очень получается. То есть ты милый парень, но типа старомодный, понимаешь? Торговля, торговля, торговля, немного полуслучайного спуфинга, надежда сыграть на понижение… то есть все про деньги.

Я обдумал ее слова.

– Мы же оба работаем с финансами, – указал я. – Поэтому все и про деньги.

– Но деньги же могут относиться к чему-то. В смысле, с их помощью можно что-то делать.

– Мы работаем на хедж-фонды, – напомнил я. – На людей, которые достаточно богаты, чтобы позволить себе нанимать специалистов, которые принесут им более высокую доходность на их вложения. Вот что мы делаем.

– Да, но один из способов получить для них наивысший доход – это вложить венчурный капитал, инвестировать во что-нибудь хорошее. Ты влияешь на жизнь людей, улучшаешь ее для них и все равно получаешь доход для клиентов.

– И бонусы для себя.

– Да, конечно. Но дело ведь не только в бонусах. Это еще вложение в реальную экономику, в реальное дело. Делать реальные вещи.

– Так вот что ты делаешь? – спросил я.

Она кивнула в темноте. Каждый хедж-фонд оберегал свои методы, и она тоже присягала их не разглашать. Все конкурентные преимущества между фондами брали начало в фирменном миксе стратегий, которые обычно устанавливались основателем фонда, как главным гением, а потом его ближайшими советниками. Что в «Эльдорадо» занимались такими неопределенными и неликвиквидными вещами, как венчурный капитал, ей, пожалуй, не стоило рассказывать, как и о любой из составляющих их микса вообще. Но она мне рассказала, прежде всего чтобы объяснить, почему она так охладела ко мне. И от этой мысли я все еще чувствовал холодок на коже. Я посмотрел на нее и понял: мне хотелось, очень сильно хотелось, чтобы все сложилось именно с ней. Не так, как было с Амандой и большинством остальных. Черт! Я сделал глупость – доверился внутреннему чувству вместо трезвого анализа. Опять.

– Что ж, это интересно. Я об этом еще подумаю, – проговорил я. – И я надеюсь, ты еще со мной будешь ужинать где-нибудь, время от времени. Пусть даже только в Мете, – добавил я отчаянно, когда она отвернулась. – Я имею в виду, раз уж ты рядом живешь. Ну, может быть, чтобы не есть дома.

– Было бы мило, – ответила она. – Правда, я только хочу попросить, притормози здесь. Я хочу поговорить.

– Хорошо, – сказал я. – Я тоже хочу поговорить.

«Но когда буду спать с тобой! – я не сказал этого вслух. – Много-много говорить после и даже во время того, как мы занимаемся любовью. Когда принимаем душ, когда спим в одной постели! Хочу говорить с тобой все время!»

Только именно со всем этим она хотела повременить. Или, что более вероятно, от чего она вежливо отказалась.

Если это когда-нибудь и произойдет, думал я, то мне нужно ее понять. Понять, что бы ей понравилось. Мне было бы тяжело с ней не видеться. И, неуклюже ведя «клопа» по 33-й в сторону дома, я был растерян и не замечал ни кильватерных следов, ни даже других лодок. Я чувствовал себя разбитым, даже возмущенным, даже сердитым и все пытался придумать, как мне с ней поладить, как быть дальше, как ее вернуть. Черт! Ну каким же я был дураком!

Б) Шарлотт

Нью-Йорк – это не столько место, сколько идея или невроз.

Сказал Питер Конрад

Размах Нью-Йорка глумится над потворством личным чувствам.

Сказал Стивен Брук

Настал день, когда правлению Мета предстояло решить, как быть с предложением о выкупе здания. Шарлотт не хотела обсуждать это на общем собрании членов кооператива, что, знала она, было с ее стороны неправильно, но она все равно этого не хотела. Если бы дошло до всеобщего голосования и члены поддержали бы продажу, у нее взорвалась бы голова. Она ощущала давление, и это ей не нравилось. Она стала бы кричать о жестоком обращении и почувствовала бы себя еще хуже, чем когда-либо.

– Меня призывают довериться людям, но я не могу, – сказала она своей коллеге по работе, Рамоне, и та сочувственно кивнула.

– Почему им нужно довериться? – спросила Рамона. – Тебе-то что с того?

– Ой, вот не надо, – ответила Шарлотт. Рамона любила ее поддразнивать, и ей обычно тоже это нравилось, но сейчас было слишком страшно. – Я вот думаю, можно ли мне объявить себя диктатором здания. Разве не так было устроено в греческих городах-государствах? Вот приходит откуда-нибудь кризис, все рискует развалиться, и тут кто-то объявляет себя диктатором, и все соглашаются и позволяют ему выводить полис из кризиса.

– Хорошая мысль!

– Да брось.

Первую встречу того дня она проводила с семьей из Батон-Ружа[73] – нужно было обсудить с ними их дело. Американцам полагались гражданские права, защищающие их от дискриминации, которой подвергались приезжающие в город иностранцы, но на практике так случалось не всегда. У многих попросту не было ни бумаг, ни облачной документации – и, как ни странно, такие люди встречались сотнями и тысячами день за днем на протяжении многих лет. В «Очень плохой день», случившийся в облаке после Второго толчка, пропали данные миллионов людей, и ни одна страна так и не оправилась от этого полностью, кроме Исландии, которая не верила в облако и продолжала хранить данные обо всем на бумаге.

Также сегодня ожидался приток новых беженцев с «Нового Амстердама», голландского корабля-города. Этот плавучий город был одним из старейших и медленно ходил по миру подобно остальным. Один из кусочков затопленных после Второго толчка Нидерландов, он соответствовал примерно пяти процентам оставшейся территории своей родины. Как все корабли-города, он был, по сути, плавучим островом, более-менее самодостаточным, и по указанию голландского правительства странствовал по планете, всячески помогая жителям межприливных зон, вплоть до того, что перевозил их к более высоким регионам. Шарлотт нравилось посещать его, когда он околачивался у побережья Нью-Йорка, кружась в Гольфстриме за Веррацано-Нарроусом[74]. Корабли-города не могли приближаться к Нарроусу из опасения, что их затянет приливом и они врежутся в какой-нибудь из берегов, а то и в оба сразу, и застрянут. Зато долететь до них по воздуху на небольшом самолете можно было меньше чем за полчаса. Шарлотт села на один из рейсов в Тёртл-Бей, и ей тут же предстал прекрасный вид с высоты: город, Нарроус с его мостом, открытый океан. Оказавшись над морем, слева она увидела затопленные отмели Кони-Айленда, где со стороны моря стояли в ряд баржи, которые зачерпывали старый песок и перевозили его на север, к новой линии берега. Пролетев затем над синей гладью океана, они вскоре спустились на удивительный зеленый остров – тот был крупный настолько, что в его аэропорту можно было разместить несколько взлетных полос для реактивных самолетов, да только на таких теперь мало кто летал. Городской же самолет, на котором летела Шарлотт, сел на полосу и проехал по ней примерно треть общей длины.

Когда она выбралась из него и оказалась в аэропорту, вид ей открылся такой, что это вполне мог быть и Лонг-Айленд. Никакого ощущения качки, ничего подобного. Это всегда восхищало Шарлотт. Аккуратные небольшие строения вокруг создавали атмосферу настоящего голландского городка.

Но, несмотря на элегантный вид улиц и строений, нетрудно было заметить тревогу в глазах людей, селившихся в общежитиях для беженцев. Шарлотт хорошо знала этот взгляд – ее клиенты всегда так на нее смотрели. Заискивающий, пытающийся зацепить ее своей историей, такой, что у нее никогда не получалось от этого отстраняться. Но и пропускать их отчаяние через себя она не могла, иначе сошла бы с ума – поэтому нужно было соблюдать профессиональную дистанцию. А это ей удавалось, хоть и требовало усилий – именно из-за этого она чувствовала усталость в конце дня и даже в конце часа. Совершенно измотанная, а где-то в глубине и сердитая. Не на клиентов, но на систему, которая привела их к нужде и позволила им достичь такой большой численности.

Итак, сейчас «Новый Амстердам» перевозил людей из Кингстона, Ямайка. Ни у кого из них не было документов, а выглядели они скорее как испанцы, а не ямайцы и говорили между собой по-испански, но на борт они сели именно в Кингстоне. Для Карибов это было нормально. Шарлотт села с ними за стол и стала поочередно слушать их истории, заполняя первичные документы для беженцев. Это позволяло внести их в базы и в итоге помогало им в дальнейшем, даже если изначально у них ничего не было. Она будто бы в самом деле вытаскивала их из моря.

– Не забудьте вступить в Союз домовладельцев, – повторяла она всем. – Это вам будет очень полезно.

Они были благодарны за все, и это тоже отражалось на их лицах, и это тоже было тяжело игнорировать, как и их отчаяние. Людям не нравилось чувствовать себя благодарными, потому что они терпеть не могли обстоятельства, заставляющие их быть благодарными. Так что приятно от этого не было никому. Один человек делал добро для других не ради них и не ради себя. Из этого, казалось, можно было предположить, что причин делать добро не существовало вовсе, однако было ощущение, что это необходимо. Шарлотт делала это из каких-то абстрактных побуждений, считая, что это нужно, чтобы облегчить их первые дни в новом мире. Что-то вроде того. Такая вот сумасшедшая идейка. Она и сама была сумасшедшей, она это знала; наверное, компенсировала этим недостаток чего-то другого. И находила таким образом способ занять чем-то мозг. Это казалось ей правильным. Так часы проходили для нее гораздо интереснее, чем если бы она занималась чем-то другим, как пыталась раньше. Что-то вроде того. Но на исходе дня, пусть даже проведенного на море, под прохладным бризом и под крики чаек, она была готова все бросить.

Но она не могла, и уж точно не на исходе этого дня, когда нужно было лететь обратно, бежать из офиса и добираться домой. Идти пешком некогда – лучше сесть на вапо, а то и поймать водное такси.

Возвращаясь над бруклинской отмелью к авианосцу в Тёртл-Бей, стоявшему на якоре у здания ООН, Шарлотт сидела у окна левого борта и восхищалась видом города в предзакатном свете. Солнце окрашивало каналы, и лес неприметных строений походил на ряды стоячих камней какого-нибудь полузатопленного Авалона. Черные колонны, частично погруженные в воду; вид сюрреалистический, к нему невозможно привыкнуть – он никогда не переставал казаться странным, пусть даже Шарлотт прожила здесь всю жизнь. И все же, несмотря ни на что, когда Шарлотт смотрела на город, ее наполняло ощущение чуда и даже гордости.

Посадка на авианосец. Спуск по пандусу к причалу. Переход маленькими шажками, в окружении толпы людей на переполненный вапоретто, направляющийся в город. Грохотание от причала к причалу, чтение отчетов, пока люди то сходят, то заходят, снова и снова. Она сошла на пристани рядом со своим офисом и заглянула туда, совсем ненадолго.

Когда она уже уходила, ее встретила Рамона с людьми из окружного офиса Демократической партии. Шарлотт пожала плечами, едва не сказав: «Я уже ушла», но прикусила язык. Она не понимала, что эти люди здесь делали. Сойдя на пристань, они спросили, не желает ли она баллотироваться в конгресс от Двенадцатого округа, куда входила затопленная часть Манхэттена и Бруклин. Место этого округа в Конгрессе считалось спорным и уже много лет представляло больше моллюсков, чем людей, да и людьми теми были только нелегальные поселенцы, коммунисты и прочие.

– Ни в коем случае! – ответила Шарлотт, пораженная. – А кандидат от мэра что?

Галина Эстабан выставила своего помощника Танганьику Джона, чтобы тот сменил старого конгрессмена, который, наконец, уходил после многих лет в этой должности. Такой выбор никого не радовал, но в партии существовала своя иерархия: нужно было начинать со дна и подниматься шаг за шагом – школьный совет, городской совет, законодательное собрание штата, а потом, если покажешь преданность команде, верхушка даст тебе партийную поддержку и поможет идти дальше. Такой уклад существовал уже много веков. Иногда бывало, что люди со стороны выражали свое недовольство, а иногда некоторые из них даже разрушали порядок вещей и избирались, но потом их изгоняли из партии, и ничего с этим поделать было нельзя. Так они попусту растрачивали свое время и те небольшие деньги, что удавалось привлечь для поддержки столь донкихотских идеалов.

Но эти люди, что просили Шарлотт баллотироваться, были из партийного офиса, даже из центрального парткомитета, и это слегка меняло дело. А может, и не слегка. Эстабан сама пришла со стороны, чем, пожалуй, это можно было объяснить. Пришла звездой, нарушив иерархию, потом набрала влияния и выдвинула собственного помощника на совершенно левую должность, никак не связанную с ее деятельностью, и это неправильно. А Танганьика Джон был у нее мальчиком на побегушках. Тем не менее выдвинуться против нее было делом проигрышным, а также ужасной тратой времени.

Шарлотт указала на это быстро и вежливо, как только могла, после чего запрыгнула в вапоретто, любезно загромыхавшее в направлении парка, а ее собеседники картинно закричали вслед с отчаянными мольбами.

– Подумай над этим! – громко молили Рамона и остальные, когда вапо двинулся к следующей остановке. Они выкручивали себе руки, будто голодные побирушки.

– Подумаю! – довольно солгала Шарлотт. Все это раздражало ее, но вместе с этим и забавляло. Забавляла даже сама мысль об этой глупости, на которую ей просто не надо было соглашаться, лишь сказав: «Хрен вам!»

Вапо взял влево по 23-й и высадил ее на пристани перед Флэтайроном, где она села в лифт до уровня крытого перехода. Зашагала на запад к Уан-Мэдисону, традиционно ругая его, пока шла по переходу, а потом над 23-й, к своему дому. К себе в комнату она попала как раз вовремя, чтобы успеть переобуться, сгрызть яблоко и умыться. В зал заседаний она вошла, когда там все уже было готово к началу.

Она села, чувствуя себя немного неуверенно, будто была еще на море или в воздухе. Остальные члены совета посмотрели на нее удивленно – видимо, заметив ее неуверенность, – но она ничего не сказала, ничего не стала объяснять и сразу начала собрание:

– Ладно, начнем.

До третьего пункта добрались довольно скоро.

– Итак, это предложение выкупить здание. Что будем делать?

Она посмотрела на остальных, и Дан, бывшая также юристом, сказала:

– Мы обязаны им ответить, официально и с проявлением должной осмотрительности.

– Я знаю. – Шарлотт ненавидела эту фразу – «с проявлением должной осмотрительности», но сейчас было не время на это указывать. Да проявляю я вашу занудную осмотрительность, ага!

– Итак, – продолжила Дана, – договор требует, чтобы мы ставили любые вопросы о собственности на голосование всех членов.

– Я знаю, – ответила Шарлотт. – Но мне интересно, действительно ли это вопрос собственности.

– Что ты имеешь в виду? Они предлагают выкупить здание.

– Вот я и говорю, реальное ли это предложение? Или, может, это какое-то подставное лицо, которое используют, чтобы узнать нашу оценку или вроде того?

– А какое это имеет значение?

– Ну, если это просто проверка ради сравнительной оценки, то мы как правление должны просто отказаться от этого, не вынося на голосование.

– Неужели?

– В каком смысле «неужели»?

– В смысле, ты действительно считаешь, мы можем определить, что это ложное предложение? Еще и с достаточной уверенностью, чтобы отказаться от своей обязанности вынести его на голосование членов?

Шарлотт задумалась.

Пока она думала, Дана продолжила:

– На самом деле, если мы отклоним предложение решением совета, они могут выйти с ним еще раз, и получится, что мы нарушили требование.

– Требование чего – нашего кооперативного договора или городского закона?

– Не знаю точно, может, того и другого.

– Хотела бы я это выяснить, прежде чем мы решим, – ответила Шарлотт. – Мы, наверное, можем отложить еще раз, поизучать этот вопрос, а потом уже действовать?

Говоря это, она чувствовала, что хмурила брови и лицо ее напряжено. Ей так хотелось отклонить предложение, что крутило живот и начинало стучать в висках. Но Дана была хорошим юристом и хорошим человеком, и, наверное, им действительно следовало придерживаться порядка, делать все как должно, чтобы ненароком не дать врагу, или кто это там был, преимущества. Так что Дану стоило послушать.

– Но сегодня мы можем это отложить, немного разузнать, а потом вернуться к вопросу на следующем заседании? Пожалуйста.

– Наверное, – ответила Дана. – Возможно, нам нужно больше информации, чтобы решить. Можем мы поговорить с людьми, которые это предлагают? Узнать, что у них на уме?

– Не знаю. «Морнингсайд» не скажет, кто они. Это мне не нравится. Я хотела бы еще раз попросить «Морнингсайд» дать нам возможность поговорить с этими людьми.

– Давай так и сделаем, а пока отложим рассмотрение. Я предлагаю отложить.

– Поддерживаю, – заявила Шарлотт.

Они отложили вопрос и перешли к следующему.

* * *

На следующее утро Шарлотт, стиснув зубы, позвонила бывшему мужу, Ларри Джекману.

– Привет, Шарлотт, – сказал он. – Что случилось?

– Ты в ближайшее время не собираешься в Нью-Йорк?

– Я здесь сегодня. А что?

– Я бы хотела выпить с тобой кофе и кое-что поспрашивать.

Они начали так встречаться несколько лет назад – время от времени пили кофе, говорили о делах города или о старых знакомых, которым нужна была помощь. Ларри не любил ни одну из этих тем, но всегда соглашался, и у них уже установилась некая традиция вот так встречаться. И сейчас, выдержав краткую паузу, от ответил:

– Всегда рад. Как насчет 4:20, в павильоне в Центральном парке?

Это было одно из их старых мест, и Шарлотт тут же согласилась.

Потом эта встреча на весь день выпала у нее из головы, она погрузилась в работу, а когда вспомнила, было уже четыре часа и нужно было торопиться. Пройти двенадцать кварталов пешком во время прилива никак невозможно, особенно учитывая, что первые три должны быть слегка затоплены. Поэтому она села на такси-глиссер, которое понеслось вдоль Пятой по мелководью, среди бурунов и водорослей, после чего повернуло и высадило пассажиров у плавучего пирса, севшего сейчас на мель посреди улицы в ожидании дальнейшего прилива. Этот быстрый, пусть и дорогой маневр оставил ее всего в пятнадцати минутах ходьбы до Центрального парка. Туда она и побрела, стараясь не нагружать бедро и жалея, что не сбросила больше веса, чем могла бы. Идти было тяжело.

И все же Шарлотт было необходимо пройтись, чтобы собраться с мыслями. Ей всегда было немного не по себе при встречах с Ларри – слишком давило прошлое, и бо́льшая часть этого прошлого была не очень приятна. Хотя, с другой стороны, у них было и много хорошего, даже очень хорошего, если пробраться до этих воспоминаний сквозь массу плохих. Когда они были молодыми влюбленными студентами юридического факультета, хорошим было почти все. Потом наступили годы совместной жизни, и хорошее с плохим так перемешалось, что одно от другого невозможно было отделить; такой просто была их жизнь в те годы – славной, болезненной и в конечном счете разочаровывающей тем, что они так и не смогли ужиться. Не сошлись во взглядах. Никто не сходится полностью, но они, похоже, не могли найти согласия даже в причинах своих разногласий. Они совершенно не разобрались в своих отношениях. А потом плохое и хорошее отделились друг от друга, и они внезапно увидели, что плохого было намного больше, чем хорошего. Во всяком случае, так казалось Шарлотт. Ларри заявил, что готов терпеть небольшие раздоры, а она предъявляла слишком много требований, но, как бы то ни было, в итоге все разладилось. Ни у кого из них больше не осталось чувств, и ко времени расставания, хотя при этом пришлось пережить много горьких и неприятных моментов, самыми сильными ощущениями оказались усталость и облегчение. Но вся та эпоха осталась позади, и у обоих появились новые инкарнации; а будь у них необходимость встречаться, они бы держались любезно, но такой необходимости не было, так как детей они не завели. Спустя несколько лет, когда все эти чувства переросли в грустную ностальгию, у Шарлотт возникло любопытство, жажда узнать, как продолжалась история Ларри. Особенно после того, как он переметнулся в финансовую сферу, поднялся там и стал, как она полагала, и богатым, работая в «Адирондаке», и влиятельным, когда стал главой Федеральной резервной системы. В тот момент ее любопытство перевесило неловкость, и они встретились за кофе.

Но все равно она до сих пор, когда шла увидеться с ним, когда знала, что он будет сидеть с ней за одним столиком, чувствовала дрожь, легкий приступ страха. Как перед ним будет выглядеть она, погрязшая в бюрократии на своей работе, еще и пониженная до должности в государственно-частной общественной организации, где стала юридическим соцработником? Ей не хотелось, чтобы о ней судили таким образом.

– Отлично выглядишь, – проговорил он, когда она села напротив.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Это ты на работе, наверное, научился так хорошо врать.

– Ха-ха, – рассмеялся он. – Скорее, говорить правду. Говорить так, чтобы не пугать людей.

– Вот и я о чем. Кто же испугается правды? И что это за люди?

– Рынок.

– Рынок – это люди?

– Конечно. И еще конгресс. Конгресс – это люди, и они пугаются.

– Но это же у них так всегда? А если ты напуган постоянно, то куда уж хуже-то?

– Они все равно умудряются находить что-то хуже. И становятся гипернапуганными. А иногда доходят до предела и становятся совершенно спокойными. Вот на что я всегда надеюсь. Бывает, так и случается. Хорошие люди встречаются в обеих палатах и по обе стороны от прохода. Только нужно время, чтобы выяснить, кто именно.

– А как же президент?

– Она молодец. Всегда довольно спокойна. И умна. Она собрала достойную команду.

– Это по определению так?

– Ха-ха. Вот всегда приятно встретиться с тобой, чтобы ты меня немного одернула.

– Это просто то, что мне подумалось.

– А ты так и пьешь обезжиренный латте?

– Да, я не меняюсь.

– Я не это имел в виду.

– Разве?

– Ладно, мне просто кажется, что твои кофейные привычки несколько смешанны, хотя, может, я и ошибаюсь.

– В последнее время я люблю американо с эспрессо.

– Ого!

– А что, новая слизистая желудка.

– Операцию сделала?

– Поставили ли мне кольцо? Нет, я и так хорошо себя чувствую, хотя и не осознаю толком почему. Наверное, медитации помогают.

– Медитации?

– Медитации. Я же говорила тебе то ли в прошлый раз, то ли в позапрошлый.

– Я забыл, прости. Так что это такое?

– Это такая медитация осознанности. Я лежу в садах, смотрю на Бруклин и думаю, как много есть на свете вещей, с которыми я ничего не могу поделать. Потом их возникает будто целая вселенная, и тогда мне становится спокойнее.

– Я бы, наверное, уснул.

– Я обычно и засыпаю, но это тоже хорошо.

– До сих пор бессонница мучает?

– Сейчас она у меня как бы сливается со сном. Сон, медитация, бодрствование – теперь все становится одинаковым.

– В самом деле?

– Нет.

Он вежливо улыбнулся. Они отхлебнули кофе, оглядели парк. Осень в Нью-Йорке подходила к концу, листья почти все опали, но некоторые дубы, клены и вязы, высаженные несколько десятилетий назад, стояли в шапках из красных или желтых листьев. Все говорили, что здесь это самое красивое время года, время коротких вечеров и внезапных холодов и того тусклого света, благодаря которым Манхэттен превращался в город мечты, исполненный значимости и драматизма. Единственным местом, где хотелось быть. И они сидели друг напротив друга и здесь, и в других частях Центрального парка, и в других местах города, и так уже почти тридцать лет. Они были как двое гигантов, прошедших сквозь года, пусть даже она была бюрократом, а он главой Федрезерва, и она вдруг поняла, что он считал ее себе ровней.

– Так президент правда такая спокойная, ты думаешь?

– Думаю. Мне кажется, она гнет жесткую линию. И она прогрессивная, насколько это возможно для американского президента.

– То есть не слишком.

– Да, но это тоже важно. Я бы ее поставил в один ряд с Франклином Рузвельтом, Джонсоном и Эйзенхауэром.

– Это все президенты XX века. Здесь можно и Линкольна добавить.

– Да, наверное, если будет повод. Если ей придется действовать в критической ситуации. И мне кажется, ей хочется такой возможности.

– Гражданской войны из-за рабства?

– Ну, какого-то современного эквивалента этому. Я имею в виду, какие-то крупные проблемы. И неравенство, как известно, одна из них. Так что да, думаю, она очень хотела бы сделать что-то серьезное.

– Интересно. – Шарлотт задумалась. – Думаю, раз уж человек оказался достаточно глупым, чтобы стать президентом, он захотел бы сделать и что-то серьезное.

– Пожалуй, да. Соблазн велик. Я имею в виду, ты бы не подумала: «Ну, раз я теперь президент, то буду действовать осторожно и надеяться, что ничего не случится». Не подумала бы, так ведь?

– Не знаю, – призналась Шарлотт. – Это лежит как-то за пределами моих размышлений.

– И когда медитируешь, никогда не задумываешься, что бы сделала, если бы стала президентом?

– Нет. Определенно нет. Но это же ты на нее работаешь. Тебе и надо об этом думать. У нас многие считают, что глава Федрезерва – это одна из ключевых должностей.

Он удивился:

– Мне лестно думать, что ты можешь быть среди тех, кто так считает.

– А как же? Ты ведь меня знаешь.

– Ну да, вроде того.

– Да, знаешь, думаю. Наверное, мы стремились к справедливости тогда, в молодости. Это нас обоих касалось, да?

Он кивнул, глядя на нее с легкой улыбкой. Его идеалистичная бывшая по-прежнему здесь. Он отхлебнул кофе.

– Но потом я влез в финансы.

– Но это же был шаг к власти, верно? К политической экономике, а значит, к власти, а значит, ты так и стремишься к справедливости. Или можешь к ней стремиться.

– Тогда я так и думал, наверное.

– А я всегда это видела. И всегда тебя за это уважала.

– Спасибо. – Он снова улыбнулся.

– Люди лезут в финансовую сферу по разным причинам. Некоторые хотят просто заработать денег, я не сомневаюсь, но ты никогда таким не был.

– Да, пожалуй, не был.

– Я хочу сказать, сейчас же ты федеральный служащий. Значит, зарабатываешь какую-то мелочь по сравнению с тем, что мог бы.

– Это правда. Но мне нечего вообще беспокоиться из-за денег. Так что я не уверен, заслуживаю ли уважения только из-за этого. Зато можно сказать, что власть в определенных случаях интереснее денег. Когда у тебя достаточно денег, например. Такое можно видеть сплошь и рядом.

– Знаю. Но, как бы то ни было, ты уже глава Федрезерва, а это круто.

– Это интересно, врать не стану. И может, круто тоже. У меня такое чувство, будто я должен иметь больше возможностей, чем у меня есть. Как будто Федрезерв управляет собой сам или им руководит рынок или сам мир, а я просто сижу и думаю: давай, Ларри, сделай что-нибудь, измени что-нибудь, но что или как – это как минимум неочевидно. Во-первых, многое зависит от Совета управляющих, от региональных советов. Это не такая уже исполнительная система.

– Да?

– Не такая, как мне хотелось бы. Я чувствую себя больше каким-то советником, чем кем-либо еще.

Шарлотт задумалась над этим.

– Но не просто советником – советником президента и Конгресса.

– Тоже правда.

– А если ситуация станет критической, например если наступит финансовый кризис, то от твоего совета, может быть, будет зависеть все.

Он рассмеялся.

– Тогда мне нужно надеяться, что кризис наступит!

Шарлотт тоже рассмеялась – теперь обоим вдруг стало весело.

– Они бывают раз в десятилетие или около того, так что ты должен быть готов.

– Да, наверное.

Они поговорили на другие темы – о старых друзьях и знакомых тех времен, когда они были вместе. Они оба поддерживали отношения с одним-двумя и теперь делились новостями.

И так пришли к теме о Генри Винсоне.

На самом деле нет. Для Шарлотт было совершенно несвойственно спрашивать Ларри о ком-либо из его знакомых по финансам. Она никогда этим не интересовалась, а Ларри не стремился делиться подробностями своих взаимодействий с ними. Бо́льшая часть этой его жизни проходила после того, как они расстались. Так что ей нужно было еще подумать, как лучше поднять эту тему. Но она нашла способ – якобы заговорить о самом Ларри и возможном конфликте интересов, чтобы он предположил, что она просто пытается выяснить, не наживет ли он себе проблем из-за своих успехов. Это вполне укладывалось в их обычные отношения.

– Тебе когда-нибудь приходилось сталкиваться по работе со старыми партнерами, регулировать их компании? – спросила она.

Он чуть сдвинул брови – обычно-то она такого не спрашивала, – но потом поморщился, будто поняв, что снова оказался ей нужен. По крайней мере, она надеялась, что он подумал именно об этом.

– Я же не глава Комиссии, – указал он, словно парировав выпад.

– Я знаю, но Федрезерв же определяет ставку, а от нее уже зависит все, так? Значит, кто-нибудь из твоих старых партнеров может иметь выгоду от решений, которые ты принимаешь.

– Конечно, – ответил он. – Это естественно для моей работы. По сути, я влияю на всех, с кем когда-либо работал.

– Значит, и на Генри Винсона тоже? А вы же разошлись совсем не гладко?

– Да не особо.

Теперь он смотрел на нее с некоторым подозрением. Он покинул «Адирондак» после того, как совет директоров назначил Винсона генеральным. Однажды он ей признался, что перед советом стоял выбор: либо он, либо Винсон, и на некой конкурсной основе предпочтение отдали Винсону. Ларри оставили финансовым директором, но после такого поражения делать в этой компании ему было особо нечего, тем более что Ларри не нравились многие решения Винсона. Поэтому он ушел и основал собственный хедж-фонд, добился некоторых успехов, а потом был назначен главой Федрезерва – тому способствовала его старая сокурсница по юридической школе, а теперь президент США. Винсон тоже добился успехов в «Адирондаке», а потом и со своим собственным фондом – «Олбан Олбани», после того как сам ушел из «Адирондака». Так что можно сказать, что все закончилось хорошо и оба остались в выигрыше. Как это бывает. Так Ларри и объяснил ей сейчас.

– И все равно, наверное, приятно указывать ему, что делать?

Ларри рассмеялся.

– На самом деле это он мне указывает.

– Да ну!

– Само собой. Снова и снова, постоянно. Хочет ставку то поднять, то опустить.

– Разве это законно?

– Он может ко мне обратиться, как и кто угодно. Это его право, а мое право – его игнорировать.

– Значит, ничего не изменилось.

Он снова рассмеялся.

– Ага.

– Так как это устроено, когда ты сейчас в правительстве и регулируешь их работу?

– Просто я занимаюсь новым. Я не поддерживаю старых связей, да и никто не поддерживает.

– Значит, нет такого, что лиса охраняет курятник?

– Нет, надеюсь, что нет. – Он нахмурился, подумав об этом. – Мне кажется, всем нравится, что и в Федрезерве, и в Казначействе работают люди, которые знают свое дело и могут говорить на доступном языке. Уже одно это большой плюс – что с нами можно общаться.

– Но это же не просто язык, это целое мировоззрение.

– Да, наверное.

– А если ситуация будет критическая, ты не встанешь автоматически на сторону банков и против людей?

– Надеюсь, что нет. Я буду поддерживать Федрезерв.

Шарлотт кивнула, пытаясь принять такой вид, будто поверила его словам. Будто он не ответил только что, что поддержит банки.

Вечерний свет придавал парку оттенок бронзы, отчего все осенние листья и сам воздух отдавали желтоватым блеском. Земля уже находилась в тени. Было свежо, но пока не холодно.

– Хочешь немного пройтись? – спросил он.

– Давай, – ответила она и встала.

Прогулка давала ей возможность показать ему, что теперь она ходит лучше. Если, конечно, он когда-либо замечал, что у нее были с этим проблемы, – хотя вряд ли. Она задумалась, как снова завести разговор о Винсоне. Когда они поднялись и пошли на север по западной части парка, она продолжила:

– Знаешь, что странно, у меня в здании временно жил двоюродный брат Генри Винсона, и недавно он пропал. Мы сообщили в полицию, они стали его искать и выяснили эту его связь с Винсоном.

– Двоюродный брат?

– Родственник. Ребенок брата или сестры кого-то из родителей.

Он попытался ткнуть ее в бок, но она увернулась.

– Просто они узнали об этом помимо всего прочего, – добавила она.

– Это странно. Не знаю, что и сказать.

– Я упомянула об этом только потому, что мы вспоминали старое, вот я и вспомнила о Винсоне, а недавно слышала о нем в связи с вот этим.

– Понятно.

Ларри оставался Ларри и проговорил это так, будто понял больше, чем хотела бы Шарлотт. Раньше они много ссорились, сейчас все это всплывало у нее в памяти. Поэтому они и развелись. Хорошие времена, что этому предшествовали, тоже было тяжело вспоминать, но не настолько. Пока они шли по парковой дорожке, прошлое, все прошлое сразу, никак не шло у нее из головы. Она часто представляла прошлое как что-то выкопанное из земли, где более поздние события накладываются на ранние и сдавливают их, хотя на самом деле было не так. На самом деле каждый его момент находился будто бы прямо перед ней, как в диорамах в Музее естественной истории. Так хорошие времена соседствовали с плохими, сменяя друг друга и сливаясь в испорченную, тошнотворную кашу из чувств. Прошлое.

Верхние этажи сверхнебоскребов, окаймлявших северную оконечность парка, ловили последние лучи солнца. Некоторые окна, выходившие на юго-запад, моргали золотом, а стеклянные стены вокруг них переливались свинцом, кобальтом, бронзой и изумрудом. Защитникам парка приходилось яростно бороться за то, чтобы парк не застраивался: ведь он остался сухим после наводнения, поэтому цена его участка взлетела в десять раз. Но для того чтобы ньюйоркцы сдали Центральный парк, просто затопить Нижний Манхэттен недостаточно. Они пошли на одну уступку, засыпав пруд Онассис[75], так как ощущали, что воды в городе хватало и без него; в остальном же парк оставался лесистым, осенним, таким же, как всегда, будто распростершимся на полу прямоугольной комнаты без потолка и с крутыми стенами. А люди в нем казались муравьями.

Шарлотт заметила что-то по этому поводу, и Ларри, покачав головой, хихикнул.

– Ты, как всегда, считаешь нас какими-то крошечными, – сказал он.

– Неправда! Не знаю, о чем это ты вообще!

– Ох, ладно. – Он махнул рукой, словно говоря, что это не стоит объяснений. Они бы только вызвали лишние возражения. Это же тот самый случай, когда кто-то не соглашается с чем-то очевидным о самом себе. Он не желал в это ввязываться.

Раздраженная, Шарлотт ничего не ответила. Вдруг она ощутила всю тяжесть его покровительственного отношения. Он весь такой снисходительный, важный, занятой мужчина, который нашел немного времени, чтобы вспомнить старую страсть. Для него это была такая форма ностальгии – и она лежала в основе его терпимости. Они распрощались до новой встречи.

– Нужно встречаться чаще, – солгала Шарлотт.

– Несомненно, – солгал в ответ Ларри.

В) Владе

Для некоторых натур этот стимулятор, жизнь в великом городе, становится чем-то столь же обязательным и необходимым, как опиум для пристрастившихся к нему. Он становится для них как воздух, они не могут без него существовать; вместо того чтобы отбросить его, довольствуются голоданием, нуждой, болью и отчаянием; они не обменяли бы даже ветхие и жалкие условия существования в большой толпе на какой угодно комфорт вдали от нее.

Том Джонсон

Сын Дэймона Раньона развеял прах своего отца с самолета над Таймс-сквер.

Владе стал каждый вечер после ужина проводить что-то наподобие полицейского обхода здания, проверяя все системы безопасности и комнаты ниже уровня максимального прилива. А также верхние этажи под причальными мачтами, да и вообще раз уж он стал это делать, то заглянуть куда-нибудь нелишне. Да, его съедало беспокойство, он был вынужден признать это самому себе – только себе и никому другому. Творились какие-то дела, и с этим предложением о выкупе, похожим на враждебное поглощение, следовало считаться, и с возможностью подобных атак. В сфере нью-йоркской недвижимости такое случалось не в первый раз, и даже не в тысячный. Вот он и нервничал, и делал обходы, нося с собой пистолет в кобуре под курткой. Это казалось ему крайностью, но он все равно это делал.

Через пару ночей после того, как они вытащили Роберто в Южном Бронксе, в конце своего обхода Владе вышел из лифта на садовом этаже и прошагал к юго-восточному углу, посмотреть, как там поживает старик. Заглянув через откидную дверцу капсулы, он ничуть не удивился, когда увидел там не только старика, но и Стефана с Роберто. Мальчики сидели на полу возле стопки старых карт.

– Входите, – пригласил Хёкстер и указал на стул.

Владе сел.

– Смотрю, ребята вернули что-то из ваших карт.

– Да, все самые важные, – подтвердил старик. – Для меня это такое облегчение. Смотрите, вот карта Риссе[76] 1900 года. Она получила приз на Всемирной выставке во Франции. Риссе сам был родом из Франции, и когда он привез свою карту в Париж, та произвела сенсацию, люди выстраивались в очередь, чтобы пройтись вокруг нее. Она же была десять футов шириной. Оригинал потом потеряли, но для продажи изготовили вот эту уменьшенную копию. Она мне уж так нравится!

– Красивая, – согласился Владе.

Даже с множеством складок, она передавала ту плотность, сложность и насыщенность, с какой люди заполонили бухту. И те человеко-часы, что ушли на ее застройку!

– А вот карта Боллмана, разве не красота? Посмотрите на все эти здания!

– Вау, – проговорил Владе. На карте был изображен Мидтаун с высоты птичьего полета, и каждое здание было прорисовано отдельно. – Ой, она обрывается прямо на Мэдисон-сквер! Видите, вот кусок Флэтайрона, а нашего здания нет.

– Даже самая верхушка не влезла, видите? Она должна быть прямо рядом с буквой «G» в индексной сетке – вот здесь, кажется.

Владе улыбнулся:

– А продолжения карты нет?

– Думаю, с продолжением была только карта Мидтауна. В любом случае это все, что у меня есть.

– А это что за цветная такая?

– О, вот эта правда что цветная. Это карта комитета Ласка, так называемая карта Красной угрозы. Этнические группы, видите? Где они жили. Где, по идее, должны были появиться все те страшные революционеры.

– Какой это год?

– 1919-й.

Владе посмотрел на их район.

– Вижу, у нас жили, судя по цвету… сирийцы, турки, армяне и греки. Я и не знал.

– В некоторых районах остались те же, что жили тогда, но в большинстве состав проживающих изменился.

– Это точно. Интересно, можно ли составить подобную карту сейчас?

– Думаю, можно, если использовать данные переписи. Но сдается мне, в основном получится та еще мешанина.

– А я не так уверен, – ответил Владе. – Хотелось бы мне на это посмотреть. Но эти, конечно, прекрасны.

– Спасибо. Я так рад, что их вернул.

Владе кивнул:

– Это да. Так вот, я к вам пришел из-за небольшого происшествия с ребятами в Бронксе. Почему вы и мне об этом не рассказали? У вас есть карта, на которой отмечено, где затонул «Гусар»?

Хёкстер бросил быстрый взгляд на мальчишек.

– Мы не могли не рассказать, – объяснил Роберто. – Он меня вытащил.

Старик вздохнул.

– Это не одна карта, – сообщил он Владе. – Есть разные карты тех времен, которые мне помогли. Карта Британского командования – это нечто невероятное. Британцы контролировали Манхэттен всю войну, а их картографы были лучшими в мире на тот момент. Они составляли карты не только для военных целей, но и, похоже, просто чтобы скоротать время. Так вот, на ней видны даже отдельные скалы. Оригинал хранится в Лондоне, но я в детстве срисовал его с фотографии.

– Покажите ему, мистер Хёкстер!

– Ладно, давайте.

Мальчишки достали большую папку, похожую на альбом какого-то художника, и осторожно, будто обращались со взрывчаткой, вынули из него многократно сложенную бумагу. Когда ее развернули на полу, оказалось, что это были два листа, которые вместе занимали прямоугольник размером примерно пять на десять футов. Это был остров Манхэттен, в некоем догреховном состоянии наготы: только немного штриховки в районе деревни в Бэттери, а остальное – девственные холмы и луга, леса и болота, изображенные словно при виде сверху.

– Мать честная! – воскликнул Владе. Сев рядом с картой, он провел по ней пальцем. Территорию, где сейчас находился Мэдисон-сквер, занимало болото, к востоку от которого тянулся ручей, впадавший в бухточку на Ист-Ривере. – Вот красотища!

– Ага, – согласился Хёкстер с легкой улыбкой. – Я сделал эту копию, когда мне было двенадцать.

– А я хочу сделать такую же карту, только современную, – объявил Роберто.

– Серьезная задачка, – ответил Хёкстер. – Но идея хорошая.

– Хорошо, – сказал Владе. – Мне это все нравится. Но давайте вернемся к «Гусару».

Хёкстер кивнул:

– Так вот, эту карту доделали в тот самый год, когда затонул «Гусар». На ней нет Бронкса, зато есть кусок Врат ада. И к счастью, есть еще одна знаменитая карта всей гавани – генплан Манхэттена 1821 года. Его репродукция у меня тоже есть, посмотрите. – Он развернул еще одну карту. – Красиво, да?

– Очень недурно, – согласился Владе. – Не как карта командования, зато какие детали!

– Мне нравится, как тут нарисованы волны, – сказал Стефан.

– Мне тоже, – поддержал старик. – А вот здесь видно, где находился берег, когда затонул «Гусар». Тогда все было по-другому. Эти острова к северу от Врат ада были насыпаны и составляли остров Уорд, а сейчас они полностью под водой. Но тогда существовали и Малые Врата ада, и Бронкс-Крик. А этот островок, Санкен-Мидоу, был приливным островом. На этой карте очень четко отмечены болота, и мне кажется, их нельзя было засыпать. Или можно, но с затруднениями. Так вот, смотрите. «Гусар» врезается в скалу Горшок, тут, со стороны Бруклина, и капитан пытается добраться до Стони-Пойнта, возле южной оконечности Бронкса, где есть пирс. Но все современники утверждают, что сделать этого не удалось и корабль утонул, так что только мачты остались торчать из воды. Некоторые даже сообщают, что люди потом доплыли до берега. У Стони-Пойнта так не получилось бы, потому что между ним и островами Бразер сильное течение, а сам канал слишком глубокий. К тому же они просто не успели бы так далеко проплыть. Очевидцы говорят, что корабль утонул быстрее чем за час. Приливное течение там достигает семи миль в час, поэтому, даже если оно в тот момент было максимальным, они не проплыли бы и до Норт-Бразера, где в 1930-х потом нырял Саймон Лейк[77]. Вот я и думаю, что корабль утонул между этими мелкими скалами, между островом Санкен-Мидоу и Стони-Пойнтом, где позже все засыпали землей. Выходит, с тех пор его искали не в том месте, кроме первого времени, когда из воды еще торчали мачты. В 1820-х британцы протянули под ним тросы, поэтому все и уверены, что там действительно было золото – иначе стали бы они утруждаться! А то, что им позволили там нырять так скоро после войны 1812 года, меня очень удивляет. Но, как бы то ни было, в лондонских морских архивах я тогда же, в молодости, нашел их отчет, и все мои расчеты подтвердились. Вот здесь он и затонул.

Он указал пальцем на крест, который нарисовал карандашом на карте 1821 года.

– А откуда известно, что британцы не достали золото? – спросил Владе.

– Корабль разломался пополам, когда его потянули, а потом у них не оказалось таких навыков ныряния, чтобы достать два маленьких деревянных сундука. Река же мутная и темная, а течения чересчур сильные.

Владе кивнул.

– Я занимался этим десять лет, – сказал он и поиграл бровями перед мальчиками, которые изумились его словам. – Десять лет проработал ныряльщиком в городской службе, пацаны. Вот почему я сразу понял, что вы задумали. – Он посмотрел на Хёкстера: – Так, значит, это вы рассказали ребятам?

– Рассказал, но я не думал, что им нужно туда нырять. Наоборот, я их отговаривал!

Мальчики резко принялись изучать карту 1821 года.

– Ребят? – позвал Владе.

– Ну, – проговорил Роберто, – здесь на самом деле получилось, что как бы одно пошло за другим. К нам попал тот здоровенный металлодетектор, когда его хозяин умер. И мы подумали просто отправиться туда и попробовать его, ну вы понимаете.

– Мы опустили его на дно, где, как сказал мистер Хёкстер, находился «Гусар», и он запикал, – сообщил Стефан.

– Это было здорово! – продолжил Роберто.

– А где нашли водолазный колокол? – спросил Владе.

– Сами сделали, – сказал Роберто.

– Это верхушка зернового бункера с одной баржи, – объяснил Стефан. – Мы видели колокола в магазине для ныряльщиков на пристани «Скайлайн», и они все были похожи на эти пластмассовые верхушки бункеров. Вот мы и приклеили внизу пару обручей от бочек, чтобы придать вес, и еще ушко сверху, чтобы продеть веревку. Ну и все.

Владе и Хёкстер переглянулись.

– Вам следует быть осторожным с этими ребятами, – заметил Владе.

– Знаю.

– В общем, колокол получился, и нам повезло с металлодетектором. Причем металлодетектор показывает, что за металл он нашел! Так вот, это золото.

– Или какой-то другой металл, который тяжелее железа.

– Металлодетектор показал, что золото. И в том месте, где оно должно быть.

– Вот мы и подумали понырять немного, прорыть там асфальт, а он был очень мягкий. И мы поняли, что получится туда добраться. Потом хотели показать мистеру Хёкстеру, что мы нашли, думали, он обрадуется, и там уже продолжать дальше.

Это уже звучало как какой-то альтруизм, подумал Владе. Он строго посмотрел на мальчиков.

– У вас ничего не получилось бы, ребята. Насколько я слышал, корабль лежал на дне реки. Так что, скажем, вам надо было бы спуститься на глубину двадцать футов. Потом ту часть реки засыпали, вместе с кораблем. Тогда тот берег был футов на десять выше уровня максимального прилива. Значит, теперь над кораблем должно быть тридцать-сорок футов земли. А прогрести себе ход под колоколом на целых тридцать футов вы бы никак не смогли.

– Я так и говорил, – заметил Стефан.

– А я считал, что у нас могло выйти, – настаивал на своем Роберто. – Нужно просто долго нырять и раскапывать. Земля под асфальтом должна быть мягкой! У меня очень хорошо получалось!

Остальные пристально смотрели на него.

– Серьезно? – спросил Владе.

– Серьезно! Богом клянусь!

Владе посмотрел на Хёкстера – тот пожал плечами.

– Они показали мне данные детектора, – сказал Хёкстер. – Если все верно, то сигнал действительно сильный и золота там много. Так что я понимаю, почему им так захотелось попробовать.

Владе всмотрелся в карту 1821 года. Бронкс – желтый, Куинс – голубой, Манхэттен – красный, Бруклин – желто-оранжевый. Мэдисон-сквер в 1821 году еще не появилась, но Бродвей уже пересекал в том месте Парк-авеню, а ручей и болото успели осушить. Перекресток был обозначен как какой-то плац, окруженный фортом. До Мета было еще девяносто лет. Великий город, преображающийся сквозь время. Даже поразительно, что все это было нарисовано в 1821 году, когда выше Уолл-стрит еще почти ничего не было. Картография с воображением. Скорее план, чем карта. Люди видели то, что хотели видеть. Как эти мальчишки.

– Я вам вот что скажу, – начал он. – Если вы не против, я могу поговорить на эту тему с моей давней подругой, Айдельбой. – Он замолчал на секунду-другую, сам боясь того, что предлагал. Они не виделись уже шестнадцать лет. – У нее в Кони-Айленде есть грунтоотвозная баржа. С такими отсасывают песок со старых пляжей и перевозят на сушу. И у нее большие возможности под водой. Может, у меня получится уговорить ее нам помочь. Наверное, чтобы она согласилась, придется ей все рассказать, но я ей доверяю, она сохранит это в тайне. Мы с ней прошли через всякое, так что я в ней уверен. – Хотя он мог рассказать об этом и по-другому. – А потом посмотрим, сможете ли вы там что-нибудь найти так, чтобы не утопиться. Что скажете?

Мальчики и старик какое-то время молча смотрели друг на друга, пока, наконец, Роберто не ответил:

– Да, давайте. Попробуем так.

* * *

Взяв мальчиков с собой на Кони-Айленд, Владе решил поплыть на своем катере, хотя лодка, принадлежавшая зданию, была немного быстрее – просто ему не хотелось вносить эту поездку в журнал. О своей 18-футовой моторке с алюминиевым корпусом он даже не сразу подумал – ведь всегда плавал либо в самом Мете, либо по связанным с ним делам, а катер простаивал на стропилах в эллинге. Зато каким удовольствием для Владе было сейчас спустить его, сесть за румпель и зажужжать по 23-й в сторону Ист-Ривер, а потом на юг поперек Аппер-Нью-Йорк-Бей. А когда они вышли из загруженных каналов, Владе перешел на максимальную скорость. Брызг у бортов поднималось немного, зато легкие подскакивания над толчеей в гавани усиливали для них ощущение скорости. Настоящая быстроходка! Это было совершенно особое чувство, и мальчики, судя по их лицам, нечасто его испытывали.

Проход через Нарроус, как всегда, приводил в трепет. Даже после подъема уровня моря на пятьдесят футов мост Веррацано тянулся вверху так высоко, что казался неким памятником, сохранившимся от Атлантиды. И нельзя было не думать о том, что творилось в остальном мире. Владе знал, что там что-то да было, но сам никогда не отправлялся в глубину материка – он ни разу не отдалялся от океана дальше чем на пять миль. Бухта была для него всем, а исполинские артефакты допотопного мира казались чем-то волшебным, словно просуществовавшим с золотой эпохи.

А потом в море. В голубую Атлантику! Волны раскачивали катер, и Владе пришлось сбросить скорость, когда он повернул налево, огибая берег, затянутый теперь белой линией разбивающихся волн. Полчаса они двигались вдоль берега на юго-восток, пока не миновали Бат-Бич, где Владе направил катер строго на юг к Сигейту, району на западной оконечности Кони-Айленда.

Затем они отдалились от Кони-Айленда, полуострова на юге Бруклина в форме головки молотка. Теперь это был усыпанный руинами риф. Они прошли параллельно старому берегу, медленно жужжа на восток и качаясь на волнах. Владе задумался, не восприимчивы ли мальчики к качке, но те стояли в кабине и смотрели по сторонам, явно не чувствуя дискомфорта, который уже слегка ощущал сам Владе.

Руины Кони-Айленда торчали из пены разбивающихся волн – всевозможные обломки и блоки разрушенных зданий, напоминавшие гигантские стеллажи, севшие здесь на мель. Можно было наблюдать, как волна разбивается о первый ряд квартир и крыш, проходит дальше, разбиваясь еще и теряя мощь, пока не врезается во встречную волну и не превращается в белый пенистый хаос шириной в пару сотен ярдов, который далеко, насколько хватает зрения, тянется на восток. Отсюда береговая линия казалась бесконечной, хотя Владе точно знал, что Кони-Айленд достигал в длину всего четырех миль. Но вдалеке, на юго-востоке, виднелась бурлящая вода у Бризи-Пойнта – она обозначала горизонт, и казалось, до нее было много миль. Это была иллюзия, но все равно расстояние выглядело огромным, словно добираться туда на моторке нужно было весь день и вообще они плыли по бескрайнему простору совершенно гигантской планеты. В конечном счете, подумал Владе, необходимо принять, что иллюзия, в общем-то, верна: мир огромен. Так что, возможно, именно сейчас они видели его как должно.

У мальчиков от восхищения округлились глаза. Владе рассмеялся, когда это увидел.

– Круто здесь оказаться, а?

Они кивнули.

– Вы здесь когда-нибудь были?

Они отрицательно покачали головами.

– А я считал себя тут местным, – сказал Владе. – Ну да ладно. Вон видите ту баржу с буксиром, примерно на полпути к Кони-Айленду? Туда мы и едем. Это моя подруга Айдельба так работает.

– Значит, она примерно половину работы сделала? – спросил Роберто.

– Хороший вопрос. Это ее надо спросить.

Владе приблизился к барже. Та была длинная и высокая, и ее сопровождал буксир, казавшийся маленьким на ее фоне, хотя и был куда крупнее катера Владе. Баржа имела причал, к которому смог подойти Владе, и команда причальщиков взяла фалинь и привязала его к утке.

Владе предупредил о своем визите, при этом нервничая так, как не нервничал много лет, и, конечно, Айдельба была здесь. Она стояла позади причальщиков – темная женщина, марокканка по происхождению, все еще стройная, все еще красивая, даже пугающе красивая. Бывшая жена Владе, тот человек из прошлого, о котором он по-прежнему думал, единственная, кто еще был в живых. Самая дикая, самая умная – та, которую он любил и которую потерял. Его подруга по несчастью, спутница в кошмаре на двоих. Ностальгия, боль по утерянному дому. Боль от того, что случилось.

* * *

Айдельба провела их вверх по металлической лестнице к промежутку в гакаборте. С вершины лестницы можно было оглядеть корпус баржи, и они увидели, что та была примерно на треть заполнена влажным светлым песком. Кое-где там виднелись водоросли и грязь, но по большей части это был чистый песок. Гигантская труба, похожая на пожарный шланг, только в десять раз крупнее и усиленная внутренними обручами, свисала с крана на дальнем конце баржи над открытым корпусом и извергала свежий песок, который напоминал скорее влажный цемент. Из внутренностей баржи исходил глухой скрежет вперемешку с высоким завыванием.

– Мы еще вычерпываем чистый песок, – указала Айдельба. – Баржа почти заполнена, так что скоро мы повезем все это на Оушен-Парквей и высыпем его на новый пляж.

– Кажется, что еще много поместится, – сказал Роберто.

– Много, – ответила Айдельба. – Если бы мы вышли в море, баржа вместила бы больше, а так мы поднимемся по каналам к отметке максимального прилива и вывалим его как можно дальше, а потом приедут бульдозеры и распределят его, когда будет отлив. Поэтому мы не можем слишком проседать.

– А куда вы его высыпаете? – спросил Владе.

– Сейчас между авеню Джей и Фостер-авеню. Оттуда убрали развалины и выровняли землю бульдозерами. Половина нашего песка останется чуть ниже минимальной отметки, половина чуть выше. По крайней мере, так планируется. Распределить песок и надеяться, что у отметки прилива образуются дюны, а под отметкой отлива – песчаные отмели. Это важно для экосистемы – только так она получает шанс на рост. Это вообще крупный проект – пляжестроение. Перемещение песка – это только его часть. Причем в некотором смысле легкая часть, хотя это не так уж легко.

– А если уровень воды поднимется еще? – спросил Стефан.

Айдельба пожала плечами:

– Наверное, пляж опять перенесут. А может, нет. Пока же мы должны действовать так, будто знаем, что делаем, так?

Владе сощурился на солнце. Он почти забыл манеру Айдельбы говорить.

– А можно нам поехать с вами посмотреть новый пляж? – спросил Роберто.

– Можно. Потребуется пара часов, чтобы подняться по Оушен-Парквей, а потом еще пара – чтобы разгрузить песок. Наверное, вам лучше поехать за нами на своей лодке, чтобы уехать в любой момент, когда захотите.

– Думаю, мы это сделаем как-нибудь в другой раз, – сказал Владе, – а то не успеем вернуться на Манхэттен к ужину. Поэтому давай мы лучше расскажем, зачем пришли, а потом вы поедете по своим делам, а мы – домой.

Айдельба кивнула. Она по-прежнему не смотрела Владе в глаза. По крайней мере, он ее взгляда не замечал, и от этого ему было грустно.

– Вы должны пообещать, что сохраните секрет, – сказал Роберто.

– Хорошо, – согласилась Айдельба. А потом взглянула на Владе: – Обещаю. Владе знает, что свои обещания я держу.

Владе горько рассмеялся при этих словах, но, когда мальчики встревожились, успокоил их:

– Нет-нет, я смеюсь только потому, что Айдельба меня удивила. Хранить секреты она умеет. Наш секрет она сохранит.

– Тогда ладно, – сказал Роберто. – Мы со Стефаном занимаемся подводными раскопками в Бронксе и думаем, что нашли… э-э… находку, которую хотим откопать, но мы работаем с водолазным колоколом, а копать под ним не получается. Мы пытались, но не вышло.

– Они чуть не утонули, – вырвалось у Владе.

Ребята печально кивнули.

– С водолазным колоколом? – удивилась Айдельба. – Вы что, шутите?

– Нет, с ним правда классно.

– Правда безумно, вы хотите сказать. Я в шоке, что вы еще живы. Вы сознание не теряли?

– Нет.

– А головные боли были?

– Ну да, немного.

– Не врите. Я тоже занималась этим дерьмом в вашем возрасте, но, когда меня вырубило, поняла, что не стоит. И голова у меня постоянно болела. Наверное, потеряла немало мозговых клеток. Из-за этого, думаю, и стала гулять с Владе.

Ребята не знали, что на это сказать.

Айдельба несколько мгновений пристально их разглядывала.

– Так это в Бронксе, говорите?

Они кивнули.

– Это «Гусар», что ли?

– Что?! – вскричал Роберто и зло посмотрел на Владе: – Это вы ей сказали!

Владе отрицательно покачал головой, а Айдельба издала короткий резкий смешок.

– Ладно вам, мальчики. В Бронксе только «Гусар» и раскапывают. Вам следовало бы это знать. А как вы определили, где копать?

– У нас есть друг, старик, который его изучал. У него много карт, и он проводил исследования в архивах.

– И ездил в Лондон.

– Да, а вы откуда знаете?

– Потому что они все ездят в Лондон. Я выросла в Куинсе, помните?

– Ну, он туда поехал и читал всякие записи, видел большую карту и все такое. В общем, он нашел место, а мы отправились туда на лодке и нырнули с металлодетектором, «Голфайер Максимус».

– Хороший инструмент, – признала Айдельба.

– Я не знал, что ты в курсе этого, – проговорил Владе.

– Это было еще до нашего знакомства.

– Когда тебе было десять?

– Где-то так. Я играла в межприливье в Куинсе, и мы занимались всем этим, что делают «водяные крысы». Мы были «мускусными крысами». Я три раза чуть не утонула. Вы, ребята, уже тонули?

Они снова печально кивнули. Владе видел, что они влюбляются в Айдельбу. Он мог наладить с ней связь, и от этого становилось грустнее, чем когда-либо.

– Буквально на той неделе! – уточнил Роберто. – Я застрял под колоколом, но Стефан позвонил Владе, чтобы тот приехал и меня спас.

– Молодец Владе. – По ее лицу пробежала тень, и уже во второй раз Айдельба будто перенеслась куда-то в другое место, и Владе знал, куда именно. Она сделала резкий вдох и сказала: – Значит, вы думаете, что нашли «Гусара».

– Да, у нас был сильный сигнал.

– Показал золото?

– Точно.

– Любопытно. – Она внимательно посмотрела на них, потом снова перевела взгляд на Владе. Он не мог расшифровать выражение ее взгляда, с каким она смотрела на мальчиков, – слишком давно они не виделись. – Что ж, ребята, мне кажется, вы гонитесь за мечтой. Но, черт побери, – мы все так делаем. Это лучше, чем сидеть и ничего не делать. Вот только у меня сейчас нет подходящего снаряжения, чтобы помочь вам там. Эта баржа слишком большая для вашего задания. С ней мы разнесем ту вашу точку. Вам нужен пинцет, а не подъемный кран, понимаете?

– Вау, – проговорил Стефан.

– Понимаем, – сказал Роберто. – Но должно ведь у вас быть что-то для… ну, мелких работ? Неужели у вас такого не бывает?

– Нет.

– Но вы же понимаете, что я имею в виду?

– Понимаю. И да, я могу собрать все, что вам нужно. У вас там есть буй?

– Да.

– Подводный?

– Да.

– Хорошо. Значит, я соберу инструменты, мы выедем на вашу точку в ближайшие дни и высосем все, что там есть, максимум за пару часов. И тогда увидим, что там есть. Это будет весело. Только будьте готовы к тому, что разочаруетесь, поняли? Там уже триста лет все разочаровываются, и вы вряд ли окажетесь теми, кто закончит эту полосу. Но мы все высосем и посмотрим, что там есть.

– Вау! – снова воскликнул Стефан. Они с Роберто были совершенно поражены. И как видел Владе, пропустили предостережение о грядущем разочаровании мимо ушей. И когда окажется, что там ничего нет, будут раздавлены. Но что поделаешь? Айдельба посмотрела на него с легким упреком; сейчас он видел, что она думала о том же, о чем он. Ты обрекаешь их на неудачу, говорил ее взгляд, но что поделаешь. Так оно всегда и случается.

Да, это юность – а они были уже немолоды. Сами же они в юности пережили удар куда более серьезный, чем разочарование от того, что в конце радуги не оказалось горшочка с золотом, – такой удар, что эти мальчики не смогли бы даже представить. И с которым не смогли бы справиться. В общем… с мальчиками все будет хорошо. Со всеми все будет хорошо по сравнению с Владе и Айдельбой. Мальчики даже могли обрести некое успокоение, может быть, и болезненное. Что-то вроде того. Владе тяжело было понять, что думала Айдельба; она была непроницаема, а он был ошеломлен уже потому, что снова ее увидел; он не понимал даже, что чувствовал сам. Словно ему отвесили хорошую пощечину. Ощущение было такое, будто его вынесло на маленькой лодке через Нарроус в Атлантику, только сильнее, страннее.

Г) Амелия

Слониха по имени Топси с Кони-Айленда убила дрессировщика, который жестоко с ней обращался и скормил ей зажженную сигарету, и ее было решено убить. В январе 1903 года Топси казнили электрическим током. Чтобы стать свидетелями казни, в Луна-парке собралось 1500 человек, а Томас Эдисон заснял это и выпустил в том же году фильм «Электрическая казнь слона». Электроды были подсоединены к металлическим ботинкам, привязанным к ее правой передней ноге и левой задней, так, чтобы через ее тело прошло 6600 вольт переменного тока. И сработало.

Амелия, вернув себе контроль над «Искусственной миграцией», следующий день или два занималась тем, что активно ела и успокаивала нервы, оставив включенной только одну камеру и очень мало комментируя, что выглядело более подходящим для кулинарной передачи, чем для шоу о животных. Ее зрители потом обрадуются, что с ней все хорошо, и посочувствуют такому ее посттравматическому поведению. Внизу до самого горизонта колыхались голубые воды Южной Атлантики, напоминавшие ей оттенком Адриатическое море; это был кобальтовый синий с примесью бирюзового, чуть более голубой, чем обычно бывает океан, и блеск отраженного солнечного света теперь остался позади, на севере. Дирижабль ушел далеко в глубь Южного полушария, а голубое к югу становилось темно-голубым, лишь с белыми пенистыми гребнями. Амелия уже миновала Ревущие Сороковые и вошла в Парящие Пятидесятые. Теперь, если она хотела добраться до моря Уэдделла, а она хотела, нужно было взять на запад и запустить все турбовинтовые двигатели на полную мощность, чтобы в Кричащих Шестидесятых сместиться западнее как можно сильнее. Здесь, южнее кончика Южной Африки, где нескончаемую полосу воды и восточного ветра прерывала лишь Патагония, дирижабль естественным образом сносило в сторону Австралии. С этим приходилось бороться, отчего судно постоянно трясло. Будто они качались на тех волнах, что бушевали внизу. Потому что в воздухе тоже носились волны, и теперь дирижабль был вынужден в них лавировать, что часто приходится делать всем судам на этой планете.

Команда поддержки до сих пор не сообщила ей конечного пункта назначения для медведей. Амелия поняла, что там возник некий спор между географами и морскими биологами, они не могли прийти к единому мнению, где именно у медведей будет больше шансов выжить. Восточное побережье Антарктического полуострова нагрелось быстрее и потеряло бо́льшую часть своего льда, чем любой другой регион материка, но каждую четырехмесячную ночь лед простирался далеко в море Уэдделла, а море Уэдделла практически кишело тюленями Уэдделла.

Все это казалось Амелии логичным и правдоподобным, и она продолжала говорить Франсу, чтобы держал курс в ту сторону. Но некоторые экологи возражали и предлагали ей лететь к Земле Принцессы Астрид, на основной части континента. Там были крутое побережье и крупнейшая в мире колония тюленей Уэдделла, плюс подъем глубинных вод, и все это создавало весьма богатую зону обитания – здесь еще и водилось множество пингвинов. А какое классное у этого места было название!

Третья группа экологов, очевидно, считала, что медведей следует выпустить на острове Южная Георгия, и Амелия держала курс на юг, так, чтобы этот остров хотя бы был на виду, просто на всякий случай. Там было гораздо теплее, это даже не полярный регион, здесь намного меньше морского льда, поэтому она посчитала, что ученые, выступавшие за этот вариант, в споре уступят. Если они уже решили бросить вызов естественному порядку настолько, чтобы переселить белых медведей в Южное полушарие, то, казалось, их, по крайней мере, следовало высадить в полярном регионе.

* * *

Когда дирижабль пролетел к востоку от Южной Георгии, что заняло целый день, Амелия почувствовала облегчение: не пришлось высаживать на него медведей. Остров был огромным, с крутыми утесами и там, где его не покрывал снег и лед, зеленым или окутанным облаками, создававшими над ним пухлую шапку, напоминавшую Амелии струйные потоки воздуха, бушевавшие над Гималаями. Выглядел остров очень грозно и совершенно не был похож на западный берег Гудзонова залива. Несомненно, куда лучше медведям было бы жить на антарктическом полуострове.

Звери, похоже, успокоились и мирно сидели в своей зоне. Их побег и остальные приключения, произошедшие с ними, усмирили их и заставили принять свою участь. Некоторые из этих медведей неоднократно нападали на людей в Черчилле и побывали там в медвежьей тюрьме, поэтому вряд ли их беспокоило нынешнее заключение само по себе – скорее волновало ощущение движения дирижабля, несомненно, тревожное для всякого медведя, которому прежде не доводилось летать. Чем бы ни объяснялась их прежняя неугомонность, сейчас они были довольно спокойны. Почти все они проходили перед рентгеновским аппаратом, и по снимкам их скелетов врачи смогли заключить, что переломов у медведей не оказалось. Все шло хорошо.

Через два дня после пролета над Южной Георгией они достигли восточного побережья Антарктического полуострова. Море покрывали отколовшиеся льдины и более высокие обломки ледников, которые часто были кремово-голубого или зеленого оттенка и имели странные плавные формы. И как на морском льду, так и на горизонтальных кусках айсбергов лежали десятки, а то и сотни тюленей Уэдделла. Амелия немного опустила дирижабль, чтобы получше все рассмотреть и поснимать для шоу. Тогда на льду стали видны следы крови, по большей части плацентарной; многие из самок тюленей Уэдделла, похожие на слизней, выложенных на листе белой бумаги, недавно родили, и их потомство (малое, но не слишком) ютилось рядом с ними и сосало молоко. Это была мирная и, можно даже сказать, буколическая картина.

– Вау, вы только посмотрите, – сказала Амелия своим зрителям. – Полагаю, для этих тюленей станет ударом, когда мы приведем к ним хищников, которых они не знали прежде, но зато медведям, знаете ли, это понравится. Да и тюленей постоянно подъедают косатки и, может быть, тигровые акулы или кто-то вроде того. Ой, простите, морские леопарды. Хм-м, интересно, смогут ли медведи питаться и морскими леопардами? Наверное, будет серьезное противостояние. Думаю, мы это еще узнаем. Мы, как всегда, расставим камеры и будем следить за тем, что происходит. Такое ведь случается впервые в истории! Белые медведи и пингвины в одной среде! Удивительное зрелище, если так подумать.

Когда дирижабль приблизился к берегу, Амелия поинтересовалась вслух, получится ли у них точно сказать, где заканчивается морской лед и начинается снег, лежащий на суше; впереди все было белым, за исключением нескольких черных скал вдалеке. Но когда они сместились еще на юго-запад, она увидела, что это несложно: вдоль побережья тянулись черные утесы, а снег за ними отличался оттенком, был более кремовым, что ли, и резко восходил к черным скалам, что возвышались на суше. В море лед был изломан, виднелось много расщелин, где плескалась черная вода, – полярные моряки называли такие проходами. И пока они летели над морем, Амелия смотрела вниз и визжала от восторга: там показалась стая косаток, чуть более темных, чем сама вода, с белыми вспышками по бокам, заметными только когда они, изгибаясь, выпрыгивали над поверхностью. Их было много – штук тридцать. Стая.

– Ого! – воскликнула Амелия. – Надеюсь, мы не упадем в воду, ха-ха! Не то чтобы я вообще хотела упасть. Эй, кто-нибудь, какая здесь черная вода! Вы только гляньте! Небо голубое, и я думала, что цвет океана – это просто отражение неба. Но здесь вода черная. Ну совсем черная. Я надеюсь, картинка это передает и вы видите, о чем я говорю. Интересно, чем это объясняется?

Ее редакторы в студии довольно быстро предположили, что вода выглядела такой черной потому, что дно здесь находилось очень глубоко, даже рядом с берегом; а еще в ней не было ни минералов, ни органических материалов, поэтому можно было смотреть очень глубоко, туда, куда не проникал солнечный свет. Таким образом, с воздуха было видно не что иное, как сама чернота океанских глубин!

– О боже, это та-а-ак трипово! – воскликнула Амелия. Это была одна из ее характерных фразочек, казавшаяся спорной – то ли как приевшееся старомодное клише, то ли как обаятельный амелизм, но, как бы то ни было, Амелия не могла ее удержать – просто говорила то, что чувствовала. Черный океан под голубым небом! Та-а-ак трипово! Они больше не были в Канзасе. И это была еще одна полезная фразочка. Потому что в Канзасе они оказывались крайне редко.

В действительности же это было только начало. Чем ближе они подбирались к самому полуострову, тем более крупным и диким тот оказывался. Утесы и обнаженные пики заметно чернее океана, тогда как снег ослепительно-белый, как безе. Подножье скал покрывала белая филигрань, выглядевшая так, будто там разбились и в тот же миг застыли волны; вероятно, это служило результатом того, что волны выплескивались в воздух и каждая добавляла тонкий слой воды, позже замерзавшей, к тому, что там уже было, и эти арабески отличались серым оттенком от белого гладкого безе, покрывавшего поверхность над утесами. В глубине суши, может, километрах в десяти – расстояние определить было трудно, – из бело-голубой поверхности торчали черные пики, снег был кремово-белым, ледяные поля – голубыми, изборожденными трещинами. Эти-то голубые участки оказались обнаженными кусками ледников, редких здесь, но все еще огромных по размерам.

Это и был их пункт назначения, сообщили Амелии. Она полетела в глубь материка, чтобы получше рассмотреть черные пики, большей частью погруженные в воду и похожие на размытые пирамиды. В их черных формах имелись горизонтальные полосы красной породы, в которых кое-где виднелись червоточины.

– Черная порода – это базальт, а красная – долерит, – повторила Амелия сообщение своих редакторов. Она сначала слушала их, а потом говорила то же самое, но своими словами, такова была ее обычная манера. – Эти пики – часть хребта Вегенера, названного в честь Альфреда Вегенера, геолога, который указал, что Южная Америка хорошо сочетается с Западной Африкой, а это позволяло предположить наличие континентального дрейфа. А я всегда замечала это в детстве! Над ним же люди посмеялись, но, когда теория тектонических плит подтвердилась, его реабилитировали. Это было как «Оу! Разуйте глаза, народ!». Вот и я думаю, что иногда стоит обращать внимание на очевидные вещи. Я же постоянно так делаю, верно? Хотя и не знаю, назовут ли потом горный хребет в мою честь.

Земля вздымалась перед ними, будто на черно-белой фотографии какой-то более холодной и колючей планеты.

– Эти пики достигают примерно пяти тысяч футов, и они всего в нескольких милях от берега. Мы надеемся, что наши медведи смогут использовать пещеры в этих долеритовых слоях. Так они будут жить примерно на той же широте, что и в Канаде, а значит, световой цикл особо не изменится. А еще на этом полуострове работают аргентинцы и чилийцы – они пытаются восстановить на вновь открывшихся землях древние буковые леса. Здесь уже есть мхи, лишайники, деревья, насекомые. Плюс, конечно, в море полно тюленей, рыбы, крабов и всяких других. Это очень богатый биом, пусть даже по виду не скажешь. То есть выглядит он совсем как какая-то пустошь! Вот мне здесь вряд ли хорошо бы жилось! Но вы же понимаете, белые медведи привыкли выживать в полярной среде. Это даже удивительно, если учесть, что они – тоже млекопитающие, как и мы. И кажется, млекопитающие не способны здесь выжить, да?

Редакторы напомнили ей, что тюлени Уэдделла тоже были млекопитающими, и ей пришлось признать, что они правы.

– Хотя млекопитающие способны почти на все, что угодно, это я пытаюсь сказать, – добавила она. – Мы просто удивительны. Давайте всегда будем об этом помнить.

Осмотрев потенциальные зимние берлоги с максимально близкого расстояния, на какое только можно было подойти на дирижабле, Амелия повернула обратно к берегу. Легкий катабатический ветер помогал им спускаться над склоном, и дирижабль покачивался и дрожал на лету. Из гондолы доносился приглушенный рев встревоженных медведей.

– Не волнуйтесь, просто ждите! – крикнула Амелия вдоль коридора. – Еще несколько минут, и мы сядем. И это будет для вас сюрприз!

Совсем скоро дирижабль очутился за береговой линией, с некоторым дрожанием развернулся против ветра и начал спуск. Местность выглядела многообещающей: открытый проход в морском льду, забитый айсбергами, а за ним еще морской лед и потом, наконец, открытое море, черное как смоль. Морской лед усеивали тюлени Уэдделла, их детеныши, их кровь, моча и экскременты. Между тем из этого льда земля вздымалась не крутыми утесами, а как бугристые холмы, которые давали медведям возможность прятаться, выкапывать берлоги, подкрадываться к тюленям и спать. Все выглядело очень перспективно, по крайней мере для медведей. Для людей же это был самый холодный круг ада.

Она сбавила высоту, выстрелила в снег якоря, похожие на арбалетные стрелы, и с помощью лебедки опускала дирижабль до тех пор, пока гондола не коснулась снега. И теперь час настал. Она проверила ряд камер, чтобы успокоить своих техников, а потом не смогла удержаться от того, чтобы не спрыгнуть на снег. Пару секунд ей казалось, что все не так плохо, но потом холод так глубоко в нее въелся, что она закричала от шока. Глаза наполнились слезами, и те мгновенно застыли на щеках.

– Амелия, тебе нельзя там быть, когда выйдут медведи.

– Знаю, я просто хотела поснимать снаружи.

– У нас для этого есть дроны.

– А я хотела посмотреть, каково здесь.

– Ладно, но возвращайся внутрь, чтобы мы могли выпустить медведей и поднять тебя обратно в воздух. Для судна опасно стоять привязанным на земле при таком ветре.

Амелия чувствовала, что ветер был не настолько сильным, хотя и такого хватало, чтобы пронизывать ее одежду и вызывать дрожь по всему телу.

– Ну и холодрыга! – воскликнула она, а потом, в угоду зрителям, добавила: – Ладно, ладно, я захожу! Но здесь очень бодряще! Медведям точно понравится!

Затем она взобралась по ступенькам в маленькую предкамеру гондолы, вроде воздушного шлюза, и, немного спотыкаясь, зашла внутрь. Там оказалось очень тепло по сравнению с тем, что снаружи, и это ее взбодрило. Взойдя на мостик, Амелия сообщила об этом своей команде, а потом приникла к окну на той стороне, где находилась дверь, из которой должны были выйти медведи.

– Ладно, я готова, выпускайте их!

– Ты сама управляешь дверью, Амелия.

– А, ну да. Ладно, выпускаю!

И она надавила на двойные кнопки, открывавшие наружные двери медвежьего блока. Судно затрясло теперь не только от ветра, но и от выбегающих из него медведей, и Амелия завизжала.

– А вот и они, как волнующе! Добро пожаловать в Антарктиду!

Огромные белые медведи убежали прочь, уверенные и мощные на вид, желтоватые на фоне снега, с любопытством принюхиваясь к морю. Неподалеку от берега, сразу за узким черным проходом, на морском льду расположилось множество тюленей Уэдделла, среди которых было немало кормящих самок с детенышами. Будто гигантские слизни с кошачьими мордами. Даже пугающие на вид. Но медведей они не испугались – с чего им было их бояться? С одной стороны, медведи теперь были почти незаметны – даже Амелия видела их только мельком. С другой – тюлени никогда не видели белых медведей и даже не подозревали об их существовании.

– Юху, я их уже и не вижу. Ой, божечки, эти тюлени в беде! Видимо, динамику популяций здесь еще здорово потрясет! Но вы знаете, как это происходит: колебание числа хищников и жертв имеет весьма четкую направленность. Количество хищников скачет вверх-вниз вслед за добычей, выражаясь на графике в виде синусоиды. А тюленей, как мне кажется, здесь миллионы. Судя по всему, жизнь в Антарктическом прибрежном биоме процветает. И медведи, надеюсь, от этого выиграют и присоединятся к другим высшим хищникам в этой счастливой гармонии, в этом круге жизни. Пока же давайте наберем немного высоты и попробуем что-нибудь рассмотреть.

Она нажала на кнопку отцепления анкеров, и те взорвались, освободив дирижабль. «Искусственная миграция» взмахнула вверх, накренившись на ветру и быстро вырвавшись к морю. Амелия развернула судно против ветра и выглянула вниз. Белое побережье, черно-белые проходы, белый морской лед, черная открытая вода – все ярко блестело в свете низкого солнца. Расплывчатый горизонт, над ним – белое небо, в зените – молочно-голубое. Шесть медведей совершенно невидимы.

Конечно, к каждому прикрепили радиопередатчик и несколько мини-камер, и зрители Амелии могли увидеть, как звери зажили своими новыми жизнями. Их ждало включение в число множества других животных, которых она переселила в биомы, где им было лучше. В облаке существовал сопутствующий ресурс – «Животные Амелии», он пользовался большой популярностью. Ей самой было любопытно, как у них сложится жизнь.

* * *

Она летела домой и уже почти достигла экватора, когда на экране у нее возникла Николь. Вид у нее был расстроенный.

– В чем дело? – спросила Амелия.

– У тебя видео с медвежьих камер включено?

– Нет, а что? – Она включила, но там ничего не было. – Погоди, что случилось?

– Мы не уверены, но вроде бы они отключились все одновременно. А на некоторых было видно что-то, похожее на взрыв. Вот.

Она что-то нажала, и Амелия увидела Антарктический полуостров и морской лед – а потом яркий белый свет и больше ничего.

– Подожди, что это было? Что это было?

– Мы точно не знаем. Но сейчас приходят сообщения, что это было что-то вроде… какого-то взрыва. Есть даже канал от кого-то… ООН? Бюро атомных ученых?.. Может, израильская разведка? Короче, в облако выпустили заявление от какой-то Лиги защиты Антарктики, которая взяла на себя ответственность за это. А, вот оно. Какой-то небольшой ядерный инцидент. Что-то вроде маленькой нейтронной бомбы, так они говорят.

– Что? – вскричала Амелия. Она невольно уселась на пол на мостике. – Какого черта? Они что, взорвали моих медведей?

– Возможно. Слушай, мы считаем, что тебе лучше сесть в ближайшем городе. Это похоже на новый уровень протеста. Если это кто-то из зеленых, они могут преследовать и тебя.

– На хрен их! – крикнула Амелия и ударила ногой по стоявшему рядом столу, а потом заплакала. – Я им не верю!

Николь не отвечала, и Амелия вдруг поняла, что их разговор вещался зрителям. Она выругалась и, не обращая внимания на возражения продюсера, оборвала связь. А потом села и разрыдалась.

* * *

На следующий день Амелия встала перед одной из своих камер и включила ее. Она не спала всю ночь, а в какой-то момент после восхода, показавшегося ей атомным взрывом на восточном горизонте, решила, что хочет обратиться к своей аудитории. За завтраком она все обдумала и теперь чувствовала себя готовой. Никакой связи со студией – ей не хотелось общаться с редакторами.

– Итак, – произнесла она на камеру, – сейчас происходит шестое массовое вымирание в истории Земли. Мы сами стали его причиной. Пятьдесят тысяч видов исчезли, и мы сейчас рискуем потерять большинство земноводных и млекопитающих и всех птиц, рыб и пресмыкающихся. С насекомыми и растениями дела обстоят лучше только потому, что их уничтожить сложнее. Это катастрофа, просто позорная катастрофа.

Поэтому мы должны позаботиться о здоровье нашего мира. У нас плохо получается, но мы обязаны это сделать. Это займет больше времени, чем мы проживем. Но это единственный путь. Именно этим я и занимаюсь. Знаю, моя передача – лишь малая часть процесса. Знаю, это просто глупое облачное шоу. Я это знаю. Я знаю даже то, что мои собственные продюсеры вовлекают меня в эти мелкие псевдочрезвычайные ситуации, которые придумывают, считая, что это повышает наши рейтинги, а я мирюсь с этим, потому что думаю, что может быть полезно, пусть даже иногда пугает меня до смерти и иногда бывает позорным. Но пока это заставляет людей задумываться об этих проектах, оно помогает делу. Это часть чего-то большего, что нам необходимо сделать. Вот что я об этом думаю, и я готова на что угодно, чтобы у нас получилось. Я готова висеть голой, если надо, головой вниз над водой, полной голодных акул, и вы знаете, это правда, потому что такое уже было в одном из самых популярных моих эпизодов. Может, оно и глупо, что все должно быть так, может, я и сама глупая, раз это делаю, но главное – это заставляет людей обращать внимание, а потом действовать.

Так, смотрите. Сейчас у нас хаос. Генетически модифицированные продукты выращивают органическим способом. Животные из Европы спасают ситуацию в Японии. Существуют помеси всех возможных видов. Это мир полукровок. Мы смешиваем все подряд уже тысячи лет – травим одних и кормим других, перемещаем все повсюду. Мы занимаемся этим с тех пор, как люди покинули Африку. И когда это тревожит людей, когда они начинают настаивать на чистоте какого-нибудь отдельного места или момента во времени, это сводит меня с ума. Я этого не выношу. Наш мир – мир полукровок, и к какому моменту вы ни привяжетесь – это будет просто один момент. Это бред – хвататься за него и говорить, что этот момент чистый и священный и нельзя пытаться что-то изменить.

И знаете что? Я встречалась кое с кем из этих людей – они приходят на мои встречи и бросают в меня что-нибудь. Яйца, помидоры… камни. Кричат ужасные злые слова. И пишут даже еще худшие из своих нор. Я наблюдала за ними и слушала. У них больше денег и времени, чем им на самом деле нужно, и поэтому они сходят с ума. И думают, что все остальные не правы, потому что не так чисты, как они. А они просто сдвинутые. И я их ненавижу. Ненавижу их самоуверенность в этой так называемой чистоте. Я лично видела, насколько они самоуверенны. Они очень самоуверенны. А я ненавижу самоуверенность. Ненавижу чистоту. Никакой чистоты нет и быть не может. Это просто идея в головах религиозных фанатиков, людей, которые убивают, потому что они якобы такие хорошие и праведные. Их я тоже ненавижу. Если кто-то из них слушает меня сейчас, то идите вы куда подальше. Я вас ненавижу.

И вот сейчас появилась эта группа, которая заявляет, что отстаивает чистоту Антарктиды. Последнее чистое место, как они его называют. Главный в мире национальный парк, говорят они. Но нет. Это все не так. Это маленький круглый материк на Южном полюсе. Он, конечно, ничего, но ничем не чище и не священнее, чем любое другое место. Это только у кого-то в головах. Антарктида – просто одна из частей света. Когда-то там были буковые леса, динозавры и папоротники, там были дикие джунгли. И когда-нибудь они появятся там снова. Между тем, если тот материк может послужить домом для белых медведей, спасет их от вымирания, пусть он им и станет.

И да, я ненавижу этих убийц медведей. Надеюсь, их поймают и посадят за решетку, а потом заставят восстанавливать какую-либо местность до конца своих дней. И если люди посчитают нужным, я перевезу еще белых медведей. Только на этот раз мы их защитим. Никто не доведет их до вымирания только из-за бредовых идей о чертовой чистоте. Это неправильно. Пошли они в задницу со своей чистотой! Медведи важнее всех этих чокнутых идей.

Д) Гражданин

Languidezza per il caldo (вяло, из-за жары)

Из инструкции Вивальди к концерту «Лето» серии «Времена года»

Зима приходит из Арктики и обрушивается на Нью-Йорк, и он внезапно становится похожим на Варшаву, Москву или Новосибирск, с небоскребами в стиле социалистического реализма, мрачными и напыщенными, возвышавшимися на фоне непогоды, как колонны между землей и быстрыми низкими облаками. И этот серый потолок ползет на юг, плюясь крупой, которая пробивается сквозь более медленные снежинки, что кружат и тают у вас на очках, как бы низко вы ни натянули шляпу. Если, конечно, она у вас есть; многие ньюйоркцы не носят их даже в бурю, оставаясь полностью в черном, как менеджеры, бариста или простые американцы, но они всегда в костюмах. Каждый из жителей Нью-Йорка играет свою роль, защищаясь от бури лишь длинным шерстяным пальто или кожаной курткой без утеплителя, причем многие крепкие пацаны и девчонки так и остаются в голубых джинсах – самом бесполезном подобии одежды, которая годилась только для того, чтобы принимать ценимую столь многими позу курильщика. Да, для ньюйоркцев одежда в большей степени, чем для других, имеет семиотическое значение, выражающее твердость, презрение, элегантность или равнодушие, и все это придает им особый нью-йоркский вид, так что они частенько умирают у дверей, пытаясь вынуть ключи из карманов; да, весной, когда тают сугробы, обнаруживается немало трупов ньюйоркцев, и у всех такой всполошенный и возмущенный вид, будто они спрашивают: «Как так, неужели такое возможно?»

Некоторые, несмотря на свои придурковатые наряды, переживают бури. Такие передвигаются по городу, засунув руки в карманы, потому что носить перчатки удосуживается лишь тот, кто работает на улице. Они пригибают свои непокрытые головы и спешат из одного здания в другое, охотясь за ирландским кофе, чтобы оживить свои пальцы и разогреться достаточно, чтобы перестать дрожать и набраться сил для дороги домой. Можно взять такси, но они, конечно, этого не делают: такси для туристов, тупых менеджеров или тех, кто конкретно напутал что-то в своем графике.

Гудзон в эти непогожие дни весь серый и изрезан пенистыми гребнями волн. И таким он останется, пока не замерзнет, под низкими облаками на угольном небе, подчеркнутом белыми снежинками, что кружатся перед каждым окном, а потом падают на улицы и сиюминутно тают. Выглянув из окна над шипящей батареей, сквозь решетки пожарных лестниц, можно увидеть крышки мусорных баков, которые белеют первыми, и улицы еще какое-то время просто усеяны белыми квадратиками или кружками; затем снег охлаждает землю настолько, что перестает таять, и все плоские поверхности быстро обращаются в белое. Город становится кружевом из вертикальных черных и горизонтальных белых линий, переплетенных вместе, баухаусовской[78] абстракцией самого себя, красивым, даже несмотря на то, что люди никогда не поднимали на эту красоту взгляда и одевались так нелепо, словно желали, чтобы каждая прогулка в магазин на углу становилась худшим путешествием в истории, но это удавалось лишь последним сумасбродам и неудачникам.

Потом, после бурь, в серебряном блеске поздней зимы, холод может заморозить все вокруг, превратив каналы и реки в большие белые полотна, а сам город – в ледяное изваяние самого себя. Затем неизбежно волшебная прохлада отступает, и внезапно приходит весна: все черные деревья обрастают зеленью, воздух становится чистым и вкусным, как вода. Вы пьете воздух, как воду, завороженно наблюдаете за этой зеленью; это может продлиться примерно неделю, а потом вас раздавит потрясающее лето с его резкими запахами и теплыми каналами, пахнущими, будто суп из сбитых на дороге животных. Вот почему жить на полпути между экватором и полюсом в восточной части крупного материка так хорошо – вы имеете максимально разнообразную погоду, всевозможную дрянь день за днем. Здесь и холод, как возле полюса, и жара, как в тропиках. В каждом глотке воды – холера, в каждой царапине – гангрена, и москиты пищат, будто крошечные дроны, созданные неким злобным гением, решившим стереть человеческую расу с лица земли. Вы молите зиму вернуться, но она не слушает.

Потом наступают дни, когда грозовые фронты, тяжелые, как свинец, вырастают до того, что даже сверхнебоскребы кажутся маленькими, и из днищ этих семидесятитысячефутовых громадин выпадают дождевые капли, здоровенные, как обеденные тарелки, и по поверхностям каналов расходится рябь, воздух охлаждается, и все снова возвращается к обычной зловонной сырости, нелепой, преступной сырости, а воздух становится таким горячим, что асфальт плавится и потоки тепла восходят по всему городу, будто дым над барбекю.

Потом наступает сентябрь, и солнце смещается к югу. Да, осень в Нью-Йорке – прекрасная песнь города и прекрасное время года. Не просто облегчение после безумных крайностей зимы или лета, но и этот яркий косой свет, и ощущение, что в определенные моменты этот свет пронизывает все вокруг… Вы думали, будто сидите в гостиной, а потом ни с того ни с сего вам между зданиями открывается вид на реку, на пестрое небо над головой, и вы вдруг поражаетесь, осознавая, что живете у планеты на боку, что великий город – это еще и великая бухта великого мира. В те золотые мгновения даже самый трезвомыслящий гражданин, самый приземленный городской обитатель, который, быть может, останавливается только перед светофором, окажется пронизанным этим светом, глубоко вдохнет воздух, увидит пейзаж так, будто в первый раз, и прочувствует быстро, но глубоко, что это значит – жить в таком странном и в то же время великолепном месте.

Е) Инспектор Джен

К этому нужно было сначала привыкнуть, но теперь я нигде не ощущаю себя свободнее, чем в Нью-Йорке посреди толпы. Здесь никогда не почувствуешь себя раздавленным, но испытать муки одиночества можешь.

Жан Поль Сартр

Бывало, Джен задумывалась о мотивах, которые, как ей казалось, она видела: не вынуждают ли ее эти мотивы посылать своих людей на задания и самим создавать эти самые мотивы. Возможно, здесь снова дедукция противопоставлялась индукции. Было так трудно сказать, чем занималась Джен, что она часто путала эти два понятия. Идея к улике, идея к идее – какая разница. Бывало, Клэр возвращалась со своих ночных занятий по диалектике, и то, о чем она говорила, было очень похоже на суждения Джен. Но Клэр также жаловалась, что одна из диалектических черт диалектики заключалась в том, что она, эта черта, никогда не могла быть закреплена одним определением. Как сигнал светофора: когда вы останавливаетесь, он предлагает идти; когда идете – требует притормозить и остановиться, но только на какое-то время, после чего снова предложит идти. Однако вам вообще не положено ориентироваться на светофоры – нужно смотреть шире и пытаться находить обходные пути. И при этом попадать туда, куда нужно.

Джен ломала голову, размышляя обо всем этом, пока шла по крытым переходам над затопленным городом, от одной станции к другой, от одной проблемы к другой. Сегодня она решила поискать новый кратчайший путь – из своего офиса в приемную мэра в небоскребе на Колумбус-Сёркл. Она шагала по прозрачным трубам, пересекая графеновые пролеты, то слоном, то конем по трехмерной доске. Совершая диалектическое продвижение над каналами Нижнего Манхэттена, это утро выглядело серым и неподвижным под низким потолком из облаков. Начало декабря, наконец холодало. На Восьмой авеню она спустилась на землю и пошла в гору по людным тротуарам, что вели от зоны межприливья на север. Мэр Эстабан проводила какую-то церемонию для других мэров, приехавших из удаленных от моря городов, и инспектор Джен решила помахать там флагом полиции Нью-Йорка.

Сама Джен к этой тусовке не принадлежала. Она бы скорее общалась под водой с Элли и ее компанией, честно и открыто обмениваясь мнениями с обычными «водяными крысами» и игнорируя различные непотребства, творящиеся по углам. Но политики и бюрократы, в верхушке иерархии аптауна, заставляли ее всегда быть настороже. И утомляли ее. Она также знала, что многие из них были преступниками куда большего масштаба, чем ее подводные знакомые, и в случаях с некоторыми у нее имелись даже доказательства нарушений ими закона, которые она хранила, чтобы воспользоваться в подходящий момент. Здесь она рассуждала так же, как о подводном мире: нынешние люди были лучше тех, кто мог прийти на их места. Или же она просто ждала момента, когда это принесет максимальный эффект. Это ожидание всегда тревожило, потому что она понимала, что принимает субъективные решения, которые ей принимать не положено. По сути, не пуская в ход то, что имела, она сама становилась частью порочной системы, с ее непотизмом и коррупцией. И это происходило постоянно. Если она чувствовала, что человек наносит лишь малый вред, то, прижав его к стенке, можно только ухудшить ситуацию в Нижнем Манхэттене, поэтому она прятала доказательства в карман и ждала лучшего времени. Казалось, что так лучше всего. Иногда она замечала в делах признаки того, что таким образом нью-йоркская полиция поступала и прежде, задолго до ее рождения. Полиция Нью-Йорка, великий арбитр. Потому что закон – это очень человечное понятие, с какой стороны на него ни взгляни.

Итак, Джен была одним из наиболее выдающихся инспекторов города, известной в даунтауне и в тех частях облака, которые интересовались работой полиции. Пожимала руки и общалась с мэром, уже давно смирившись с этой стороной своей работы. Также она усовершенствовала свой метод решать задачи, и он, по сути, заключался в том, чтобы просто разыгрывать фильм-нуар. Внимательно разглядывать людей, сохранять каменное лицо. Эта привычка в сочетании с ее ростом, шесть и два[79] в туфлях с самыми толстыми подошвами, давала ей все, что нужно, чтобы стоять на своем. А иногда, что она была только рада отметить, ей удавалось даже больше – она могла еще и стращать. И при случае играла эту роль весьма усердно. Высокая, крепкая, строгая темнокожая женщина-полицейский, настоящая Октавиасдоттир. С другой стороны, это был Нью-Йорк, где свои роли усердно играли все и многие также считали себя героями нуара. По крайней мере, создавалось такое впечатление. Нью-Йоркский нуар, классика. Осторожно, детка!

Мэр занимала почти всю новую высотку к северу от Колумбус-Сёркл, за собственные средства сделав из нее не только официальную резиденцию для приемов, но и личное жилье. Так что теперь Джен поднималась по широкой лестнице к мезонину медленно, будто патрульный с ищейками. По пути она коротко здоровалась со знакомыми и кивала людям, которые обслуживали мероприятие. Затем встала возле двери, прислонившись к стене, потягивая невкусный кофе и глядя куда-то вдаль, словно была готова вот-вот уснуть на ногах. И простояв так немного, чуть не уснула на самом деле. Когда мэр вошла в зал вместе со своей свитой, Джен, не сдвинувшись с места, наблюдала, как толпа собралась вокруг нее, а потом рассеялась, чтобы мэр смогла совершить свой обход. Похоже, среди присутствующих был и Арне, глава «Морнингсайд Риэлти», серьезная шишка. Болтал с группой из кластера Клойстер. А люди из Денвера, казалось, чувствовали себя не в своей тарелке.

Галина Эстабан, как всегда, излучала харизму. К своим сорока пяти она побывала и облачной звездой, и губернатором штата Нью-Йорк. Джен она чем-то напоминала Амелию Блэк – наверное, своей легко добытой славой. Она была будто старшая латиноамериканская сестра Амелии, которая получала высокие отметки и любила учиться. Пять футов пять дюймов[80], и то на каблуках, вьющиеся каштановые волосы, широкое сияющее лицо. Красивая, то ли как коренная американка, то ли как метиска. Глаза будто лампы. Легкая улыбка, глядя на которую не верилось, что та адресована вам.

Увидев Джен, она тут же направилась к ней, к самому любимому человеку в помещении или даже к самому важному. Джен едва сдержала улыбку, заметив, что Галина Эстабан действительно уделывала всех в своем умении делать людям приятное. Если вы улыбаетесь и киваете ее напыщенным речам, вы становитесь соучастником ее популярности. Однако в этом случае Джен знала, что все это было всего лишь игрой. Джен однажды посадила за решетку одного из любимых помощников Эстабан, который брал откаты от застройщика аптауна, и было довольно очевидно, что Эстабан не могла об этом не знать. Галине не хотелось мириться со столь поспешным уходом этого помощника, и она подло попыталась отыграться на людях, которые поддерживали Джен в управлении полиции, а потом провела несколько ударов по их облачной инфраструктуре, что было действительно подлой местью – ведь полиция Нью-Йорка понесла материальный ущерб. В итоге они друг друга возненавидели. Но Нью-Йорк должен произвести потрясающее впечатление на представителей Денвера, и следовало соблюдать приличия, не то облако быстро наполнилось бы туманом из таких вызывающих домыслов, что после этого им не видать своих должностей. Поэтому они вели себя мило.

– Я не знала, что вы будете здесь, – сказала Эстабан.

– Ваши люди попросили меня прийти.

– И с каких пор это стало иметь для вас значение?

– О чем это вы? Я всегда прихожу, когда меня зовут.

Эстабан весело рассмеялась. Со стороны это выглядело, будто они получают удовольствие от общения друг с другом.

– Сомневаюсь, что вас кто-нибудь звал. Ну действительно, с какой стати?

– Ну, раз уж вы спросили… Я слышала, что в межприливье сейчас что-то творится. Незатребованные предложения выкупа зданий вперемешку с угрозами и актами саботажа. И какие-то махинации с тамошними жителями. Вот я и подумала, что стоит узнать, не слышали ли ваши сотрудники что-нибудь по этому поводу. Ведь обычно вы держите руку на пульсе города, а тут уже люди начинают беспокоиться.

Мэр повернулась к Танганьике Джону, одному из своих приспешников, который полминуты назад подошел к ним:

– Ты в курсе этого?

– Нет. – Джон пожал плечами.

Если бы что-то и знали, все равно бы не сказали. Джен привыкла, что ей ставили препятствия и эти люди, и другие; в некоторых случаях она могла немного надавить, но сейчас не время для этого. Эстабан раздула вокруг себя такой пузырь веселья и хорошего настроения, что протыкать его было бы невежливо, особенно на виду у представителей Денвера. Джен пожала плечами, посмотрев на Джона так, чтобы показать взглядом, что и не ожидала добиться от него помощи.

– Возможно, это заметно только под водой, – проговорила она. – Или в статистике по городу. Я свяжусь со своими людьми, которые занимаются продажей недвижимости, и спрошу, не заметили ли они чего.

– Хорошая мысль. В остальном все нормально?

– Не совсем. Сами знаете, как это бывает. Когда вокруг недвижимости появляются волнения, то и люди начинают впадать в тревогу.

– То есть мы постоянно в тревоге, верно?

– Пожалуй, так.

– Но в этот раз по-другому, вы хотите сказать?

– Похоже, происходит что-то новое.

Джен пристально посмотрела на мэра. В этом также состоял их конфликт – каждая считала, что лучше чувствует пульс города. И они спорили, под чьим углом зрения видно больше. Победить в этом споре было совершенно невозможно, даже если бы они сели и сравнили свои данные, чего бы они никогда не стали делать. Официальный диспут с беспристрастным судейством – нет, ни за что на свете! Таким образом, это противостояние влияло только на их взаимоотношения, вовсе не редкость среди ньюйоркцев: «Я знаю больше тебя, я обладаю тайным знанием, ключом к жизни города». Победить здесь не мог никто, равно как и проиграть, вот они и стояли каждая на своем.

Так и вела себя сейчас Джен, надеясь, что Клэр расставила в офисе мэра «жучки» и наблюдала за приспешниками Галины. Некоторых из этих людей действительно хотелось бы отследить после приема и узнать, не приведет ли появление инспектора полиции к тому, чтобы кто-нибудь из приспешников мэра сделал ход. Может быть, кто-то решит выйти и позвонить, кому-то что-то подсказать, предупредить… Джен следовало надеяться на такой ход, иначе получится, что она выдала себя зря, только насторожив тех, кто заинтересован в захвате недвижимости. Но нужно было сделать ставку, чтобы начать игру.

И ей оставалось попробовать кое-что еще. Недавно Олмстид обнаружила связь между мэром и Арне Блейхом, владельцем «Морнингсайд Риэлти», который стоял сейчас в другой части зала.

– Так вы работаете с Арне Блейхом над проектами в даунтауне?

Эстабан сощурилась, обдумывая одновременно и вопрос, и сам факт того, что Джен решила его задать. Ей это определенно не понравилось.

– Вы имеете в виду меня лично?

– Разумеется.

– Нет. – Сейчас улыбка мэра явно посылала ее куда подальше. – Простите, мне нужно поздороваться с остальными гостями, я отойду.

– Конечно. Я займусь тем же.

После этого оставалось какое-то время побыть еще на виду, постоять с вежливо-зловещим видом, а потом незаметно удалиться. Затем в дело должна была вступить группа Клэр. Это мало чем отличалось от их визита к Элли. Просто внезапно заявиться и посмотреть, не попытается ли кто сбежать. Джен сама следила за прихвостнями мэра – те были заметно привязаны к настроению Эстабан и сейчас выглядели немного испуганными и старались избегать взглядов Джен. С внезапной летемовской[81] ясностью, словно рентгеновским зрением, Джен увидела всю городскую власть, все трепещущие силовые поля, которые, будто магнитные линии, исходили от мэра. Джен разбила стекло над неким психологическим сигналом тревоги, и теперь тот вовсю звенел.

Когда она, наконец, решила уйти, было уже поздно. Она вызвала патрульную лодку к плавучему причалу на Восьмой авеню между 35-й и 37-й улицами. Вернувшись в свою квартиру в Мете, Джен переоделась и спустилась в подвал к Владе. Позвонила ему в дверь, но никто не ответил, и она поднялась на один пролет к лодочному офису – управляющий оказался там. Джен подумала, что в офисе он проводил гораздо больше времени, чем у себя, куда, по сути, спускался только поспать. Прямо как она. Жил в рабочем кабинете.

– Как продвигается дело? – спросил он.

– Неплохо. Все еще вынюхиваю, что же здесь случилось. У вас ничего нового?

– Да не знаю. Генератор не запускается, а канализация недавно засорялась. Если бы на этом все закончилось, я бы ничего такого не подумал, а так даже не знаю.

Он посмотрел на подвешенные высоко в эллинге лодки и мрачно сдвинул брови. Массивные плечи опустились. Он все понимал. И разумеется, если люди, сделавшие предложение по зданию, каким-либо образом подкупили его или как-то иначе подчинили себе, он не мог рассчитывать, что они сдержат перед ними свое слово, когда всем тут завладеют. Скорее всего, новый собственник наймет другого управляющего, и в этом случае Владе потеряет работу. А это для него, как казалось Джен, станет настоящей трагедией. Здание было ему всем – его жизнью и кровом. В его интересах сделать что-нибудь, от чего здание выглядело бы хуже в глазах тех, кто заинтересован в покупке здания. Но мелочами этого было не добиться.

– Так, значит, с большинством этих проблем вы уже сталкивались ранее?

– Да, конечно. Со всем, кроме пропавших людей и камер, которые отключились ровно в тот момент, когда это случилось. Это было в самом деле странно. И еще, – он нахмурился, – я никогда раньше не видел таких протечек, какие нашел в прошлом месяце. Они не случайны. Так что видите, мне кажется, что здесь есть какая-то связь.

– Мне так кажется всегда. Слушайте, а вы дадите мне дела всех ваших сотрудников, включая их рекомендации, с которыми их вы сюда принимали?

– Да, мне и самому это любопытно.

Джен положила ему на стол свой планшет, и он передал на него нужные файлы.

Когда передача почти завершилась, в дверь заглянул какой-то парень:

– А вы можете спустить мой зуммер, очень срочно, пожалуйста?

Шесть футов один дюйм[82], светло-русые волосы, довольно симпатичный, как модель из каталога дешевой мужской одежды. Брови сдвинуты, пока он излагал свою просьбу Владе. Ловкий, быстрый, нервный. Самоуверенный, но, возможно, и немного раздражительный.

– Сейчас, – тяжело отозвался Владе, переключая что-то на панели управления эллингом.

Маленькая моторка с гидрокрыльями спустилась со стропил, и молодой человек, бросив через плечо «спасибо», поспешил к ней.

– Один из ваших любимых жильцов, – предположила Джен.

Владе улыбнулся:

– Иногда он бывает тем еще придурком. Нетерпеливый юнец, вот он кто.

* * *

После этого Джен оставалось либо идти в столовую, либо к себе, либо продолжить работу. И она продолжила работу. Пошла к причалу рядом с Флэтайроном и отправилась на Пятую Южную, к бачино Вашингтон-сквер, где, как она знала, Общество взаимопомощи Нижнего Манхэттена проводило свое ежемесячное собрание. Там обычно присутствовали многие управляющие и различные заинтересованные представители зданий и организаций, благодаря которым в Овне бурлила жизнь.

Местом собрания служила большая терраса на крыше, которую для этого предоставлял Нью-Йоркский университет. Само заседание представляло собой нечто вроде коктейлей перед вечерними мероприятиями. Джен – человек известный, и поздороваться с ней подходили многие друзья и знакомые, хотя она уже давно здесь не бывала. Она держалась со всеми дружелюбно, но сама выискивала особых друзей, управляющих и специалистов по безопасности, которых она называла своими Нерегулярными войсками бачино. Это были Клиффорд Сэмпсон, старый друг ее отца из Вулворт-билдинг; Бао Ли из охранной спецгруппы в Китайском квартале; Алехандра из Ассоциации бачино Джеймса Уокера. Всех их она хорошо знала, каждому могла бросить особый взгляд, чтобы те отошли с ней в сторонку и ответили на ее вопросы. Она быстро их опросила: встречались ли где-нибудь случаи саботажа? Были ли незапрошенные предложения о выкупе коммунальных зданий? Замечали ли они что-то необычное в своих работниках, может, кто-то внезапно исчез или влез в систему безопасности?

– Да, – отвечали все. – Да, да и еще раз да. Прямо у меня в подвале. Проверяют на герметичность. Камеры ничего не замечают. Вам нужно поговорить с Йоханном, вам нужно поговорить с Луизой. Как ужасно циничны те, кто делает все эти вещи! Чертова джентрификация![83] Чертовы мерзавцы просто хотят заполучить наше добро. А у нас тут «Новая Венеция», и им не терпится сюда влезть. Но мы будем держаться вместе и своего не отдадим. Так что пора и полиции Нью-Йорка показать, на чьей она стороне.

– Я знаю, – снова и снова повторяла Джен. – Я знаю. Полиция Нью-Йорка на стороне города, и вы это знаете. Никому в полиции не нравятся эти аптаунские уроды. Аптаун – это аптаун, даунтаун – это даунтаун. Нужно соблюдать баланс. Закон превыше всего. Мне нужно, чтобы вы, Нерегулярные войска бачино, пошли в бой.

Она сказала все это группе старых друзей, которые знали ее по «Меззроуз» и Хобокену, – старой гвардии, детям тяжелых лет, наступивших после того, как все разрушил Второй толчок. Людям, которым платили едой и блокжерельями. Людям, которых с их зданиями связывали и деньги, и любовь. Они сидели в углу и были рады тому, что она собрала их вместе. Пили пиво и обменивались историями. На следующих заседаниях, как всегда, будут много спорить. Все будут жаловаться, кричать, требовать голосования по тому или иному вопросу. Безумный кавардак межприливной жизни. И в этом безумии они действовали как сплоченная команда. В бачино Вашингтон-сквер проходило, наверное, порядка двадцати подобных встреч, где они готовились к общим собраниям или просто выпускали пар среди тех, кому доверяли.

– Нам всем понадобятся Нерегулярные войска бачино, – сказала она им. – По этому делу у меня сейчас работает оперативная группа, а мое собственное здание, здание моих родителей, сейчас имеет те же проблемы, что и вы. Так что начинайте искать и дайте мне знать, если что-то выясните.

– Что искать? – спросили они. – Есть наводки, какие-нибудь подсказки?

– Узнайте, не всплывет ли где-то «Морнингсайд Риэлти», – предложила она. – Это через них предложили выкупить Мет. Если у них есть еще подобные сделки, мне хотелось бы об этом знать. Это могло бы связать вместе все нити. А также «Пинчер Пинкертон». Приглядите за ними, там сейчас проблемы.

Она пробыла на собрании еще какое-то время, но ее быстро одолела усталость. Не зря же эту организацию называли Овном. Здесь каждому полагалось высказаться, и это было правильно, но, черт возьми, сколько можно это продолжать! Джен понимала, почему Владе и Шарлотт редко сюда ходили. Конец дня, руководство целой сырой зоной из зала заседаний, правила регламента Роберта[84] или что угодно еще – это сущее мучение.

Однако альтернатива была еще хуже. Поэтому они, упрямцы и любители поспорить, чинно и добросовестно продолжали собираться и что-то делать. Держались вместе или держались раздельно. Великая американская реализация. Как у Бена Франклина, заметил ей недавно Франклин Гэрр.

Когда собрание наконец закончилось, она встала. Ее окружили люди, многих из них она не знала. Они были рады, что она здесь. Они ничем не отличались от подводных жителей, а ей было приятно проявлять свою силу и уделять этим людям внимание. Пусть даже перед этим она засыпала на стуле.

Теперь они захотели с ней танцевать.

– О боже, – запротестовала она.

Но они потащили ее за собой туда, где панк-пауэр-группа с кучей вокалистов исполняла «Героин» Лу Рида в такой манере, будто это был национальный гимн, что здесь вполне могло оказаться правдой. Джен хотелось возразить, что воспеваемый наркотик скорее приводит к плавным движениям, чем к этому вкрадчивому стилю, в котором они двигались, но что она могла об этом знать? Они заставили ее, и она поддалась – танцевала с ними джиттербаг, пылко и увлеченно, прижимая крупных мужчин к стенам своим задом, не обращая внимания на своих ищеек. Если раскрепостить душу, то можно зажечь танцпол. А им только это и было нужно! Потом кто-то отвез ее домой на гондоле, и она уснула в ту же секунду, как коснулась головой подушки. Все как ей нравилось.

Ж) Франклин

Лорка находился на Уолл-стрит в Черный вторник 1929-го и видел, как многие финансисты кончали с собой, выпрыгивая из окон небоскребов. Один чуть не упал прямо на него. Позднее он сказал, что было легко представить, как Нижний Манхэттен разрушается «ураганами из золота».

В Берта Савоя попала молния после того, как, гуляя по дощатому настилу в Кони-Айленде, он огрызнулся на грозу. «Довольно с вас, мисс Бог!» – произнес он за миг до удара.

Генри Форд боялся, что при строительстве фундамента Эмпайр-стейт-билдинг было извлечено столько грунта, что это подействует разрушительно, изменив вращение Земли. Он не был большим гением.

Джеймс Ховард Кунстлер о Манхэттене: «Физически неприглядное скопление бесконечно повторяющихся типологий и раздутых инженерных штучек с небольшой историей и сомнительным будущим».

Да, чтоб ее! Черт, черт, черт. Так нечестно. Неправильно.

Она мне наврала. Или я себя в этом убедил. Она сказала, что работала трейдером в хедж-фонде, то есть мы занимались одной и той же работой, имели одни и те же интересы, общие цели и заботы. И я на это клюнул, влюбился по уши. И не только потому, что она была симпатичная, хоть это была действительно правда. Также из-за ее манеры держаться и говорить, из-за интересов, которые мы с ней в самом деле разделяли. О нас нельзя сказать: они делили интересы и делили постель, вернее кабину лодки, и первое приводило ко второму. Нет, у нас было не так. Да, я был влюблен. Чтоб меня! Каким я был дураком!

Но я все равно хотел ее.

Штука в том, что работать на хедж-фонд – значит зарабатывать, невзирая ни на движения рынка, ни на что вообще. Бог назначит Судный день, а вы должны быть застрахованы. И да, вы должны доверять Богу, но при любом менее апокалиптическом раскладе вы застрахованы и можете заработать или, по крайней мере, потерять меньше, чем остальные игроки, что, в принципе, одно и то же, ведь вся суть в отличительном преимуществе. Если теряют все, а вы – меньше других, то вы выигрываете. Это и есть хеджирование, этим и занимаются хедж-фонды. Джоджо работала на один из крупнейших хедж-фондов Нью-Йорка, я работал на крупный хедж-фонд – мы были идеальной парой в блэк-шоулзовском раю.

Но нет. Потому что во многих хедж-фондах попытка максимизировать прибыль приводила к деятельности, дополняющей саму торговлю, в том числе вовлекающую венчурный капитал. Но из-за венчурного капитала ликвидные активы становятся неликвидными, что в финансах вообще считается великим грехом. Ликвидность – это критическая, фундаментальная ценность. В большинстве хедж-фондов это лишь мелочи, и те, кто работает с венчурным капиталом, обычно ограничиваются разговорами о «дополнительном инвестировании», полагая, что это просто поможет им набраться опыта, который позволит тем, в кого они вкладываются, преуспеть в делах. По большей части это ерунда – надуманное оправдание вопиющей неликвидности их вложений, но нельзя отрицать, что многие из них лелеют свои заблуждения.

И это, опасался я, и было той кроличьей норой, в которую упала Джоджо. Я беспокоился, что она хотела больше, чем заработать денег, хотела сделать какую-нибудь выгодную инвестицию в так называемую реальную экономику. «Эльдорадо» почти наверняка имел в сотни раз больше собственных активов, и неликвидность делала его уязвимым. Венчурный капитал предназначался для супердлинных позиций и потому был опасен, поскольку никаких суперкоротких позиций, чтобы их уравновесить, не существовало. Вот и выходило, что Джоджо слишком сильно вложилась эмоционально в малую часть бизнеса своей компании, что было опасно само по себе, и значит, она запуталась и хотела получить больше, чем могли ей дать финансы, сама при этом оставаясь в этой же сфере. То есть здесь имели место заблуждение, претенциозность, стремления и отсутствие внимания там, где я не хотел бы этого видеть.

Но сейчас я сам занял по Джоджо супердлинную позицию, по сути, допустил ту же ошибку: потеря ликвидности, стремление к равновесию, неприятие волатильности, привязанность к конкретной статической ситуации, от чего предостерегал даже Будда. И в такой опасной ситуации моя предполагаемая партнерша по проекту совместной жизни, что также было своего рода венчурным капиталом, не попала в цену реализации. И ушла со своим опционом дальше. Вообще от этих финансовых метафор меня воротит, но они возникают у меня в голове, и кажется, я не могу это остановить. Нет, стоп. Она мне нравилась, я ее хотел. А она меня нет. Вот как на самом деле было.

И чтобы ее вернуть, мне нужно было делать то, что сделало бы ее похожей на меня. Можно выразиться и так. Просто начать сначала, только и всего.

Черт, черт, черт.

* * *

Ну, прежде всего нужно быть приветливым. Притвориться перед Джоджо, что я не имею ничего против того, чтобы откатиться на уровень друзей, которые живут в одном районе, заняты в одной сфере и видятся в компании общих знакомых после работы. Это было непросто, но мне под силу.

Потом мне нужно было найти способ изменить привычный ход жизни. Вместо того чтобы финансиализировать ценность, мне нужно добавить ценности финансам. Сначала я не мог этого даже осмыслить. Как можно добавить финансам ценности, когда они только и существуют ради того, чтобы финансиализировать ценность? Иными словами, как это может сильнее касаться денег, когда деньги и так были высшим источником ценности?

Загадка. Коан, ставящий в тупик. То, над чем я размышлял непрерывно, целыми часами и днями.

И я начал смотреть по-новому, приблизительно так: это должно было что-то значить. Финансы или даже сама жизнь – это должно было что-то значить. А тому, что что-то значит, нельзя было назначить цену. Это некая альтернативная форма ценности.

* * *

Один из способов добиться того, чтобы ИМС играл мне на руку, – внимательно следить за реальным межприливьем. Конечно, я мог заниматься этим только в Нью-Йорке, потому что необходимо посещать межприливье лично, но, что бы ни происходило в Нью-Йорке, это более-менее отражало ситуацию в других прибрежных городах мира, таких как Гонконг, Шанхай, Сидней, Лондон, Майами и Джакарта. Везде наблюдалось примерно одно и то же: водный стресс, технологические улучшения, правовые споры. Выстоят ли строения или рухнут – было одним из ключевых вопросов, а то и самым главным из всех. С каждым зданием было по-разному, хотя можно было собрать крупные массивы данных и создать алгоритмы, способные довольно точно рассчитать риск в отдельных категориях. Место же для домыслов появлялось лишь в некоторых случаях, поэтому безопаснее, как всегда, было обобщать и рассчитывать процентную вероятность.

Но, чтобы исследовать этот вопрос лично, я мог сесть на «клопа» и пометаться по гавани, наблюдая за зданиями, за тем, как там идут дела, и оценивая их по алгоритмам, предсказывающим их будущее, выискивая несоответствия, которые позволили бы мне играть на спредах лучше других трейдеров. Реальный мир вкладывается в модели, тем самым получая преимущество в состязании, особенно перед теми трейдерами, что торгуют прибрежными фьючерсами из Денвера. Вклады реального мира давали пользу, и я был в этом уверен, потому что сам занимался ими четыре года – и все это время они работали.

В подтверждение этому, к своему удовольствию, я видел, что модели поведения прибрежной собственности, включая мои собственные, попросту ошибались насчет определенных категорий строительства, о чем я поначалу не решался и думать, допуская, будто запутался в своих мыслях, словно после долгих часов, проведенных в баре.

Так вот, пока размышлял над всем этим, скользя по водным путям вокруг безумного города, мне казалось, что у меня уже была возможность инвестировать с выгодой, вложив немного венчурного капитала туда, где он принес бы социальные блага, тем самым побудив Джоджо увидеть во мне другого человека. Пожалуй, я мог определить, какие здания обрушатся с большей долей вероятности, тогда как модели давали всем равные шансы. Я мог и придумать, как их усовершенствовать, как отсрочить их обрушение, чтобы они еще послужили укрытиями для беженцев. В Нью-Йорке жилья не хватало совсем – люди приезжали и пытались здесь жить, будто поддаваясь некой зависимости, какому-то принуждению оставаться здесь, пусть даже «водяными крысами», когда у них была возможность жить лучшей жизнью в любом другом месте. Все было так же, как и во все времена! А значит, была нужда в какой-нибудь жилищной реформе в стиле Джейн Аддамс[85]. Для меня это было слишком трудно, но какие-никакие улучшения в межприливную жизнь я бы внес. Это же моя специализация, с этого я мог начать. Мог попробовать что-то сделать.

Итак, однажды утром я бросил свои экраны, спустился к своему «клопу» и зажужжал сначала к 23-й, а потом направился на запад, к Гудзону. Пора было выйти и взглянуть на реальность своими глазами.

* * *

В мидтауне межприливная зона приходилась на старую свалку, и многие здания здесь падали уже поэтому. От 30-й до Канала была зона обрушенных, накренившихся, потрескавшихся, павших блоков. Дом, построенный на песке, не был способен выстоять.

Тем не менее я видел обычные признаки того, что в этих сырых развалинах кто-то жил. Жизнь там, наверное, напоминала более ранние столетия убогих жилищных условий, с обилием плесени и постоянным риском для жизни. Все как всегда, только сырости больше. Но даже в самых злосчастных районах оставались островки успеха, защищенные от воды и полностью пригодные для жизни, зачастую даже более комфортной, чем когда-либо, по крайней мере, некоторые так заявляли. Общества взаимопомощи создавали нечто любопытное, так называемую «новую Венецию»: модную, эстетичную, сексуальную, новую городскую легенду. Некоторые были просто счастливы жить на воде, если это преподносилось как нечто венецианское, где нужно было терпеть проблемы с плесенью, чтобы жить в этом шедевре искусства. Мне и самому это нравилось.

Каждый район, как и всегда, был отдельным мирком со своим особым характером. Одни выглядели прекрасно, другие – задрипанными, третьи оставались заброшенными. Не всегда было понятно, почему тот или иной район выглядит так, как выглядит. Что-то случалось, и здания стояли на месте или обрушивались на те, что с ними соседствовали. Все очень условно, очень изменчиво, очень рискованно.

* * *

И вот я медленно приближался к старому району мистера Хёкстера, с юга от рухнувшей высотки. Это была южная часть Гудзон-Ярдс, небольшая бухта, где больше не сохранилось железнодорожных путей и где теперь было мелководье, открытое приливам, которые, как рассказывали, бывали такими мощными, что глубина здесь не уступала той, что в средней части реки. Послужила ли эта «протечка» к острову причиной падения высотки, было неизвестно, но это случилось, и верхняя половина здания теперь принимала на себя волны разбитыми окнами. Упавшая высотка напоминала побитый круизный лайнер, готовящийся целиком уйти на дно.

Многие другие здания также следовали за ним. Мне вновь вспомнились фотографии перекошенных лесов в Арктике, где деревья кренились во все стороны из-за таяния вечномерзлого грунта. Челси, Пенн-Саут, Лондон-Террас – всех их куда-нибудь да косило. Ничего положительного с точки зрения возможностей для инвестирования. Технологии восстановления жилья все время совершенствовались, но возиться со зданиями, стоящими на песке, бессмысленно. Графенированные композиты и алмазное покрытие – средства эффективные, но даже они не способны сдержать обмякший бетон, а действуют скорее как очень прочная пищевая пленка и просто изолируют от воды.

Жужжа по узким каналам между 10-й и 11-й, я уловил взглядом Большой вогнутый квадрат, неподалеку от берега Гудзона. Здесь во время первой волны строительства крытых переходов одна группа инвесторов подвесила меж четырех небоскребов на высоте сорокового этажа торговый центр. Людей это восхищало, но только до тех пор, пока эти четыре небоскреба вдруг не накренились под весом торгового центра внутрь. При этом центр опустился сразу на пять этажей, разрушив все, что было внутри. После этого люди стали гораздо осторожнее, и сейчас Большой вогнутый квадрат висит там, будто незадачливый Стоунхендж, указывая, что нельзя подвешивать слишком тяжелые объекты вне отвесной линии небоскреба. Инженеры затем объявили, что эти высотки строились с расчетом только на то, чтобы выдерживать собственный вес.

Сколько еще могли простоять все эти покосившиеся здания? Кто побеждал в вечной битве человека с морем? Море было всегда одинаковым, а человечество совершенствовалось, но море никогда не отступало. И могло подняться снова. Следовало иметь в виду Третий толчок, пусть крупных сходов льда в Антарктике в последнее время и не наблюдалось, однако в ИМС такая возможность учитывалась. В любом случае, что бы ни ждало уровень моря в будущем, межприливье всегда оставалось под угрозой. Любой, кто на регулярной основе пытался сражаться с морем, не мог отрицать, что в конечном счете оно всегда побеждало и что его победа – лишь вопрос времени. Некоторые из них частенько философствовали об этом в депрессивно-нигилистском ключе. От нас ничего не зависит, мы пашем как проклятые, а потом погибаем, и так далее.

Таким образом, близился час, когда всем слабым зданиям в межприливье понадобился бы серьезный ремонт – если таковой вообще был возможен. Если же нет, то их следовало заменить – если возможно было хотя бы это!

А тем временем здесь жили люди. Признаки этого виднелись повсюду: заменены разбитые окна, развешано белье, на крышах устроены сады. Особенно очевидно это было днем. Ночью же они выключали свет, и здания выглядели заброшенными, кое-где, может быть, оставив горящие свечи, для удобства своих призраков. Но днем все было отчетливо видно. И это, конечно, было неизменно. Жилья на Манхэттене не хватало всегда. И чтобы они держались подальше, мало было просто задрать цены на аренду – они всячески изворачивались и приживались где могли. В затопленном городе было бесконечное множество закоулков и закутков, включая, конечно, алмазные пузыри, защищавшие аэрированные подвалы от приливов. Люди жили, как крысы.

Эту ситуацию, наверно, Джоджо и надеялась поправить своими выгодными инвестициями. Хотя, по сути, это гиблое дело: так можно было стать топологически обратным Сизифом, выкапывающим яму, которая постоянно засыпается, откачивающим подвал за подвалом лишь затем, чтобы их затопило вновь, и так до бесконечности.

Аэрация! Подводная недвижимость! Новый рынок, который нужно наполнить финансами, а потом использовать рычаги и повторить цикл в большем масштабе, как того требует первый закон. Всегда расти. Это значит, что, как только поверхность острова заполнилась до предела, вы сначала тянетесь к небу, а потом, когда достигаете предела и там, начинаете нырять на глубину. Когда подвалы, туннели и станции метро будут аэрированы, люди, несомненно, примутся рыть все более и более глубокие полости, расширяя незримый кальвиноград до литосферы, выкапывая землескребы под стать небоскребам, здания до самого центра Земли. Геотермальное отопление без прибавки к цене! Жилье в самом аду – все это Манхэттен.

* * *

Правда, не совсем. Когда плаваешь вокруг заброшенных развалин в Челси, стараясь не смотреть на таящиеся в окнах лица, все равно чувствуешь отчаяние, все равно приходят только пессимистичные мысли. Впрочем, отбросить эти унылые видения несложно – достаточно повернуть «клопа» и зажужжать к большой реке, затем, прибавив скорости, оторваться от воды и полететь вверх и прочь, прочь от израненного города! Улететь!

Так я и сделал. Широченный Гудзон оказался подо мной, его темная поверхность извивалась и колыхалась где-то внизу. И вот они, на двух берегах – Верхний Манхэттен и Хобокен, оба застроенные небоскребами, самыми высокими из всех. Два берега будто бы соревновались, какой из них доминирует, и это в десятилетие, когда появились революционные строительные материалы, которые позволяли возводить небоскребы в три раза выше, чем до этого. И все равно было приятно припрятать миллиард или три в нью-йоркской квартирке где-нибудь повыше, бывать в ней по несколько дней в году и наслаждаться этим величайшим городом мира. В Денвере-то таких видов, какие сейчас открывались передо мной, точно быть не могло!

Я со всплеском опустил «клопа» на воду и направил его к длинному причалу под кластером Клойстер. Вверху, будто видимая часть космического лифта, нависал огромный комплекс супервысоток, каждая по триста с лишним этажей. Вот он в самом деле выглядел так, будто эти высотки пронзали голубой купол неба и исчезали, протянутые до бесконечности. Из-за этого эффекта казалось, будто само небо расположено ниже, чем обычно, подобно бирюзовому куполу какого-нибудь исполинского цирка, держащемуся на четырехзубом столбе.

* * *

От входа на пристань тянулась линия протяженностью почти в дюжину лодок, и я остановился рядом с длинной отвесной скалой, выступавшей из воды в этой части острова, и принялся ждать своей очереди. Старое Генри-Гудзон-Парквей давным-давно ушло под воду, а бороздка, которую прорубили в скале, чтобы поддержать это детище Роберта Мозеса[86], теперь также находилась под водой даже во время отлива и вмещала в себя узкий солончак с желто-зеленой поверхностью, поросший кустами, колючками и мелкими деревцами, с выступающими из глубины гнейсовыми образованиями.

Я медленно прожужжал к траве, окаймлявшей солончак, и развернулся вверх по течению. Почувствовал, что «клоп» правым крылом задел дно. Был уже почти прилив. Тихий закуток в устье города, маленький торотеатр[87], овеянный прохладой в тени облака.

Трава в солончаке при таком приливе почти полностью находилась под водой. Это была какая-то морская трава, которая тянулась горизонтально во все стороны, сначала вслед за течением реки, потом против течения под воздействием кильватеров лодок. Многие стебли тянулись параллельно, будто волосы под водой в ванной. На каждом зеленом стебле виднелись желтые штришки, и когда эти стебли, как волосы, качались на волнах, можно было наблюдать за приятными, завораживающими в окружении зелени золотыми блестками. Трава колыхалась и развевалась туда-сюда, зелень и золото, туда-сюда, бульк, бульк, бульк. Очень, очень красиво.

Когда я наблюдал за движением травы, просто созерцая ее в ожидании, пока лодки освободят проход к пристани, мне явилось видение. Сатори, эпифания – и если бы мне сказали, что у меня в тот момент из головы вырывались языки пламени, я бы ничуть не удивился. Зацикленные на Библии люди точно так же описывали чувство, когда их посещала та или иная идея. К счастью, рядом не оказалось никого, кто бы услышал, как я несу околесицу, или прервал ход моих мыслей и вынудил обо всем забыть. Нет, видение у меня было, и я прочувствовал его полностью. Забыть его я уже не мог. И просто смотрел, как трава колышется в воде, и пытался зафиксировать в уме завораживающую картину, что открывалась за бортом «клопа». Это действительно было очень красиво.

– О, спасибо! – сказал я докмейстеру, когда он жестом указал мне на пристань. – Меня как раз мысль посетила!

– Поздравляю.

* * *

Я поднялся по широченным ступенькам к площади, окружавшей Клойстерманстер, высочайший из четырех супернебоскребов, стоявших на вершине холма. Манстер был построен в форме колонны Барейса, то есть нижняя и верхняя его части – полукруглые и развернутые по отношению друг к другу на 180 градусов. Благодаря такой конфигурации все наружные поверхности здания изгибались очень изящно. Остальные высотки в кластере также имели форму колонн Барейса, причем таким образом, что если сложить любые два соседних небоскреба вместе, то их полукруги подходили друг другу. Эта особенность еще сильнее подчеркивала изящность этих протянутых к небу изгибов. Я пересек площадь, задрав голову, будто турист, предаваясь архитектурному восторгу, который к тому времени и так меня переполнял. Все вокруг казалось неимоверно огромным.

В Мюнстере я за несколько поездок на скоростных лифтах добрался до 301-го, самого верхнего этажа, где у Гектора Рамиреса был офис, если так можно было назвать помещение, занимавшее целый этаж такого большого здания. Лофт? Единое пространство в форме полукруга, размером примерно с остров Блок[88], со всех сторон окруженное стеклянными стенами.

– Франклин Гэрр.

– Маэстро. Спасибо, что согласились со мной встретиться.

– На здоровье, парень.

Он не заставил величественных видов, открывавшихся с его высоты, мебелью. Вокруг шахты лифта располагалось несколько кубиклов по грудь высотой и еще несколько столов, но в остальном это было открытое пространство, которое простиралось от изогнутых стеклянных стен на юге до ровных на севере. И эти стеклянные стены оказались до того прозрачны, что даже не верилось, что они там имелись. Мир был как на ладони.

На юге аптаун представлял собой лес сверхнебоскребов, которые были лишь немногим ниже, чем в кластере Клойстер, и каждый являл свою собственную гериевскую красоту. Слева от них находились Бронкс, Куинс, Бруклин – все три боро теперь были просто бухтами, усеянными зданиями, и первым настоящим участком суши, видимым отсюда, был район Бруклин-Хайтс, увенчанный собственным рядом сверхнебоскребов. Только с такого расстояния можно было увидеть, насколько высокими были те новые здания, а они в самом деле были неимоверно высоки. При этом вокруг со всех сторон сверкала вода, усеянная затопленными зданиями и мостами, кораблями и их кильватерами.

Справа то же самое, только Гудзон чище и шире, чем мелководная Ист-Ривер, – просторная голубая дорожка, переполненная водным транспортом, но без разрушенных крыш, пересекаемая лишь мостом Джорджа Вашингтона и Веррацано-Нарроусом. Еще один горизонт в форме драконьей спины образовывал Хобокен, преграждая вид на огромную бухту, где находился Мидоулендс, тогда как на юге виднелись толстые высотки Статен-Айленда. На севере был север – там великую реку заволакивало непроглядной дымкой. На север всегда можно было уехать, но делать этого никто не желал. Если кто-то в самом деле собирался покинуть город, он поднимался вверх – даже над этим офисом, знал я, у Гектора был привязан дирижабль: небольшая небесная деревня по типу «Двадцати одного воздушного шара»[89]. Он мог в любую минуту умчаться в небеса и иногда действительно так и поступал.

Сейчас он, казалось, был рад меня видеть. Я-то уж точно был этому рад. Шеф, учитель, наставник, советник – за эти годы меня окружало много подобных людей, но Гектор был первым, кто сочетал в себе все эти роли и стал наиважнейшим из них всех. Когда я был еще слишком молод, чтобы понимать, насколько мне повезло, я проходил у него стажировку. Тогда я только выпустился из Гарвадской школы бизнеса, и он научил меня многим вещам, но самое главное – мастерству обмена социальными бондами. С тех пор я только прорабатывал эти уроки, совершенствуя свои навыки, а сейчас они и вовсе должны были стать ключевыми для выживания при межприливном обвале.

– Момент скоро наступит, – сказал я, обводя рукой акватрополис внизу. Мидтаун загораживал нам даунтаун, но он понимал, о чем я, и огромную ширь Гудзона ожидала судьба Нижнего Манхэттена. Он должен был приобрести такой же вид.

– Я думал, технологии развиваются хорошо, – сказал Гектор, показывая, что понимает, что я имел в виду.

– Так и есть, – заверил я, – но недостаточно быстро. Океан не победить. А труднее всего с ним бороться, как оказывается, именно в межприливье. Прилив за приливом, волна за волной – этого ничто не выдерживает, по крайней мере на протяжении большого периода.

– Значит, есть смысл его сократить, – заметил он.

– Да. Насколько мы знаем. Но я думаю о том, что будет после.

– Отступление в более возвышенные районы? – Он обвел пейзаж рукой.

– Разумеется. По пути наименьшего сопротивления. В Денвер. Но где-то станет по-другому, и здесь в том числе. Существует миф об этом месте. Люди все равно будут сюда приезжать. Им все равно, что здесь все обречено. Они просто хотят сюда.

Пока я говорил, он кивал. Сам он приехал в Нью-Йорк из Венесуэлы – как рассказывал, чувствуя некое притяжение. Был «водной крысой» с медяками в кармане – и вот где он теперь.

– И что?

– И то, что существует комбинация новых технологий, которую можно назвать травостроением. Некоторые из этих технологий пришли из аквакультуры. Здесь вы, по сути, просто перестаете сопротивляться. Поддаетесь течениям, поднимаетесь на приливах и опускаетесь на отливах. Используете прочность графена, липкость новоклея и гибкость искусственной фасции. Нужно поставить столбы в коренной породе, как бы глубоко она ни залегала, закрепить полосы фасции, достаточно длинные, чтобы доставать до поверхности, где вы укладываете плавучую платформу. Сама платформа должна быть размером с обычный манхэттенский квартал.

– То есть жить придется на причале или в плавучем доме.

– Да. И он может частично находиться под водой, как корпус корабля. Потом вы соединяете все платформы, так, чтобы при приливах и отливах они приходили в движение вместе – как морская трава. Где нужно, прикрепите боковые бамперы, как у лодок в тех местах, где они ударяются о пристань. В итоге у вас получается плавучий корпус таких платформ, целый район.

– Но слишком высоких строений там не поставишь.

– Я не был бы настолько уверен. Графенированные композиты на самом деле очень легкие. Благодаря этому и получилось отстроить вот такие небоскребы.

Он кивнул.

– А это возможно?

– Все необходимые технологии уже есть. И довольно скоро весь этот фонд уйдет под воду.

Он продолжал кивать.

– Лонгуй, сынок. Лонгуй.

– Уже, – ответил я.

– А от меня ты чего хочешь?

– Рычага. Мне нужен меценат.

Он рассмеялся.

– Ладно. Я как раз думал, что будет с этим городом дальше. Звучит очень интересно. Можешь на меня рассчитывать.

* * *

Вот это уже хорошо. Очень хорошо. И, выводя «клопа» обратно в реку, чтобы позволить ему дрейфовать по течению в сторону мидтауна, я все еще напряженно думал об этом. Проблема оставалась здесь и сейчас и заключалась в том, что я работал с деривативами в хедж-фонде, а не в архитектурной фирме, разрабатывающей новые направления межприливного строительства. Заниматься этим на своей должности я не мог.

Зато мог это спонсировать.

То есть найти людей, которые будут это спонсировать. Конечно, это было похоже на то, чем я и так занимался изо дня в день, потому что поиск спонсоров очень напоминал поиск хороших ставок. «УотерПрайс» мало работал с венчурным капиталом, но, возможно, зря, а искать позиции для лонга после того, как зашортил, всегда было мудро. Примерно это же я пытался проделать и с Джоджо.

Я задумался: смогу ли я выяснить, что было у нее на уме, или даже попросить у нее помощи в этом деле – что впечатлило бы ее даже сильнее. Если суть действительно заключалась именно в этом. А оно так и было. По крайней мере поначалу. Потом могло стать из разряда «чем быстрее тем лучше», а просьба о помощи – показаться признаком зрелой уязвимости. У меня было ощущение, что ей понравится, и мне не терпелось рассказать ей об этом.

Так что, когда «клоп» продрейфовал в мидтаун, я встал на Причале 57 и вошел в тот бар, где мы с ней познакомились. Снова была пятница, перед самым закатом – и она была там, всенепременно. Ну а как же? Были там и все те же ребята – Джон, Евгения, Рэй, Аманда. Все дружелюбно меня поприветствовали, и Джоджо в том числе, словно между нами ничего и не происходило. К тому же аналогичная ситуация у меня сложилась и с Амандой, поэтому наверняка отстранение от меня самой Джоджо не казалось странным – она держалась так отстраненно-дружелюбно, будто бы в стороне. Черт возьми!

Инки налил мне выпить и взглядом спросил меня как раз об этой проблеме, но я просто закатил глаза, показывая, что ничего хорошего тут нет и я расскажу об этом позже, а потом вернулся к своей компании. Было начало декабря, закат; веяло прохладой, река спешно и решительно несла свои воды к проливу Нарроус. Внутри бара группа играла спейс-блюз, пытаясь сделать подходящий саундтрек к пейзажу. За нашим столом велись привычные беседы, и меня это ставило в тупик: эти ребята, мои приятели, были полными придурками, но Джоджо получала удовольствие от их компании и в день нашего знакомства, и сейчас. Мы оба хорошо сюда вливались, но что это могло значить? У меня по спине пробежал холодок: а вдруг она сказала, что мне не хватает альтруизма, который ей так нравится в людях? Сказала, лишь чтобы скрыть нечто более фундаментальное, чем… ну, более фундаментальное, чем фундаментальные философские системы. Но выяснить это невозможно. Наверное, легче смириться с тем, что ей не нравятся мои ценности, чем перенести признание о том, что ей не нравится, как я пахну или как занимаюсь любовью. Но как раз последнее ей вроде бы нравилось. В общем, все было очень странно.

Я пытался игнорировать этот водоворот мыслей у себя в голове, а потом мы оказались рядом. Мы стояли бок о бок, и она спросила:

– Как прошел день?

– Хорошо, – ответил я. – Было много интересного. Пообщался со своим старым наставником из «Мюнструозности». Поговорили с ним о том, чтобы предпринять что-то и не дать жилому фонду рухнуть. Ну, знаешь, это связано с венчурным капиталом, типа того, о чем ты рассказывала.

Она посмотрела на меня с некоторым любопытством, и я постарался усмотреть в этом какую-то надежду. Но старался не отвлечься на кристальный блеск ее карих глаз, прекрасных глаз женщины, в которую я так сильно влюблен. Что было практически невозможно, и я лишь проглотил ком, вставший у меня в горле.

– Что ты задумал? – спросила она.

– Ну, я посчитал, что раз в межприливье нет коренной породы, то там нельзя построить ничего, что потом точно бы долго простояло.

– И решил поставить на них крест.

– Нет, вообще-то я говорил с Гектором о том, чтобы закрепить там так называемые «плавучие районы». Взять блоки по типу кораблей-городов и присоединить их к коренной породе, как бы глубоко она ни находилась, и тогда приливы-отливы уже не так страшны.

– А-а, – протянула она удивленно. – Классная идея!

– Вот и я так думаю.

– Классная, – повторила она, а потом слегка сдвинула брови: – Так тебя теперь интересует венчурный капитал?

– Ну, это только мысли. Там будет что лонговать после шорта. В этом ты была права.

– Да, это должно быть интересно. Ты молодец.

Итак. Немного надежды привязать к эмоции коренной породы, скрытой на глубине под водой. Эмоции моего неодолимого желания иметь эту женщину. Привязать к этой эмоции, пусть на поверхности закачается маленький буй надежды. А попозже вернуться и посмотреть, что еще туда можно привязать. Джоджо теперь не казалась холодной. Но и не была слишком рада моему внезапному интересу к недвижимости. Хотя и явного недовольства не выказывала. Может быть, ей было приятно; может, даже она одобряла. Обдумывала. Слегка улыбалась глазами. Когда-то один фотограф так мне и сказал: улыбайся глазами. Я тогда не понял, что он от меня хотел. А сейчас, возможно, видел это перед собой. Возможно. То, как она на меня смотрела… нет, я не понимал до конца. Честно сказать, я не понимал, о чем она сейчас думала. Совсем не понимал.

3) Матт и Джефф

Когда впервые открылся Радио-сити[90], в воздух там закачивали некоторое количество озона, рассчитывая, что это сделает людей счастливее. Застройщик, Сэмуэл Ротафел, хотел, чтобы это был веселящий газ, но не смог добиться разрешения городских властей.

«Управление активами Робин Гуда» начало с того, что проанализировало двадцать наиболее успешных хедж-фондов и создало алгоритм, сочетавший все их самые успешные стратегии, а потом стало предлагать свои услуги микроинвесторам из прекариата[91] и добилось в этом широкого успеха.

Старая гостиница «Уолдорф-Астория», которую снесли, чтобы освободить место для Эмпайр-стейт-билдинг, была брошена в Атлантический океан в пяти милях от Сэнди-Хук.

Мы прозябали в Нью-Йорке, пока он не стал нам таким родным, что казалось неправильным его покидать. Но потом чем больше мы его изучали, тем более ужасным и гротескным он нам представлялся.

Редьярд Киплинг, 1892 г.

– Джефф, ты не спишь?

– Не знаю. Не сплю?

– Похоже, не спишь. Это хорошо.

– Где мы?

– Все в той же комнате. Тебе нездоровилось.

– В какой комнате?

– Да все в этом грузовом контейнере, где нас кто-то запер. Возможно, на глубине, потому что звуки иногда такие, что, думаю, мы под водой.

– Если мы под водой, то никак не можем сказать этого наверняка. Как рынок, никак не можем вернуться к прежнему состоянию, поэтому если ты утонул – то утонул насовсем. Тогда остается уйти в дефолт, и все.

– Я бы так и сделал, если бы мог, но нас заперли здесь.

– Теперь припоминаю. Ты как?

– Что?

– Ты как, спрашиваю?

– Я? Я нормально, нормально. Мог бы чувствовать себя и лучше, но мне далеко не так плохо, как тебе. Ты-то конкретно прихворнул.

– Я и сейчас себя дерьмово чувствую.

– Да, печально слышать, но ты хотя бы можешь говорить. А то уже некоторое время не мог. Было страшновато.

– Что случилось?

– Что случилось? А, с тобой? Я написал записки на тарелках и отправил им, когда они забрали посуду через проем. Тогда тебе к еде стали подкладывать таблетки, и я их тебе давал. Потом я как-то очень крепко уснул – думаю, это они нас накачали снотворным и спустились сюда. Или чтобы забрать тебя. Не знаю, но, когда я проснулся снова, ты спал уже спокойнее. И вот что теперь, сам видишь.

– И чувствую себя дерьмово.

– Но говорить-то можешь.

– Только не хочу.

Матт не знает, что на это ответить. Он садится у кровати друга, тянется к нему и берет Джеффа за руку.

– Тебе лучше поговорить. Это полезно.

– Не слишком. – Джефф внимательно смотрит на друга. – Говори сам. Я устал разговаривать, больше не могу.

– Не верю.

– А ты поверь. Расскажи какую-нибудь историю.

– Я? Я не знаю никаких историй. Это ты у нас их рассказываешь, а не я.

– Теперь уже нет. Расскажи мне о себе.

– Мне нечего рассказывать.

– Неправда. Расскажи, как мы познакомились. Я уже не помню, это давно было. Я помню только, будто мы были знакомы всегда. Что было до того, я забыл.

– Ну, ты тогда был моложе меня. Это я помню, да. Я тогда проработал в «Адирондаке» год или два и подумывал уйти. Там было скучно. Как-то раз я сидел в кафе, а ты был в конце стола, один, ел и читал с планшета. Я подошел и сел напротив тебя, не знаю зачем, и представился. Ты почему-то показался интересным. Сказал, что занимаешься всякими системами, но, когда мы разговорились, я понял, что ты еще и кодер. Помню, я спросил, где твоя команда, а ты сказал, что ты их уже бесишь, и твои идеи их тоже бесят, и на этом все. Я ответил, что твои идеи мне нравятся, и на тот момент это была правда. С этого все и началось. Потом нас наняли шифровать скрытые пулы. Помнишь?

– Нет.

– Очень жаль. Славное было время.

– Может, потом вспомню.

– Надеюсь. Мы здорово работали, а потом – не знаю уж, как это случилось, – я узнал, что тебе негде жить и ты спишь у себя в машине.

– Передвижной дом.

– Да, так ты ее называл. Очень маленький передвижной дом. А я тогда сам искал новое жилье, и мы переехали в ту квартиру в Хобокене, помнишь?

– Еще бы, такое забудешь.

– Ну ты же забыл свою первую работу, так что мало ли. В общем, там мы…

– Так вот как мы поняли, что мы под водой! Потому что там было так же.

– Может быть. То есть да, было. Тогда в Мидоулендс только появлялась подводная недвижимость, и снять там какое-никакое жилье мы могли себе позволить. Тогда-то мы и начали работать на опережение, чтобы это приносило нам такую же выгоду, как и Винсону. К тому времени он уже был сам по себе.

– Он всегда был говнюком.

– Да, это тоже правда. И мы чувствовали, будто просто работаем на него, занимаясь всякой сомнительной хренью. Скорее всего, если бы Комиссия как-нибудь смогла это вычислить, то под удар попали бы мы. Ребятам в Олбане вряд ли понравилось бы, узнай они о нашем существовании.

– А это было вполне реально.

– Да, и вполне легко. Но потом мы узнали, что этим и так уже все занимались, а сами мы опоздали на эту гонку вооружений, в которой никто не мог победить. Так что между торговлей на опережение и обычной торговлей не было никакой разницы. Мы уехали из Олбана, прежде чем нас сделали бы козлами отпущения. И начали слоняться то тут, то там. Тогда все стало немного неопределенно. Нам нужно было что-то другое, чтобы добиться выгодного положения.

– А мы этого хотели?

– Не знаю. Все наши клиенты хотели.

– Это не одно и то же.

– Знаю.

– Я больше не хочу на них работать.

– Знаю. Но от этого у нас были проблемы, знаешь ли.

– В смысле?

– Ну, вот где взять еду? Еду и жилье? Это нам нужно, а оно требует денег, а чтобы их иметь, надо работать.

– Я не говорю, что не надо. Я говорю: не на них.

– Согласен, но мы уже так пробовали.

– Нам нужно работать на себя.

– Да, и они тоже так делают. То есть мы так, скорее всего, закончим, как они.

– Тогда на всех. Надо работать на всех.

Матт довольно кивает. Ему удалось разговорить друга. Наверное, помогли таблетки. Наверное, худшее было позади и силы к нему приливали.

– Но как? – спрашивает Матт, поддерживая разговор.

Однако реку вспять не повернешь.

– Я откуда знаю? Я попытался, и сам видишь, что из этого получилось. Просто я пытался сделать это прямо. Но я человек идеи, это ты у нас координатор. Разве не так у нас всегда было? У меня появлялась безумная идея, а ты потом придумывал, как ее воплотить.

– Ну, не знаю.

– Да все ты знаешь. Вот смотри, у меня были кое-какие правки. Я пытался врезаться в систему и внести их напрямую. Может, это и было глупо. Да точно, глупо. Это привело нас сюда, как я думаю, и они все равно могли в любой момент вернуть как было. Так что это никогда бы не сработало. Наверное, тогда у меня крыша немного поехала.

Матт вздыхает.

– Я знаю, – говорит Джефф. – Но ты мне лучше расскажи, как надо. Расскажи, как это можно сделать! Мы ведь не единственные, кому эти правки нужны. Они нужны всем.

Матт не знает, что сказать, но сказать что-то нужно – чтобы Джефф не умолк. И говорит:

– Джефф, ты сейчас говоришь о законах. И это не просто правки, это как новые законы. Законы издают законодатели. Которых мы избираем. Но компании, сам знаешь, оплачивают их выборы, содействуют им. Будущие законодатели говорят, что работают ради нас, но, едва получают свои должности, начинают работать на те компании. И так происходит уже давно. Они представляют компании и работают ради компаний.

– А как же народ?

– Можно верить: если ты проголосуешь за законодателей, значит, они будут работать на тебя. И голосовать дальше. А можно признать, что это не работает, и не ходить на выборы. Что тоже не поможет.

– Так, ладно, именно поэтому я и пытался хакнуть эти законы!

– Знаю.

– Расскажи лучше, как нам это сделать!

– Я думаю. Думаю, нам стоит попробовать совершить единовременный захват существующих законодательных органов и принять пакет законов, которые вернут власть народу.

– Единовременный захват? Это как, типа революции? Ты хочешь сказать, нам нужна революция?

– Да нет.

– Нет? А как по мне, очень похоже.

– Но – нет. В смысле, и да, и нет.

– Ну спасибо, прояснил!

– Я имею в виду, если ты в рамках существующего законодательства проголосуешь за конгрессменов, которые реально примут законы, ставящие народ во главу законотворчества, и президент их подпишет, Верховный суд одобрит, а армия обеспечит соблюдение, то… я хочу сказать, это же революция?

Джефф долго молчит. А потом, наконец, отвечает:

– Да. Это революция.

– Но она же в рамках закона!

– И так даже лучше, верно?

– Да, разумеется.

– Но как ты соберешь такой конгресс и где возьмешь такого президента?

– Это политика. Нужно обещать лучшее и выдвинуть кандидатов, которые будут делать, что ты им скажешь.

– Это должны быть демократы, потому что третьи партии всегда проигрывают. Нужно просто уделать основных конкурентов – в Америке так всегда происходит.

– Ладно, так даже лучше. Пусть будет уже существующая партия. Нужно просто победить.

– Это же политика, сам сказал.

– Ну да.

– Боже, неудивительно, что я пытался хакнуть систему! Ведь то, что предлагаешь, полная хрень!

– Ну, это хотя бы законно. Если сработает, то сработает.

– Спасибо тебе за эту мудрость. Я вот думаю, великие мудрости все такие тавтологичные или нет? Есть опасение, что все. Но нет. Нет, Матт. Подумай-ка лучше. Это твое предложение вообще не вариант. Ну, то есть люди пытаются этого добиться триста лет, но положение становится все хуже и хуже.

– Были подъемы и спады. Был прогресс.

– И вот к чему мы пришли.

– Ну да, что есть, то есть.

– Так что придумай-ка что-нибудь посвежее.

– Я пытаюсь!

Джефф снова замолкает. Такие долгие разговоры требуют от него больших усилий – бо́льших, чем он был способен приложить, и теперь он выглядел уставшим. До изнеможения. Не в силах выносить то, что происходило в мире.

Через некоторое время Матт спрашивает:

– Джефф? Ты не спишь?

Джефф поднимается:

– Не знаю. Очень устал.

– Голодный?

– Не знаю.

– У меня есть крекеры.

– Не хочу. – Долгая пауза; возможно, Джефф плачет. Плачет или спит – а может, и то и другое. Наконец, он снова приподнимается:

– Расскажи мне какую-нибудь историю. Я же просил тебя рассказать историю.

– Я ведь ее рассказывал.

– Расскажи такую, в которую я смогу поверить.

– Это сложнее. Но ладно… В общем, давным-давно за морем существовало место, где люди пытались создать общество, которое было бы полезным для всех и для каждого.

– Утопия?

– Нью-Йорк. Там все были равны. Мужчины, женщины, дети и те, кого ты и не знал бы, к кому отнести. Всех цветов кожи, неважно, кто откуда туда приехал. В этом новом городе все начиналось заново, и люди были просто людьми, то есть равными, и всегда относились друг к другу с уважением. Это был хороший город. Всем там нравилось жить. Люди видели, что это очень красивое место, совершенно невероятная гавань, где с востока на запад тянулась просто череда красот, а звери, птицы и рыба обитали здесь в таком изобилии, что, когда по небу пролетала птичья стая, она заслоняла солнце и становилось темно, а когда рыба шла в реки на нерест, эти реки можно было пересечь шагом, ступая по ним. И все в таком роде. Звери носились миллионами особей. Лес покрывал все и вся. Озера и реки – на загляденье. Горы – за гранью воображения. Жить на такой земле было настоящим даром.

– Почему же там никто не жил раньше? – спрашивает Джефф сквозь сон.

– Ну, это уже другая история. На самом деле, я тебе скажу, люди там уже жили, но, увы, у них не было иммунитета к болезням, которые принесли с собой новые люди, и большинство из них умерло. А выжившие примкнули к этому обществу и научили новоприбывших заботиться о земле так, чтобы та всегда оставалась здоровой. Вот о чем эта история, что я тебе сейчас рассказываю. Нужно было знать каждый камешек, каждого зверя, птицу и рыбу. Нужно было любить эту землю так, как любишь свою мать, а если ты не любишь мать, то как своего ребенка или самого себя. Потому что земля – это ты сам. Нужно было знать себя полностью, так хорошо, чтобы ничто не осталось недопонятым и всему уделялось должное внимание. Каждый отдельный элемент этой земли, вплоть до самой коренной породы, был гражданином совместно созданного общества. Все имели правовой статус, все достойно жили и имели все, что было нужно для полного благополучия. Вот как это было. Слышишь, Джефф? Джефф… Ну, конец, в общем.

Потому что Джефф уже лежит и мирно похрапывает. История помогла ему уснуть. Как колыбельная песня. Или детская сказка.

И тогда, раз Джефф уже спит, а что-то в этой сказке тронуло душу, Матт закрывает руками лицо и начинает плакать.

Часть пятая

Эскалация обязательств

А) Стефан и Роберто

Будучи свободным штатом, Нью-Йорк, вероятно, достигнет высот подлинного величия.

Генри Луис Менкен

Коренную породу в этом регионе составляют преимущественно гнейсы и сланцы. Также широко распространены ледниковые отложения. Среди обнаруживаемых минералов встречаются гранат, берилл, турмалин, яшма, мусковит, циркон, хризоберилл, агат, малахит, опал, кварц, а также серебро и золото.

Стефан и Роберто вели себя смирно и даже терзались тревогой в день, когда сели на буксир с Владе и его подругой Айдельбе. Мистера Хёкстера они взяли с собой, и это оказалось удачным решением, потому что так ребятам приходилось за ним ухаживать. А без него им было бы нечего делать, а суть их экспедиций всегда заключалась в том, чтобы что-то делать. Однако в этот раз от них ничего не зависело. А ставки были весьма высоки. Вот беспокойство и возникало само собой.

Айдельба забрала их на Аквакультурном причале, что на 26-й улице возле пристани «Скайлайн», и, когда ее буксир прогрохотал к ним, мальчики изумленно переглянулись: судно оказалось огромным. Такого они и представить себе не могли. Оно было большим не как контейнерное судно, а как целый город длиной с целый причал, то есть в семьдесят футов, и высотой примерно этажа в три в мостике, с широким гакабортом и прямоугольной кормой.

– Вау, – проговорил мистер Хёкстер, глядя на него. – Карусельный буксир. Еще и называется «Сизиф»! Вот это круто!

Айдельба вместе с одним из членов экипажа открыла проход в боковой стороне корпуса и опустила лестницу. Мальчики помогли мистеру Хёкстеру забраться по ней сначала на борт, а потом подняться по узким ступенькам к мостику. В экипаже Айдельбы, похоже, оказался всего один человек – мужчина, кивнувший им из-за штурвала, установленного на широкой панели посреди крупного изогнутого окна. В рулевой рубке. Ист-Ривер с такой высоты выглядел поразительно.

Когда они отчалили, Владе поднялся вместе с Айдельбой, и лоцман, худощавый темнокожий мужчина по имени Табо, нажал на дроссель, и буксир двинулся вверх по реке. Отлив никак не влиял на этого зверя – мощи в нем было более чем достаточно, чтобы идти против течения на скорости. А учитывая, каким он был тяжелым и приземистым, скорость была поистине поразительной.

– Такую крошку не спрячешь, – заметил Владе, увидев лица мальчишек. – Нам придется просто стоять и бросаться в глаза.

– В Бронксе постоянно кто-то копается, – сказала Айдельба. – Мы ни у кого не вызовем любопытства.

– А у нас есть разрешение? – спросил мистер Хёкстер.

– На что?

– На то, чтобы копать дно в Бронксе. Разве это не требует разрешения городских властей?

– Да, конечно. Требует. Но мое разрешение действует по всему городу, поэтому если кто спросит, то у нас все нормально. Но, по правде сказать, спрашивать никто не будет. У речной полиции и без того хватает забот.

– И не только у речной, – добавил Владе.

Айдельба и Табо усмехнулись. Мальчики перестали думать о том, чтобы оставаться незамеченными, и понемногу успокоились. Айдельба позвала их на главную палубу, чтобы они там осмотрелись. Мистер Хёкстер сказал, что не против, если его оставят на мостике, и ребята сбежали по ступенькам и стали носиться по палубе, выглядывая на воду со всех сторон, но особенно сзади, с широкой кормы, за которой буквой «V» тянулась кильватерная струя. От работы мощного двигателя вибрировала палуба, а ветер здорово пробирал, особенно если пробежать вперед, наклониться над носом судна и глядеть на сине-бурую волну впереди.

– Это самая мощная штука, на которой мы бывали, – сказал Роберто. – Почувствуй, какой мотор! Глянь на волну перед носом! Да мы сильнее этой реки!

– Надеюсь, мы сегодня что-нибудь найдем, – сказал Стефан.

– Наверняка. Сигнал был сильный, и мы находились прямо над ним. В этом никаких сомнений.

– Ну, – возразил Стефан, – вообще-то сомнения были.

Роберто не стал с этим соглашаться, а лишь затряс головой, будто собака.

– Нашли! Были прямо над ним!

– Надеюсь, что так.

Когда буксир приблизился к их бую, мальчики заметили его на поверхности и указали на него стоявшим на мостике взрослым. Буксир резко затормозил и накренился так, что нос стал заметно ближе к воде. После этого он стал двигаться уже как обычное судно.

– Наш буй никак не удержит такого зверя, – указал Стефан.

– Точно, – согласился Роберто.

Когда буксир подошел к бую, Табо спустился и нажал на большую кнопку, очевидно сбрасывающую якорь. Тот, похоже, сам по себе был той еще громадиной, потому что, когда он ударился о дно, нос поднялся почти так высоко, как задирался обычно на полном ходу. Когда приглушенный лязг якорной цепи прекратился, Табо помахал Айдельбе, наблюдавшей с мостика.

– А что, если якорь там застрянет? – спросил Роберто у Табо.

Тот покачал головой:

– Она осматривает дно с помощью сонара. И выбирает ему хорошее место. С этим редко бывают трудности.

«Сизиф» немного отнесло отливом, а потом он остановился – значит, якорь встал на место. Айдельба выключила двигатель, и они свободно закачались, стоя на якоре.

– Ух, вот бы сейчас еще разок туда нырнуть! – воскликнул Роберто.

– Ни в коем случае, – отрезал Стефан. – От этого нет толку.

– Скоро увидим, что там у вас, – пообещал Табо.

Айдельба, Владе и мистер Хёкстер спустились на палубу, и Владе помог Айдельбе и Табо развернуть шланг. Роберто и Стефан стали относить сегменты шланга к корме и крепить их к длинной «змее», которая там собиралась. В диаметр