Book: Открывающий двери



Открывающий двери

Елена Чалова

Открывающий двери

Часть первая

1

Люди проклинали жару, накрывшую этим летом Москву, словно душное и колючее одеяло. Впрочем, люди всегда чем-то да недовольны: сперва они ругали поздние заморозки, затем — холодную весну и дождливый май. И только с приходом июня в город пришло тепло, и модники смогли продемонстрировать новые летние коллекции и загар, тщательно подготовленный для ношения открытых нарядов. Однако нет в природе равновесия, а потому погода не остановилась на благословенной температуре в 23 градуса выше нуля. Столбик термометра поднимался на градус каждый день и весьма быстро — всего за неделю — добрался до плюс тридцати. И это в тени. Красненькая полоска на термометре словно приклеилась к полюбившейся ей круглой цифре и замерла на несколько дней. Но затем оказалось, что и это не предел: показатель тридцать градусов превратился в ночную температуру, которая казалась почти приятной, а днем воздух раскалялся до сорока двух градусов. Не прошло и недели, как люди перестали радоваться возможности носить легкие сарафаны, открытые маечки и сплетенные из тонких ремешков босоножки. Повышенным спросом стали пользоваться широкополые шляпы и веера. Продавцы кондиционеров взвинтили цены так, что какая-нибудь симпатичная и обещавшая ночную прохладу сплит-система на две комнаты по стоимости приблизилась к «жигули». Народ купался в фонтанах, встречал стоном разочарования очередной прогноз погоды и раскупал в палатках воду и прочие жидкости. Дикторы радио и телевидения, а также приглашенные для солидности врачи, каждый день призывали зрителей и радиослушателей быть осторожными и не шутить со здоровьем.

«Мы рекомендуем носить легкую одежду из натуральных материалов, предпочтительно из хлопка или льна. Одежда должна быть светлых тонов. Пейте побольше жидкости, старайтесь без необходимости не выходить на улицу и, если у вас есть хоть какая-то возможность — купите себе кондиционер или климатическую установку», — вещал очередной эскулап бодрым голосом человека, находящегося в помещении с исправно работающим кондиционером.

Ромиль поморщился и резко сказал шоферу:

— Переключи этот бред.

Тот послушно нашел музыкальную волну. Ромиль велел прибавить мощность кондиционера и теперь смотрел на улицу через тонированное окно комфортабельного автомобиля с ленивым любопытством полубога, наблюдающего за жизнью простых смертных.

И почему бы нет? Он имеет все права считать себя полубогом, раз довелось родиться старшим сыном в семье цыганского барона, да еще иметь такую внешность, что ни одна женщина не отказала ему. Ромиль провел рукой по темным вьющимся волосам — надо бы постричься, но лень вылезать из прохладного кожаного нутра машины. Впрочем, попозже можно будет сходить в салон. Там работает такая сладкая Лизочка — она будет рада его видеть. А вечером он поедет на прием в венгерское посольство… Прошлый раз дочь первого советника посольства была с ним недвусмысленно приветлива. Отец давно хочет женить Ромиля, потому что сын должен остепениться, думать о делах и семье, а не о гулянках, но пока ему удается избегать хомута. Впрочем, вряд ли жена помешает молодому цыгану вести привычный образ жизни. Лет десять назад отец Ромиля сговорился со своим другом о свадьбе детей, а его дочке пока всего двенадцать. Недавно Ромиль клятвенно обещал отцу, что женится, как только девочке стукнет тринадцать, так что свободы осталось с полгода, но его это не сильно тревожит. Конечно, он женится, чтобы угодить отцу. Будет ночевать в собственном доме, дарить жене подарки, потом сделает ей ребенка, потом еще одного. Она станет заниматься домом, а он — делами и удовольствиями; так было веками, и почему что-то должно измениться?

Шофер припарковал серебристый «мерседес» на площади Киевского вокзала. Ромиль оглядывал свои новые владения. Недавно отец поручил ему следить за московскими операциями семьи, и эта площадь была важным стратегическим местом на карте их бизнеса. Само собой цыганский барон и его старший сын контролировали значительные денежные потоки, и побирушки, орудующие на вокзальной площади, их не интересовали. Сегодня Ромиль приехал сюда поздравить с днем рождения своего племянника Василя. Мальчишка пока мал, и потому промышляет на улице, но он смышленый, и чуть позже его можно будет взять под свое крыло и приспособить к делу. Осенью Василь пойдет в школу; Ромиль уже говорил с его матерью, и та согласилась отпустить Василя с работы, понимая, что если сын барона хочет заботиться о ее мальчике, того ждет светлое будущее. Как назло, пацаненок куда-то пропал, и теперь Ромиль терял время, глядя на раскаленную площадь, по которой медленно ползли люди, одуревшие от жары. Вот кому-то опять стало плохо — мужчина лет пятидесяти покачнулся, попытался схватить рукой воздух, и медленно осел на асфальт. Вокруг него тотчас же закружилась пестрая стайка цыганских ребятишек. Пока кто-то сообразит, что к чему, вызовут «скорую», карманы у бедняги опустошат подчистую.

Ромиль равнодушно отвернулся, и тут Мито, сидевший впереди, сказал:

— Вон Василь, смотри туда!

Ромиль проследил за указующим пальцем телохранителя и совсем недалеко увидел худую фигурку племянника. Василь двигался как-то очень быстро и целеустремленно, и Ромиль сразу понял, что мальчишка нацелился на кого-то. Сам он воровством не промышлял даже в детстве, а потому жертву определить не сумел, но Мито хмыкнул и сказал:

— Вон, та кошелка, что впереди идет. Видишь? Нет? Ну, тетка в полосатых штанах. Сейчас Василек у нее сумочку стырит.

И точно, к остановкам маршруток шла женщина — со спины ничего особенного: средний рост, русые волосы забраны в хвост, тяжеловатые бедра. Легкая белая кофточка и полосатые капри. Голубая сумочка через плечо — натуральной кожи из недешевого магазина, что позволяло предположить в ней наличие денег. Василь быстрым шагом поравнялся с теткой, рванул с ее плеча ремешок сумочки и собирался броситься бегом к ряду машин, за которым его уже ждали подельники. Сумочка во мгновение ока скроется под пышной юбкой сидящей с грудным младенцем цыганки, а пацанята разбегутся в разные стороны. Одинаково смуглые мальчишки, одетые в поношенные тренировочные штаны и нелепые майки, похожи как горошины из одного стручка, и никто не будет знать, которого ловить.

Все это проделывается множество раз, каждый год и во многих городах не только России, но и всего мира. У жертв практически нет шансов сохранить свое добро. Но сейчас привычный сценарий вдруг дал трещину. Тетка не дала ремешку сумочки соскользнуть с плеча, перехватила его другой рукой и ловко толкнула мальчишку. Василь, не ожидавший такого сопротивления, потерял равновесие и упал. Женщина развернулась и вдруг ударила его ногой по ребрам. Потом наклонилась, схватила цыганенка за волосы и стукнула головой об асфальт. Она что-то говорила при этом, Ромиль видел, как шевелятся ее губы. Сын барона распахнул дверцу серебряного «мерседеса» и оказался словно в другом мире. Шум и гам оглушали, дышать было решительно нечем; горячий воздух не мог проникнуть в легкие. Конечно, не было никакого смысла вмешиваться в происходящее самому, нужно было послать Мито. Однако Василь — его племянник, Ромиль был привязан к шустрому и смышленому мальчишке и чувствовал ответственность за него. Но самое главное — то, что он увидел, не укладывалось в голове. Когда тетка повернулась, цыган сумел разглядеть ее лицо. Самое обычное лицо: средних лет и средней замотанности женщина. Легкая добыча. Подобные тетки всегда погружены в свои мысли. Они думают о том, чем кормить мужа вечером; не принесет ли сын двойку и не подерется ли в школе; не станет ли завтра начальник ругаться, что она ушла на полчаса раньше, но ведь надо было еще в прачечную успеть и в магазин…

Когда что-то происходит, такие тетки сначала теряются, а потом начинаю визжать или голосить, взывая к прохожим, милиции и господу богу. Такого типа женщина не может ударить мальчишку ногой по ребрам, даже если это воришка-цыган. Но сын цыганского барона своими глазами видел невозможное. А теперь несостоявшаяся жертва ограбления вскинула сумку на плечо и шла вперед, как ни в чем не бывало. Ромиль наконец выбрался из прохладных объятий кожаного салона и на секунду задохнулся — жара и пыль душили и наполняли легкие смесью, малопригодной для дыхания. Однако он не дал жаре отвлечь себя. В несколько широких шагов добрался до Василя, который уже встал на четвереньки и очумело мотал головой. Из разбитого лба сочилась кровь.

— Ты жив?

— Да-а, — протянул мальчишка. — Ребра, наверное, сломала, сука. Больно!

— Что она сказала? — Ромиль смотрел вслед полосатым капри и голубой сумочке, стараясь не потерять тетку в толпе, но та шла не спеша, то ли не считала нужным торопиться, то ли не могла двигаться быстрее из-за духоты.

— Сказала: еще раз встречу — убью, — выговорил Василь.

Ромиль рванулся вперед. Он легко догнал женщину, увидел влажную от пота шею, светлые волосы, стянутые серебристой заколкой. Схватил ее за руку повыше локтя и рывком развернул к себе.

— Ты что делаешь, а? Головой об асфальт мальчишку!

— Пусть не ворует, — отозвалась тетка довольно спокойно. — У меня ребенок, его нужно кормить, и деньги всякому отродью я отдавать не собираюсь.

Ромиль замахнулся, чтобы ударить дуру, но рука вдруг повисла плетью: он увидел глаза женщины. Она смотрела на него в упор, и глаза ее были темнее, чем его цыганские очи. В ушах зазвенела тишина, и когда женщина опустила взгляд, Ромиль сообразил, что все еще держит ее за руку. Он вдруг понял, что нужно бежать, звать Мито, нужно… но было поздно — она накрыла своей ладонью его руку, и он не смог разжать пальцы. Только внезапно почувствовал, что кожа горит, словно в руке он держит не человеческую плоть, которая должна быть мягкой и потной, а раскаленную кочергу. Ромиль поднял взгляд и опять увидел темные глаза, не отражающие свет. В голове помутилось от боли, но не было сил ни крикнуть, не убежать.

— Не надо думать, что ты бог, — насмешливо сказала женщина. — Не надо быть таким дураком.

Уже погружаясь в темноту, он услышал, как она добавила:

— Ты же левша? Значит, все еще сможешь рисовать.

Мито выскочил из машины за сыном барона. Он был недоволен тем, что молодой хозяин сам бросился разбираться с теткой, но не посмел вмешаться. Пусть приструнит не в меру шуструю кошелку. Это надо же, какие бабы пошли! Где это видано — туфлей по ребрам и головой об асфальт! Мито с сочувствием смотрел на Василя: тот поднимался на ноги, пошатываясь. И вдруг паренек дернулся, и лицо его исказилось от ужаса. Мито быстро взглянул на хозяина и увидел, что тот падает на землю. Он рванулся вперед и успел подхватить тело молодого человека, шофер тоже выскочил из машины и уже бежал на помощь. Когда они несли хозяина к машине, Мито оглянулся, но тетка уже растворилась в толпе, и не было никакой надежды найти ее и наказать. Пока шофер гнал машину (где по встречной, где в объезд), Мито ощупал хозяина. Ран на теле не обнаружилось, но Ромиль был без сознания, и тело его показалось Мито очень горячим. Черт, что же это он подхватил такое? С беспокойством думал телохранитель, набирая номер личного врача барона. А может, солнечный удар? Больно быстро, хотя, если из прохладной машины да в такую жару, да еще психанул из-за мальчишки… Ох, попадет от барона, не усмотрел!

Ромиля привезли домой, врач приехал быстро, осмотрел молодого человека, сделал укол и принялся с пристрастием допрашивать охранника.

— Он получил удар тока? Подрался? Пил что-то? Ел не то, что обычно? Был вчера с женщиной?

Мито мотал головой. Врач поджал губы, еще раз подошел к кровати, осмотрел Ромиля, посчитал пульс и сказал, что надо вызывать «скорую». Мито, перед тем как ехать в больницу, достал из шкафа пачку денег; это обеспечило молодому хозяину коммерческую палату и повышенное внимание медперсонала.

К вечеру приехал Барон. Он вошел в больничный корпус, поднялся на четвертый этаж, не взглянув на охрану, прошел в двухместную палату. Ромиль лежал на кровати, Мито сидел на соседней, застеленной, глазами преданной собаки глядя на молодого хозяина, который все еще не пришел в сознание. Барон долго смотрел на сына: горящее темным румянцем лицо, потрескавшиеся губы, лихорадочно блестящие глаза. Взгляд Ромиля метался: в потолок или по сторонам, но на окружающее он практически не реагировал. От его груди проводочки тянулись к монитору. Левая рука была привязана к кровати, и в сгиб локтя уходила игла капельницы. Правая же рука, покрытая гелем от ожогов, являла собой страшноватое зрелище; обгоревшая кожа лопалась и расползалась, сквозь трещины сочилась кровь и тканевая жидкость. Барон положил ладонь на лоб сына и поразился, какой мальчик горячий. Он стоял подле постели, пока не пришел врач.

— Что с моим сыном?

— Мы проводим анализы… — привычной скороговоркой зачастил эскулап. — Биохимия еще не готова и пока трудно сделать какие-то определенные выводы. Налицо гипертермия, гипертензия, тахикардия и нечто вроде…

— Что с моим сыном? — не повышая голоса и не глядя на доктора, повторил Барон.

Врач осекся, помолчал, потом сказал:

— Мы не знаем. Анализы показывают воспалительный процесс. И еще такое впечатление, что он получил удар током, поражены ткани правой руки. Мы делаем все возможное.

Барон нахмурился, потом наклонился к сыну и спросил:

— Что с тобой, Ромиль?

Молодой человек попытался сфокусировать взгляд на говорящем. Он чувствовал себя тонущим в бурном море пловцом: огромным усилием ему удается всплыть на поверхность, продержаться там несколько минут, и тогда он видит мир и слышит звуки. Но огромная волна снова накрывает его с головой, течение подхватывает хрупкое тело и несет его в темные глубины беспамятства.

— Не знаю… — слова получались с трудом. — Это та женщина.

— Женщина?

— С темными глазами. Она обожгла меня.

— Он, скорее всего, бредит, — вмешался врач. Барон повернулся к Мито. Тот, запинаясь, пересказал утреннее происшествие. Барон слушал, не перебивая и смотрел на неподвижно лежащего сына, потом резко сказал:

— Привезите сюда старуху, — обернулся к своему охраннику и повторил: — Привезите старую Машу.

Тот кивнул и пошел к двери, на ходу доставая телефон.

* * *

Старая Маша была похожа на цыганку больше, чем любая цыганка. Она словно только что сошла с экрана телевизора, по которому показывали «Табор уходит в небо». Была она морщиниста, но не худа, имела крепкие желтые зубы (не хватало всего шести штук), седые косы под платком с люрексом; и вился за ней устойчивый запах табака, потому что Маша курила трубку. Впрочем, сигары она тоже уважала. Старая Маша жила во вполне комфортабельном кирпичном доме в одном из пригородов Москвы, но почему-то любому, кто с ней встречался, чудился запах костра и слышался чуть ли не цокот копыт, запряженных в цыганскую кибитку.

В клане Маша занимала весьма важное место: она совмещала обязанности врача, колдуньи, предсказательницы и хранительницы традиций. Цыгане с удовольствием пользуются благами цивилизации: антибиотики, мобильники и «мерседесы» для них такие же предметы быта, как для всех остальных людей. Но никому из древнего народа и в голову не приходит отказаться от вековых устоев, традиций и опыта, которые передаются от одного поколения к другому именно через таких мудрых старух, как Маша.

Маша вошла в палату, подошла к кровати и, покачивая головой, долго смотрела на Ромиля. То ли лекарства сделали свое дело, то ли просто организм немного восстановился, но тот уже пришел в себя. Ему было больно и как-то мучительно неловко за случившееся. Старуха все молчала, и ее морщинистое коричневое лицо не выражало ровным счетом ничего. Наконец Ромиль не выдержал и спросил:

— Плохи мои дела, Маша?

Старуха взяла поврежденную руку и смотала бинты. Оглядела красную, облезающую лохмотьями кожу. Ромиль сжал зубы. Ему кололи обезболивающее, но прикосновение все равно причиняло сильную боль и страдание.

— Расскажи, что это было, — велела старуха, усаживаясь на стул.

Ромиль рассказал про женщину, с которой столкнулся на раскаленной площади Киевского вокзала.

— Ах, мальчик, мальчик, — Маша покачала головой. — Ведь сказано было, нельзя перечить ашрайе.

— Кому?

— Это ашрайа — демон с темными глазами.

Они помолчали. Ромиль думал, как это глупо — слушать о демонах, лежа в палате с суперсовременным оборудованием, когда все кругом на электронике… Да и у самой Маши в кармане длинной цветастой юбки наверняка имеется мобильный.

— Глупости это, старая, — зло сказал он. — Не бывает демонов! Это детские сказки!

— Может, и сказки, — старуха поджала губы. — А тебя, видать, пчелка ужалила.



— И что теперь? — резко спросил он, решив не противоречить старухе. — Пусть ты права, и это был демон. Ты отвадишь от меня порчу?

— Я сделаю, что смогу. Но демон сильнее, и прежним ты не станешь.

— Как это? — Ромиль попытался подняться на локте, застонал и упал на подушку.

— Руку спасти вряд ли удастся, — безжалостно продолжала старуха.

— Что ты несешь? Сумасшедшая!

Цыганка пожала плечами, достала из складок юбки свечку и темный от времени то ли образок, то ли ладанку. Положила ее на лоб юноше, зажгла свечку и забормотала что-то. Ромиль лежал неподвижно, сжав зубы. Что угодно пусть делают, что угодно, но он должен выздороветь. И вот когда это произойдет, тогда он найдет ту тетку, кем бы она ни была. И отомстит.

2

Болел он долго. Врачи разводили руками. Лихорадка скоро прошла, температура упала, но рука не действовала и болела, да еще время от времени наваливались тяжелые приступы головной боли, когда путалось сознание и все причиняло боль: свет, движение, мысли.

Ромилю осточертели белые стены и вся прочая больничная обстановка, он выписался из больницы, и по приказанию отца его отвезли в дом Маши. Юноша и не заметил, как кончился июнь и пролетел на крыльях теплых ночей июль. Подле дома старой Маши цвели астры, с глухим стуком падали на землю яблоки со старых корявых яблонь, растущих в неухоженном саду. Отмечая середину августа, березы позолотили свои кроны. Спала наконец-то удушливая жара, и ночи стали прохладными. Окрестные дачники плотно закрывали на ночь дверцы теплиц и лихорадочно консервировали политые трудовым потом огурчики и помидорчики. Цыгане полевыми работами не увлекались, и жизнь в доме Маши текла не спеша. Находившиеся у нее то ли в услужении, то ли в ученичестве цыганки кое-как обихаживали огород, засаженный в основном лекарственными растениями. Старуха поила Ромиля травами, растирала чем-то руку. Боль отпускала, но потом возвращалась снова.

Ромиль жил, сжав зубы. Он ужасно устал. Ни разу, с того момента, как он попал в больницу, ему не удалось расслабиться. Внутри все время дрожала натянутая струна, он злился и ждал. Ждал, что болезнь вот-вот кончится, а она все длилась. Потом наступило оцепенение. Барон не приезжал. Ромиль знал, что отец в курсе его состояния и понимал, что тот никогда не допустит сына к делам, пока Ромиль полностью не придет в себя. Но где тот Ромиль, что сидел в солнечный жаркий день в прохладном лимузине? Он понимал, что стал другим и что это так же очевидно окружающим, как ему самому. Приезжал брат, говорил ни о чем, но Ромиль видел злорадный огонек в его глазах: наверное, отец уже поручил ему то, за что раньше отвечал старший сын. Ромиль сжимал зубы так, что болели скулы, и часами лежал во дворе на широкой кровати, выставленной в тень старых яблонь. Даже ночи он предпочитал проводить здесь — слишком душно было в доме.

В один из таких теплых августовских вечеров он лежал, глядя на распахнутые окна, и слышал, как в доме убирают после ужина. Старая Маша курила трубку в кресле у крыльца, а несколько молодых цыганок, бывших у нее на посылках, хлопотали по дому. Потом две младшие — лет по десяти, сели у ног старухи и одна из девочек прошептала:

— Тетя, расскажи нам про демона.

— Пошли вон, глупые, — беззлобно сказала старуха.

— Ну, тетя…

Старуха молчала. Девчонки переглянулись, устроились на ступеньках крыльца, поджав ноги, и терпеливо принялись ждать.

— Демона нельзя злить, — сказала наконец Маша. — Если вы встретите женщину с темными глазами, темнее, чем ваши, и в них не отражается свет — бегите и не оглядывайтесь.

— А бывают демоны-мужчины? — робко спросила одна из девочек.

— Демону все равно, какое тело носить. Ашрайа не имеет пола, не знает любви и жалости.

— Зачем же он приходит? — пискнула вторая.

— Он не приходит, глупая. Просто мир мал и порой мы встречаемся с ним. И тогда лучше отойти в сторону, чтобы не было беды, — старуха вздохнула, заскрипело кресло, и Ромиль понял, что она смотрит в его сторону.

После этого разговора он стал думать об ашрайе. Когда он был маленьким, этим демоном тоже пугали детей. Кто-то из старух рассказывал страшные сказки. Сейчас, напрягая память, он мог вспомнить только одну историю.

* * *

Дело было в Советском Союзе. Жило как-то оседлое цыганское семейство: мать, отец и две дочери, жили они в поселке, и цыганских домов там было несколько. Две дочки удались на славу, а третья — младшая, родилась страшненькой и худой до невозможности. Она была не просто некрасива, а отталкивающе дурна. Когда стало понятно, что из девчонки не вырастет невесты, она стала служанкой в семье. Отец часто бил ее под горячую руку, из еды ей доставались объедки, а из вещей — обноски. Девочка покорно принимала свою судьбу, и так все и шло, пока не появился в том доме незнакомец. Кто он был, откуда и куда шел, история умалчивала. То ли переночевать попросился, сославшись на общих знакомых, то ли какие-то денежные дела у него были с отцом семейства. Так или иначе, но семья села ужинать и гость тоже. Девочка помогла накрыть на стол и ушла в угол. После обеда гость заметил, как она подъедала со стола остатки пищи, но не похоже было, чтобы это взволновало его. Однако девочка, увидев, что чужой человек смотрит на нее, испугалась и уронила бокал. Стекло разлетелось по полу, и отец, порядком выпивший, пришел в ярость. Он схватил ремень и принялся стегать дочь, приговаривая:

— Уродка чертова, мало кормлю тебя, так еще и бьешь, что ни попадя… Отродье чертово!

Гость равнодушно наблюдал за избиением ребенка. Сказал лишь, что то, что казалось проклятием, может стать спасением. Никто не понял его слов. Мать девочки все же испугалась, что отец забьет ее до смерти, тогда проблем не оберешься, и вмешалась. Постепенно все успокоились и легли спать. Когда хозяева уснули, гость встал и вышел в прихожую, где в углу, на куче тряпок, спала девочка. Он долго смотрел на нее, а потом наклонился и положил руку на ее лоб. Она проснулась, испугалась и хотела закричать, но не смогла. Голова медленно наливалась болью, глаза жгло огнем, но рот пересох так, что крик не шел из горла. Она не помнила, когда человек убрал руку и как отошел от нее. Рано утром гость позавтракал, попрощался с хозяевами и ушел своей дорогой. А потом мать обнаружила, что девочка до сих пор не встала. Она подошла к ней и с ужасом увидела, что та без сознания, а глаза ее окружены коркой засохшей крови. Увидев это, отец испугался. Он хотел выкинуть ее из дома, отвезти подальше в лес и там бросить — неизвестно, какая зараза прицепилась к уродке. Однако мать запугала его милицией и отнесла девочку в сарай. Она не любила дочь, но не могла вот так просто дать ей умереть. Поэтому несколько раз в день она заглядывала в сарай, где положила девочку на сено. Приносила ей воду. Та несколько дней металась в лихорадке, а когда выздоровела и смогла нормально говорить и двигаться, стало понятно, что она ослепла. Отец пришел в ярость.

— Раньше хоть работать могла, — орал он, — а теперь на что нам слепая уродка? Продай ее нищим, я за так кормить не буду. Надо было отвезти ее в лес!

— Я знаю, когда ты умрешь, — сказала вдруг девочка, и все замолчали. Она сидела в углу и незрячими глазами смотрела на отца. Впервые лицо ее не кривилось от страха. Наоборот, на нем появилось что-то вроде улыбки, и это было так страшно, что отец попятился.

— Ты пойдешь к куму играть в карты, — уверенно продолжала слепая. — Вы напьетесь и сгорите в доме.

Мужчина пришел в бешенство, но не смог подойти к девочке — ее незрячие глаза пугали его.

— Чтобы, когда я вернусь, духу ее в доме не было, — велел он матери. И ушел.

Дело было в деревне, где жило много цыганских семей. Особо кочевать тогда было нельзя, и цыгане старались находить себя в уходе за лошадями. Мать отвела девочку в дом к старой Зухре и попросила приютить на несколько дней, рассказав, что случилось. Та расспрашивала подробно, как и почему ослепла девочки и, пожевав темными губами, сказала:

— Это сделал ашрайа. Скажи, у него были темные глаза? — спросила она слепую. Девочка кивнула. Это было последнее, что она видела: темные, не отражающие света глаза. — Ну, так и есть, — кивнула старуха.

Они еще пошушукались о чем-то с матерью девочки, и Зухра дала женщине пузырек, строго велев разбить его после того, как она использует жидкость.

Через два дня отец собрался к куму. Оба были азартные игроки и порой резались в карты всю ночь напролет в компании таких же кутил. Мать подступилась было к нему, напомнив о словах девочки, но получила оплеуху, брань и уверения, что бред уродки не напугает настоящего цыгана. Тогда она молча стала собирать ужин и незаметно подлила в него жидкость из пузырька. Не доев гуляш, цыган тяжело упал головой на стол. Мать с помощью дочерей уложила его в постель и, сходив к куму, сказала, что муж ее нездоров.

Той же ночью кум с приятелями напился пьян, устроил драку и спалил дом. Двое выпрыгнули из окон, а двое сгорели. Узнав новости, отец присмирел, и мать привела девочку домой. Та бродила по дому, натыкаясь на мебель. Когда она уронила что-то и отец поднял руку для удара, девочка повернулась к нему, взглянула в лицо незрячими глазами и сказала:

— Если ты ударишь меня еще раз, я скажу, когда ты умрешь. Но только ты уже не сможешь ничего изменить.

И мужчина отступил. Потом девочка переехала жить к старой Зухре, там ей было спокойнее, и за ней хорошо ухаживали. Она занималась пророчествами и к тому времени как она состарилась, даже внуки ее сестер стали богатыми людьми.

* * *

Это была бы отличная сказка, думал Ромиль, страшненькая такая сказка, которая понравилась бы девчонкам… но только все это была правда. Он видел эту девочку, когда лет шесть назад отец послал его к гадалке. Она была стара и слепа, и юноше было неприятно, когда старуха трогала своими скрюченными пальцами его лицо. И что же она сказала тогда? Какую-то чушь. Что-то о том, что он слишком горд и вспыльчив и это доведет его до беды. И еще она сказала — береги руки и не забывай свой талант. Он тогда пожал плечами: талант рисовальщика будущему цыганскому барону ни к чему. И только теперь, вспоминая эти слова и свои тогдашние мысли, Ромиль вдруг подумал, что если он не выздоровеет, то никогда не станет цыганским бароном. Мысль обожгла хуже физической боли, впрочем, боль пришла следом. Горячие крючья впились в руку, тяжестью налилась голова.

Услышав вой со двора, девчонки испугались, забились в угол и с головой укрылись одеялом. Старая Маша, кряхтя, встала, выглянула в окно, но не пошла на улицу.

Были и другие истории про темного демона аштрайю, еще больше похожие на сказки, которыми развлекают детей в дождливый вечер. Что-то молодой человек вспомнил сам, что-то вытряс из Маши. Но смысла в этих историях никакого не было. Насколько Ромиль мог суммировать услышанное, аштрайа не был ни злым, ни добрым демоном. Он был равнодушным и влиял на людей лишь когда те буквально подворачивались ему под ноги. Это было похоже на истину, но облегчения она не принесла. Ромиль ночь за ночью рвал зубами подушку, сходя с ума от боли, злости и мыслей: почему я? Ну почему? За что?

3

В самых последних днях августа приехал брат. Ромиль, чья комната была на втором этаже, услышал шум подъехавших машин, гомон, знакомые голоса. Младший сын барона вошел в дом со свитой, они топали, говорили громко, смеялись, подначивали Машу, привезли девчонкам гостинцев. Все собрались в зале, и до Ромиля долетали звуки музыки и голоса. Потом открылась дверь, и брат вошел в комнату, где скорчился на кровати Ромиль. Он подошел близко и стоял, глядя сверху вниз на бледное, покрытое испариной лицо старшего брата, искусанные губы и запавшие глаза. Потом улыбнулся и заговорил. Ромиль сел и смотрел на брата исподлобья, с трудом соображая, что именно он говорит.

Сегодня был чертовски плохой день. Менялась погода. По небу бродили тучи; березы и елки скрипели и стонали под порывами ветра, а у него мучительно болела рука. С утра старуха пыталась напоить его каким-то отваром, но тот получился особенно горьким и гадостным. Ромиль отшвырнул чашку, крикнул: «Отравить меня хочешь, старая?» И вот теперь расплачивался за свой каприз. Боль подступала, словно ее пригонял ветер, и тогда кто-то злобный и безжалостный принимался скручивать жилы и тянуть, тянуть. В голове мутилось, перед глазами колебалась туманная пелена, он плохо слышал и вообще почти переставал воспринимать окружающее.

Потом опять налетал порыв, и боль отступала, оставляя молодого человека обессиленным, скрючившимся, покрытым холодным потом. Смысл слов пробивался в измученный и одурманенный болью мозг медленно, но все же он понял, что брат принес приказание отца. Барон считает, что Ромилю нужно жениться. Жена, мол, будет при нем и здоровье поправиться, и вообще пора, а сейчас момент как раз удачный… Та малолетка, что ему сватали, что с нее! Есть девушка постарше, ей как раз исполнилось пятнадцать. Зовут Шанита. Красавица и умна, а поет, как поет! Как принято при цыганском сватовстве, был снят специальный видеоролик, своего рода рекламный фильм о девушке по имени Шанита, и сейчас его смотрят все собравшиеся в зале. Пойдешь смотреть? Ромиль отрицательно качнул головой и буркнул: «Потом». Он разглядывал брата и вдруг удивился: ему показалось, что младший брат вырос и даже как-то повзрослел. И одет он не в джинсы, как обычно, а в хороший костюм, сейчас такие на пике моды — тонкая шерстяная ткань с блеском…

— Ты понял? — настойчиво спросил брат. — Что мне сказать отцу?

— Я выполню его волю, — пробормотал Ромиль.

— Вот и молодец! — брат прошелся по комнате, увидел у стены листы картона, изрисованные неровными линиями. Словно клубок змей сплетался, то ли в схватке, то ли в экстазе. Их упругие извивающиеся тела сжимались вокруг некоего центра, глядевшего с листа темной дырой, и при взгляде на эту путаницу становилось не по себе.

— Да, вот я тут тебе принес, — брат подошел к кровати и выложил на инкрустированный перламутром и полудрагоценными камнями столик пакетик с сушеной и измельченой травой и баночку с таблетками. — Думаю, это поможет лучше, чем Машина ворожба. К свадьбе тебе надо быть в форме.

Наркотики помогли. Боль не проходила, но теперь ее можно было терпеть. Голова после травы делалась легкой, и жизнь казалась не такой беспросветной. Маша поджимала губы, а порой и не стеснялась в словах, ругая дурь и дураков, которые ею травятся, но Ромиль только отмахивался.

Тянулись длинные дни. Теперь, когда он перестал с ужасом ждать приступов, Ромиль понял, что ему совершенно нечем заняться. Он проводил долгие часы, играя с Мито в карты. Бездумно марал листы картона или ватмана, рисуя что-то темное и страшное. Рисовать левой рукой было даже проще, чем правой. Ромиль принадлежал к той редкой группе людей, которые одинаково хорошо управляют обеими руками. Он часами стоял у некоего подобия мольберта, которое сколотил для него верный Мито, и рисовал, рисовал свою боль и свой страх. Потом спохватывался, что нужен костюм к свадьбе, подарки невесте и ее семье. И они ехали по магазинам, но поездки не всегда бывали удачными: часто подкрадывалась боль, лишая Ромиля интереса к происходящему. Он хватался за пузырек, торопливо глотал таблетки и, обливаясь потом или трясясь в ознобе, ждал, пока они подействуют. Сильнодействующие препараты лишали Ромиля чувства реальности. Он плохо понимал что происходит, не чувствовал времени, забывал, зачем они вообще куда-то отправились. Иной раз они возвращались с полпути, иной раз все же что-то покупали.

* * *

Ромиль посмотрел ролик своей невесты; действительно очень красивой девушкой и с хорошей фигурой. Оказалось, что Шанита умеет петь, танцевать, водить машину, ездит на лошади, умеет готовить.

— Из нее выйдет хорошая жена, — говорила Маша, дымя трубкой и одобрительно кивая седой головой.

Ромиль соглашался, оставаясь в душе совершенно равнодушным. Какая разница, эта невеста или другая? Впрочем, он все же рад был, что впереди есть некое событие, которого стоит ждать, рад был, что предсвадебная суета занимает его время, что он выходит в город, видится с родней… Все твердят, что он молодцом, что наконец-то выздоровел, и стараются не смотреть на изуродованную руку. Но что рука, рука — это пустяки. Вторая есть, а вообще главное для мужчины отнюдь не руки. Ромиль и сам это понимал. Главное для мужчины — голова и член, без остального можно обойтись. Но если его мужские качества никуда не делись, то с головой была беда. Боль, наркотики и вопрос «за что?» занимали все пространство черепной коробки. Ни на что другое там просто не оставалось места. Даже увечье не так расстраивало молодого человека, как то, каким именно способом он его получил. Авария, драка, падение с лошади — любой инцидент мог бы привести к аналогичной травме, но она была бы чисто физической.



Однако демон умудрился изуродовать не только тело. Мозг и душа, опаленные огнем боли и страдания, никак не могли вернуться в равновесие, не получалось у Ромиля стать прежним, и это чуяли и понимали все окружающие. Люди не то, чтобы сторонились его, но Ромиль замечал, что расставшись с ним, многие с облегчением переводят дыхание.

4

Шанита сняла серьги и аккуратно положила их на туалетный столик. Больше всего на свете ей хотелось бросить красивые подвески на пол и наступить каблуком так, чтобы смялся металл, а камни брызнули во все стороны. Девушка опасливо взглянула на дверь. Нет, нужно держать себя в руках. И за что такое наказание? Почему именно ее сватают в жены старшему сыну барона? Или мало девушек на выданье? Конечно, она понимает, что семья цыганского барона не захочет породниться абы с кем, а ее род довольно старый, но не слишком богатый. Большую часть своей недолгой пятнадцатилетней жизни Шанита провела в Ярославле. Мужчины ее семьи в основном трудятся на коневодческой ферме в окрестностях города и неплохо зарабатывают. Женщины с детьми живут в просторном доме там же, рядом с фермой. Они не кочевали уже несколько поколений, дядя вообще женился на русской, и Шани в детстве подолгу жила в доме тетки в городе. Она ходила в школу, училась вполне прилично, хотела поступить в колледж или попроситься в театр, потому что даже цыганская родня признавала, что голос у нее роскошный. Она выступала пару раз с цыганским хором, подменяя заболевших, или когда в городе был фестиваль, понаехала куча народу и цыганский ансамбль получил столько заказов, что не пели только совсем уж безголосые.

А еще Шани влюбилась. Сын хозяина конезавода учился в городе, но каждое лето проводил на ферме. Сперва русские и цыганские ребятишки просто бегали и играли все вместе, одной чумазо-пестрой ватагой, потом появилась некая дистанция, а в прошлом году он смотрел на нее безумными глазами, и они целовались в конюшне, спрятавшись в стойле, где пахло опилками и лошадьми… Павлу исполнилось семнадцать и на следующий год, сразу после выпускных, отец собирается отправить его учиться в Англию. Поближе к Европе, подальше от армии.

Против Англии Павел не возражал, пока не осознал, что тогда не сможет видеть Шани. Даже сейчас, в пятнадцать лет, когда большинство девочек ее возраста мучается прыщами и комплексами, Шанита выглядит иллюстрацией сказки про цыганочку: стройная, со вполне сложившейся и весьма женственной фигурой, нежной кожей, карими глазами в обрамлении длинных ресниц и ровными зубками. Темные волосы вьются крупными завитками, волной падая на плечи; и после того как Павел первый раз зарылся лицом в их темную, терпко пахнущую нежность, он понял, что ради Шани готов на все. У обоих хватило ума скрывать свои чувства.

Потом прозвучал первый тревожный сигнал: родня Шаниты настояла на создании ролика невесты. Так принято: если семья хочет выдать замуж девушку, которая не сговорена с раннего детства, то снимается специальный ролик, где невеста демонстрирует свои достоинства и потенциал будущей жены. Сценарий варьировался минимально и двое соплеменников, получивших вполне приличное образование на операторском факультете московского колледжа, разъезжали по всей стране, штампуя ролики, а через некоторое время они же запечатлевали свадьбу. Ролик невесты выкладывается в интернет или рассылается по семьям, и каждый, кому девушка понравилась, волен засылать сватов.

Услышав новость, Павел удивился:

— Тебе всего пятнадцать!

— Для нас это много… Девочек выдают замуж с тринадцати лет.

— Но как же расписывают? Это противозаконно!

— Ты про ЗАГС? — она пожала плечами. — Для цыган важна своя свадьба, а в загс ходят не все.

— Ты не сможешь выпросить еще год? — поразмыслив, спросил Павел. — Мне будет восемнадцать, тебе шестнадцать… Может, удастся расписаться в соседней области? Отец, конечно, взбесится, но против официального брака, если хотя бы один супруг совершеннолетний, трудно что-то сделать, я узнавал у знакомого парня. Он учится на адвоката…

Шанита бросилась в ноги к отцу, умоляя его не спешить. Тот быстро сообразил, что девчонка положила на кого-то глаз, но, услышав имя избранника, лишь рассмеялся ей в лицо: хозяин богатый человек, он никогда не позволит сыну жениться на цыганке. Да и у мальчишки эта дурь пройдет.

— Он сказал, что это дурь, — они как всегда прятались в конюшне, и в полумраке стойла Павел видел лихорадочный блеск ее глаз. — Сказал, всем нравятся цыганки, но никто на них… на нас не женится…

— Я женюсь на тебе! — твердо отозвался Павел. — Если ты согласна и любишь меня, мне плевать, кто что говорит.

Где-то поблизости загремели ведрами конюхи, собираясь поить лошадей, и молодые люди торопливо распрощались. А на следующий день пожаловали первые сваты. Шаниту заперли в доме, и она изнывала от любопытства и страха, пытаясь понять, от кого приехали сваты и насколько серьезны их намерения.

Ответы принесла ей сестренка Лола, прыгавшая под окном, зажав в горсти привезенные гостями конфеты.

— Шани, Шани, знаешь, за кого тебя сватают?

— За кого?

Окна первого этажа забраны решетками, и девушка смотрит сквозь них как узник, но Лоле смешно — она кидает в открытое окно конфету, хихикает и кривляется.

— Лолка, говори быстро, а то я надеру тебе уши, когда выйду.

Сестренка показывает язык и опять кидается конфетами. Шанита закрывает лицо руками и делает вид, что плачет. Восьмилетней Лоле сразу делается ее жалко, и она выпаливает:

— Тебя сватают за сына барона.

От неожиданности девушка не нашлась что сказать. Но для нее это плохо, очень плохо, потому что такой брак почетен, и отец не станет ее слушать…

Лола меж тем жевала конфеты и продолжала болтать:

— Они говорят, барон решил его женить, потому что уже пора… и жена будет ему помогать … а то, что он однорукий, так это ничего… дядя Миша так и говорит, для мужчины руки не главное…

— Как — однорукий? — Шани растерялась. — Ты про кого говоришь?

— Про баронского сына, твоего жениха. Его Ромиль зовут, — пояснила Лола, отправляя в рот очередную шоколадку.

У девушки подкосились ноги. Сплетни — неотъемлемая часть всякого общества, и все живущие в средней полосе цыганские семьи уже знали о случившемся со старшим сыном барона несчастье. Новость быстро обросла невероятными деталями и подробностями, и теперь Шанита отчетливо услышала пронзительный голос Любы, которая приезжала в прошлом месяце и рассказывала, как на сына барона напал демон. Люба городская цыганка, промышляет на вокзалах и в поездах, имеет пятерых детей, золотые зубы и неистребимую привычку говорить нараспев. Пахнет от нее поездом и еще чем-то не сильно приятным, но все равно все обитатели дома собрались вокруг и, открыв рот, слушали рассказ о невероятном происшествии со старшим сыном барона. Красавец юноша боролся как лев и не дал ашрайе убить себя, но тот изуродовал ему руку и, похоже, съел его мозг, потому что теперь сын барона только воет и рычит как зверь, а говорить совсем не может…

Тем же вечером Шанита заявила отцу, что если он выдаст ее замуж за безумного урода, она перед свадьбой покончит с собой.

Никакие слова и уговоры не действовали, отец напрасно пытался объяснить, что жених вполне нормален. В конце концов он просто схватил бьющуюся в истерике дочь в охапку, затолкал ее в комнату и запер дверь.

— Будешь сидеть здесь до свадьбы! — рявкнул он.

Ах, как она плакала, как жалела, что не переспала с Павлом. Тот благородно заявил, что все случится, когда она сама захочет. А Шани мечталось о чем-то красивом, неземном: яхта или роскошная кровать в особняке, кружева и шелк, и чтобы горели свечи и все как в кино… Если бы оказалось, что она не девственница, отец, может, и отступил бы, побоявшись опозориться перед семьей барона, а теперь…

Выплакав все слезы, Шанита разбила зеркало и некоторое время крутила в руках острый осколок. Потом решила, что умереть она еще успеет, завернула его в платок и спрятала в карман. Собралась с силами и попыталась найти другой выход. Нужно выбраться из дома, а для этого придется притвориться покорной дочерью. Сделать вид, что она согласилась на замужество.

На следующий день пришли женщины из семьи барона и принесли подарки. Отец вошел в комнату вместе с ними и из-за спины показал дочери рукоятку хлыста. И Шанита заставила себя улыбнуться, примерила серьги и платье и согласилась завтра же ехать в город выбирать свадебное платье. Таков обычай — платье должна выбрать и оплатить свекровь, но мать Ромиля давно умерла, и теперь этим будут заниматься его тетки.

Весь следующий день она ходила по магазинам, послушно мерила вещи и украшения, и искала, искала способ убежать. Однако ее ни на минуту не оставляли одну, даже в туалет она ходила с эскортом.

И все же день не прошел зря — изловчившись, Шани украла у одной из цыганок мобильник. И вечером, после того как ее опять заперли в комнате, она набрала номер Павла.

На следующий день Шаниту должны везти в Москву, вернее, в Подмосковье, где решено было праздновать свадьбу. Сегодняшняя ночь — их с Павлом последний шанс. Теперь ей все равно, что скажет родня. Раз отец готов продать ее, красавицу Шани, сумасшедшему калеке, то она не станет покорно ждать своей участи. Только бы Павел смог что-нибудь придумать! Только бы вырваться из дома!

Девушка сидела в запертой темной комнате, вслушиваясь в ночные звуки. Вот под окном хрустнул гравий, и темная тень заслонила лунный свет. Шани кошкой метнулась к окну, протянула сквозь решетку руки:

— Паша, ты? Милый, забери меня отсюда…

— Т-с-с! — он торопливо поцеловал ее ладонь. — Я посмотрел, решетки заварены, так что окно не открыть. Мы пойдем в дом. Стой у двери и не шуми.

— Ты не один?

— Ваня со мной.

Девушка молитвенно сложила руки на груди. Господи, хоть бы у них все получилось! Хорошо, что Ваня согласился помочь. Он живет в городе и приходится ей сколько-там-юродным братом. Но не это важно, а важно, что с самого детства Ваня умел обращаться с железками и мог открыть любой замок, начиная от простенького запора в кабинете директора школы и заканчивая хитроумным устройством немецкого производства, установленным в бронированной двери владельца сети автосервисов. Шани метнулась к двери и замерла, прислушиваясь. Наконец она различила крадущиеся шаги, еще через минуту замок тихо щелкнул, дверь, скрипнув, открылась — и девушка бросилась на шею любимому.

Они почти беззвучно пробирались по темному коридору, как вдруг дверь одной из комнат распахнулась, вспыхнул свет и один из ее братьев, не веря своим глазам, уставился на замершую подле дверей троицу. Брат открыл рот, чтобы закричать, Павел бросился на него, все еще надеясь обойтись без шума, оглушить, связать столь некстати появившегося свидетеля. Мужчины покатились по полу, врубаясь в стены и двери, и вот уже гремят по лестницам шаги многих людей. Павла и Ваню схватили и выволокли во двор. Шани кинулась следом, цепляясь за мужчин, умоляя отпустить незваных пришельцев, но те лишь стряхивали ее, как надоедливую собачонку. Видя, как братья и дядья бьют ее любимого ногами, девушка закричала. И что-то было в ее голосе, что заставило мужчин остановиться и оглянуться. Она стояла посреди темного двора, держа руки у горла.

— Пошла в дом, девка! — крикнул отец.

— Отпусти его, или я убью себя! — в руках девушки блеснул острый осколок.

— Нет, Шани, нет! — Павел, с разбитыми в кровь губами и сломанными ребрами, пытался встать.

— Я сказала: отпустите их!

Но что значат для мужчин слова глупой влюбленной девчонки? Один из братьев, ругаясь, бросился к ней, отобрал стекло. К этому времени включили свет на крыльце, цыгане узнали сына хозяина конезавода, бить его больше не стали, просто вышвырнули за ворота. Отец отхлестал Шани по щекам и опять запер в спальне, пообещав, что завтра глаз с нее не спустит и даже если придется волоком за волосы тащить — все равно на свадьбу она прибудет вовремя.

Шанита хотела дождаться утра, но побоялась, что за ней могут прийти рано. Поэтому, выждав совсем немного, девушка вытащила из щели под окном второй припрятанный осколок, постояла недолго перед зеркалом. Еще раз пожалела, что не успели они с Павлом любить друг друга как муж и жена… А потом твердой рукой полоснула по шее — там, где бешено бился пульс.

5

Ромиль проснулся и вспомнил, что два дня назад ему исполнилось двадцать лет. Больше года прошло с тех пор, как он встретил демона, и жизнь его круто переменилась. Впрочем, у молодого человека не было чувства перемен. Для него жизнь не изменилась — она просто кончилась. Ромиль лежал и смотрел в потолок. Странно, что он вспомнил о своем дне рождения сегодня. Почему не позавчера? Ах да, позавчера ему привезли новую порцию таблеток и он, кажется, перебрал. Но это было хорошо… рука не болела, он словно забыл про нее. Зато ему хотелось рисовать… Ромиль со стоном потянулся и слепо нашарил стакан с водой на полу рядом с кроватью. Голова гудела, внутри словно все спеклось… Однако он все же сел, спустив ноги на пол. Выпил воду и уронил стакан на пол. Оглядел комнату. Вот уже некоторое время он живет в этом доме. На улицу почти не выходит — зачем? Какие-то люди обслуживают его, приносят еду, готовят ванны, кладут свежую одежду… Иногда он видит их, но совершенно не запоминает лиц. И вообще — может, это другой дом? Вроде прошлый раз окна были с другой стороны? И света было меньше?

Ромиль смотрел на окно и с ленивой растерянностью думал о том, что за ним. Двор? Улица? Деревья? И есть ли листва на деревьях? Или земля укрыта снегом, как белым саваном? Или грязь чавкает под ногами? Облачное небо дразнило его, но ответа не давало. Он окинул взглядом комнату. Кроме кровати, на которой он сидит, единственный предмет мебели, — мольберт и простой деревянный столик возле мольберта. На столике краски и кисти, и пахнет в комнате привычно — красками и растворителями… На полу подле окна сложена стопка листов. Наверное, это я рисовал, а потом отшвыривал очередной лист и хватал следующий. А потом кто-то собрал их и сложил стопочкой. Это картон, не холст. А мольберт пустой. Но на столе — стопка чистых листов.

Ромиль встал с твердым намерением подойти к окну и все же выяснить: какое там, черт возьми, время года? Его качнуло, комната поплыла перед глазами, но он все же удержал равновесие, шагнул вперед. Что-то хрустнуло под ногой, и тело наполнилось странным ощущением чужеродности. Ромиль опустил глаза и некоторое время с любопытством разглядывал собственную босую ногу в окружении блестящего стекла. Он пошевелил ступней, почувствовал тупую боль, и на досках пола появился кровавый след. Тогда он сел обратно на кровать и поднял ногу, разглядывая ступню. В нее вонзилось два осколка: один неправильной формы и такой большой, что в нем еще угадывалась округлость формы. Он лениво вытащил его и отшвырнул прочь. Второй осколок был меньше — совсем небольшой треугольник, матовый и тускло-красный. Ромиль окунул палец левой руки в кровь и задумчиво провел им по белой простыне. Потом равнодушно поставил ногу обратно на пол, не заметив, как тело его передернулось от боли и, протянув руку, поднял еще один осколок.

Он крутил его в пальцах, смотрел на неровный край и думал, что вполне может сделать из него витраж. Если окунуть его в кровь… нет, не просто окунуть! Нужно погрузить его в тело, чтобы из раны выходили сгустки крови. Тогда она быстро потемнеет и застынет. И стекло будет похоже на старинный, грубо сделанный витраж. Интересно, будет ли сквозь него видно солнце?

Солнце… его взгляд равнодушно скользнул по пачке исписанного картона, лежащей у окна. Нет смысла смотреть, что там. Сколько раз он жег эти листы, рвал, топтал ногами, резал… Но стоит ему впасть в забытье, перестать контролировать свой мозг, и он рисует только цветные кляксы, которые расползаются по листам, словно осьминоги, которых пытают током. Темные, злые краски, судорожные движения, скручивание и стон… это его боль, и какой смысл рисовать ее, если скоро она вернется снова? Иногда в темной мешанине жгутов и щупалец проступали смутные контуры лиц, и у лиц этих были темные, без блеска, глаза.

Ромиль вспомнил, как Мито однажды взял такой лист в руки. Он держал его, как змею, как гадюку, которая может укусить… Ему было страшно и противно. Теперь он, Ромиль, и сам стал таким — страшным и противным. Ни отец, ни брат давно не навещают его. Впрочем, может, кто и приезжал, пока он был под кайфом. Но никто не пожелал говорить с ним… Они боятся его, как зачумленного. Ромиль повернул неживую руку и задумчиво уставился на тонкие голубые полоски вен, сквозившие под кожей. Кожа, восстановившаяся после ожога, выглядела грубой и неровной. И на ощупь она шершавая, как у лягушки. Но там, внутри, все равно течет кровь. И ничто не может помешать ему разорвать эту чужую кожу и выпустить свою жизнь на свободу. Сделать из стекла витраж…

Он повернул осколок, и тот блеснул белой яркостью на изломе. Юноша с некоторым удивлением перевел взгляд на окно. Солнце проглянуло меж толстеньких и мягких перистых облаков и попало в комнату. Ничто в ней не стало светлее или ярче, только этот осколок.

И вдруг Ромиль вспомнил, как ездил с отцом в Польшу. Его единственная поездка за границу. Было ему тогда лет тринадцать, и, как наследника, отец взял его с собой на встречу баронов. Один из них женил сына, кто-то не так давно умер и предполагался некоторый передел сфер влияния, так что поводов для встречи было больше чем достаточно… Ромиль помнил все очень четко. Он знал, что должен наследовать отцу, и потому внимательно слушал разговоры старших, примечал, как отношения людей проглядывают в их речи и взглядах. Ему смешно было слушать непонятно-шипящую польскую речь.

Молодоженов поженили по цыганскому обычаю, а затем, чтобы не возникло вопросов при наследовании имущества, они расписались в местной мэрии. Само собой мэрия располагалась на центральной площади аккурат напротив костела святой Ядвиги. Довольно строгое сооружение из серого камня с высоким шпилем и сдержанными формами построено было в начале семнадцатого века, но тяготело скорее к романскому, чем к готическому стилю. Бог знает, зачем Ромиля занесло внутрь костела. Толстые стены и тяжелая деревянная дверь мигом отрезали его от шума, праздника и холодного ветра. Здесь пахло пылью и свечами, которые горели в лампадках и на специальном поставце. Посередине стояли ряды темных лавок, и мальчик с удовольствием пристроился на жестком сидении. В храме было пусто, и он оглядывался с детским любопытством, которое не нужно прятать: ведь никто не смотрит. Серые стены и колонны уходили вверх и вверх, и там смыкались летящими серыми арками. Их ажурность наводила на мысли о материале гораздо более легком, чем камень. Это скорее складки материи, нет, это крылья, сложенные крылья дракона. Свет ударил мальчику в глаза, и он зажмурился. А потом увидел витражи. Там, на цветных стеклах окон имелись какие-то картинки и надписи, но дело было вовсе не в них. Главным оказался свет, и его способность пронизать твердую вещественность стекла, укрепленную свинцовыми переплетами. Цвет и свет дробились, а потом восстанавливали поток и наполняли воздух в чреве храма чем-то волшебно-многоцветным.

Ромиль смотрел на окрасившееся кровью стекло, которое медленно погружал в собственную плоть. С замиранием сердца он ждал того же чуда, волшебства превращения света в цвет. Однако случилось другое: его витраж потускнел, солнце словно споткнулось об него, и он стал мутным и некрасивым. Губы молодого человека скривились в жалобной гримасе. Как же так? Выходит, он все испортил?

Ромиль словно очнулся от дурного сна. Он увидел кровь на полу и на кровати. Темная струйка текла по его неподвижной руке, лакируя шершавую кожу. Он встал, вскрикнул от боли в ноге и позвал Мито. Но в доме было тихо. Тогда он дохромал до окна, несколько секунд напрасно дергал шпингалет, не понимая уже, что с ним делать. Оглянувшись, схватил мольберт и высадил им стекло. Захлебнулся от хлынувшего в комнату холодного воздуха и сразу понял, что там, на улице, там весна! Какой же он дурак, ведь у него день рождения в марте, а он и не сообразил! По лестнице топали шаги, кто-то метался по двору. Ромиль вдруг вспомнил девочку, которую прочили ему в жены и которая покончила с собой. Да, ему рассказал об этом брат, кусая губы и глядя в сторону. Глупая девчонка была влюблена в какого-то местного мальчишку, не оценила своего счастья… Они найдут другую. Но Ромиль тогда все понял. Его считают проклятым, и бедная девочка не захотела жить с уродом. Он решительно сказал, что передумал жениться, и никто не стал настаивать. Как же ее звали, ту девочку? Шани? На секунду ему примерещились блестящие темные глаза, вьющиеся крупными завитками волосы. Он сделал шаг к окну. Может, им все же суждено быть вместе? Но она не звала его. Наоборот, брови девушки хмурились, и в следующую секунду глаза ее потухли, и Ромиль понял, что сквозь тусклую тьму на него смотрит аштрайа, и только он ждет его там, за гранью. За спиной распахнулась дверь и, падая на руки Мито, он успел сказать:

— Не давай мне больше таблеток, слышишь? Я не хочу умереть.

6

Ромиль очнулся в клинике. Дорогая частная больница, где приводят в норму перебравших дури наркоманов и «подшивают» сорвавшихся алкоголиков. При том условии, что у них есть деньги, конечно. Мито, как верный пес, дремал подле кровати. Потянулись дни, наполненные капельницами, процедурами, игрой в карты и просмотром фильмов по телевизору. Через некоторое время Ромилю стало значительно лучше. Врачи очистили его организм от безумных доз препаратов, которые принимал молодой человек, грамотно подобрали болеутоляющие. Лекарства немного туманили реальность, но не приводили к таким провалам во времени и сознании, какие Ромиль испытывал прежде. Подходило время выписки, и молодой человек с ужасом осознал вдруг, что не знает, куда идти. Дни в больнице наполнены были смыслом и делами: процедуры, анализы, физиотерапия. Симпатичная медсестричка… Что он станет делать, вернувшись домой? Отец ни разу не навестил его, и Ромиль понимал, что это дурной знак, его не допустят к делам. Да и дела эти, отнимавшие раньше так много времени и казавшиеся смыслом жизни, вдруг показались не столь уж важными и интересными.

Опять накатилась тоска. Разболелась рука, он не смог заснуть, метался, потом начал выть, и сестра сделала ему обезболивающий укол, после которого навалилось тупое свинцовое равнодушие, когда тело и мозг словно погружаются в вязкий туман и ничто больше не важно, и нет ни времени, ни желаний.

Врач Герман Львович, наблюдавший Ромиля и готовивший его к выписке, удивился. Еще раз просмотрел анализы, записи процедур. Записи бесед с психоаналитиком. Вечером он зашел в палату. В одной комнате Мито смотрел телевизор, в другой Ромиль беспокойно ерзал на кровати, потому что рука опять ныла. Если бы под рукой у него были таблетки, он бы сорвался и проглотил пару лишних. Но здесь лекарство выдавалось строго по часам, и даже сговорчивая и ласковая Светочка переставала быть сговорчивой, когда он просил раздобыть еще пару таблеток. Нет-нет, этого нельзя. Массаж, секс, что угодно, но не это!

Герман Львович присел на край кровати и, выслушав ничего не значащие ответы на пару дежурных вопросов, спросил вдруг:

— Почему вы боитесь вернуться домой?

— Я? — Ромиль сел на кровати и захлопал глазами. — Не говорите глупостей, доктор!

— Послушайте меня, молодой человек, — Герману Львовичу еще не было и сорока, но, во-первых, он чувствовал себя мудрым, а во-вторых, довольно давно выяснил, что пациенты больше доверяют врачу, который обращается с ними как с детьми. — Как только дело подошло к выписке, ваше состояние ухудшилось. Я не вижу для этого объективных показателей, а значит, дело в психике или эмоциональном состоянии. Я могу продлить ваше пребывание здесь на неделю. Но я на 99 процентов уверен, что за день до выписки вновь наступит ухудшение. Вы просто не хотите возвращаться домой.

— Если и так, что с того? Все равно придется.

— Почему?

— Что почему?

— Зачем вам возвращаться? Как я понимаю, у вас нет семьи, которую надо содержать, и бизнеса, за которым необходимо присматривать. Поэтому если не хотите — не возвращайтесь.

— Куда же мне деваться? — от растерянности вопрос прозвучал совершенно по-детски.

— Ну, не знаю… Самый очевидный ответ: езжайте путешествовать. Мир велик, и в нем довольно много всего интересного. У вас есть хобби, — врач кивнул на стопку картонных листов в углу. — Думаю, поездка позволит вам сделать сюжеты ваших … картин менее мрачными и … однородными. Кроме того, нельзя не признать, что зависимость от болеутоляющих является проблемой. Поэтому я посоветовал бы вам начать с хорошей клиники в Швейцарии или Германии. Там накоплен огромный опыт борьбы с подобными состояниями. Да и физиотерапия у них отличная. Чудес не бывает, и работать вы этой рукой не сможете, но она вполне может перестать болеть.

— Уехать? — пробормотал Ромиль, не зная, с какой стороны подступиться к этой мысли.

— Честно сказать, мне этот выбор представляется наилучшим, — твердо заявил врач. — Давайте взглянем правде в глаза. Вернувшись домой, в привычную обстановку, вы начнете решать проблему привычными методами, т. е. очень быстро превысите предписанную вам дозу лекарства, затем пересядете на более сильнодействующие препараты, потом опять «детокс» и новый виток. И с каждым разом паузы между попаданиями в клинику будут становиться короче… потом родные решат, что проще оставить вас в специализированном учреждении, чем разбираться с проблемами, которые создает невменяемый наркоман. Так что закончите вы в «дурке». Если не переберете так, что не откачают.

Улыбнувшись растерянно взирающему на него Ромилю, Герман Львович встал и направился к выходу. Задержавшись в дверях сказал:

— Откладываю выписку на неделю. За это время решите, чего именно вы хотите.

7

Ромиль буквально влюбился в Швейцарию. Нет, ему были глубоко безразличны архитектура, стиль жизни, чистота и аккуратность, «скромное обаяние буржуазии». Женева, куда прилетели Ромиль и Мито, не произвела на цыгана большого впечатления. Да, богатый город, ну и что? Но клиника, куда порекомендовал обратиться Герман Львович, располагалась в Альпах, и как только такси углубилось в горы, Ромиль встрепенулся. Словно зачарованный, скользил взглядом по вершинам, близким и дальним, изломам породы и теням, причудливо расчерчивающим скалы.

Несомненно талантливый архитектор вписал здания санатория в окружающий ландшафт. Разноуровневые корпуса, крыши в стиле шале, отделка местным природным камнем; все говорило о вкусе и немалых деньгах, потраченных на воплощение изысканного и в то же время функционального проекта.

Ромиля приняли, разместили, поселив рядом верного Мито, и потекла неспешная жизнь, умело организованная так, что при отсутствии видимого напряжения не оставалось времени на раздумья и беспокойство. С самого начала Ромиль понял, что его убогий английский — это большая проблема. Он попросил организовать для него уроки — и через два дня появился учитель, преподаватель местного лицея, который приезжал из соседнего городка.

Но у цыгана имелись свои представления о том, как нужно учиться общению, и он пошел проверенным путем: для дополнительных занятий нашел симпатичную медсестру, и она охотно исправляла его ошибки, болтала о том о сем и была весьма опытна и мила в постели. Врач прописал Ромилю прогулки на свежем воздухе, и он днями бродил вместе с Мито по альпийским лугам, карабкался на склоны и жадно разглядывал горы, которые теперь окружали его со всех сторон.

Мито все эти альпинистские и пешеходные экзерсисы не слишком нравились. Оказалось, что он не то чтобы боится высоты… но к краю скалы он старался не подходить, всегда охотнее спускался вниз, а не карабкался вверх и совершенно не понимал, что Ромиля носит по козьим тропам и осыпающимся склонам. Он отводил душу только на конюшне, где держали несколько смирных лошадок для пациентов. Конюх охотно принимал его помощь, а в благодарность порой подносил стаканчик-другой крепчайшего пойла, которое пахло шишками. Как Мито понял из объяснений на смеси английского и немецкого, эту местную достопримечательность гнал кто-то из родных конюха в одной из деревень неподалеку.

Периодически Ромиль пытался перенести на картон или бумагу свои впечатления от гор, но умения ему не хватало, и он приходил в бешенство: рвал листы и разражался бешеной руганью. После особенно бурной вспышки к нему заглянул врач. Доктор Вейнберг, невысокий, в очках, с ухоженной бородкой и внимательными голубыми глазами, был штатным психиатром санатория, жил здесь же и никогда не носил халат. Просто все и так знали, что это — доктор. Поздоровавшись, он поинтересовался, что происходит. Ромиль нахохлился и объяснять ничего не желал, но разгром в комнатах, разбросанные листы и обрывки бумаги говорили сами за себя. Врач поднял один лист, другой, внимательно взглянул на молодого человека, который с отрешенным видом смотрел в окно, а затем сказал:

— Идемте, мистер Максименко, я хочу вас кое с кем познакомить.

— А если у меня нет настроения знакомиться?

— Поверьте, вам это пойдет на пользу. Особенно если вы найдете к старику подход.

Но Ромиль уперся — он не желает никого видеть. Доктор Вейнберг пожал плечами и ушел, прихватив пару листов с набросками. На следующий день, когда Ромиль завтракал в местном ресторане, к его столику подошел высокий благообразный старик и спросил:

— Могу я присесть, юноша?

Говорил он по-русски, чего Ромиль никак не ожидал и от растерянности кивнул. Старик опустился на стул, пристроил рядом с собой трость и сказал:

— Меня зовут Владис Ремиш, и я буду учить вас рисовать.

— Не надо меня учить, — ощетинился цыган.

— Надо, юноша, — спокойно отозвался старик. — Вы талантливы, но вот знаний вам катастрофически не хватает.

Теперь, прислушавшись, Ромиль уловил в речи собеседника жестковатый акцент, свойственный выходцам из Прибалтики или людям, долгое время прожившим за границей и лишенным возможности общаться на родном языке. Инстинктивно, Ромиль уже понял, что самая большая проблема для любого человека, не занятого выживанием или любимым делом, это пустота и скука, а потому цеплялся теперь за всякое новшество и даже самое маленькое развлечение. И он согласился брать уроки у пана Ремиша.

8

Старик Ромилю не нравился. Во-первых, он был явно сумасшедший, а во-вторых, он был сумасшедший с манией величия. «Мои полотна», — говорил он, воздевая костлявые и чуть дрожащие руки и шевеля неприятно суставчатыми пальцами. — «Мои великие творения…» В санатории ему было скучновато, и он с радостью, почти с восторгом ухватился за возможность стать наставником.

Как по волшебству явились откуда-то кисти — дорогие, краски и полотна — от лучших магазинов («Никогда не экономь на составляющих, мой мальчик, качество ингредиентов — пятьдесят процентов успеха»). Пан Ремиш очень быстро привел в систему те скудные знания о перспективе и прочие технические приемы, которыми владел Ромиль, ужаснулся ограниченности его познаний и принялся обучать неофита. Знал старик много, но раздражал молодого человека до зубовного скрежета, ибо не обладал ни тактом, ни талантом учителя.

Пытаясь отвертеться от уроков, Ромиль с самого утра сбегал из санатория, полдня бродил по горам, но стило ему появиться в зоне видимости санатория, и в любую минуту можно было ожидать появления наставника. Тяжело опираясь на трость, хрипя и кашляя, старик шел навстречу беглому ученику, таща на плече этюдник.

В конце концов он вывел Ромиля из себя, и тот недвусмысленно заявил, что не хочет учиться рисовать, не желает быть художником и мечтает увидеть старого маразматика и гробу.

Пан Ремиш захихикал и, блестя старческими, со слезой, глазами, сказал:

— Вот тут молодой человек, вы и попались! Вся штука в том, что от вашего желания мало, что зависит. Вы художник и всегда им были… просто вы еще не умеете рисовать. А вот когда вы станете мастером… тогда и придет время решать — быть или не быть. А пока, знаете ли, вас никто и не спрашивает… — Старик перевел дыхание и со всё возрастающим злорадством продолжал: — А что касается маразматика… Ведь вы, дружок, сюда тоже не в гости приехали, не правда ли? Так что уж давайте не будем меряться душевным здоровьем… неизвестно еще, у кого с этим хуже. — Старик умолк, отвел глаза, а потом вдруг сунулся поближе к Ромилю и быстрым шепотом спросил:

— Оно ведь вас тоже достало, да?

Ромиль растерялся. Он чувствовал запах одеколона и еще какой-то неуловимый и своеобразный запах, которым всегда пахло от пана, то ли что-то от моли, то ли просто многолетняя жизнь придает каждому человеку неповторимый оттенок запаха… Совсем близко перед ним застыло в ожидании ответа морщинистое лицо с обветренной кожей, мокрый след в углах губ; испуганные и в то же время любопытные глаза.

— Вы сумасшедший, — пробормотал Ромиль и ушел. Да что там, он почти убежал. Слышал за спиной хихиканье и не знал, что думать.

* * *

Тем вечером Ромиль долго лежал без сна и все пытался понять, почему старик так сказал? «Оно ведь вас тоже достало…» Здесь, в Швейцарии, он ни единой живой душе не рассказывал об аштрайе. Еще в Москве молодой человек понял, что никто, кроме цыган, не верит рассказам о женщине-демоне. Устав беседовать с психиатрами, он стал придерживаться менее экзотической версии: «Была драка, кто-то бросился на меня с такой штукой, типа шокера, я закрылся рукой, он ткнул в меня, и была такая боль, что я потерял сознание. Очнулся в больнице».

Ромиль и сам внутренне готов был поверить в этот нехитрый рассказ, в обыденную и простую историю. Но в Москве никто из соплеменников не дал бы ему ни единого шанса забыть, что пострадал он не в обычной драке, где люди получали и более тяжелые увечья. Нет, все сторонились его, словно удар, нанесенный демоном, запятнал, осквернил молодого цыгана. Есть в цыганской культуре такое понятие как «скверна». Само собой это пережиток древних времен, такой же, как кочевой образ жизни или попрошайничество. Но все же старые традиции порой удивительно упорно цепляются за жизнь и умы людей. Со «скверной» связаны смерть и рождение. Носителем «скверны» может быть и гаджо: бомж, преступник, алкоголик, заразно больной.

У некоторых цыган к «осквернению» могут приговорить за плохой поступок: предательство или обман товарищей по табору, например. Такая «скверна» держится до тех пор, пока цыганское сообщество не простит вину оступившегося.

Но он, Ромиль, не чувствовал себя виноватым, не видел причины быть оскверненным. Его тело изувечено, но ведь он не заразен!

Однако когда он решил уехать за границу, то не мог не заметить, с каким облегчением родственники и все остальные восприняли эту новость. И если бы он не был цыган и сын барона, то признал бы, что это обидно до слез. Почему? За что? Что дурного он сделал?

Но здесь, в Швейцарии, ему почти удалось освободиться от темной тени ашрайи, которая словно туманом застилала его мозг, мешала прийти в себя и жить дальше. Горы, воздух, физические нагрузки и грамотно подобранные препараты помогли молодому и сильному организму начать восстановление. И вот теперь этот безумный старик с его загадочными словами и непристойно-любопытным взглядом слезящихся голубых глаз. Он словно зачерпнул ил со дна пруда, и все темные страхи и воспоминания опять наполнили душу и разум Ромиля…

Что он знает? Может, Мито что-то рассказал? Ромиль бросил взгляд в сторону комнаты, где на кушетке спал верный Мито, распространяя алкогольные пары и запах можжевельника. Нет, немыслимо представить, чтобы тот откровенничал со старым польским аристократом, высокомерным и язвительным, желчным и непьющим, к тому же…

Вообще старик сумасшедший и не стоит принимать в расчет его слова. Как он сегодня сказал: «Вы художник, и всегда им были… просто вы еще не умеете рисовать …» Это же надо! Он, Ромиль, гордый и свободный цыган, и никто не может указывать ему, что нужно делать. С этой утешительной мыслью он и уснул.

Утром Ромиль проснулся, как обычно, ни свет ни заря. Выпил чаю и, растолкав Мито, потащил его на прогулку. Они шли не слишком долго, что-то около часа. Тропинка была знакомой, и даже Мито не очень нервничал, ступая по камням, хоть и старался не глядеть в открывающуюся в стороне пропасть. Здесь пахло ветром и травой, а иногда с соседней фермы долетал весьма ощутимый навозный дух. Тропинка шла меж сосен, и их корявые корневища сонными змеями вились среди камней. Какой-то час подъема — и они на плато. Отсюда видны долины, окрестные горы и далеко внизу — озеро. Ромиль сел на траву, растер в ладонях терпко пахнущие листочки. Он смотрел на величественный ландшафт, расстилавшийся у его ног, и вдруг понял, что хочет уметь рисовать. Что ужас и тьму, затаившиеся в дальнем уголке души, можно изгнать, выплеснув вовне. И, может быть, есть надежда получить исцеление, если в один прекрасный день он сможет передать, изобразить на холсте не тьму, но красоту и радость.

Вечером Ромиль спросил доктора Вейнберга:

— Скажите, если пан Ремиш такой великий художник, где можно увидеть его картины? И почему он здесь ничего не рисует?

Врач помолчал, потом осторожно сказал:

— Давайте начнем с первого вопроса. Его работы есть в нескольких музеях, в частных коллекциях и, возможно, в каких-нибудь галереях. Но проще всего, конечно, заглянуть в интернет.

Ромиль поморщился. Он умел обращаться с компьютером, но поисковики на английском или немецком довольно быстро ставили его в тупик.

— Знаете, когда пан Ремиш стал нашим постояльцем, я счел необходимым взглянуть на его работы, — продолжал доктор. — Довольно много времени посвятил изучению его биографии и творчества. Вам нет нужды повторять тот же путь, что проделал я. Хотите, я пришлю вам информацию на компьютер?

— Да, спасибо, — кивнул Ромиль.

Доктор Вейнберг подождал пару секунд, но молодой человек по-прежнему сидел перед ним.

— Что-то еще?

— Да. Мой второй вопрос. Почему он ничего не рисует сейчас?

— На этот вопрос я ответить не смогу, — помедлив, сказал доктор. — Но уверен, как только пан Ремиш почувствует к вам душевное расположение, он сам все расскажет.

Когда Ромиль уже лежал в кровати, тихонько звякнул сигнал электронной почты. Вставать было лень, но Мито где-то шлялся, и молодому человеку пришлось подняться и подойти к столу.

Так, что тут у нас? Меню на завтра с просьбой отметить предпочтительные блюда, расписание процедур, прогноз погоды, расписание культурно-развлекательных мероприятий: бридж, уроки танцев, занятия в студии лепки, специально для него — английский и т. д. Ага, вот и письмо от доктора.

Компьютер не спеша подцепил файл, и на экране в режиме слайд-шоу поплыли изображения.

Если бы Ромиль хоть что-то знал об истории искусства, он мог бы определить, что в развитии художника Ремиша отразились почти все стадии развития живописи в целом. Как зародыш в чреве матери, повторяет путь от простейшего многоклеточного образования, через рыбообразное существо, головастика и до человечка, так и Владис Ремиш прошел на своем пути разные этапы.

Первые его работы полнились красками и эмоциями, но не отличались тонкостью. Это можно было назвать этапом примитивизма. Затем молодой еще выпускник Академии искусств шлифовал свое мастерство, выписывая детали предметов и оттенки цвета, и в его работах торжествовал академизм. Филигранно выписанные подробности сменились нарочито грубоватыми, но очень узнаваемыми формами реализма: краснощекие девушки, мужественные спасатели, трогательные дети, широкие улицы, победный блеск глаз и стали.

Затем наступил период многоцветья импрессионистских мазков. Вблизи — сумятица цвета и фактур, видимые слои краски. Но стоит сделать шаг назад — и перед глазами предстает пейзаж, дрожащий в лучах полуденного солнца, стены средневекового города, затуманенные дымом костра путников, которые не успели попасть внутрь до закрытия городских ворот и вынуждены ночевать под стенами и с любопытством взирать на башни и шпили, возвышающиеся над бастионами и мерцающие в предвечернем тумане.

А затем в творчестве художника произошел очередной поворот, словно пан Ремиш вдруг открыл дверь в другой мир и мир этот оказался причудлив и удивителен. Ромилю необыкновенно понравились работы, изображавшие отражения. Чаще всего это бывали отражения одних зданий в других. Так бывает в городах, где старая застройка смешана с новой, например в Берлине.

Одна из работ так и называлась «Церковь Фридрихшвердерше в Берлине». Ромиль увеличил изображение как смог и жадно разглядывал картинку на экране. Кусок улицы, застроенной современными домами. Большую часть видимого пространства занимает бизнесцентр, весь фасад которого — сплошь стеклянные панели. И в них причудливо отражается храм, который — это очевидно, хоть и неясно почему — находится напротив и чуть дальше по улице. Красный кирпичный храм, выстроенный в стиле «немецкой краснокирпичной готики», дробится и искажается в чистейших стеклянных плоскостях. И окружает его небо, рассеченное стеклом. Ничего подобного Ромиль прежде не видел. Ему понравились почти все работы мастера. В них чувствовалось мастерство, даже талант… но в серии «отражений» появилось нечто большее: сила, которая делает полотна бессмертными.

Насмотревшись, Ромиль двинул курсор дальше и с изумлением обнаружил, что файл кончился. Это были последние картины, созданные паном Ремишем.

— Нет-нет, — пробормотал обескураженный молодой человек. — Так же нельзя…

Как же… он же только начал!

Его наполнило чувство почти детской обиды: сказка кончилась на самом интересном месте, свет выключили на самом захватывающим дух кадре, девушка вдруг встала, застегнула блузку и ушла…

Кроме картин, в файле, присланном доктором, нашлась еще и биография пана Ремиша. Ромиль пробежал ее глазами; только официальные сведения, ничего интересного. Родился пан Владис еще до Второй мировой войны в Польше в семье врача. Талант живописца проявился у него рано, и семья всячески поддерживала мальчика в стремлении стать художником. Женился он по любви, имеет дочь и внучку. Картины его всегда охотно выставлялись и хорошо покупались. Благополучная и достойная жизнь.

* * *

Утром Ромиль явился к завтраку одним из первых и в нетерпении крошил кекс на фарфоровое, украшенное узором из альпийский цветов, блюдце, дожидаясь, пока появится пан Ремиш. Едва старик успел сесть за стол, Ромиль уже стоял над ним, хмуря брови и сгорая от нетерпения.

— Я вчера видел ваши картины, — сказал он. — «Отражения» — это нечто невероятное… Но где же остальное?

Старик вдруг испуганно оглянулся.

— Вы рехнулись, милейший, — голос его звучал хрипло и походил скорее на карканье, чем на речь. — Больше ничего нет…

— Но почему? — обиженно воскликнул Ромиль. — Ведь это было так… так невероятно! Как вы могли остановиться?

Кто-то тронул его за плечо. Молодой человек резко обернулся. Подле стола стоял доктор Вейнберг.

— Мистер Максименко, не стоит мешать пану Ремишу завтракать. Да и другим гостям тоже… Они могут подумать, что вы ссоритесь, и это испортит им настроение на целый день.

— Нет, мы не ссоримся, — отмахнулся Ромиль. — Я просто хотел…

— Завтрак! — решительно прервал его врач. — Давайте я составлю вам компанию. По крайней мере на кофе. — И, подхватив молодого человека под руку, повлек его прочь от пана Ремиша, на лице которого читалось нескрываемое облегчение.

Теперь роли переменились: цыган преследовал старика, который всячески от него прятался и пытался избежать разговора. Конечно, Ромиль — с помощью вооруженного биноклем Мито — выследил пана Ремиша довольно быстро и возник на его пути, когда тот пробирался в бальнеологический корпус.

— Я не желаю об этом разговаривать! — взвизгнул старик, прежде чем Ромиль вообще успел открыть рот. — Слышите, не желаю!

Ромиль удивился, но он не был глуп и, вспомнив замечание доктора о «душевном расположении», решил не форсировать события. Поэтому он просто прижал руку к сердцу и торопливо сказал:

— Я только хотел высказать свое восхищение… и попросить вас, если вы еще не передумали, быть моим учителем.

Старик смотрел на него молча. За последние два дня он как-то съежился, ссутулился, чуть дальше вниз оттянулись уголки рта, глаза беспокойно метались, словно он пытался смотреть во все стороны одновременно. Сейчас он боролся, боролся с искушением. И проиграл.

— Хорошо, — сказал пан Ремиш. — Я буду вас учить. Только пообещайте, что мы не станем говорить о прошлом, и вы не будете ничего спрашивать.

— Обещаю, — торжественно заявил Ромиль, мысленно пожав плечами.

— Ну, тогда… что ж, приходите в мастерскую для лепки после обеда. Там есть хороший свет и окна.

9

Так началось ученичество. Труднее всего приходилось пану Ремишу. Старик быстро уставал, а Ромиль готов был сутками стоять за мольбертом. Учитель хвалил его, а через минуту впадал в ярость, не понимая, как можно не знать таких простых вещей.

— Смотрите, здесь мог бы получиться эффект сфумато, как на полотнах итальянцев. Что вы на меня смотрите как баран, милейший? Сфумато — это дымка между зрителем и изображенным предметом, которая смягчает цветовые контрасты и линии. Ее создал великий Леонардо и итальянские художники Возрождения, ну же, вспоминайте!

— Возрождения после чего?

— Что значит после чего? — пан Ремиш растерялся. — Вы что же… вы вообще историю в школе учили?

— Ну да, — цыган равнодушно пожимал плечами. — Но при чем здесь история?

— История, молодой человек, основа всего! Нет народа, если нет истории. Память — величайшее сокровище рода человеческого.

— Ну не скажите, — лицо Ромиля исказилось, зубы ощерились в хищном оскале; как дорого он дал бы за то, чтобы забыть и чтобы его соплеменники забыли. Так ведь нет!

Старик испуганно взглянул на своего ученика. Потом оглянулся через плечо и шепотом спросил:

— Как оно вас достало?

— Что оно? — хмуро отозвался Ромиль. Вот черт, мгновенно заныла рука, и он неловко принялся ее растирать.

— Вы… кем вы были там, до приезда сюда?

— Сыном цыганского барона. Я должен был наследовать ему….

— И что случилось?

— Драка случилась. Покалеченный, я никому не нужен.

Старик взглянул на него с сомнением, пожевал бесцветными губами. Перевел взгляд на работу, которую за ночь набросал Ромиль и которую пан Ремиш раскритиковал с большим удовольствием в самом начале урока. На листе картона вздымались горы. Тени были нарисованы неверно… и свет тоже, и от этого совершенно неясно — утро это или вечер; то есть утренний или вечерний сумрак окутывает подножия гор и заливает долины… Только самые пики хоть немного освободились от мглы, которая плещется внизу. И почему-то неприятно смотреть на эту тьму, словно там прячется кто-то и, затаившись, ждет…

Художник с сомнением покачал головой, потом тяжело поднялся.

— Исправьте этот этюд, — он протянул Ромилю вчерашний набросок головы Мито. — А я принесу вам альбом, у меня есть в комнате… И расскажу о художниках Возрождения.

Ромиль слушал рассказы и лекции старика как ребенок слушает сказки: с интересом, но не придавая им большого значения. Куда прилежней разглядывал он альбомы и третировал художника, чтобы тот объяснил, как добиться того или иного эффекта. В этом он был хорош, улавливал все на лету, перенимал, до чего-то доходил сам.

Доктор Вейнберг порой заглядывал в мастерскую. Сперва им двигал чисто профессиональный интерес. Будучи психиатром, он знал, что больной рассудок стремится выразить себя по-разному и картины служат отражением процессов, проходящих в сознании пациента. Так же, как и пан Ремиш, он не слишком поверил истории про драку, которая стала причиной травмы. Трудно представить, чтобы физическое увечье так подействовало на молодого и богатого человека. Нет, совершенно очевидно, что с травмой связан некий психологический аспект. Или здоровье и физическое совершенство молодого человека, имели для семьи принципиальное значение, что было бы странно. Или его травма получена при более сложных обстоятельствах.

Доктор Вейнберг поймал за хвост дурацкую мысль о языческих ритуалах, мести и многовековой вражде, удивился полету собственной фантазии, привычно проанализировал причины не свойственного ему всплеска воображения и решил, что всему виной кино и тот роман, что Сьюзан пересказывала ему недавно. Точно, он слушал невнимательно, но там что-то было про наследника древнего рода, которого какие-то нехорошие люди пытались принести в жертву… Как глупо, смешивать реальность с фантазиями, да еще чужими!

Призвав таким образом к порядку собственный разум, доктор поставил себе за правило просматривать все работы Ромиля, какие попадались ему на глаза. Все, что молодой человек пытался изобразить, указывало, с точки зрения психиатра, на глубокую травму, даже на шок, последствия которого весьма сильны и продолжают доминировать над внутренней жизнью пострадавшего.

Как-то доктор беседовал с паном Ремишем и пришел к выводу, что старик сильно сдал за последнее время и заметно нервничает.

— Думаю, мысль предложить вам шефство над молодым человеком пришла мне не в добрый час, — покаянно заметил доктор Вейнберг.

Пан Ремиш помолчал, но потом, усмехнувшись, покачал головой.

— Не казните себя. Ромиль, конечно, странный парень и, честно сказать, далеко не приятный… хоть и может быть очень обаятельным, когда хочет. Однако я рад, что смог хоть так вернуться к любимому ремеслу… Когда привезли краски, — негромко продолжал старик, — я опьянел от одного запаха, мне казалось, что я снова могу рисовать… Вы не представляете себе, что я испытал! Я гладил бумагу и холст, словно это была кожа женщины! И чуть не плакал, когда подумал, чего лишился.

Доктор Вейнберг молчал, и художник, вздохнув, продолжал:

— Мальчик очень талантлив, очень… и потому за него особенно страшно. Я бы сказал, что его ждет великое будущее, если бы не знал, каково это — быть великим в нашем мире. Впрочем, может быть, у него есть время, ведь у каждого свой срок. И я вполне допускаю, что он успеет прославиться и внести свой вклад в этот мир, в его искусство. И лишь потом его настигнет неизбежное…

— Вы полагаете, он настолько хорош, что его картины будут продаваться? — удивленно спросил доктор.

— Конечно! Уже сейчас кое-что можно выставить, и я уверен, критики найдут что сказать. Обругают, скорее всего, но равнодушными не останутся, а это главное.

— Не знаю, — в сомнении протянул доктор Вейнберг. — Я бы не хотел, чтобы одно из его полотен украсило мою гостиную. Очень уж мрачно. Эти вечные тени…

— Тени, да… Что-то его преследует, он уже столкнулся с чем-то, что изувечило его душу, — пробормотал старик. — Но где вы видели здорового гения? А что до мрачности: вспомните Босха, ведь там столько ужаса. Вспомните о чудовищах Гойи. Никогда болезненность фантазий художника не отталкивала клиентов. Всегда найдется кто-то, кому нравится щекотать нервы… Думаю, Ромиль скоро найдет выход из своих теней. Я предложил ему написать то, что он видит: цветы, травы, людей, горы.

— Горы он пишет с удовольствием.

— Конечно! И не мне вам объяснять почему.

— Горы олицетворяют стихию, с которой он не может справиться. Величие вечности.

После этого разговора доктор еще внимательнее следил за работой молодого человека и время от времени откладывал кое-что из его наименее пугающих работ в папку, которую держал в чулане. Кто знает, если старик прав, со временем эти рисунки и эскизы смогут принести ему весьма неплохие деньги.

10

Прошел год. Весна в горах — это трогательное и прекрасное зрелище. Свежесть ветра, запахи, тонкие и хрупкие побеги, обнимающие древние камни в приступе вечной страсти. Ромиль работал как одержимый всю ночь, лишь под утро забылся на пару часов и прибежал к завтраку одним из первых, надеясь, что старик сегодня выйдет. Последнее время учитель прихварывал и часто ел у себя. Но столик пана Ремиша опять пустовал и, наспех проглотив кофе и круассан, молодой человек направился в комнаты художника.

Старик сидел в кресле у окна, завернутый в клетчатый плед. Из приоткрытой рамы тянуло холодком и сыровато-весенним утренним запахом, в сложную симфонию которого время от времени вплеталась яркая и жизнеутверждающая нотка коровника из соседней деревни. Проще сказать, ощутимо тянуло навозом.

— Пан Владис, взгляните, — Ромиль уселся на пол подле кресла и пристроил на коленях свою работу.

Некоторое время учитель рассматривал ее, затем кивнул и обратил взгляд обратно за окно.

— Плохо? — упавшим голосом спросил Ромиль.

— Хорошо, мой мальчик, очень хорошо. Просто я сегодня такой эгоист, что думать могу только о себе. Вы уж меня простите.

— Ничего, — Ромиль передернул плечами. — Я могу попозже зайти или завтра.

Старик засмеялся — хрипло, словно старая птица закаркала.

— Нет уж, дружок, подождите, — просипел он, когда молодой человек был уже у двери. — Вы удивительно эгоистичны и слепы. Впрочем, это, наверное, неплохо. Позволяет вам избежать лишних проблем.

Цыган молчал, не слишком понимая, что именно болтает старик.

— Идите сюда и посидите со мной. Я буду говорить на понятном вам языке и о том, что интересует вас больше всего. То есть о вас.

Повисла пауза. Ромиль молчал. Он не считал нужным оправдываться, потому что все сказанное, относилось к нему в полной мере, и он не видел в том ничего дурного. Пан Ремиш опять усмехнулся, покачал головой и продолжал негромко:

— Дело в том, что для меня может и не быть завтра… — сделал паузу и рассердился на себя. Опять он ждал простой человеческой реакции. Что положено говорить в ответ на такие слова? «Ну что вы, вы не так уж плохо выглядите. Весна всех отогреет, и буквально через недельку придете в себя», и тому подобную чепуху. Но цыган вместо цивилизованно-утешительного ответа окинул старика внимательным взглядом и кивнул. Да, он тоже понял, что это последняя весна. И лето для пана Ремиша, скорее всего, уже не наступит.

— Так вот, — насупившись, продолжал старик. — Я хочу рассказать вам о том, что произошло со мной… и почему я не работал и не написал то, что хотел. Возможно, моя история послужит вам предостережением, или чем-то дополнит вашу собственную, — не удержавшись, старик бросил быстрый взгляд на покалеченную руку цыгана, и тот нахмурился.

Пан Ремиш вздохнул и начал рассказывать. Ромиль понял не все. Он старался, но слова «энтропия вселенной» и «гомеостазис мироздания» были для него пустым звуком. Однако общий смысл он уловил и, подводя итог сказанному, переспросил:

— То есть вы считаете, что какая-то сила препятствовала тому, чтобы вы продолжали создавать свои работы?

— Да.

— Это был демон?

— Нет-нет, демон — это все же персоналия, пусть и злой, но разум. А ужас как раз в том, что сила эта слепа. Это просто природное явление. Природа, сама вселенная, некоторым образом стремится сохранить сою структуру и баланс. А любой талант, любая выдающаяся деятельность она как бы перетягивает… утяжеляет одну сторону бытия, и баланс нарушается.

— Но тогда… — Ромиль сморщился и пытался осознать сказанное. Его практический ум не желал устремляться в высоты обобщения, синтеза и анализа, зато он сразу заметил логическую погрешность. — Если рассуждать так, как вы, то гениев вообще не должно быть.

— А вот и нет, молодой человек! — пан Ремиш вскинул тощий палец, обтянутый сморщенной кожей и торжествующе затряс им в воздухе. — Если где-то родился светлый гений и творческий его путь не прерывается некоторое время, это значит, что где-то в другом месте нашего мира происходит что-то ужасное. Свирепствует чума, война или правит тиран. Баланс, понимаете? Задача природного явления, сам принцип его функционирования — в поддержании равновесия, а остальное для природы не так и важно… Но с нашей с вами точки зрения, с точки зрения гениев, самое ужасное то, что противиться ей бессмысленно… и еще то… — губы пана посерели, а из уголка глаза по морщинистой коже побежала слеза. — Сила эта бездушна и безжалостна. Она не разбирает мишени и, пытаясь остановить гения, попадает и по его ближним, и просто по окружающим. Моя жена умерла, дочка чудом выжила после аварии, и когда я узнал, что у внучки в школе случился пожар… Я понял, что мишенью являюсь я. Осознал, что сопротивление бесполезно. Что не поможет никто: ни Господь бог, ни влиятельные друзья. Я остался один на один с выбором. И я поклялся ничего и никогда больше не писать. И сжег свои последние работы.

— Последние работы? — молодой человек встрепенулся. — Значит, после «Отражений» было что-то еще?

— Да. Но этого никто не видел, кроме меня.

Они помолчали. Один, погруженный в воспоминания. Второй — не испытывая ничего, кроме досады.

— Вы поняли, что я хочу сказать? — настойчиво продолжал старик. — Трудности, которые встают на пути гениев, не случайны. Черный человек, который приходил к Моцарту… Думаю, великий композитор тоже понял, что его ждет. Пушкин, чья жизнь оборвалась так рано… И менее известные широкой публике, но не менее великие имена — Галуа, например.

Ромиль молчал, так и этак поворачивая в уме услышанное и пытаясь соотнести рассказ старика со своей судьбой. Потом покачал головой.

— Не знаю насчет других, — сказал он наконец. — Но меня ашрайа погубил до того, как я успел что-то сделать. Я должен был встать во главе семьи, я хотел быть бароном… А он даже сказал, что я смогу рисовать… — с горькой обидой добавил цыган.

— Кто такой ашрайа? — глаза старика заблестели от любопытства. — Это ваш черный человек?

— Ашрайа — демон. — И Ромиль поведал старику свою историю, подивившись тому, как далеко осталось все случившееся в России, и как нелепо и неправдоподобно звучит его рассказ в этой комнате, где на стене висит плазменная панель телевизора, а за окном Мито помогает фермеру разгружать бидоны с молоком, и весело перекликаются постояльцы, собираясь на конную прогулку.

— То есть получается, что этот ваш демон может подтолкнуть человека к чему-то важному? Направить его? — удивленно протянул пан Валдис. — Это напоминает мне теорию одного профессора из Америки. Он считается крупнейшим специалистом по демонам и прочим сущностям… Я читал его книгу. Он утверждает, что демон может даже помочь человеку, если найти к нему правильный подход.

— Век бы не видать такой помощи! — Ромиль скрипнул зубами и потер занывшую руку. — Все старики говорят, что аштрайе плевать на людей. У него свои заботы.

— Вот-вот, свои заботы! А в чем они состоят? Возможно, он один из воплощений, так сказать, действующих агентов мироздания… — забормотал старик. — В принципе то, что вы рассказали, лишь подтверждает мою теорию. Впрочем, нет, я не могу приписывать себе чужую славу, это не моя теория. Был, знаете ли, такой человек — Вечеровский[1]… — пан Ремиш вопросительно взглянул на своего собеседника, но цыган лишь передернул плечами и старик, вздохнув, продолжал: — Так вот именно ему принадлежит понятие «гомеостатического мироздания». И, возможно, ваш талант, ваша сила как художника была востребована демоном, чтобы, так сказать, склонить некую чашу весов. И тогда этот ваш демон — действительно агент, своего рода вектор, хотя, возможно, и пассивный…

Ромилю стало скучно. Ему не хотелось говорить о демонах. Хотелось пойти на двор и поболтать с Мито, что-то он последнее время где-то пропадает, совсем от рук отбился… и если взять альпеншток, то можно уйти в горы, на плато, там уже сошел лед и не опасно… Да и сестричка новенькая так мило ему вчера улыбалась, хорошо бы узнать, как ее зовут.

Он поднялся и, обронив «до свидания», пошел к двери. Старик испуганно замолчал; ему казалось, что он говорит с собеседником, а оказалось — опять сам с собой.

Бесцеремонность и равнодушие ученика уязвили его и, когда за молодым человеком захлопнулась дверь, старик осторожно выбрался из кресла и побрел в мастерскую.

— Ничего, ничего, — бормотал он. — Я еще жив. Маричка уже взрослая, и я очень далеко от них… Я тебе, молокосос, покажу, что значит пан Ремиш…

Добравшись до мастерской, художник осознал, что сил у него осталось меньше, чем он предполагал. Некоторое время он просто сидел на стуле подле двери, восстанавливая дыхание и давая отдых ногам. Однако, встав перед холстом, загрунтованным и готовым к работе, он взял в руки кисть и позабыл про усталость. Пан Ремиш понял, что ничего не забыл. Его последняя картина стояла перед глазами, вся, от первой разметки до последнего мазка кистью. Последняя картина это всегда та, которая еще не написана, которую ты видишь только мысленным взором и носишь в себе как мать дитя, прислушиваясь к переменам и желая, чтобы они были во благо.

Пан Ремиш счастливо вздохнул и принялся за работу.

* * *

Ромиль и Мито поднимались в гору. Ромиль шел молча, думая о своем и все еще пытаясь вплести услышанный от старика рассказ в узор своей жизни. Но как-то ничего вразумительного не получалось. Мито плелся на два шага позади, время от времени поглядывая через плечо. В конце концов он остановился и окликнул своего спутника:

— Рома, надо возвращаться.

Ромиль обернулся, и гневная отповедь застыла у него на губах. Над ними было облачное, но высокое небо, а в долине над санаторием собиралась гроза. Тучи, гонимые ветром, переваливались через окрестные горы и буквально на глазах сползались к живописному комплексу зданий. Казалось, их набухшие брюха сейчас тяжко плюхнутся на крыши и, проткнутые шпилями, извергнут мутные дождевые, а может, и грязевые потоки, затопив дома и окрестности.

Они возвращались почти бегом и все равно попали под дождь. Уже оказавшись вблизи жилья, Ромиль уловил горький запах дыма, и ему показалось, что тьма над крышей санатория выглядит странно; тучи спустились слишком низко, и теперь они почему-то поднимаются вверх.

— Это дым! — крикнул Мито, пытаясь переорать ветер.

* * *

Само собой, санаторий был оборудован противопожарной системой. Да и дождь хлестал вовсю, и у огня не было шансов. Когда приехали пожарные, огонь уже едва тлел, и они без труда выяснили, что короткое замыкание случилось в мастерской, где старик включил все лампы. Его убило током, а выгорел только мольберт и небольшой участок пола и стеллажа, случившихся поблизости.

Смерть пана Ремиша повергла Ромиля в шок. Вернее, не столько сама смерть, к которой он относился довольно равнодушно, но ее обстоятельства. Он единственный понял, что пытался сделать старик: художник решил перехитрить мироздание или что там за ним охотилось — и хоть на пороге смерти создать последнюю картину, еще один шедевр.

Доктор Вейнберг, пытаясь как-то смягчить тяжесть переживаний (он был удивлен тем, как сильно смерть учителя подействовала на в высшей степени эгоистичного молодого человека), предложил Ромилю взять на память что-нибудь из вещей пана Ремиша.

— Родственники велели распорядиться всем здесь. И хоронить его будут тоже здесь, в Швейцарии, — пояснил он.

Ромиль забрал себе альбом с репродукциями итальянских мастеров и книгу профессора Райтвелла «Люди и демоны: друзья или враги?», которую нашел на полке в комнатах пана Ремиша. На похороны Ромиль не пошел, но Мито тайком притащил в комнаты бутылку можжевеловой настойки, и они помянули художника.

Над книгой пришлось потрудиться: читать цыган не любил; процесс давался непросто и занял много времени. Однако Ромиль упорно читал все подряд, периодически возвращаясь к малопонятным и трудным местам, ибо боялся пропустить что-нибудь для себя важное. Книга представляла собой материалы исследования, проведенного вполне научными методами, но их результаты излагались автором в столь захватывающей и литературной форме, что труд сей оказался доступен весьма широкому кругу читателей.

Профессор Райтвелл, опираясь на исторические хроники Европы, детально излагал существовавшие в прошлом и существующие ныне представления людей о возникновении демонов и историю их взаимоотношений с людьми. Автор, несомненно, обладал умением заинтриговать публику, ибо у Ромиля сложилось твердое убеждение, что знает профессор намного больше, чем говорит. И тогда он решил, что в личной беседе сможет выяснить больше. И, возможно, этот профессор Райтвелл расскажет ему что-нибудь об аштрайе.

Решение было принято, Ромиль вздохнул с облегчением, поставил в известность администрацию санатория о своем скором отъезде и начал планировать поездку в Америку. И тут сюрприз ему преподнес Мито. Услышав, что ехать предстоит за океан и невесть на сколько, цыган вдруг замотал головой.

— Я не поеду.

— Что? — Ромиль даже не понял, что услышал отказ. Мито состоял при нем охранником и кем-то вроде денщика уже много лет. Ромиль привык видеть его каждый день, привык полагаться на Мито, как на самого себя, а то и больше, чем на себя. Мито был силен, молчалив и предан, хотя, если честно, сыну цыганского барона не приходило в голову назвать его другом. И вот теперь его тень, его верный оруженосец, проявил вдруг неповиновение. Больше того, у него обнаружились собственные планы и желания, отличные от планов Ромиля.

Сбиваясь, Мито объяснил, что в Америке ему делать нечего, да и дома, наверное, тоже. Ему тридцать лет, жены нет, детей нет и кто его возьмет в свой бизнес (он не сказал — после того как столько времени провел с меченым человеком, но Ромиль и так это понял). Он хочет остаться здесь. Дочка фермера, что возит молоко, неровно к нему дышит. Фермеру нужен помощник, у него стадо коров, да еще заводик по производству можжевеловой настойки…

Сперва Ромиль разозлился, а потом вдруг решил, что так будет лучше. Он сам уже вполне прилично говорит на английском, а Мито больше практиковался в местном диалекте, и толку от него в Америке будет немного. Конечно, с ним комфортно, ибо он заменяет хозяину и названому брату недостающую руку, но…

Но с другой стороны, пока Мито рядом, он, Ромиль, никогда не сможет забыть случившееся в России, ибо свидетель его увечья и отторжения от семьи служит постоянным напоминанием. Доктор Вейнберг не раз твердил, что бесполезно тащить за собой груз прошлого и порой бывает необходимо начать жизнь заново, начать ее сию минуту, отбросить ненужные воспоминания и смотреть только вперед. Надежда наполнила сердце молодого человека. Он уедет один и сможет стать прежним, или даже сильнее и значительнее себя прежнего, если ему удастся… пусть не победить, но хотя бы договориться с демоном.

11

Поиски своего демона и возможного посредника для связи с ним привели Ромиля в университет городка Вейксфилда, где профессор Райтвелл преподает курс истории культуры. Английский Ромиля усовершенствовался настолько, что ему не составило труда найти сайт университета, страничку профессора и выяснить, что в рамках своего курса профессор Райтвелл читает лекции и ведет семинары по демонологии.

Цыган с некоторым уважением подумал, что американцы даже такую странную тему изучают с научной точки зрения, да еще в университете… Он переписал часы и место проведения лекций, нашел отель поближе к университету, забронировал номер и отправился в путь.

Вейксфилд — типичный университетский городок штата Массачусетс. Город гордится расположенным рядом университетом, и жители всячески поддерживают молодежь: здесь устраиваются спортивные соревнования, есть несколько любительских театров, куча недорогих магазинчиков с одеждой и кафе. Кроме того, жители зарабатывают на университете: сдают жилье студентам и преподавателям, содержат и обслуживают дискотеки, кафе, магазины и ресторанчики. Спиртное запрещено продавать несовершеннолетним, но при желании всегда найдется кто-нибудь из местных, кто вам это устроит. А еще жители городка твердо знают, что студенты — источник потенциальной опасности, а потому полицейские силы города всегда добросовестно несут свою вахту и периодически проводят учения на случай студенческих беспорядков или других внештатных ситуаций. Кроме того, в Вейксфилде существует добровольная дружина, что-то вроде гражданского ополчения: энное количество мужчин и женщин хранят дома оружие, имеют тщательно разработанную систему оповещения и два раза в год проводят небольшие сборы и учения, дабы поддерживать форму.

По мере сил город защищается от того дурного, что несет с собой молодежная среда. Пара наркодилеров, которые попытались расширить свою территорию и просочиться с территории кампуса в город, очнулись в больнице. У одного были переломаны руки, у другого ноги. Они поняли намек и впредь не покидали пределов университета.

А вообще-то город Вейксфилд так и просится на открытку или в рекламный ролик о благополучии среднего американца. Хорошие дома, живописные улицы, где аллеями стоят пышные деревья — буки, клены. Цветники, детские площадки, спортплощадки для баскетбола, роллеров и скейтбордистов. Благодать, одним словом.

Ромиль вышел из такси подле мотеля, подождал, пока шофер выгрузит его сумки, и расплатился. Обосновавшись в номере, он отправился в кампус. Шел не спеша, оглядывая здания факультетов и лужайки. На траве и скамейках сидят или лежат студенты. Весна в этом году выдалась теплая, и здесь фактически царило лето. Аккуратные газоны, где-то неспешно стрекочет газонокосилка. Азартные возгласы доносятся со спортплощадки. Кто-то бежит трусцой, заткнув уши смешными наушниками, кто-то хихикает. Ромиль пытался почувствовать атмосферу этого места и никак не мог решить — нравится ему кампус или нет. Странным образом его не покидало ощущение некоей временности. Так бывает на вокзале, если смотришь на пассажиров в зале ожидания. Вроде бы они не спешат, занимаются своими делами. Кто-то даже спит или читает. Но все равно подсознательно понимаешь, что эти люди уже куда-то едут. Так и здесь: присутствовало ощущение постоянных перемен, временности и непостоянства всего окружающего.

К началу занятия Ромиль опоздал. Лекция уже шла и, заглянув в дверь, он с некоторым удивлением обнаружил, что в аудитории полно народа. Впрочем, чему тут удивляться? Сегодня студентов гораздо больше интересуют всякого рода сведения о темных силах, чем, скажем, экономические выкладки или рассуждения о классической литературе.

Последнее время Ромиль не раз думал об этом. Просто удивительно, сколько вокруг чертовщины. Кинотеатры соревнуются в дорогостоящих проектах: «Время ведьм», «Сумерки», «Апокалипсис». Телевизионные экраны транслируют то же самое, только в большем количестве и зачастую гораздо худшего качества. Зато показывают они такую продукцию изо дня в день. В ход идет все: римейки и приквелы старых классических сюжетов, детальная разработка жизнеописаний всякого рода нежити: «Дневники вампира», «Настоящая кровь», «Зачарованные».

Должно быть, у этого феномена есть какое-то социальное или психологическое объяснение. Ромиль этого понять не мог, и ему приходило в голову только самое простое и обывательское объяснение: люди бесятся с жиру и скуки.

Он осторожно пробрался мимо крайнего ряда, где все места были заняты, и, перешагнув через чьи-то ноги, наконец сел.

— Итак, о происхождении демонов, — уверенный голос лектора без труда покрывал аудиторию. Он говорил с удовольствием, но без лишней аффектации. — Есть множество точек зрения и теорий по этому поводу. Ортодоксально-христианская была изложена Мильтоном… надеюсь, господа, вы знаете кто такой Джон Мильтон. Если нет — позор на ваши бестолковые головы!

Вот, что говорил Мильтон в своем «Потерянном рае»: один из ангелов по имени Люцифер, что значит Светоносный, был охвачен гордыней и вознамерился занять место Господа. У него были сторонники, которые и превратились в демонов, когда Бог низвергнул их с небес. Хотите послушать, что говорил по этому поводу сам Люцифер? — и профессор принялся декламировать:


Да будет так!

Он всемогущ, а мощь всегда права.

Подальше от Него! Он выше нас

Не разумом, но силой; в остальном

Мы равные. Прощай, блаженный край!

Привет тебе, зловещий мир! Привет,

Геенна запредельная! Прими

Хозяина, чей дух не устрашат

Ни время, ни пространство. Он в себе

Обрел свое пространство и создать

В себе из Рая — Ад и Рай из Ада

Он может. Где б я ни был, все равно

Собой останусь, — в этом не слабей

Того, кто громом первенство снискал.

Здесь мы свободны. Здесь не создал Он

Завидный край; Он не изгонит нас

Из этих мест. Здесь наша власть прочна,

И мне сдается, даже в бездне власть —

Достойная награда. Лучше быть

Владыкой Ада, чем слугою Неба!


— Чудесные слова, не правда ли? Сколько сепаратистов — прошлых и нынешних — могли бы под ними подписаться! — Райтвелл сделал точно рассчитанную паузу, чтобы получить реакцию зала. Кто-то захлопал, кто-то засмеялся. Кивнув, профессор продолжал:

— Хочу отметить такой интересный момент: в раннехристианские времена даже вполне официальные богословы порой высказывали весьма забавную точку зрения. Господь, полагали они, создал зло, чтобы было с чем бороться. Позднее подобные высказывания церковью уже не допускались.

Бытовал еще один интересный взгляд на проблему возникновения царства тьмы. Богомилы — представители одного из еретических течений — считали дьявола фигурой, равноправной богу. То есть он не был никем сотворен и силой мог поспорить, а порой и тягался с творцом.

Книга Еноха говорит нам, что ангелы, променявшие небесное блаженство на ласки земных женщин, были прокляты и стали демонами, так же, как и плоды подобных союзов… Видимо, это было своего рода библейским предупреждением против случайных связей.

По аудитории прокатился смешок. Преподаватель переложил листок из одной стопки в другую и отпил воды. Ромиль рассматривал его с огромным интересом. Он не поленился залезть на форум, где студенты обсуждали занятия, преподавателей и прочее, имеющее отношение к учебному процессу; а потому узнал кое-что об этом человеке. Джеймс Райтвелл не только читал курс демонологии, пользовавшийся огромной популярностью. По кампусу ходили упорные слухи о том, что он практикует занятия магией, устраивает оргии и проводит мрачные обряды с кровавыми жертвоприношениями.

Ромиль подумал, что очень нелегко представить Райтвелла служащим черную мессу. Профессор оказался довольно молод, ему вряд ли больше сорока. Каштановые волосы зачесаны назад, чуть длинноваты и падают на воротник твидового пиджака. Худощавое, вполне обычное лицо. Тонкие руки, пара интересных перстней, к кафедре прислонена трость с серебряным набалдашником. При ходьбе он слегка прихрамывает, и это дает дополнительный повод для слухов и различных инсинуаций.

Меж тем профессор Райтвелл продолжал:

— Традиция ислама во многом повторяет известный уже сюжет. Гордый ангел, не пожелавший подчиниться Аллаху, был изгнан и стал джинном. Или, если угодно, шайтаном. Хотя звали его Иблис. Ему позволено бродить по земле в ожидании Судного дня и досаждать людям, испытывая их.

Впрочем, если вам удастся раздобыть запечатанный сосуд с джинном, или волшебную лампу, то можно извлечь из этого пользу… так утверждал некто Аладдин.

Он с улыбкой переждал смех и продолжил:

— Теперь обратимся к индуизму. Теория гласит, что существует три вида демонических существ: асуры, ракшасы и пишачи, противостоящие богам, людям и питарам, которые суть души усопших предков, живущие в небесных мирах богов.

Асуры — это падшие боги, низвергнутые за свои дурные качества и зависть, поэтому они стали противниками богов или суров, получив за это своё имя. Ракшасы — племя злых демонов, питающихся плотью и ведущих ночной образ жизни. Хуже ракшасов могут быть только пишачи — «пожиратели мяса», «упыри», «нежить» из свиты Шивы. Главным вожделением пишачи является разрушение плоти людей, истребление их сущности, хранящей в себе жизнь. Но они стараются пожрать даже плоть покойных, поэтому приверженцы индуизма всегда спешат предать огню погребального костра тела усопших до наступления ночи.

Количество демонов исчисляется миллионами. Они имеют плоть и пол, делятся на старших и младших и у них есть свои предводители. В своём истинном обличии демоны ужасны и омерзительны, но способны приобретать облик обычных мужчин и женщин. Демоны творят зло, но среди них встречаются те, что очень редко совершает добрые поступки. Они смертны, их тела погибают в битвах с богами, но души прекращают существование только вместе с вселенной.

Итак, мы с вами уяснили, что ни одна религия не избежала создания образа врага. Само собой образ абстрактный мало кого пугает, а потому существует множество классификаций демонов. Их можно поделить по месту обитания…. Ну, это просто, не правда ли? Можно разделить их по роду занятий. Или по чинам… да-да, христианство умудрилось разработать для демонов иерархию, не хуже чем в армии. Старший чин — это псевдобоги. Затем идут духи лжи. Третий чин — изобретатели злых дел и порочных искусств. Их возглавляет Велиал и, я думаю, надо поискать его фамилию среди голливудских продюсеров. Согласны? Ну, потом идут мстители и их князь Асмодей и так далее до девятого, самого мелкого чина, коим являются злопыхатели.

Однако, должен вам признаться, что наибольшее впечатление на меня произвели иудейские классификации. Вот что значит, тщательное отношение ко всему и привычка составлять описи, словно в лавке. Все адские чертоги пронумерованы и описаны самым тщательным образом. Каждый демон известен по имени! — Райтвелл приподнял воображаемую шляпу, даже поклонился слегка, словно здоровался с соседом. Аудитория млела от восторга. — Более того, — продолжал профессор, — среди них есть прокурор, да-да, это специальный демон, сын самого Асмодея и его исключительная задача — быть обвинителем народа израильского на Высшем суде. Ну а чтобы было с чем идти в суд, он также строит козни. Козни эти отслеживаются тремя специально созданными ангелами-адвокатами… чувствуете подход?

Аудитория покатывалась со смеху.

Поупражнявшись некоторое время в остроумии и перечислив энное количество демонов с неудобоваримыми именами. Профессор Райтвелл вдруг спросил:

— А теперь поразмыслите немного, господа студенты, и скажите мне: неужели люди столько лет могли выдумывать все это на пустом месте?

Студенты притихли. Выдержав паузу, профессор продолжал:

— Я, знаете ли, старше вас и вырос в то время, которое гордо именовалось веком научно-технического прогресса. И я никогда не увлекался религией или магией… Гарри Поттер тогда еще не родился. Но я всегда любил физику. И когда учитель объяснял мне теорию волн, я никаких волн не видел, но я ему верил, потому что видел, как работает телевизор или, позднее, сотовый телефон. Кто-нибудь может внятно изложить принцип работы сотового?

— Это электромагнитные волны, которые идут от передающего устройства к приемному, — раздался голос с места.

— Прекрасно! Но ведь есть не только электромагнитные волны, правда? Звук тоже имеет волновую природу. Мы посылаем сигнал, состоящий из определенных волн, которые находятся в пределах воспринимаемого человеческим слухом спектра. Соответственно мы можем его воспроизвести, и другой человек может его воспринять. Итак, мы посылаем некий волновой сигнал. И сочетание этих длин может вызвать в приемнике определенную реакцию. Вы согласны?

— Ну да, — неуверенно протянул кто-то.

— Если приемник настроен на эти волны, — добавил другой студент.

— Итак, мы допускаем и понимаем, что такая передача, такое воздействие не противоречит физике, не правда ли? — гнул свое Райтвелл. — Собственно, то, что я только что описал так туманно, есть всего лишь человеческая речь, не правда ли? Она состоит из волн, ибо звук и есть волны разной длины. А теперь давайте закодируем наш сигнал. Что мы получим?

— Китайский язык? — предположил какой-то острослов.

— Смешно! Но мы назовем это словом, которое веками использовалось для кодированной системы команд. И слово это — заклинание.

— То есть вы верите в магию? — Ромиль, как и профессор Райтвелл нашел глазами того, кто задал вопрос. Мелодичный голосок, как оказалось, принадлежал миловидной девушке. Розовая, словно нежнейший перламутр, кожа, усыпанная бледными звездочками веснушек. Глаза цвета лесных орешков: светло-карие с зеленоватым оттенком. Человек обычный просто сказал бы, что девушка мила, даже красива. Но Ромиль взглядом художника видел больше. Он разглядел черты, которые свидетельствовали о породе и традициях. Она будет хороша и в сорок, и в пятьдесят. А затем превратится в женщину, к которой окружающие инстинктивно обращаются «миледи».

— Кто вы, young lady? — спросил профессор.

— Меня зовут Патрисия Хансфорд, — нежные щеки вспыхнули румянцем, словно ее кожу иголочками кололи любопытные взгляды окружающих.

— Что ж, мисс Хансфорд, не стану отрицать очевидного. — Райтвелл не отказал себе в удовольствии выдержать очередную эффектную паузу. — Да, я верю в магию! И в демонов тоже. Давайте немного отвлечемся от всех услышанных сегодня культурологических и исторических данных и попробуем суммировать, что же именно общего имеют демоны и духи всех времен и народов. Итак, это некие энергетические сущности, которые… — его вопросительный взгляд обежал аудиторию.

— Портят людям жизнь…

— Могут вселяться в тела людей!

— Ведут борьбу с добром.

— А вот тут я бы с вами поспорил! — воскликнул Райтвелл. — Направленность на зло, или на то, что люди воспринимают как зло — да. Но насчет борьбы я далеко не так уверен. Мне представляется, что только люди колеблются меж светом и тьмой, ища выгод или чего-то иного.

— Но как же примеры одержимости? — подал голос тощий паренек. Его темные волосы падали на плечи, подчеркивая сутулость. Однако он ни за что не согласился бы постричься — волосы хоть как-то закрывали оттопыренные уши.

— Это прекрасный вопрос, и он требует подробного разбора. Но, — Райтвелл демонстративно взглянул на часы. — У нас ровно две минуты до звонка и потому разговор об одержимости и экзорцизме мы оставим на следующий раз. В качестве домашнего задания будьте добры подумать и привести мне конкретные примеры исторически подтвержденных случаев, когда демон упорно боролся с добром. Господа студенты! Исторически подтвержденный случай — это ссылка на раздел хроники в газете, книгу, которая не является художественной литературой или рассказ вашей бабушки, если старушка еще помнит, как вас зовут. И прошу учитывать, что пересказ романа «Узы крови» или других подобных шедевров приниматься не будет!

* * *

Студенты расходились шумно. Они гремели столами и скамьями, шелестели тетрадками, болтали и производили массу других звуков; от шуршащих до шлепающих и гремящих, если на сумках и рюкзаках оказывалось достаточно всякой металлической фурнитуры или брелоков.

Увидев профессора воочию, послушав его лекцию, более похожую на спектакль, Ромиль уверился, что не ошибся, приехав сюда, в университетский городок Вейксфилд штата Массачусетс. Наконец-то он нашел человека, который разбирается в демонах! Возможно, профессор Райтвелл объяснит наконец что именно произошло и, главное — почему! Надежда на долгожданные ответы рождала в душе нетерпение, словно зуд или боль скреблись там острыми коготками… И прежний Ромиль подошел бы к профессору сразу. Да что там, сын барона и не пошел бы на лекцию, не стал бы сидеть за исписанным скучным английским матом столом в душноватой аудитории среди обычных студентов. Прежний Ромиль встречался с людьми только в дорогих ресторанах, в доме отца или в крайнем случае в пахнущем кожей салоне дорогой машины…

Однако с тех пор утекло не только много воды, но и много крови… А потому Ромиль научился ждать. И обнаружил, что ожидание дает возможность разглядеть многое, кое-что обдумать и запомнить детали.

И он ждал, глядя, как слушатели толпой покидают аудиторию. Профессор тоже никуда не спешил. Он сел за преподавательский стол, ответил на несколько вопросов особо фанатичных учеников, потом принялся что-то писать в блокноте. Наконец дверь хлопнула, Райтвелл поднял голову и оглядел аудиторию. По губам его скользнула удовлетворенная улыбка. На скамьях остались двое: прелестная девушка с рыжевато-каштановыми волосами по имени Патрисия и молодой человек несколько восточной наружности, чей пристальный взгляд профессор ощущал на протяжении всей лекции.

— Что ж, друзья, — сказал он бодро. — Как я понимаю, вы набиваетесь на частную беседу. Я здесь и у меня есть десять минут. Кто первый?

Ромиль помедлил секунду-другую, но девица взглянула на него с милой улыбкой и попросила:

— Позвольте мне поговорить с профессором первой.

Ромилю спешить было некуда, девушка ему понравилась, а потому он встал и направился к двери.

— Я подожду, — сказал он, и профессор кивнул одобрительно.

* * *

Разговор Патрисии с профессором занял не слишком много времени; Ромиль не успел устать от ожидания, как дверь распахнулась, и девушка взглянула на него рассеянно, все еще думая о чем-то своем. Увидев ее ближе, чем в аудитории, Ромиль испытал завистливое восхищение, которое чувствует художник при виде шедевра, созданного другим мастером.

Патрисия была хороша и удивительно гармонична: изящное тело, пышные волосы, красивые движения. В ее зрачках плясали золотистые крапинки, а кожа напомнила Ромилю лепестки цветов: их нежность, и свежесть, и жизнь. Она бегло, вежливо улыбнулась молодому человеку, кивнула и поспешила по своим делам. А он стоял и пялился ей вслед, мучительно пытаясь запомнить разворот плеч и как волосы подрагивают в такт легким шагам, поднимается тонкая рука, пальцы захватывают упругий локон и, чуть закрутив, заправляют его за ухо.

Ромиль очнулся, только когда Патрисия скрылась за поворотом коридора. Переведя дыхание, он толкнул дверь и вошел в аудиторию, где профессор уже собирал бумаги.

— А, дождались-таки? Что ж, всякое терпение должно быть так или иначе вознаграждено. Слушаю вас, — Райтвелл присел на край стола.

Ромиль заколебался. Если он сядет, то неизбежно окажется смотрящим на профессора снизу вверх. Он предпочел, чтобы их лица были на одном уровне и остался стоять.

— Я прочел вашу книгу, профессор, и она произвела на меня большое впечатление, — начал он. — Я понял, что вы не только историк, но и ученый, который пытается применить древние знания на практике. Я хотел бы рассказать вам свою историю, профессор, и просить вас помочь мне разобраться в том, что именно со мной случилось и почему.

— А что с вами случилось? — с любопытством спросил профессор.

— Вы сказали, у вас мало времени…

— Да, но хоть намекните!

— Я… мне кажется, я встретился с демоном. Ну, то есть не просто встретился. Скорее это было столкновение, конфликт, который изуродовал меня. И я …

— А в чем именно заключается уродство? — быстро спросил Райтвелл.

Вместо ответа Ромиль поднял и уронил неживую руку.

— И вы считаете, что теперь он пребывает в вашем теле? — продолжал допытываться профессор, и Ромиль понял, что он, видимо, принимает странного молодого человека за сумасшедшего.

— Нет, — решительно сказал он. — Я не одержимый и не псих. И я не верил в демонов, пока… пока не отверг все остальные причины случившегося. Если вы сможете вернуть меня на реалистичную точку зрения и объясните случившееся со мной рационально, я буду счастлив. Наверное, я как раз и надеюсь, что демоны тут не при чем.

— Что ж, — Райтвелл помедлил, внимательно разглядывая молодого человека. Горькие складки у рта… Черные как смоль волосы крупными кольцами. Не слишком высок, но хорошо сложен. Одежда дорогая. Браслет и часы просто очень дорогие — если не подделка, конечно. Кто он, интересно? Араб? — Откуда вы?

— Я приехал из России. Приехал лечить руку. Пока не очень помогает…

— Так вы русский?

— Если вы про национальность — то я цыган.

— О! — профессор оживился. — А на каком вы факультете?

— Я не являюсь студентом этого университета. Прочел вашу книгу и решил попросить вас о частной консультации. Само собой, я понимаю, что время специалиста стоит дорого, и я готов…

— Давайте пока не будем об этом! — Райтвелл отмахнулся, словно деньги были чем-то неважным, малозначащим. — Признаюсь, вы меня заинтриговали, и я хотел бы поговорить с вами в спокойной обстановке. Вы согласитесь прийти ко мне домой? Надеюсь, вы не собираетесь уезжать сегодня же?

— Нет. Я располагаю своим временем. Когда мы можем встретиться?

— Так, — Райтвелл выхватил из кармана i-pod, и принялся листать электронную записную книжку. — Лекция, потом семинар, потом уже назначено… Давайте завтра в пять? Устроит?

— Вполне.

— Я живу на Кортни Клоуз, 17. Это в городе, почти на выезде, с правой стороны.

— Я найду, — кивнул Ромиль.

— Вот и прекрасно! Увидимся! — профессор одарил его улыбкой, повесил на плечо сумку, подхватил трость и ушел.

Ромиль не стал торопиться с уходом. Он еще немного посидел в аудитории. Забавное место этот университет. Интересно, каково это — столько учиться? Он, конечно, ходил в школу. Даже закончил ее, что было редкостью среди соплеменников. Но последние два года учебы уложились в один год в экстернате, и в то время у юноши присутствовало совершенно четкое понимание, что учеба в жизни — это далеко не главное. У наследника цыганского барона было мало времени и много дел.

Он горько усмехнулся. Зато теперь времени — хоть отбавляй! Можно даже стать студентом вот этого самого университета. Ходить на лекции. Сдавать экзамены. Ромиль еще немножко подумал и понял, что ему этого совершенно не хочется. Единственное, что есть для него важного здесь — профессор Райтвелл. Ну и с Патрисией он не отказался бы встретиться еще раз.

Но слишком скоро произошла эта встреча и потому получилась она пустой и бесполезной. Ромиль вышел из здания факультета, щурясь на яркое солнце, пересек лужайку, надел темные очки и ступил на дорогу, думая, к чему именно приведет его завтрашний день… Слева зашуршали шины, цепляясь за крупнозернистый асфальт. Ромиль удивленно поднял голову и увидел сердитое личико Патрисии за прозрачным щитом ветрового стекла.

Он подошел, наклонился к окошку и попросил прощения за свою рассеянность.

— Думали о предстоящей встрече с профессором? — агрессивно поинтересовалась девушка.

— Откуда вы знаете, что он назначил мне встречу?

— Садитесь. Вы ведь без машины? Я могу вас подвезти.

Ромиль послушно забрался в ярко-красный додж, и Патрисия резко тронула машину с места.

— Красивая машина, — вежливо сказал молодой человек, надо же с чего-то начинать… и совершенно немыслимо сказать то, что думалось ему при взгляде на сидевшую рядом милую девушку.

— Ненавижу этот цвет, — выпалила она. — Но ведь меня никто не спрашивал. Просто преподнесли подарок и ждали, когда я начну восхищаться. И я опять не смогла сказать: пошли к черту, мне не нравится красная машина и не нравится додж. Я вообще хотела серебристую «тойоту». Вы тоже все время делаете, что вам не нравится, чтобы не огорчать ближних?

— Нет… — Ромиль растерянно помедлил, осознавая, что разговор у них получается по меньшей мере странный. Но все же ответил откровенностью на откровенность. — Скорее наоборот. Я всегда делал то, что хотел, и мне плевать было на то, что думают остальные.

— Вау! Это здорово!

— Нет.

Она внимательно взглянула на сидящего рядом молодого человека. Он смотрел прямо перед собой и совершенно не думал улыбаться.

— Вы араб или из Восточной Европы?

— Я не араб.

— Значит, из бывших коммунистических стран? Я догадалась, потому что вы не улыбаетесь. У нас тут все всегда улыбаются. С ума можно сойти. Приходишь к психоаналитику, а он улыбается и говорит: «Ну-с, и почему же вам опять хочется покончить с собой?»

— А вам хочется? — Ромиль искренне удивился. Она так красива, так молода… У столь юного и совершенного создания, казалось ему, не должно быть таких мрачных мыслей. Потом он вспомнил ту девушку, что прочили ему в невесты, Шаниту. Она пошла против воли цыганского барона, навлекла на себя гнев родных и умерла — лишь бы не выходить замуж за него, Ромиля.

— Так вы пойдете к профессору? — нетерпеливо спросила девушка, пропустив мимо ушей его вопрос.

— Да. А вы? Что вам от него нужно?

— Думала заполучить немного свободы… но он не даст мне того, что я хочу. Он же трус!

— Трус?

— Да, и позер к тому же. Вы видели его часы? Это подделка под Швейцарию. Пишет наш мистер Райтвелл золотым «паркером». И он побоится все это потерять. И вам он ничего не даст и не поможет. — Патрисия уверенно крутила руль, машина шла ровно, но говорила она быстро и как-то зло. — Не верю я, что он общается с демонами. Если только с каким-нибудь мелким торговым бесом.

Ромиль рассмеялся. Патрисия свернула направо, затормозила, и он с разочарованием уставился на свою гостиницу.

— Вы позволите пригласить вас на ужин? — он был уверен, что она откажет, но вопрос дал возможность взглянуть на девушку в упор, и Ромиль опять внимательно разглядывал ее лицо. Цветы, цветы… он всегда мало обращал внимания на растения и теперь мучительно пытался вспомнить, как назывались те нежно-розовые соцветия, схожие оттенком с ее губами.

— Нет, сегодня вечером я занята. К тому же это не имеет смысла, — очень серьезно заявила Патрисия.

Он даже не удивился столь странному ответу. Девочка права: мы все жертвы условностей. И если встречаются люди, способные хоть на время обойтись без социальных реверансов, это сильно упрощает жизнь. Ромиль вылез из машины и смотрел, как ее красный додж едет по залитой солнцем улице. Только когда машина скрылась за поворотом, он вошел в дом.

Вечером и ночью Ромиль писал Патрисию. В его сумке всегда имелась пара ламп, и он не сильно зависел от того, насколько хозяева отеля экономят на электричестве. С холстом было бы слишком много возни, и он возил с собой несколько листов картона или оргалита. Установив свет, Ромиль приготовил кисти и краски. Потом закрыл глаза и представил себе Патрисию. Вот она сидит на лекции, смотрит на него: чуть приоткрыты неяркие губы, внимательный взгляд. Проскальзывает мимо в коридоре. Лепестковая полупрозрачность ушной раковины, которую осенним листом обвивает рыжеватый локон, заставляет ныть сердце.

Вот ее профиль, и она хмурит брови, глядя на дорогу и уверенно ведя машину. Так водит только человек, имеющий солидный опыт и абсолютно комфортно чувствующий себя за рулем. Но все равно, странными образом он уверен, что машина — не ее стихия. Сегодня она должна быть другой… он хочет видеть ее другой. И он увидел. Лицо и плечи Патрисии вырастают из лепестков. Цветов много и они яркие и свежие. Удивительно, как точно он, оказывается, помнит все эти цветочки.

Старая Маша заставляла девчонок сажать возле дома всякую несъедобную чушь. Ноготки, львиный зев, душистый горошек, настурции, турецкая гвоздика, мальва и прочая неблагородная садовая мелочь росла вперемежку, рождая чудные сочетания цветов, переплетаясь друг с другом и с высокими стеблями дельфиниума, кружевными листьями манжетки и влажной зеленью вербейника. Пусть он и не помнит, как что называется, но написать цветы оказалось не в пример легче, чем лицо девушки. Это потому, что их встреча была слишком короткой.

Ромиль кусал губы и мучился неуверенностью. Какая она? На лекции он видел симпатичную студентку, спокойную, умненькую. До гостиницы его везла нервная девочка с немалыми проблемами. Есть в ней надлом и несчастье… это он почуял безошибочно… А зло? И все расцветшие на куске оргалита цветы смеялись ему в лицо: ты слеп? В девушке нет зла, только несчастье и слабость. Такая незащищенная красота.

12

Утром Ромиль свалился без сил, успев выставить будильник на три часа дня. И был благодарен за сон, не омраченный вторжением видений и боли. Когда комариный писк будильника вонзился в мозг, он даже удивился тому, как хорошо отдохнул.

Ромиль успел побриться и принять душ, заказал в номер и съел ланч и все это время не разрешал себе взглянуть на картину, которую вчера развернул лицом к стене. Странным образом утром он не всегда мог точно припомнить, как же выглядел окончательный вариант работы и потому часто бывал разочарован результатами своих трудов. И вот уже пора отправляться на встречу с профессором, он вызвал такси, но медлил, глядя на лист оргалита. Сейчас взглянуть или после возвращения? Если она будет такой, как должно, это придаст ему сил. Но разочарование может омрачить весь день. Ромиль понял, что возлагает на предстоящую встречу большие надежды. И вспомнил слова Патрисии, которая явно сомневалась в знаниях и способностях Райтвелла. Что ж, пока не попробуешь — не узнаешь. И он покинул номер, так и не взглянув на портрет.

Дом Райтвелла не особо отличался от других зданий в округе: небольшой, двухэтажный, асфальтовая подъездная аллея, аккуратная лужайка. Однако благодаря особенностям ландшафта дом стоял немного выше и в стороне от остальных зданий, а живая изгородь и несколько деревьев укрывали его от глаз соседей и прохожих.

Райтвелл распахнул дверь после первого же звонка и, пропуская гостя в дом, крепко пожал ему руку.

— Я рад, что вы решили заглянуть.

На профессоре в этот день были джинсы, майка и — вместо твидового пиджака, который он носил в университете — домашняя куртка мягкого вельвета. Райтвелл всегда следил за собой, чтобы не начать копировать в одежде и поведении незабвенного Индиану Джонса, но иной раз что-то от Инди все же просачивалось в его стиль одежды или манеру разговора. Широким жестом он пригласил гостя в дом.

Ромиль оказался в просторной гостиной. Французские окна вели на крохотную террасу, где притулилась пара плетеных кресел и столик. Однако, несмотря на проницаемость помещения, в гостиной было не слишком светло. Хозяин извинился и ушел в кухню, пообещав принести сок.

— Или все же что-нибудь покрепче?

— Можно вина.

— Хорошо.

Ромиль разглядывал помещение. Здесь безусловно было на что посмотреть. Мягкие диваны, обитые темной тканью, и такие же кресла группировались вокруг низкого кофейного столика: темное дерево с инкрустацией. Камин, облицованный черным камнем, и вдоль стен — несколько сундуков и комодов, все явно старые, что-то несомненно восточной работы, что-то, возможно, европейский антиквариат… или это копии?

Своеобразную меблировку дополняли декоративные элементы: пара старых кувшинов и амфора; маски на стенах: индийские, африканские. В одном углу от пола до потолка — реплики химер и горгулий, которые словно слетелись в гости с разных готических соборов со всей Европы. Стенные панели — темного дерева, они поглощают свет. Все горизонтальные поверхности усеяны странными и загадочными предметами: друзами камней, потемневшими металлическими чашами, статуэтками разной степени страхолюдности и уродливости. Над камином обнаружились гравюры, повествующие о борьбе инквизиции с ведьмами и о том, как демоны гадили роду человеческому.

Чем больше Ромиль разглядывал всю эту мистическую роскошь, тем большее разочарование зрело в душе. Чутье художника не могло обмануть — перед ним была тщательно продуманная и выполненная декорация под названием «Жилье человека, который является ведущим специалистом по демонологии и ведьмовству».

Райтвелл вернулся с бокалами и, дождавшись, пока гость пригубит темное вино, вопросительно приподнял брови.

— Прекрасное вино, — дипломатично сказал Ромиль, хотя, на его вкус, оно было слишком пряным и перегруженным сладкими оттенками.

— Спасибо. Я привез его из Испании, ездил разбираться с одной проблемой. Впрочем, давайте не будем терять времени. — Секунду поколебавшись и пытливо поглядев на своего гостя, профессор предложил:

— Если моя берлога кажется вам мрачноватой, мы можем посидеть на террасе. Вечера вполне теплые.

— Да, думаю, это хорошая мысль, — с некоторым облегчением произнес Ромиль.

С балкона открывался прекрасный вид на окрестности, так как он нависал над неким подобием обрыва; на самом деле всего лишь архитектурный прием: террасно распланированная территория. Недалеко внизу в овраге вилась речка и зеленели ухоженной травой поля для гольфа.

Они устроились в креслах, и профессор принялся рассказывать, как долго выбирал дом и с какими трудностями столкнулся, пытаясь убедить подрядчика согласиться с его требованиями, но гость молчал и явно не желал тратить время и слова на вежливые восклицания и вопросы. Тогда Райтвелл решил перейти к делу.

— Ну-с, молодой человек. Расскажите мне, что с вами случилось и почему вы считаете, что я могу вам чем-то помочь.

— Я хотел бы получить ответы на вопросы, которые не дают мне покоя: кто изувечил меня и почему. И есть ли возможность избавиться от… проклятия.

Теперь уже профессор промолчал, положил на колени блокнот и небрежно покрутил в пальцах ручку. Ромиль вынужден был продолжать.

— Это произошло в России два года назад… Было лето, и стояла страшная жара…

Закончив рассказ, Ромиль замолчал и поставил на столик пустой бокал. Удивился тому, что незаметно для себя допил вино. Во рту остался привкус муската и еще чего-то сладкого. Мучительно хотелось пить.

— М-да, — пробормотал профессор Райтвелл. Во время монолога молодой человек смотрел не на собеседника, взгляд его блуждал меж неровностей ландшафта, вид на который открывался с террасы. Пользуясь этим, профессор беззастенчиво разглядывал своего собеседника.

Очень эффектный молодой человек. Сын барона. Это забавно, неужели в России опять в ходу аристократические титулы? То, как мальчик об этом упомянул, звучало гордо. Что ж, с русских станется и не такое. Впрочем, он себя русским не считает. Цыгане — древняя и сложная общность и, говоря честно, прежде Райтвеллу не приходилось иметь с ними дела. Однако это может быть весьма перспективным направлением, весьма. Народ, много кочевавший, впитавший в себя верования других этносов и в то же время сохранивший собственную культуру, традиции и верования — это просто подарок для исследователя, золотая жила! К тому же этот молодой человек предлагает оплатить консультации, так что вполне имеет смысл заняться его проблемами.

— Значит, ваша бабушка сказала, что это был демон. Как она его назвала?

— Старая Маша? Она мне не бабушка… впрочем, это неважно. Она называла его ашрайа.

— И какое место данная сущность занимает в иерархии злых сил вашего народа?

— Вы меня спрашиваете? — Ромиль удивленно моргал.

— Почему нет? Вы не можете не знать хоть какую-то часть фольклора. Кроме того, логично было бы поинтересоваться этим вопросом, раз уж вы оказались так непосредственно в нем замешаны.

— Я никогда не интересовался сказками, — отрезал Ромиль. — Это не мужское дело. Единственное, что я понял из слов Маши: что демон никогда не вмешивается в дела людей целенаправленно…

— Что ж, маловато данных и надо бы провести полноценное исследование… — Райтвелл взглянул на нахмуренные брови и сжатые губы молодого человека. — Впрочем, кое-что могу сказать уже сейчас. Я склонен поддержать точку зрения той старой леди… Маши. Думаю, данная энергетическая сущность, или, как вы его называете, демон, пребывала в теле человека и направлялась куда-то, когда вы проявили по отношении к ней агрессию. И получили адекватный с точки зрения сущности ответ.

Ромиль облизал губы.

— Не понимаю. Какую агрессию я проявил? Я защищал мальчишку.

— Нет. Вы рассуждаете как человек, но демона не интересуют логические связи такого порядка. Он видит только непосредственную угрозу себе. Вы попытались его остановить, схватили того человека, в чьем теле он пребывал. Ваше тело и разум наверняка излучали агрессию. И он ответил на нее.

— Вы хотите сказать, что я сам виноват в случившемся? Причем виноват не потому, что был плох или хорош, а просто… просто потому, что попался ему на пути? Как авария на шоссе? И чья машина больше и тяжелее, тот и столкнул другого в кювет?

— Ну, можно и так сказать…

— Но ведь я не причин ему никакого вреда! Почему же, зачем он изуродовал меня?

— Тут мы вступаем в область догадок, — произнес Райтвелл медленно. — И я не хочу, чтобы вы воспринимали мои слова как конечную истину. Но я попробую рассуждать. Итак, ваша встреча случайна, но вы проявляете агрессию и получаете ответный удар определенной силы. Моя теория заключается в следующем: чем больший потенциал несет в себе человек — тем более сильным будет направленный на него удар. Видимо, ашрайа разглядел в вас силу, некую опасность или что-то еще. И потому его воздействие на вас было таким радикальным.

Ромиль молчал, подавленный простотой ответа. Меж тем Райтвелл что-то обдумывал, глядя на неровные строчки заметок, сделанных им в ходе рассказа.

— Есть еще один аспект, — протянул он. — Возможно, демон хотел не просто подавить потенциал, который ощутил в вас, но направить его в другое русло.

— Я не понимаю… — с тоской протянул молодой человек.

— Скажите, чем вы занимаетесь сейчас?

— Ничем. Последние два года я в основном лечился. В разных странах, в разных клиниках.

— И все? У вас нет никакого хобби, никакой склонности? Чем вы заполняете свои дни?

— Я рисую… В детстве меня учила одна женщина, учительница… потом рисовал сам. И в прошлом году в санатории… делать было нечего, там жил старый художник, лечил свой артрит… он много говорил о старых мастерах и красках, и он учил меня всему: перспективе, цвету и всему остальному, что важно для художников.

Райтвелл помолчал, потом заговорил, тщательно подбирая слова:

— Помните, вы говорили про девочку, которая ослепла после встречи с демоном и стала предсказательницей…

— И что?

— Несомненно, без вмешательства демона ее ждала обычная судьба. Она стала бы одной из многих. Или просто умерла бы, затравленная отцом. Направив ее потенциал в определенное русло, аштрайа придал ей другой статус. Вы рисуете? Есть много примеров того, как люди, пережившие эмоциональную травму и физически страдавшие, становились великими писателями или художниками. Фрида Кало, например. — Ромиль взглянул вопросительно, и Райтвелл принялся объяснять: — Это мексиканская художница, жившая в начале двадцатого века. Еще ребенком она перенесла полиомиелит, а в восемнадцать лет попала в ужасную аварию, кажется, ее сбил автобус. Несколько операций, долгая неподвижность и фактически калека на всю жизнь. Будучи прикованной к постели, она начала рисовать. Затем принимала участие в революционном движении, меняла мужчин как перчатки. Ее искусство считается символом мексиканской революции. Многие эксперты находят в нем влияние доколумбовых цивилизаций Америки.

— И при чем здесь эта женщина? — нетерпеливо спросил молодой человек.

— Возможно, демон не уничтожил ваш потенциал, но перенаправил его. Кем бы вы стали, не случись в вашей жизни этой встречи? Одним из многих…

— Ничего себе одним из многих! — Щеки Ромиля вспыхнули гневным румянцем. Глаза метали молнии. — Я стал бы цыганским бароном!

Райтвелл пожал плечами.

— Я не знаю ни одного цыганского барона, — сказал он. — Но миллионы людей знают имена известных художников.

— Я не хочу быть художником! — Ромиль подался вперед так быстро, что профессор шарахнулся назад и стукнулся головой о стену дома. — Я хочу стать цыганским бароном! Вернуться и наследовать отцу! Доказать брату, что я не хуже его! Я хочу домой! Чтобы все было как раньше! Я хочу, чтобы он вернул мне мою руку! — голос сорвался на крик.

— Вряд ли это возможно… — пробормотал профессор, поднимаясь. Он решил, что пора заканчивать беседу. Молодой человек пришел в сильное возбуждение, и Райтвелл почти физически чувствовал исходящую от него угрозу.

— Но ведь вы же специалист по демонам! Разве вы не можете вызвать его и заставить исцелить меня? — Ромиль тоже встал, и теперь они оказались лицом к лицу.

— Вы с ума сошли! — Райтвелл отступил, распахнув дверь торопливо прошел в гостиную. — Что значит, заставить?

— Не знаю. Заклинаниями, жертвами… — Слово «жертва» навело молодого человека на новую мысль, и он воскликнул:

— Если дело в деньгах, я готов заплатить любую сумму!

— Дело не в деньгах! — Райтвелл взял в руки тяжелую трость с серебряным набалдашником, встал подле стены, где, прикрытый маской, располагался пульт сигнализации, и сразу же почувствовал себя гораздо увереннее.

— Дело в том, что даже для демона есть пределы возможностей. Почему вы думаете, что он сможет исцелить вас? Тело человека практически не регенерирует…

— Я хочу его видеть! Я хочу, чтобы он… я должен понять, почему все так! — Ромиль смотрел на профессора исподлобья, грудь его вздымалась, лицо заблестело от пота. Он, сам того не замечая, морщился и тер руку. И привычная боль выдавила ярость. Он сник, с трудом, словно гнев отнял все силы, доплелся до дивана и плюхнулся на него.

— Вы сможете его найти, профессор? — хрипло спросил он. — Сможете найти ашрайю?

— Насколько я знаю, — задумчиво произнес Райтвелл, — та энергетическая сущность, с которой вы столкнулись и которую называете ашрайа, подобна вирусу, то есть она может бесконечно долго существовать, но некий смысл и реальные действия он обретает только в теле человека-носителя. И только через носителя можно попытаться установить с ним контакт.

— То есть я должен ее поймать? Ту женщину?

— Не обязательно ту. Даже сущность может быть иной. Просто нужен демон такого же порядка, пребывающий в теле носителя.

— Но как мне его найти?

Профессор пожал плечами.

— Послушайте, друг мой, встреча с такого рода существом — это один шанс на много миллионов. Вы можете потратить жизнь и не преуспеть в поисках. Вопрос одержимости с точки зрения нейрофизиологии не изучен совершенно. Но если основываться на сравнительном и статистическом методе анализа, то мы увидим, что в большинстве своем носителями становятся женщины среднего возраста. Если мы продолжим аналогию с вирусом, то, возможно, в их ауре или физиологии, в структуре мозга и нервной системы есть некая брешь, которая позволяет демону подавить имеющуюся личность и заместить ее своей.

Райтвелл помолчал, потом продолжил осторожно:

— А если вы и сможете увидеть его снова — где гарантия, что он не сделает еще хуже? Я думаю, вам нужно идти другим путем.

— Каким? — жадно спросил Ромиль.

— Следуйте своей судьбе. Пишите картины. Я практически уверен, что именно на этом поприще…

— Я не хочу писать картины! Я хочу стать нормальным человеком! Чтобы не было больше боли, не надо было глушить себя всякой дрянью! Я чуть не умер, пытаясь оторваться от огня, который жег мне руку!

Он опять вспыхнул, вскочил и шагнул к профессору, который крепче сжал в руке трость. Но Ромиль лишь дернул вверх рукав куртки, обнажая шрам, тянущийся вдоль вены.

— Попытка суицида? — профессор покачал головой. — Это неверно. Деструктивный подход никогда не дает положительных результатов. Старайтесь мыслить положительно, оптимистично.

— Я не хочу мыслить оптимистично! Да и если бы хотел, не могу! — Ромиль метался по комнате, потом обвел ее взглядом и уставился на профессора. Тому не понравился сосредоточенный взгляд молодого человека. Но прежде чем Райтвелл успел открыть рот и попросить нервного гостя покинуть дом, тот заговорил обманчиво-спокойно: — Я должен признаться, профессор, что я удивлен. Удивлен и разочарован. Мне говорили, что вы лучший. Что, применив современные методы и соединив их с изучением древних практик, вы добились больших возможностей… не скажу, что абсолютной власти над нечеловеческими сущностями, но хотя бы способности вызвать такую сущность. Однако ваша репутация, как я вижу, представляет собой мыльный пузырь. Большой, красивый, — он широким жестом обвел комнату. — И совершенно пустой.

Райтвелл сжал губы. Он понял смысл того, что услышал. Не только оскорбление, но и угрозу. Ох, не в добрый час он повстречался с этим молодым человеком. Что ж, некоторые возможности у него, Райтвелла есть. Нужно просто сделать так, чтобы весь риск пришелся на голову этого цыгана. Пусть сам расхлебывает.

— Хорошо, — сказал он. — Если вы так настаиваете, я могу использовать некоторые из имеющихся у меня возможностей и попытаюсь организовать вам встречу с демоном. Но за последствия ответственности я не несу.

13

На следующий день в университете профессор Райтвелл разбирал работы студентов.

— Мьюри, я не могу поставить вам удовлетворительную оценку.

Мьюри — кучерявый и лопоухий, шмыгнул курносым носом, но промолчал.

— И, думаю, вы сами знаете почему. Где список источников в конце работы? Я даже не прошу вас запомнить такое трудное для студента слово как «библиография». Просто — список источников. Его нет! — профессор воздел руки к небу жестом отчаяния. Собравшаяся в аудитории группа из шести человек, писавшая курсовые по курсу профессора Райтвелла, наслаждалась спектаклем.

— Но списка работ нет не потому, что наш с вами коллега забывчив и невнимателен, о нет! Дело в том, что он не прочитал ни одной монографии, ни одной статьи по данной теме. Спросим же себя — на чем основан сей труд?

Мьюри понурил кучерявую голову, смирившись с неизбежным.

— А труд мистера Мьюри основан на внимательном просмотре — возможно неоднократном — сериала «Зачарованные».

Группа повалилась на столы от хохота.

— Поймите меня правильно, — Райтвелл актерствовал во всю, чувствуя поддержку аудитории. — Я не хочу ничего дурного сказать про сериал. Имел честь полюбопытствовать, что за источник избрал мистер Мьюри для своего вдохновения. Главные героини милы, очень милы. Особенно мне понравилась Фиби, такая непосредственная. Мечта бойскаута.

И вот, основываясь на приключениях трех сестер с осложненной наследственностью, и их многочисленных приятелей и врагов из разных миров и, э-э, подразделений темного мира, наш с вами коллега выстраивает схему взаимоотношений темной и светлой стороны.

— Итак, мистер Мьюри, что же нам с вами делать? Ваша работа совершенно не отвечает заглавию и поставленной перед вами задаче. Поэтому, дабы не лишать вас стипендии из-за плохой отметки, я предлагаю компромиссный вариант: мы меняем тему вашего труда. Не стоит скрывать очевидное, назовите его, скажем… «Попытка анализа представлений о демонологии, сложившихся в молодежной среде штата Массачусетс под влиянием средств массовой информации. На примере материалов сериала “Зачарованные”». Это позволит вам составить все же список источников, добавив к собственно сериалу пару сайтов, которые основаны фанатами сериала, хорошо бы еще несколько статей, из прессы, ведь мы сослались на средства массовой информации… Ну и введение с заключением надо переписать согласно новой теме. Как вам такой вариант?

Мьюри, счастливый тем, что ему не грозит потеря стипендии, смотрел на профессора полными восхищенного обожания глазами и кивал как китайский болванчик.

— Спасибо профессор, — вот все, что он смог сказать.

— Прекрасно! — Райтвелл положил работу перед незадачливым студентом. — Да, и вот еще что… Поклянитесь мне, мистер Мьюри, что на будущий год вы не станете писать курсовую по моему предмету.

— Клянусь, профессор, — теперь Мьюри мотал головой так, что, казалось, его уши оторвутся.

— Замечательно! Тогда идем дальше. Мисс Патрисия…

Райтвелл продолжал анализировать работы, раздавая заслуженные оценки. Высший балл получила только мисс Синтия Берк. Профессор был удивлен, ибо девица, хоть и посещала все лекции и занятия, большую часть времени молчала или задавала вопросы по источникам. Выглядела она типичной зубрилкой: очки (хотя могла бы носить линзы), волосы собраны в хвост, джинсы и невнятный свитерок. Синий чулок, одним словом. Завершив занятие, Райтвелл попросил Синтию задержаться.

Ее работа была посвящена одержимости. Анализируя источники, Синтия доказывала, что существует некая сущность, способная вселяться в людей и использовать их для каких-то своих целей. Порой цели эти кажутся людям благородными, порой — преступными, а иногда — вообще непонятными. Сущность может в любой момент покинуть тело, и тогда человек остается со столь тяжелой психической травмой, что если и выживает, то ненадолго и его можно считать полностью потерянным для общества. Из воспоминаний жертв, их родных и близких, протоколов допросов следовало, что сущность не уничтожает личность жертвы, а как бы подавляет ее. Разум человека пребывает в клетке и лишь наблюдает со стороны, как некто живет его жизнью, совершая подчас чудовищные вещи.

Для Райтвелла самым неожиданным в работе Синтии оказался выбор источников. Они четко делились на два типа: первый — материалы процессов над ведьмами. Охота на ведьм велась в Европе и Америке с XV по конец XVII века, но самым известным и хорошо документированным процессом такого рода в Новом Свете является суд над Салемскими ведьмами. Именно на эти материалы и опиралась Синтия. Вторая группа источников относилась к веку двадцатому и представляла собой истории болезни пациентов психиатрической лечебницы за сто лет.

— Каким образом, позвольте спросить, вы получили доступ к подобным материалам? Истории болезни достать практически невозможно, — заметил Райтвелл.

— Мой дедушка заведует психиатрической клиникой. Отец работает там врачом. Все врачи используют в своих исследованиях истории болезни. Нужно только заменять имена и, если человек жив, получить разрешение от него или от родственников. Поскольку мое исследование не имеет отношения к медицине, я, чтобы не тревожить родственников, изучала истории только умерших пациентов.

— Должен отметить, что ваша работа произвела на меня глубокое впечатление, — сказал Райтвелл. — У вас аналитический склад ума, что неудивительно, учитывая семейные традиции и профессию ваших родных. Но, позвольте спросить… почему вы пошли по пути сверхъестественного, а не по пути медицины?

— Туда я еще успею, — бледные губы девушки тронула саркастическая улыбка. — Слава богу, у меня есть старший брат, который уже ступил на этот путь. Все родственники так сосредоточены на нем и его успехах в освоении семейного поприща, что у меня есть небольшой промежуток времени, который я могу посвятить… своим собственным интересам.

— Да, но что вызвало этот интерес? Почему именно одержимость?

— Моя бабушка по маминой линии происходит из Салема. Она… много рассказывала мне о том времени, ей многое было известно от родственников и соседей, которые хранили память о тех временах. Эти рассказы несколько отличались от официальной версии событий.

Райтвеллу не хотелось прерывать разговор, но в коридоре упорно жужжал мерзкого тона электрический звонок, и Синтия с извиняющейся улыбкой уже поднялась, пробормотав:

— Надо успеть на философию…

— Я не прощаюсь, мисс, — решительно сказал профессор. — Мое расписание есть на сайте, там же адрес электронной почты. Прошу вас найти немного времени и связаться со мной. Думаю, проблема интересна нам обоим и каждый вынесет из общения нечто полезное для себя.

Девушка кивнула, с бледных губ сорвалось тихое «до свидания», и она ушла. Райтвелл смотрел ей вслед скорее с недоумением, чем с неудовольствием. Странная девушка. Фигурка вроде ничего. Если одеть, причесать и немного подкрасить… и убрать эти ужасные очки. Возможно, она просто еще не созрела до осознания своей женственности. Но ему не должно быть дела до ее женственности! Чушь какая лезет в голову! Профессор подхватил трость и отправился к автомату за кофе. Господи, ну и бурда, но лучше, чем ничего. Он купил кофе и пошел в кабинет, где можно было на время избавиться от учеников. Его следующая лекция через полтора часа и нужно провести время с пользой. Сидя в кабинете в гордом одиночестве и отпивая маленькими глотками быстро остывающий кофе, Райтвелл усиленно размышлял.

Что и говорить, он попал в очень непростое положение. Этот цыган, явившийся из России, требует, чтобы профессор взял и вызвал ему демона, да не какого-нибудь, а конкретного — того, что виноват в свалившихся на него несчастьях. Более того, молодой наглец имел смелость чуть ли не шантажировать его, профессора Райтвелла, намекнув, что может оспорить его репутацию как специалиста по демонам и прочим сверхъестественным сущностям. Губы профессора скорбно сжались. Дурная реклама ему совершенно ни к чему.

Профессор занимался историческими исследованиями очень давно и весьма плодотворно. Многие известные историки и философы в свое время отдали дань феномену демонизации общества в те или иные периоды его развития. В частности, очень пристально изучался и изучается период Средневековья с его «охотой на ведьм» и инквизицией. Однако не стоит думать, что до или после этого периода люди не сталкивались с демонами или колдовством. Великий шумерский царь Хаммурапи, по чьим законам весь Древний Восток жил не одну тысячу лет, вписал в эти самые законы статью о колдунах. В римских законах, из которых выросло современное право, вред, причиненный колдовством, карался наравне с нанесением физического ущерба человеку или его имуществу.

Анализируя эти и другие исторические источники, Райтвелл написал ряд научных статей, сделал несколько удачных докладов на научных конференциях и тем составил себе имя как историк. Однако Райтвелл понимал, что научные статьи не принесут больших денег, потому что их читает только узкий круг специалистов, да еще студентов, когда они ищут, откуда бы списать курсовую. И профессор Райтвелл решил стать популяризатором науки.

Он выступал в телепрограммах и шоу, написал книгу, вызвавшую большой интерес широкой публики. И здесь он тоже быстро стал известным человеком. И эта известность привлекает к нему разного рода людей — от полных психов, до вполне нормальных, но растерявшихся при встрече с чем-то необъяснимым. Тогда профессор начал давать частные консультации, для чего с научной добросовестностью разработал целый набор методов, способных удовлетворить большинство из тех, кто жаждет стать адептами тайных знаний. Его частные консультации приносят очень неплохой доход. Являясь штатным сотрудником университета, профессор получает весьма неплохую зарплату, но денег много не бывает, а он обладает весьма тонким вкусом во всем, что касается радостей жизни. А радости эти, если они приличного качества, стоят недешево.

Итак, он не может просто указать настырному цыгану на дверь. Но что можно ему дать? Мысленно профессор провел ревизию всех трюков, которыми изумлял и впечатлял людей, жаждавших пообщаться с демонами. Кое-что, например спиритизм, или столоверчение он отмел сразу. Для парня это будет малоубедительно.

Кофе кончился, а профессор так ничего и не придумал. В конце концов он решил, что стоит начать с медитации и освобождения сознания. Если удастся подключить кое-кого из знакомых, можно провести пару сеансов тантрического секса. Это всегда производит впечатление на клиентов, иногда столь глубокое, что они забывают, зачем приходили и вообще больше не вспоминают про демонов.

Вспомнив свой собственный опыт общения с представителями потустороннего мира, профессор зябко поежился и даже бросил вокруг настороженный взгляд.

Нет-нет, это он не согласится пережить еще раз ни за какие деньги! Когда профессор Райтвелл говорил студентам, что верит в магию и демонов, — он не кривил душой. Потусторонний мир приоткрылся ему однажды, во время поездки в Европу. Это случилось несколько лет назад, когда он готовился к конкурсу на место профессора и писал курс лекций. Ему показалось важным и интересным посетить некоторые города в Европе, чтобы, так сказать, лично ознакомиться с местами, где разворачивались события, описанные в средневековых летописях и книгах.

Тщательно разработанный маршрут привел Райтвелла в Париж, где он приобрел на блошином рынке некоторое количество сувениров, в частности, реплики знаменитых горгулий, которые так замечательно смотрятся не только на соборе Парижской Богоматери, но и в гостиной специалиста по темным силам. Однако сам профессор эти статуэтки не любит и старается никогда лишний раз на них не смотреть.

Почему-то он был уверен, что в Европе будет тепло, и сперва даже куртку брать не хотел. Однако совершенно неожиданно оказалось, что в ноябре в Париже может идти снег.

В день, который он отвел на тщательный осмотр часовни и собора Парижской богоматери, с неба сыпалась мерзкая ледяная крупа, разогнавшая после обеда даже самых стойких туристов. Райтвелл купил себе теплый шарф в ларьке с сувенирами, закутал горло и, вздыхая, принялся отсчитывать ступени крутой и длинной каменной лестницы, ведущей на крышу знаменитого собора. Однако сторож уже гремел ключами, запирая железную решетку, и профессор в расстройстве принялся уговаривать его повременить еще пару минут.

— Зачем месье нужно на крышу в такой дурной день? — покачав головой, спросил сторож на вполне, впрочем, приемлемом английском.

Стараясь говорить попроще и почетче, Райтвелл объяснил, что он профессор из Америки и завтра у него самолет, а он историк и химеры собора — именно то, что он мечтал увидеть все свою жизнь, потому что его работа связана с демонами и он изучает всякую нечисть.

Сторож остановился и внимательно взглянул на Райтвелла:

— Вы их изучаете?

— Да, друг мой.

— А разве в Америке они тоже есть?

— Ну, не такие красивые… то есть не такие старинные. Но у нас тоже есть химеры. — Тут ему в голову пришла счастливая мысль, и он бодро закончил: — У нас их полно. Еще от индейцев остались, если хотите знать. С древних времен.

— О! — сказал сторож. — А кто их охраняет?

— Ну, индейцы и охраняют, — не растерялся Райтвелл.

— Ладно, — сказал сторож, — проходите. А сигаретки у вас нет?

Райтвелл протиснулся мимо этого чудака в полутемном коридоре и с удивлением отметил, что на стороже надета самая настоящая ряса из грубой шерстяной ткани, которая от сырости пахла мокрой овцой. Впрочем, сверху он был облачен в куртку, соответствующую погоде: водонепроницаемую и с капюшоном.

Они вышли на крышу, и сторож указал на закуток подле лестницы: здесь, прикрывая друг друга от ветра, мужчины закурили и сторож, с наслаждением затягиваясь, принялся болтать.

— Раньше-то я был учителем в школе, — говорил он. — А потом, как дядя мой помер, пришлось взяться за семейное дело. Сперва-то чудно было и даже страшно… А потом ничего, привык. Да и то сказать, кто-то же должен за ними приглядывать. И вот что я вам скажу — иногда они напоминают мне учеников младших классов: такой же шум устраивают, ссоры и безобразия.

— Неужели туристы и правда такие невоспитанные? — спросил Райтвелл, раздумывая, как же ему не повезло с погодой.

— Туристы? — переспросил сторож. — Туристы тоже разные бывают. Но я говорил про этих, — он махнул рукой в сторону горгулий. — Только отвернись — так и норовят что-нибудь учудить.

Райтвелл вытаращил глаза и уставился на сторожа. Вот это да, а он, похоже, сумасшедший! А так по виду и не скажешь… Лицо почти без морщин, ему явно не больше пятидесяти. В черных волосах седина, или это снег?

Райтвелл втянул голову в плечи и решил на всякий случай не поворачиваться к ненормальному спиной. Что у них тут, в Париже, работать, что ли, некому? Поставили смотрителем ненормального. А сторож, увидев в американском туристе то ли внимательного слушателя, то ли коллегу, продолжал:

— Не знаю, как у вас там, в Америке, с ними обходятся, но у нас тут ни на минуту отвернуться нельзя. Они ведь этого только и ждут! Чудовища, одно слово!

— Ага, — Райтвелл покрутил головой, потому что шерстяной шарф щекотал уши. — Ну, у нас-то этим индейцы занимаются, и вроде все под контролем. Пойду я пройдусь, хорошо?

Он протянул сторожу пачку сигарет и, напутствуемый ворчливым «Спасибо, месье, идите, идите», отправился в обход крыши.

Он разглядывал мерзнущих под дождем и снегом каменных тварей с интересом, время от времени оглядываясь, чтобы убедиться, что сторож по-прежнему торчит у дверей. Погода безумствовала, и Райтвелл не имел ни малейшего желания надолго задерживаться на продуваемой холодными ветрами крыше.

— Спасибо, — сказал он вежливо, вернувшись к входу и приняв сигарету из собственной пачки, которую ему любезно предложил сторож.

— Понравились? — чуть ли не ревниво спросил тот.

— О да! Они неподражаемы, — отозвался американец. — Жаль, конечно, что людей отгородили от них клеткой.

— Да иначе нельзя, — буркнул сторож. — Народ разный, сами понимаете.

— Конечно, я знаю, произведения искусства нужно защищать от варваров. Просто… это как-то отделяет…

Он хотел объяснить свои сложные чувства, но боялся, что монах не поймет. Английский он явно знал не очень хорошо, да и вообще производил впечатление если и не полоумного, то немного тронутого.

Райтвелл курил рядом со сторожем, прикрываясь плечом от ветра, и думал, что ведь можно и пофантазировать! Что там сторож говорил про хулиганские замашка своих подопечных? А что, если клетку поставили не для того, чтобы защитить древние каменные скульптуры от невоспитанных туристов, а чтобы не дать каменным тварям добраться до людей? Он даже заулыбался, так понравилась ему нарисованная в воображении картина. Сторож, докурив и аккуратно отправив окурок вниз, на голову кому-то из прохожих, сказал:

— Оно вообще-то не положено. Но раз вы вроде как свой… И в Америке таких же изучаете… Идите сюда.

Райтвелл послушно сделал несколько шагов за сторожем. Он решил, что тот отопрет какую-нибудь часть решетки, и он сможет прикоснуться к горгулье. Возможно, удастся все же что-то сфотографировать. Сторожу надо дать долларов 50 в благодарность.

Но он ошибся. Сторож не стал доставать ключи и отпирать решетки. Он повернулся к американцу, распахнул куртку и рясу. Райтвелл, щурясь от ветра и снега, увидел на груди монаха тусклый блеск металла — какой-то медальон. Сторож схватил его за руку и, прежде чем американец смог вырваться или хоть осознать происходящее, монах прижал его ладонь к медальону.

Потом, много позже, Райтвелл находил какие-то слова, пытаясь объяснить случившееся. Сдвиг реальности, взаимопроникновение миров… Но на самом деле мир вокруг просто изменился.

Исчезли решетки, замыкавшие галерею на крыше. Воздух уплотнился и стал холоднее, хотя снег уже не летел в лицо. Сгустки тьмы и тени, обладающие плотностью, запахами и голосами, окружили его. Все вокруг наполнилось едкими и странными запахами: шерсть, кожа, пот людей и животных, гарь, дым, что-то еще совершенно незнакомое, но от него болезненно першило в горле. А еще вокруг оказалось слишком много ужасных и очень живых существ. Частично создания, которыми кишела галерея, были настолько чужды разуму человека, что Райтвелл мог воспринять их лишь как тени. Но некоторых он смог рассмотреть, о чем сильно пожалел впоследствии.

Камень галереи стал темнее и обрел блеск и плотность, темные тени скользили вокруг, пятная его странными силуэтами. Фигура, скорчившаяся на карнизе великого собора и веками печально взиравшая на город, повернулась. Райтвелл попятился, не в силах даже выдохнуть. Где серое тело со сложенными крыльями? Где тощая лапка, подпиравшая щеку уродливого лица? Тварь влажно отблескивала грубой кожей, ее крылья подрагивали, словно в нетерпении.

Райтвелл вдруг осознал, что, несмотря на худобу, горгулья невероятно сильна, ее уродливое тело состояло из жгутов мышц, а глаза взирали на него с насмешливой жестокостью. Чье-то влажное и гадкое дыхание согрело его щеку, и совсем близко блеснули желтые клыки в оскаленной пасти.

Монах крикнул что-то гортанное, оттолкнул от себя Райтвелла, и тот всем телом ударился в камень парапета. Его ладонь рассталась с медальоном, и в тот же миг он почувствовал, как холодный воздух лавиной хлынул в сдавленные легкие. Некоторое время он просто дышал, слыша, как рядом сопит монах, и с невыразимым облегчением созерцая оказавшуюся перед его лицом металлическую решетку.

— Эй, вы чего? — бормотал монах. — Не готов был, да? Забыл не дышать? Э-э, видать там у вас, в Америке, демоны не такие шустрые?

— Не такие… — просипел Райтвелл, с трудом поднимаясь на ноги. Он не помнил, как спустился по лестнице, как добрел до отеля. Ночью он выпил все содержимое мини-бара в номере, но так и не смог заставить себя погасить свет.

С тех пор он твердо решил, что верит в существование потусторонних сил, и старался быть очень осторожным, чтобы никоем образом с силами этими не соприкоснуться.

Итак, решено, надо продумать цену занятий с цыганом и начать с техники медитации.

* * *

Поразмыслив, профессор Райтвелл пришел к выводу, что самым простым способом устроить клиенту встречу с демоном будет ввести его в транс и убедить в том, что сознание его таким образом отправляется в сферу обитания демонических сущностей. Некоторое время профессор пытался научить Ромиля впадать в транс при помощи медитации, основанной на определенной технике дыхания и сосредоточенности на буддийской мандале. Но у цыгана болела голова от вида повторяющегося узора на керамической пластинке, а от дыхательных упражнений начинался неудержимый кашель.

Попытки отправить парня в астрал при помощи тщательно подобранного коктейля из психотропных препаратов тоже успехом не увенчались. Приняв наркотики, Ромиль каждый раз попадал в один и тот же кошмар: был жаркий летний день, и площадь Киевского вокзала плавилась под лучами беспощадного солнца…

Чувствуя нарастающее недовольство клиента, Райтвелл решил устроить вечеринку. Он пригласил некоторых студентов, кое-кого из аспирантов и жителей города. Купил травку и таблетки — ничего смертельного, но при правильной дозировке и сочетании ингредиентов улететь можно далеко. Также имелась выпивка в широком ассортименте и возможность заниматься сексом с любым из присутствующих. Ромиль поучаствовал в происходящем и вроде бы остался доволен, но все же профессор не мог не испытывать разочарования. Цыган вел себя так, словно это 125-я оргия за последний год, ничего нового он не увидел и впечатлений особых не получил. Ромиль упорно не желал упускать из виду свою основную цель: он требовал встречи с демоном.

Райтвелл даже попытался узнать у Синтии, нет ли в клинике ее деда кого-нибудь с диагнозом «одержимость». Синтия приподняла тонкие брови задала обоснованный вопрос:

— Зачем вам это, профессор?

Райтвелл заколебался. Ему не хотелось открывать карты и рассказывать про цыгана, который уже заплатил ему весьма приличную сумму и которого он надеялся окучивать еще некоторое время. К тому же он, сам не понимая почему, немного побаивался Синтии. Она тоже была на его вечеринке, только он узнал ее не сразу. Синтия Берк, дочь врачей и внучка профессора-психиатра, явилась затянутая в черную кожу, с пышными волосами и ярким макияжем. Она произвела на гостей неизгладимое впечатление и многие в тот вечер унесли на себе следы ее накладных ногтей и остро наточенных шипов на плети.

— Хотел бы своими глазами увидеть… трудно ориентироваться только на теоретические выкладки, — небрежно сказал Райтвелл.

Девушка бледно улыбнулась и обещала поразмыслить над его просьбой.

14

Патрисия ужасно удивилась, увидев его. А Ромиль обрадовался. Они стояли лицом к лицу на одной из многочисленных дорожек кампуса. Вымощенные разноцветными плитками дорожки петляли меж ровно стриженных газонов, высоких раскидистых кленов, учебных и жилых корпусов. Каких только легенд не придумывали студенты и местные жители про эти дорожки: если утром пройти по синей и встретить декана — то следующую сессию сдашь, даже если учить ничего не будешь. А если на темно-красной столкнуться с капитаном бейсбольной команды колледжа, то на следующем свидании надо быть очень осторожной, а то можно и залететь. Кто-то из китайских студентов назвал университетский городок «средоточием ста разноцветных путей» и тем породил местную идиому. Если дела шли из рук вон плохо, люди говорили: «Ты выбрал дорожку не того цвета».

Ромиль разглядывал девушку с удовольствием и улыбался, потому что улыбка — знак приязни и способ очаровать женщину. Патрисия же смотрела на молодого человека с удивлением.

— Я почему-то уверена была, что ты уже уехал, — она привычно заправила за ухо прядь волос.

— Я не уехал. И еще некоторое время поживу здесь.

— Правда? Надумал учиться?

— Я? — он даже засмеялся от такого нелепого предположения. — Мне ни к чему учиться. Я знаю все, что нужно знать.

— Везет тебе, — протянула Патрисия. Ее губы все никак не желали складываться в улыбку. — Значит, ты все же связался с Райтвеллом?

— Он может быть мне полезен.

— Смотри, как бы он не навредил!.. Райтвелл недобрый человек.

Ромиль передернул плечами, не зная, что на это сказать. Добрый — недобрый, ему все равно.

— Патрисия! — однокурсники махали ей со ступеней крыльца.

— Мне пора, — девушка поправила на плече сумку и сделала шаг в сторону.

— Подожди, — он схватил ее за руку и чуть потянул к себе. — Меня зовут Ромиль. А тебя? Я знаю, но хочу, чтобы ты сама сказала.

— Патрисия.

— Я хочу… — Он опомнился. Нельзя сказать девушке, которую видишь второй раз в жизни, «я хочу тебя». — Давай посидим где-нибудь вечером. Куда здесь можно пригласить девушку?

— Эй ты! А ну убери от нее руки! — К ним шли двое парней и две девушки.

Ромиль развернулся и уставился на говорившего. Светловолосый атлет, симпатичный. С ямочкой на подбородке, аккуратно одет. Парень с рекламного плаката о здоровом образе жизни.

— Отойди от нее! Пат, иди сюда. — Он протянул руку к девушке.

Но Патрисия лишь хмуро взглянула на него.

— Не лезь, Дэвид.

— Как это, не лезь? Всякий… непонятно кто хватает тебя за руки посреди кампуса. Ты же не думаешь, что я это позволю!?

— А кто тебя спрашивал? Кто? — Патрисия в сердцах топнула ногой. — Я не твоя жена! Чего ты за мной ходишь?

— Но Пат…

— И мне не нравится эта собачья кличка!

— Патрисия, уймись… — негромко сказала одна из девушек, крепенькая миловидная шатенка. — Нам всем пора на занятия. Вы ведь не хотите, чтобы она опоздала на лекцию? — последние слова она адресовала непосредственно Ромилю.

Он мог бы честно ответить, что ему плевать, опоздает ли Патрисия. Он предпочел бы, чтобы она совсем не ходила на лекции. Ромиль взглянул в глаза Патрисии и подумал: я хочу увести ее отсюда. Запереться в номере отеля и заниматься с ней любовью. Потом писать ее. Этот поворот головы, эти волосы. Ее тело. Потом… он с удивлением осознал, что перед его мысленным взором вдруг промелькнул дом, похожий на те шале, что он видел в Швейцарии. И за домом были горы и озеро. И Патрисия смотрела на него с высокого крыльца. Она не улыбалась, и у него сжалось сердце. Он отпустил руку девушки и сказал:

— Как она хочет.

Патрисия взирала на него с некоторым удивлением, даже лепестки губ приоткрылись, и Ромилю вдруг показалось, что она каким-то образом догадалась, о чем он думал, прочла его мысли. Пауза затягивалась. Патрисия шагнула к нему, и Ромиль уже готов был торжествовать, но она положила руку ему на грудь, приподнявшись на цыпочки, коснулась губами щеки, и он услышал: «Завтра у дуба». Она сразу же отстранилась, улыбнулась, махнула рукой и пошла прочь.

Парни медлили, и Ромиль уставился на них, оскалив зубы в вызывающей насмешке.

— Чтоб я тебя… — начал Дэвид, но Патрисия остановилась и резко крикнула:

— Ну, ты идешь? Кто теперь собирается опоздать на лекцию, муженек?

Подружки захихикали, и молодые люди пошли вслед за ними, пару раз обернувшись и бросая мрачные предупреждающие взгляды на Ромиля, который продолжал торчать на дорожке. Это была дорожка из желтых плит.

* * *

Конечно, он нашел тот дуб. Это оказалось историческое дерево. Местное предание гласило, что именно под этим дубом проходили встречи «Сынов свободы» — патриотической организации, которая была создана в 1765 году, когда по американским колониям прокатилась волна недовольства, вызванная налоговой политикой Англии. «Сыны свободы» играли роль рупора и, как водится в небольших городках, все знали, кто именно собирается под старым дубом. Но местные молчали, с тихой радостью наблюдая, как горят дома английских чиновников, или чучела, изображающие ненавистных политиков. Обернись все по-другому, история сохранила бы сведения о кучке недовольных, которые пытались нарушать закон и порядок. Но революция победила, и «Сыны свободы» получили свою долю славы и почета, особенно после того как выяснилось, что в их рядах числился и Джон Адамс, один из отцов-основателей США, ставший вторым президентом независимого государства.

Дуб был могуч. Он возвышался над ровным газоном, и в качестве почетного знака удостоился низкой оградки из цепей и витых металлических столбиков. Когда-то это место находилось далеко от города и годилось для тайных встреч заговорщиков. Сегодня новые кварталы подступили почти к самому дубу, дорога проходит в паре десятков метров от его могучего ствола и столбиков ограды. Сюда часто приезжают экскурсии, и потому неподалеку имеется парковка, туалет и закусочная «У дуба». Это можно рассматривать как парадокс нашего времени: раньше заговорщики искали уединения вдали от города. Сегодня тайную встречу проще всего устроить в большом городе, потому что среди толпы легко затеряться. Постоянный поток людей укроет вас лучше любой листвы или стволов деревьев.

Ромиль провел полдня, сидя в закусочной и слоняясь вокруг дуба. Он даже нарисовал его, просто потому что делать больше было нечего. Патрисия появилась только во второй половине дня. Он сел в ее красный «додж», и они поехали туда, где можно было остаться вдвоем.

Через несколько дней Ромиль переселился в пригородный мотель — так было удобнее, чтобы не мозолить глаза в городе. Они старались проводить как можно больше времени вдвоем. Вместе ездили на этюды. Она рисовала мило, воздушно, но без особой искры. Ромиль делал вид, что пишет, но дальше набросков никогда не продвигался.

Настоящая работа начиналась только с приходом боли. Когда рука ныла как оголенный нерв, он делался все беспокойнее и спешил остаться наедине с мольбертом. Постепенно боль становилась невыносимой, он сжимал зубы и старался сконцентрироваться на холсте, увидеть, что нужно сделать, чтобы избавиться от тяжести и ноющей боли. А потом наступал провал, темный период, когда художник творил, не осознавая, что и как делает, и лишь в конце бывали моменты просветления, когда освобождение от боли наполняло его душу и ослабевшее тело экстазом.

15

— По поводу вашей просьбы, профессор Райтвелл, — Синтия дождалась, пока последний студент покинет аудиторию, и лишь тогда подошла к преподавательскому столу.

— Да-да? — Он даже не пытался скрыть свое нетерпение.

— Я не могу вам помочь. В клинику попасть невозможно, дед отказал в моей просьбе. А бабушка… она тоже не заинтересована в том, чтобы ворошить прошлое.

— Жаль, очень жаль… — Райтвелл опустился на стул. Вот черт! Парень соскочит с крючка. Может, отправить его в Париж? Но где гарантия, что монах-сторож захочет с ним разговаривать? Нет-нет, даже мысль о том, чтобы сообщить кому-то о пережитом на крыше собора ужасе, пугала профессора. Ему казалось, что таким образом он протянет ниточку к себе и, кто знает, вдруг те твари как-то доберутся до него? Что-то подсказывало Райтвеллу, что Атлантический океан, отделяющий Старый Свет от Нового, не станет серьезным препятствием для его ожившего кошмара.

Опомнившись, он поднял голову и встретился глазами с Синтией. Девушка смотрела на него внимательно и как-то… изучающе.

— Зачем вам нужен одержимый, профессор? — спросила она.

— Я же объяснил…

Девушка передернула плечами и пошла к двери.

— Мне нужно вызвать демона, — неожиданно для себя самого выпалил Райтвелл.

Синтия вернулась, положила книги на стол и присела на скамью.

— И зачем же вам демон? — вкрадчиво спросила она. — Собираетесь продать душу?

— Нет. Это, собственно, нужно не мне, а одному моему знакомому…

Постепенно она вытянула из него всю историю, потом задумалась и сказала:

— Я постараюсь договориться с одной женщиной. Она колдунья и у нее есть… определенные способности. Но вы должны быть готовы потребовать со своего клиента большую сумму. И половину этой суммы получу я.

Некоторое время они торговались, но в конце концов все же сошлись в цене.

* * *

Местечко, где обитала потомственная ведьма миссис Лумос, называлось Клэрити, и ехать туда от Массачусетса было долго, несколько часов. Райтвел вел машину по очереди с Синтией, Ромиль сидел сзади, невидящими глазами глядя в окно. Он не мог разговаривать, не мог думать — он просто ждал.

Миссис Лумос встретила их на пороге маленького и не слишком опрятного дома, обитого грязно-серым сайдингом. Во дворе, огороженном сеткой-рабицей, копошились куры. Напротив одноэтажного домика стоял ржавый пикап без колес. Некоторый смысл его существованию придавали два мелких чумазых ребятенка, игравших в такси — они по очереди рулили и тарахтели, изображая звуки мотора. Завидев чужую машину, они убежали, прихватив с собой руль.

Райтвелл внимательно разглядывал миссис Лумос. Предки родом, наверное, с Ямайки, решил он. Далеко за семьдесят, кожа коричневая и сморщенная как у старого чемодана, волосы почти совсем седые, и вся старуха какая-то неухоженная, как и ее дом. Все трое сумбурно поздоровались, и миссис предложила зайти в дом. Она явно готовилась к их приезду, так как в гостиной было прибрано, и занавески на окнах контрастировали новизной с выгоревшей и давно не чищенной обивкой мебели. Гостиная оказалась маленькой, и вчетвером они еле разместились: миссис Лумос в кресле напротив телевизора, Ромиль и Синтия на диване, а Райтвеллу достался неудобный стул с прямой спинкой. На столике перед диваном дожидался графин с лимонадом и стаканы.

— Угощайтесь, — кивнула хозяйка.

Синтия вежливо поблагодарила и, наливая в стакан мутноватую жидкость, принялась рассказывать:

— Вот, миссис Лумос, тот молодой человек, о котором я вам говорила. Его зовут Ромиль, и он приехал к нам издалека.

— Откуда? — бесцеремонно перебила ее негритянка.

— Из России.

— А-а, — она покивала. — А по-английски-то он говорит?

— Говорит, — Синтия метнула на цыгана быстрый взгляд, но тот молчал. — Просто он сейчас нервничает. Там, в России, с ним случилось несчастье. И он надеется, что вы сможете спросить того, кто знает больше чем мы, как ему помочь.

— Значит, тебя покалечил демон? — бесцеремонно спросила старуха.

Ромиль кивнул.

— Покажи.

Некоторое время она рассматривала его руку, потрогала пальцами грубую, покрытую рубцами кожу, покачала головой. Потом налила себе лимонаду, выпила, вытерла рот рукой и спросила:

— И чего ты хочешь?

— Чтобы демон вернул мне руку.

— Он не сможет этого сделать. Мы, люди, уж такие дурацкие. Что оторвано — уже не пришьешь.

Ромиль скривился; он с трудом разбирал шамкающую речь старухи, но смысл сказанного понял.

— Тогда пусть он заберет боль. Я должен вернуться домой, встать во главе семьи, а что я могу, если у меня чуть не каждую ночь мозг выносит от боли?!

Старуха молчала, и Райтвелл решил внести свой вклад в разговор.

— Мы надеялись, — сказал он мягко, — что вам подвластна некая сущность…

— Нет у меня никаких сущностей, — старуха недовольно поджала губы.

— Как нет? — растерялся профессор.

— Бабушка, вызови своего духа, — подала голос Синтия. — Мы заплатим тебе хорошие деньги за разговор с ним. Может, он скажет, как вылечить этого человека, — она указала на Ромиля.

— Духа-то я вызову, чего ж не вызвать. Дух — он мне служит. А то сущность ему подавай…

Ворча, старуха поднялась и ушла в кухню. Синтия сердито зыркнула на Райтвелла, тот виновато улыбнулся и развел руками. Миссис Лумос вернулась довольно быстро. Она принесла черные свечи, поставила их на столе. Плотно закрыла окно. Мелком начертила на столе пентаграмму и в каждом луче поставила какие-то значки. Райтвелл жадно следил за всеми ее действиями. Он даже подался вперед, чтобы видеть, что именно она пишет. Старухе это не понравилось, она бросила мелок, уперла руки в боки и сердито спросила:

— И чего ты пялишься? Думаешь, напишешь все правильно — и придет к тебе дух? Может и придет, только не тот.

— Как это — не тот? — растерялся Райтвелл.

— А так! Вызывать можно только связанного духа, который покорился и зла не сделает. А иначе можно и… — Она увидела ужас, мелькнувший в глазах мужчины, мелкие бисеринки пота, выступившие на лбу, и удовлетворенно хмыкнула: — Ага, уразумел. Не иначе как пуганый!

Не обращая больше внимания на гостей, она продолжала заниматься своим делом: закончила расписывать пентаграмму, принесла металлическую чашу и поставила ее на стол. В центр пентаграммы поместила непонятный сморщенный комок. Присмотревшись, Ромиль опознал череп какого-то животного, обтянутый кожей. «Кошка, наверное», — решил он.

Наконец старуха уселась обратно в кресло, выпила еще лимонаду и сказала:

— Теперь молчите все.

Она взяла чашу, пристроила ее у себя на коленях и принялась водить по ее наружному краю кусочком металла, который висел на цепочке у нее на шее. Заунывный и не слишком приятный звук поплыл по комнате. Райтвелл морщился — у него заныли пломбированные зубы. Ромиль схватился за руку — боль, казалось, пульсировала в такт изменению звука. Одна Синтия сидела спокойно, не проявляя никаких эмоций. Именно поэтому мужчины по-настоящему испугались, когда она вдруг сказала громким голосом, в котором явственно слышались чужие интонации:

— Я здесь. Чего тебе?

Райтвелл буквально подпрыгнул на месте и впился глазами в лицо Синтии. Ромиль вжался в дальний угол дивана, стремясь увеличить расстояние между собой и девушкой. Синтия сидела неподвижно, дышала ровно, глаза ее невидящим взглядом смотрели на горящую свечу.

— Вылечи его боль, — велела старуха.

В комнате повисла тишина, Ромилю показалось, что рука стала болеть меньше. Но прежде, чем он успел обрадоваться, Синтия сказала:

— Не могу. Это сделал тот, кто сильнее меня.

— Скажи, как нам вылечить его боль? — спросила старуха.

Опять долгая пауза, потом равнодушный ответ:

— Нельзя вылечить то, чего нет. Он должен выполнять предназначение. Стать тем, кем должен стать.

Дыхание Синтии заметно участилось, и последние слова она выговаривала с трудом. Старуха смотрела на нее с тревогой и, как только девушка умолкла, крикнула:

— Уходи, оставь ее! — И принялась водить металлом по чаше, которая издавала теперь еще более нестерпимый и пронзительный звук. К нему добавился крик девушки, потом Синтия захрипела и повалилась на бок. Испуганный Ромиль вскочил и отступил подальше. Старуха глянула на него сердито, свечи мигнули. Миссис Лумос отшвырнула чашу и закричала:

— Откройте окна пошире, ей нужен воздух!

Пока Райтвелл суетился возле окна, старуха принесла воды и плеснула в лицо бесчувственной девушке. Синтия задышала ровнее и тихо прошептала:

— Я в норме, бабушка.

— Полежи пока, я чаю тебе сделаю.

Пока миссис Лумос гремела чем-то в кухне, в комнате царило молчание. Синтия отдыхала, Райтвелл обдумывал увиденное, Ромиль пытался осознать слова духа.

Они провели в доме еще около часа. Никто не обсуждал только что состоявшийся сеанс. Синтия маленькими глотками пила редкостно вонючий травяной настой, Ромиль сидел, бездумно разглядывая комнату, старуха убрала со стола свечи и череп, стерла пентаграмму, унесла свечи. Райтвелл помаялся немного, а потом выскочил курить на улицу.

— Деньги ей нужно отдать сейчас, — тихо сказала Синтия.

Ромиль очнулся:

— Хорошо. — Он достал бумажник. Отсчитал оговоренную сумму и оглянулся, ища, куда бы пристроить купюры. Поднял с пола металлическую чашу и положил в нее деньги. Поставил сосуд на стол и обернулся, услышав вымученный, пополам с кашлем смех девушки.

— Что с вами?

— Ничего. Просто… словно вы заплатили не бабушке, а духу.

— Почему духу?

— Его связали этой чашей… давно.

— Чашей? Но как же… А свечи, пентаграмма? — растерянно спросил Ромиль.

— О да, и еще череп! Это для того, чтобы клиентам было интереснее. Только Райтвеллу не говорите, хорошо? На самом деле духа вызывает звук, который получается, если водить специальной палочкой по узору снаружи чаши. А чтобы загнать обратно…

— Водить по узору внутри? Так просто?

— Это только кажется. Ведь кто-то должен был связать его, понимаете? А это очень непросто.

— Так можно связать любого духа?

— Нет. Я знаю, о чем вы думаете. Того, с кем встретились вы, связать нельзя, потому что ему все равно. «Он ни во что не верит и никогда не плачет… — голос Синтии становился все тише. — Бог, открывающий двери, ангел, приносящий…»

* * *

Ромиль вернулся в отель и лег спать. Это было почти странно и забыто: не хвататься за кисти и краски, чтобы довести себя до изнеможения, до того порога, когда мозг отключается посреди жеста. Нет, он был сегодня как настоящий, как нормальный человек. Попросил принести свежевыжатый сок, потому что есть не хотелось. Сходил в душ, выпил сок и лег спать.

Всю обратную дорогу, пока измученная Синтия спала на заднем сиденье, а Райтвелл вел машину, цыган смотрел в окно и думал. Слова духа вселили в него уверенность. «Нельзя вылечить то, чего нет. Он должен выполнять предназначение. Стать тем, кем должен стать…» Это значит, что источник боли — не в руке и не в проклятии. Врачи говорили об этом. «Все дело в вашей голове, — говорили они. — Вы верите, что вам больно…»

Но одно дело, когда говорят люди, пусть и облаченные в белые халаты. Они всего лишь люди и знания их смехотворно малы. И другое дело — услышать это от духа. Стать тем, кем должен стать… выполнить предназначение. Ромиль засмеялся, и Райтвелл взглянул на него испуганно. Но цыгану было все равно. Теперь он знал, что все вернется на круги своя. Он поедет в Россию и займет свое место подле отца, место старшего сына. А затем станет цыганским бароном. Выполнит предназначение.

И Ромиль спал… Бог мой, какое счастье — спать без снов, просто так. Засыпать, не боясь ночи. Счастливцы те, кто считает ночь временем отдыха. Они и не подозревают, сколь гармонично их существование. Нет, для Ромиля ночь давно стала врагом номер один. Как только темнело и люди отправлялись по домам, как только он оставался один и чувствовал приближение сна, его охватывал страх. Рука начинала болеть сильнее, так сильно, что дурнота поднималась из желудка и рот наполнялся горечью.

Если выпить снотворное и все же попытаться заснуть — он опять окажется там, в жарком и душном мареве на площади перед Киевским вокзалом. Все вокруг плывет, воздух дрожит, расплываются контуры предметов, но он знает, что сейчас увидит, опять увидит темные, лишенные блеска глаза. И тогда он просыпается с криком, с криком боли, корчится на постели, чувствуя, что тело покрыто липким холодным потом, а рука горит огнем и словно кто-то вытягивает из нее нервы и жилы.

Наркотики помогали, но Ромиль помнил, как чуть не умер от передоза там, на даче, в России. Лучше всего помогали краски. Если он принимался писать, то все постепенно успокаивалось, рука ныла себе тихонько, а иной раз и вовсе переставала беспокоить.

Но сегодня, сегодня он впервые за два года спал как человек. Пока его не разбудил звонок в дверь.

Ромиль встал с постели и, ероша волосы, пошел к двери. Потом опомнился, натянул джинсы и только после этого распахнул дверь. На пороге стояла пожилая дама. Цыган удивился. Дама была неуместна здесь, на пороге комнаты средней руки пригородного мотеля, как королевские сокровища были бы не к месту на джинсовой куртке.

Ромиль отметил дорогой серо-розовый костюм в клетку (пошит знаменитым домом Шанель), на сумочке блестит тот же логотип, а туфли удивительно изящны (шили на заказ, и это позволяет ей и в шестьдесят с лишком лет носить каблуки).

Дама сделала шаг вперед, и Ромиль невольно попятился. Он, может, никогда не обращал внимания на имена известных дизайнеров, но большие деньги, привычку к власти и силу духа он учуял сразу. Дама вошла в комнату. Оглядела помещение и опустилась на стул.

— Значит, вы и есть Ромиль, — задумчиво протянула она, внимательно разглядывая молодого человека.

Он почувствовал себя неуютно: в ее взгляде было что-то холодно-оценивающее, словно она прикидывала, хватит ли его шкуры на сумочку и туфли одновременно. Ромиль так растерялся, что просто стоял и молчал. Дама вздохнула, потом сказала:

— Присядьте, молодой человек. Я хочу с вами поговорить.

Он сел, по-прежнему преисполненный удивления.

— Меня зовут миссис Хансфорд, и я хочу спросить: что вам нужно от моей внучки, Патрисии?

Ромиль пожал плечами:

— Нам хорошо вместе. Она замечательная девушка, и я ей нравлюсь. — Потом он вспомнил свои мысли о шале в горах и добавил: — Если она захочет, я с радостью на ней женюсь.

Губы миссис Хансфорд сжались, но на ухоженном челе не появилось ни одной морщинки: ботокс — великая вещь и он помогает сохранять лицо даже в самые трудные моменты.

— Это мило с вашей стороны, — протянула она. — А позвольте спросить: кто вы такой?

— Меня зовут Ромиль Максименко, и я сын цыганского барона.

— Для меня это не очень понятно, — сказала дама. — Барон — это аристократический титул. Но цыганский барон?

Ромиль попытался объяснить статус своей семьи. Подумав, добавил, что он пока не унаследовал титул, но уже сейчас обладает вполне приличным состоянием.

— Что ж, — сказала миссис Хансфорд. — Я ожидала увидеть нечто простое… афериста или жиголо. Но вы, мистер Максименко, ни то ни другое. И это только осложняет дело, потому что и от афериста, и от жиголо я бы откупилась деньгами. Послушайте меня и постарайтесь понять, что я желаю своей девочке счастья. Ее родители… так получилось, что воспитывала Патрисию я. Она наследница большого состояния, и это не просто деньги. Это место в обществе. Статус. Ответственность за людей, за свои земли и предприятия, за школы и больницы. Да, мы богаты, но это отнюдь не означает, что наши дети ведут праздное существование. Штат — как большой корабль и нужно прокладывать курс и удерживаться на нем в любой шторм. Если вас приучали к мысли об ответственности, вы понимаете, о чем я говорю.

Ромиль кивнул, и миссис Хансфорд продолжила:

— Патрисия всегда была непростым ребенком со слабым здоровьем. И, само собой, я тщательно планировала ее жизнь. Спорт, рисование, танцы… Милый мальчик, который вовремя в нее влюбился и, когда он на ней женится, то возьмет на себя большую часть дел и забот. Я очень люблю свою внучку, но прекрасно понимаю, что у нее нет ни характера, ни ума, ни желания делать карьеру. Патрисия сможет заниматься благотворительностью и домом. Надеюсь, у них будут здоровые дети, у Дэвида очень сильные и хорошие гены. Сейчас это будущее кажется ей скучным. Но на самом деле оно просто стабильно, и это его главное достоинство. Что ждет Патрисию, если на ней женитесь вы?

Ромиль молчал.

— Здесь вас не признают никогда. И не потому, что я буду против. Я могу на многое пойти ради моей внучки, и я бы согласилась даже на брак с вами, знай я, что она будет счастлива. Но ни одно аристократическое семейство штата не пустит вас в свой круг. Она останется без друзей, без знакомых и привычного окружения. Ваших детей не примут ни в одну приличную школу. Что ее ждет? Сразу оговорюсь, что в Россию я ее увезти не позволю! Патрисия страдает нервным расстройством, и это даст мне возможность получить заключение врачей о ее неполной дееспособности. Кроме того, сколь мне известно, женщины вашего народа не обладают особыми правами. Или к ней будут относиться как к баронессе — в европейском понимании этого слова?

Ромиль нахмурился, но вынужден был отрицательно покачать головой. Нет, немыслимо представить Патрисию в цыганской семье.

— Это приводит нас к логичному выводу, — продолжала миссис Хансфорд, — ваши отношения не принесут ни ей, ни вам ничего, кроме проблем. Поэтому я убедительно прошу вас оставить мою внучку. И вот еще что: я последнее время старалась смотреть репортажи из России. В новостях редко показывают объективную картину, но все же у меня создалось впечатление, что больше всего в той стране, откуда вы приехали, уважают силу. Так вот, чтобы у вас не осталось ни малейших сомнений, я хочу подчеркнуть: у меня хватит денег и влияния, чтобы выставить вас из страны. Или… избавиться от вас иным способом.

Ромиль смотрел на пожилую даму, приоткрыв рот. Ай да миссис Хансфорд! Он заметил, как на последних словах ее рука сжала ручки шикарной кожаной сумки, и вдруг подумал, что у старухи там может быть пистолет.

Однако миссис решила так сразу не стрелять. Негодяй хорош, несмотря на искалеченную руку. Даже она чувствует исходящий от него магнетизм. Но если он умрет, то превратится в мученика, и один бог знает, как поведет себя Патрисия. Лучше, если этот цыган уедет сам. Сегодня она сделала все, что могла. И миссис Хансфорд, царственно кивнув на прощание, покинула мотель.

Ромиль пребывал в растерянности. Последнее время он жил одним днем и о будущем особо не задумывался. Слова пожилой леди о том, что ни он, ни его дети никогда не станут своими в местном обществе, могли показаться обидными, но он сам был родом из кланового общества, замкнутой системы, не признававшей чужаков, и потому такой подход был ему более понятен, чем среднестатистическому американцу или европейцу.

При мысли, что у него могут отобрать Патрисию, заныла рука, и на душе стало тоскливо. Еще вчера он был полон надежд и уже хотел заказывать билеты в Россию. Но в тот момент, после разговора с духом, он не подумал о Патрисии. И теперь вдруг осознал, что хочет увидеть ее. Если она согласится жить с ним ради него, то они уедут вместе. Став бароном, он получит значительную свободу и что-нибудь придумает.

Он схватился за мобильник — ее телефон не отвечал. Весь день Ромиль метался по комнате, боясь уйти и разминутся с ней. Снова и снова набирал ее номер. Вечером выпил вина и задремал перед телевизором. Когда раздался звонок, он проснулся мгновенно, схватил трубку, глянул на имя…

Звонил Мито из Швейцарии. Разница во времени делала его звонок ночным, но Ромиль не обиделся. Мито все равно не сможет посчитать часовые пояса, так что и обижаться на него не стоит.

— Да.

— Здравствуй, Ромиль.

— Здравствуй, Мито. — Он поймал себя на том, что улыбается. — Ты давно не звонил. Как дела в санатории?

Мито молчал. Ромиль слышал, как он сопит в трубку, и сердце кольнуло недобрым предчувствием.

— Мито?

— Твоего брата сегодня короновали.

— Что?

— Сегодня твой младший брат стал бароном, Ромиль. Такова была воля вашего отца.

— Но отец…

— Он умер две недели назад. Брат запретил тебе говорить. Не хотел, чтобы ты приезжал. И, Ромиль, не держи на него зла — это отец так решил. После того как все врачи сказали, что ты никогда не станешь прежним, он назвал твоего брата старшим сыном.

Ромиль швырнул трубку в стену. Вот как! Он мечется по докторам, вызывает духов, думает, что его ждут… нет-нет, зачем обманывать себя? Отец все решил еще тогда, в Москве, до его отъезда. Он и уехать-то Ромилю разрешил только потому, что понял — сын стал бесполезен и он не годится больше на роль наследника. И Ромиль почуял это еще тогда: отчуждение.

Отец не приходил, но ведь наверняка все знал, ему докладывали, как продвигается лечение. И в какой-то момент он принял решение, заботясь о семье, которую берег и возглавлял двадцать лет. И, не желая признать его правоту, не допуская мысли о собственной несостоятельности, Ромиль все же не мог найти в своем сердце зла, не мог сердиться на отца. Но брат! Не сказать, что старый барон умер, короноваться тайно…

Ромилю казалось, что душа его истекает кровью, потому что ее оторвали от корней, от древа рода, который всегда был поддержкой и опорой. Род — основа жизни. Семья — то, что всегда давало ему уверенность в себе. За ним стоит семья. И Ромиль всю жизнь готовился к тому, что когда-нибудь он станет во главе этой семьи, своего рода, и они будут его дети, а он станет, как отец, заботиться о старых и малых, станет блюсти традиции и делать все, чтобы его род процветал.

И вот теперь они отвернулись от него. Он один, никто. Слезы текли по смуглой коже, и молодой человек казался себе ребенком, брошенным на произвол судьбы. Дорога домой закрыта, и смысл жизни отправился к чертям. Ему некуда возвращаться и некому что-то доказывать. Даже если он найдет своего демона, вернуться домой не сможет: ему нет места среди своих, потому что он слишком горд, чтобы принять власть младшего брата. Немыслимо вернуться и признать его старшинство!

И тоска, тоска и боль, которые отступили ненадолго, снова вернулись и впились горячими крючьями с его тело и душу. Если бы момент спокойствия, который он пережил сегодня, длился чуть дольше… если бы он мог хоть немного передохнуть, возможно, он смог бы удержаться, не потерять контроль, не дать темной волне захлестнуть себя. Но краткой передышки, подаренной ему Патрисией, оказалось недостаточно, и волна накрыла его с головой. Душа снова рухнула в кишащий кошмарами мрак, откуда с таким трудом и так долго выбиралась.

Ромиль не помнил, как он собрал сумку, как покинул отель. Он не подумал ни о Райтвелле, ни о Патрисии. Движение — иллюзия перемен, и он стремился куда-то ехать, бежать, лететь, тщетно надеясь избавиться от муки.

Он не запомнил ни одного города не своем пути, не познакомился ни с одним человеком. Недолгие остановки нужны были, чтобы писать. Пока рождалась картина, в голове бродили обрывки то ли мыслей, то ли образов. Мысли эти были странно-многоцветными, и он всячески старался передать их движение и богатство и помощью красок. Все остальное не имело значения. Проходила боль в руке, неважным становилось одиночество и то, что у него нет ни дома, ни семьи, что он никто и умри он — найдут не сразу.

Картины теперь составляли единственную связь с жизнью, с реальностью. Они подтверждали, что он реально существует, что на полотне времени останутся крохотные стежки, сделанные им. Кто-то взглянет на полотно и подумает… даже неважно что. Понравится не понравится, значения не имеет. Важно только не оставить человека, зрителя равнодушным. Пробудить мысль или чувство — любое: удивление, радость, любопытство, неприязнь, ненависть. Многие художники писали именно для этого, они отнюдь не желали нравиться. Вот и Ромиль никогда не желал услышать комплименты своим работам. Ему картины нужны как веревочки, которыми он привязывает свою душу к жизни, свою жизнь к миру. И если картина вдруг пробуждает в людях чувства, она перестает быть только веревкой. Она превращается в сосуд, наполненный, как кровью, чьим-то чувством, и чувства эти питают его, унимают боль и дают силы и желание жить.

Часть вторая

1

— Может, у него есть собака? — спросила Глория, прислушиваясь.

— Нет у него никакой собаки, говорю же тебе, он просто псих! — Ричард возмущенно уставился на стенку, из-за которой доносились странные звуки. — Я говорил, что надо было брать ту квартиру, на Малберри-стрит.

— Ага, окна у нее выходили аккурат на больницу. Вот радость была бы — то «скорые», то еще что! — Глория потыкала палочками в коробочку, принесенную из китайского ресторана. Ловко подцепила кусочек свинины с ананасами и принюхалась: черт, одни специи!.. Ну, будем надеяться на лучшее. Она сунула кусочек в рот, потом откусила от спаржи и придвинула к себе папку с бумагами. Времени мало, надо просмотреть проект…

Но за стеной опять раздался грохот, словно в стенку швырнули что-то тяжелое, потом то ли стон, то ли крик.

— Все, с меня хватит! — Ричард решительно оттолкнул в сторону коробочку с пророщенными ростками сои. — Я звоню управляющему. Пусть или полицию вызывает, или сам разбирается.

— Может, сперва сами попробуем с ним поговорить? — предложила Глория.

— Да говорю же тебе, он псих! Вдруг он опасен?

— Ну уж так и опасен. Нас двое, и мы не полезем на рожон. — Глория уже стояла у зеркала. Опасен или нет, псих или нормальный, но она должна накрасить губы и поправить волосы, прежде чем постучать в дверь соседа. Ричард трусоват, тут ничего не поделаешь… Но она, Глория, выросла в Бруклине, а это о чем-то говорит! Ее так просто не напугаешь.

Собственно, детство Глории прошло в Милуоки — это крупный город штата Висконсин, и стоит он на берегу озера Мичиган. Наверное, это было счастливое детство, потому что Глория его почти не помнила — так, какие-то кусочки: пикник на берегу, конкурс рисунков в школе, соседскую девочку, у которой была собака по имени Айк… Но родители Глории развелись, когда ей было девять, и мать переехала в Нью-Йорк. И поселилась она в Бруклине, потому что работала медсестрой в больнице и подыскала жилье недалеко от места работы. Можно сказать, что счастливое детство кончилось в первый день прихода в местную школу. Никогда еще за всю свою жизнь не слышала девочка столько грязной ругани и не видела так много людей разных цветов кожи и национальностей. Через пару лет она научилась драться, используя зубы и ногти, никогда не выходила из дома без ножа и баллончика с газом и ругалась не хуже остальных. С четырнадцати лет она подрабатывала официанткой, и ей крупно повезло, потому что одноклассник устроил ее в пакистанский ресторан, где нравы были куда сдержаннее, чем в расположенном на соседней улице мексиканском.

И вот теперь Глория не собиралась мириться с тем, что кто-то портит ей вечер. Она решительно отказалась от мысли закончить ужин (оно и лучше — свинина все же попахивает), покинула квартиру и подошла к двери соседа. За ней слышались неясные звуки. Говорит с кем-то? Или просто телик работает?

Глория оглянулась. Ричард маячил в проеме двери. Лицо бледное и испуганное. Трусишка, никак не может оторваться от порога. Так безопаснее, чуть что — юрк в квартиру — и дверь захлопнуть. И телефон он сжимает в руке, как пистолет. Ну, тут уж с ним ничего не поделаешь; как большинство геев, Ричард вообще очень мягкий и неагрессивный, да еще и характер такой — «ботаник», одно слово. Глория хмыкнула и решительно постучала в дверь.

Реакции никакой не последовало. Что-то там по-прежнему внутри возилось, шаркало, но кто или что, было непонятно. Глория постучала еще раз, более громко и решительно.

— Давай я все-таки позвоню менеджеру, — подал голос Ричард, свечкой застывший на пороге.

Но она лишь дернула плечом и крутнула ручку. Дверь оказалась не заперта. Глория толкнула ее и первое, что ощутила: плотный запах красок и растворителей. Так вот откуда в их квартире тянет красками! А они-то с Ричардом решили, что насквозь пропитались этими запахами, бродя по бесконечным галереям, выставкам и мастерским художников. Теперь ее снедало настоящее любопытство и, не обращая внимания на протестующий лепет Ричарда, она шагнула через порог.

Подруга пропала из поля его зрения, и Ричард занервничал еще больше. Он всегда признавал, что в их союзе она — смелая и решительная. И вот теперь Глория вошла в темный проем двери. Нет, какой-то свет там был, но странный. И звуки по-прежнему невозможно определить — то ли мычание, то ли стоны. Шуршание какое-то. Ричард перехватил телефон левой рукой и торопливо вытер потную ладонь правой о штаны. Глория как сквозь землю провалилась…

Наконец он нерешительно сделал несколько шагов к полуоткрытой двери и замер, глядя в темный прямоугольник. Там была спина Глории, которая торчала посреди комнаты совершенно неподвижно… только головой поводила из стороны в сторону.

Едва переступив порог, Глория нашла глазами источник звука: в дальнем углу комнаты на полу лежал человек. Время от времени он стонал и совершал какие-то эпизодические и неуверенные движения: перекатывался на бок, потом на спину, судорожно дергаясь, хватая руками воздух или сминая листы бумаги, которыми был усеян пол. Вот он схватился за ножку стула, и тот с грохотом рухнул набок. Глория вздрогнула, сзади послышался истеричный вскрик Ричарда, но женщина не обратила на него внимания. Она уже приметила на полу пузырек с таблетками и поняла, что парень наглотался какой-то дряни, и теперь ему либо очень хорошо, либо очень плохо. Главное, что на данный момент сосед не представлял для нее опасности, и она могла спокойно разглядеть то, что успела отметить лишь боковым зрением. И сперва не смогла поверить в увиденное.

Подле занавешенного плотной шторой окна стоял мольберт — единственная освещенная вещь в полутемной комнате. Несколько ламп закреплены в разных местах так, чтобы не мешать художнику и позволить видеть холст в ярком свете.

На мольберте стояла картина. Большая — наверное, метр двадцать на восемьдесят. Мешанина ярких и сочных красок притягивала взгляд, хотелось смотреть в это яркое месиво, плотное, имеющее фактуру и выпуклость. Глория разглядывала странные, накладывающиеся друг на друга узоры и вдруг увидела меж ними смеющееся личико девочки с темными глазами. Вот и еще одна, еще — глаз не оторвать: хоровод темноглазых, смуглых созданий с тонкими запястьями кружился в вихре платков, платьев, лент и монист. На полотне не нашлось места небу или земле: только танец, водоворот цвета и блеска. Его плотность была столь вещественна, что захватывало дыхание, словно лицом окунаешься в воду, поверхность которой сплошь покрыта разноцветными лепестками цветов.

Сперва Глория смотрела на работу просто глазами зрителя и непроизвольно задержала дыхание от восхищения. И тут же в ней проснулся агент и арт-дилер. Парень, похоже, гений. И если это не единственная его работа, то можно будет сделать выставку. А уж продать это труда не составит! Она оглядела пол: краски, тюбики от масла: вывернутые, смятые, словно убитые. Кисти, листы с какими-то набросками или чертежами… Свинарник, однако!

Она опять бросила взгляд на тело в углу; будем надеяться, что он не законченный наркоман, иначе договориться будет трудно. Ага, вот там еще пара холстов. Она обошла мольберт и, подхватив две картины, повернула их к свету.

— Глория, смотри…

В отличие от практичной и целеустремленной Глории Ричард посочувствовал человеку, катавшемуся по полу. Может, ему нужна помощь?.. Преодолевая страх и отвращение, он сделал несколько мелких шажков, приблизился и, вытянув шею, постарался издали разглядеть лицо лежащего. Парень оказался молод — даже в полумраке видно, какие у него красивые волосы, гладкая кожа. Но черты лица искажались страданием, и Ричард уверился, что с их соседом случился припадок. Или инсульт или что там еще бывает? Его лицо казалось смятым и бессмысленным, как ненужная коробка от обуви. Но глаза молодого человека смотрели в одну точку на стене, и он словно пытался отдалиться, отползти, спрятаться от чего-то, чрезвычайно его пугавшего и мучавшего.

Ричард нерешительно переступил ногами, приблизившись к страдальцу еще на несколько сантиметров, и что-то покатилось по полу, задетое его ногой. Он опустил взгляд. Флакон из-под таблеток. Честно сказать, Ричард испытал облегчение: это не инсульт, это передоз.

Ричард уже достаточно долго вращался в артистической среде, чтобы знать, что наркотики вызывают галлюцинации (и часто принимаются именно с целью посмотреть или испытать нечто необыкновенное). И все же он невольно проследил взгляд парня. Проследил его до стены. Телефон выпал из разжавшихся пальцев, но он даже не заметил этого. Со стены на него смотрели лица. Нет, это было одно лицо, но повторенное многократно… или все же разные? Они множились, порой наслаиваясь друг на друга, или чуть соприкасаясь, или умещаясь одно на другом. Дикая мешанина не позволяла понять и разобрать черты.

Одно лицо?.. Но вот молодая женщина, а тут сухие поджатые губы старухи. Красавица… и дурнушка. Так бывает у двойняшек. Они похожи, но одна сестра получила от матери чуть больше питания или роды ее были легче — и она кажется полнее и совершеннее своей сестры, ее чуть искаженной и бледной копии. Но черты, черты лиц похожи. Словно художник пытался вспомнить, найти нечто, наложить нарисованный образ на картинку, сохранившуюся в памяти. Однако самым отвлекающим, самым страшным в этих лицах были глаза: темные провалы без блеска, без зрачков и белков, они казались ведущими в преисподнюю ямами. И вид этот так напугал Ричарда, что он вскрикнул жалобно:

— Глория, смотри…

В голосе Ричарда звучал столь неподдельный ужас, что женщина вскинула голову.

Повинуясь его слабому жесту, Глория повернулась к стене. Ричард услышал, как она с шипением выдохнула воздух и выругалась. Потом сердито глянула на тело на полу. Псих. А жаль. Подавив порыв развернуться и уйти, не тратя время на бесперспективного клиента, она все же посмотрела на те полотна, что принесла на середину комнаты. Пара минут — и Глория внесла поправку: очень жаль, что парень псих, ибо он несомненно талантлив. Да что там талантлив! Эти картины — лучшее, что она видела за последние несколько лет.

Женщина подошла к распростертому на полу телу и некоторое время внимательно его разглядывала. Трудно судить о глубине порока по внешнему виду. Парень изможден, но кожа еще гладкая, волосы хороши. Может, протянет некоторое время.

— Звони 911, — велела она Ричарду.

2

Ромиль открыл глаза и удивился. Кругом светло, и напротив него — белая стена. Он помнил, что стены его комнаты давно потеряли свою гладкую и пустую бежевость. Когда кончались холсты или терялась связь с реальностью, он рисовал на стенах, покрывая их слоями своего ужаса и боли. Странным образом потом Ромиль взирал на эти художества с полным равнодушием. Они не пугали и не отталкивали его.

Впрочем, загадка белой стены разрешилась быстро — он повернул голову, увидел капельницу, тонкой трубочкой соединенную с его веной, ширму, почувствовал запах дезинфекции. Больница. Молодой человек даже не стал пытаться вспомнить, как попал сюда. Какая разница! Он вернется в мастерскую, и все пойдет по-прежнему… просто потому, что по-другому никак.

Занавеска скользнула в сторону, и перед ним возникло лицо. Сестра, облаченная в светло-сиреневую форму, внимательно оглядела пациента. Ромиль улыбнулся представшей перед ним живописности: кожа цвета эбенового дерева, блестящие черные волосы под кокетливо сдвинутой шапочкой — все это словно парило над сиреневым облачком пастельного тона униформы, едва не лопавшейся под напором излишне пышной плоти. Толстые, почти черные губы негритянки дрогнули в ответной улыбке. Она заговорила: низкий голос, раскатистые звуки, но Ромиль с трудом понимал произношение. Что-то очень квакающее, южанка, наверное.

Сестра посмотрела на него, склонив голову на бок, потом спросила еще раз:

— Как вас зовут?

Это он понял.

— Меня зовут Ромиль. И я рад вас видеть.

— Правда?

— О да! Когда возвращаешься из ниоткуда, очень здорово увидеть красивую большую женщину — это сразу наводит на правильные мысли.

Сестра захохотала, похлопала его по руке и задвигалась вокруг быстро и ловко, исполняя привычный ритуал ухода за больным. Он уже не раз бывал в руках медработников и смог по достоинству оценить ее ловкость и умение.

— Вы хорошая сестра, спасибо.

— Уже бывал в клинике, да? — она покачала головой. — Не гоже такому красавчику травиться всякой дрянью. Нашел бы себе девушку…

Ромиль приподнял правую руку: кисть повисла безжизненно. Он попытался объяснить, что именно рука, а не наркомания, была причиной его знакомства с врачебными порядками, но сестра поняла жест по-своему.

— И что с того? — она ловко вернула его руку на одеяло. — У моего первого мужа не хватало ноги. Зато все остальное было на месте! Так что не занимайся глупостями, и все будет хорошо. К тебе, кстати, пришли.

— Кто? — почему-то он решил, что это Мито. Было бы здорово увидеть его, расспросить… Впрочем, представив, какие новости рассказал бы ему друг и телохранитель, Ромиль сник. Сестра не заметила всплеска эмоций и, широко усмехаясь, заявила:

— Твоя соседка. Годится тебе в матери, но уверена — она к тебе неровно дышит.

Ромиль с недоумением воззрился на Глорию, которая приблизилась к кровати. Он увидел женщину лет сорока (но благодаря диете и косметологии выглядящую на тридцать пять). Довольно хорошая фигура, склонная к худобе генетически, а потому особо не нуждается в диетах. Осветленные волосы, хорошие зубы, блестящие в приветливой улыбке, губы вот тонковаты. Одета в приличный брючный костюм, дополненный ярким шарфиком. Маникюр и макияж среди бела дня указывали на женщину работающую.

— Вы кто? — спросил он, от удивления позабыв о правилах вежливости.

— Меня зовут Глория Чайни. Я ваша соседка. Мы с моим партнером Ричардом вызвали врачей, когда вам стало плохо.

— Спасибо, — протянул Ромиль, не понимая, чего от него хотят. Почему-то казалось очевидным, что Глория пришла не просто поинтересоваться его здоровьем.

— Я хочу спросить, как далеко зашло ваше пристрастие к наркотикам, — светским тоном поинтересовалась женщина.

— А вам-то что? — Ромиль нахмурился.

Глория медлила с ответом и разглядывала лежащее перед ней чудо. Надо же, вчера она и не поняла, как он хорош. Сухощавый, смуглый, огромные карие глаза, красивые губы, правильные черты лица. Картинка. Ричарду понравится… Выигрышная внешность — это плюс. И даже увечье — она невольно бросила взгляд на его руку — тоже неплохо для творческого человека. Придает индивидуальность, а в их деле главное — выделиться из толпы, запомниться критикам и публике. Мысленно она уже определила потенциальную цену данного экземпляра. И единственное, что может поколебать ее бухгалтерию — если он окажется социопатом и наркоманом, неспособным к общению и регулярной работе. Не дождавшись от потенциального клиента внятного ответа, она оглянулась, нашла стул и плотно уселась рядом с ним.

— Послушайте, молодой человек. Я и мой партнер Ричард арт-дилеры, занимаемся искусством и являемся совладельцами агентства «Глориоз». Это значит, что мы покупаем и продаем произведения искусства, а также выступаем агентами, устраивая выставки для художников, пристраивая их работы в галереи, проводим рекламные кампании и т. д. Вчера мы вторглись в ваше жилище, потому что вы шумели, а потом вызвали врача, потому что ваше состояние внушило нам опасение. Думаю, вы не станете нас за это порицать.

— Я благодарен, — буркнул Ромиль.

Она удовлетворенно кивнула и продолжала:

— Я видела ваши картины. Ту, что стоит на мольберте, и еще несколько, у стены. Я считаю вас талантливым художником. Скажите, вы выставлялись где-нибудь?

Он покачал головой.

— У вас есть договор с каким-нибудь агентом?

Опять отрицательный жест.

— Я очень хочу предложить вам контракт, и единственное, что меня останавливает, — ваше пристрастие к наркотикам.

Ромиль молчал.

— Поэтому я повторю свой вопрос: каков ваш наркоманский стаж, пробовали ли вы лечиться и что вы думаете о своем будущем?

Он молчал, с удивлением разглядывая сидящую перед ним женщину.

— Вы хотите продавать мои картины? — было странно услышать такое, и Ромиль подумал было, что неправильно понял ее речь.

Глория кивнула.

— Но я… кому это надо?

— Покупателям. У меня довольно большой опыт, и я почти уверена, что ваши вещи будут неплохо продаваться. Но, подписывая с вами договор, я возьму на себя определенные обязательства. Нужно будет организовать рекламу, напечатать брошюру… Это вложения. И я хочу быть уверенной, что получу свои деньги обратно. Вы понимаете, о чем я?

Ромиль растерянно покачал головой. На краткий миг у него возникла мысль, что эта женщина и странный разговор — лишь побочный эффект таблеток. Такая вот интересная галлюцинация, отражающая его тайные амбиции.

Глория нахмурилась, но потом взгляд ее скользнул по больничной койке, растрепанным темным волосам на белой подушке, ключицам, трогательно торчащим из широкого выреза больничной рубашки.

— Хорошо, — сказала она. — Мы поговорим, когда вам станет лучше и вы вернетесь домой. Я живу в соседней квартире, — она открыла сумку, достала визитку и положила на тумбочку. — Позвоните или просто заходите. Тогда поговорим спокойно, хорошо?

Он кивнул, услышал традиционное «выздоравливайте поскорее», кивнул еще раз и закрыл глаза.

3

Ричард с неудовольствием взглянул на вегетарианскую пиццу, еще теплую, с симпатичным поджаристым краешком… и понял, что доесть ее не сможет. Он сумел кое-как справиться с крошечной порцией салата из спаржи и мысленно прикинул количество полученных калорий. Маловато. Пожалуй, в следующий раз стоит попробовать морковный пирог. Не жирно, минимум холестерина и, может, хоть какая-то польза — морковка там, витамин Д.

Ричард вздохнул, собрал остатки своей скудной трапезы и выбросил их в мусор. Последнее время он слишком много нервничает и потому слишком мало ест. Кусок буквально не лезет в горло. Нарушается тщательно сбалансированная диета, за разработку которой он, между прочим, заплатил немалые деньги. А всему виной Глория и этот ее цыганский гений.

Ричард опять горестно вздохнул, покосился на зеркало и ужаснулся, увидев собственное отражение. На кого он стал похож! Сутулый мужик средних лет со складками у рта и морщинами на лбу. Так нельзя, ни в коем случае! Чтобы быть успешным, нужно выглядеть успешным: моложавым, подтянутым! Ричард расправил плечи, придал лицу безмятежное выражение и вновь посмотрелся в зеркало. Так лучше и все же… Он осторожно провел пальцами по лбу, разглаживая кожу. Чувствительные пальцы ухоженных рук нащупали неровность. Так и есть — морщины! С этим срочно надо что-то делать! Ботокс сейчас все ругают, страсти всякие рассказывают… Может, попробовать инъекции гиалуроновой кислоты? Он читал про такую процедуру в одном из женских журналов, и там говорилось, что омолаживающий эффект инъекций просто потрясающий.

Мысль о том, что придется делать серию уколов каждый год, а то и чаще, вызвала приступ дурноты. Но что же делать? В нашем чертовом обществе ценится только молодость. Его бой-френд Эдьяр — модель. Ричард прикрыл глаза, вспоминая совершенное смуглое тело красавца смешанных ливийских, итальянских, турецких и бог знает еще каких кровей. Глория уверена, что Эдьяр ценит Ричарда прежде всего за доступ в определенные круги общества, за связи и знакомства. «Ты же фактически выступаешь в роли его агента, только он тебе ни черта не платит», — со свойственной ей резкостью высказывалась она, и не раз. Но нельзя сказать, что Эдьяр не платит… пусть и не деньгами, пусть ласками, но он возмещает все расходы и заботы.

Ричард вздохнул. Горько признавать, но что делать: скорее всего, Глория права, и красавец просто использует его. Недаром отверг предложение жить вместе… И тогда Ричард принял приглашение Глории снять одну квартиру на двоих. Их общие знакомые были сильно удивлены, если не сказать шокированы. Гей и незамужняя женщина тридцати с лишним лет на одной жилплощади! Но квартира оказалась достаточно просторной и, если к кому-то из них приходил бой-френд, то они друг другу не мешали. А в остальном сосуществование сильно облегчало жизнь и в плане быта, и в плане работы: их партнерство приносило не слишком большой, но устойчивый доход.

Они долго искали подходящее жилье в разных районах города, а затем предприимчивая Глория предложила обратить внимание на Трайбеку. В страшный день одиннадцатого сентября район Нью-Йорка Трайбека сильно пострадал от взрывов. Люди переезжали отсюда массово, не желая оставаться рядом с местом трагедии. Но муниципалитет быстро привел все в порядок, и очень хорошие квартиры сдавались довольно дешево: желающих ехать сюда поначалу было мало.

Сам Ричард никогда бы не решился поселиться в месте, где произошла трагедия, но Глория лишь фыркнула, высказалась в том смысле, что в одну воронку бомба два раза не падает. И он, как всегда, не устоял перед ее напором. Вообще-то для арт-дилеров, коими они являются, важно и престижно жить именно на Манхэттене.

Дополнительным аргументом в пользу именно этой квартиры стал Дуэйн-парк, расположенный буквально через улицу. Ричард с удовольствием бегал по утрам и все мечтал приучить к этому Глорию, но та утром бывала не в настроении и предпочитала спортзал три раза в неделю.

Правда, перед тем как дать окончательное согласие на совместную с Глорией аренду, Ричард еще раз сделал своему партнеру предложение поселиться вместе. А Эдьяр опять отказался. О, само собой он все объяснил: он много ездит, и нет смысла платить за квартиру, если больше полугода живешь в отелях. Но все же это было неприятно. Однако Ричард простил ему и готов простить еще многое, лишь бы быть вместе.

Он опять прикрыл глаза, но вместо лица Эдьяра перед ним вдруг возник цыган, каким Ричард видел его лишь раз. Ромиль тогда работал за мольбертом. Он был голый по пояс, торс блестел от пота, как у спортсмена, темные волосы влажными кольцами липли ко лбу, глаза видели только холст и краски, которые он ловко мешал одной рукой на прикрепленной к мольберту палитре.

Ричард вздрогнул, поспешно открыл глаза и решил, что надо что-то делать… Или увеличить количество сеансов у психотерапевта, или йогой заняться. Многие хвалят. С Глорией не мешало бы посоветоваться. Она бывает излишне резка и даже грубовата, но ее прагматизм и здравый смысл всегда действуют на Ричарда весьма освежающе. Однако Глории опять дома нет. Последнее время они вообще очень редко видятся.

4

Глория, о которой так много думал Ричард, была совсем рядом, буквально за стеной. Она сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как Ромиль ест. Сперва пицца и салат энтузиазма у него не вызвали, но Глория расставила на столе тарелки, налила вино в бокалы и спросила, какую пищу он ел там, дома. Через десять минут художник прикончил первый кусок пиццы, и все это время пытался объяснить, как именно нужно готовить шашлык.

Глория слушала, улыбалась, блестя глазами, и думала о своем. Впрочем, не совсем о своем. План, который она обдумывала, был связан с тем же Ромилем. Необходимо уговорить его дать интервью журналу, а чтобы интервью прошло нормально, следовало сперва хорошенько отрепетировать. Еще нужно поговорить с домовладельцем, чтобы вызвал рабочих поставить вытяжку: жильцы жалуются на запах краски.

Она встала, подлила Ромилю вина, бросила делано-равнодушный взгляд на работу, ждущую своего часа на мольберте. Ох, кажется, опять он пишет этот ужас. Глория с чувством содрогания оглядела стены. Совершенно непонятно, как он может здесь жить. Эти страшные лица с провалами глаз, это же кошмар! В квартире имеется вполне приличная спальня, но Глория знала, что Ромиль порой ночует здесь же, в гостиной, превращенной в студию.

Раньше он спал на полу. Теперь у стены появились диванчик и низкий стол. Диванчик не велик, и на нем сейчас сидит Глория, а Ромиль устроился на полу, по-турецки скрестив ноги. Он ест и говорит, говорит… Глория сделала над собой усилие и сосредоточилась. Нужно понять, о чем речь, чтобы вовремя задать вопрос.

Эмпирическим путем она открыла, что удержать Ромиля от очередного приступа ужаса и тоски, когда он начинал горстями глотать таблетки, могут только бесконечные разговоры и работа. После первого знакомства в больнице она решила, что все не так уж плохо: Ромиль выписался и буквально на следующий день явился к ним с соседским визитом — принес бутылку хорошего вина и картину в подарок.

Они втроем чудесно посидели, поговорили, Ричард испытал огромное облегчение, когда услышал, что художник не бедствует — у него есть приличный счет в банке. (Когда имеешь дело с людьми искусства, очень важно, чтобы они сами в состоянии были оплачивать свои проблемы, иначе денег агента надолго не хватит.) Через пару дней они подписали агентское соглашение, и Глория строго-настрого запретила молодому человеку разбрасываться картинами. Все были довольны, и Ричард не стал делиться с партнершей своими сомнениями: ему все казалось, что художник относится к происходящему как к игре… или к серии увиденного в наркобреду мультика.

Однако Ричард и Глория не привыкли легко относиться к делам. Выяснив, что даже с теми полотнами, что хранились в спальне под кроватью и в шкафу, картин для выставки мало, Глория вытрясла из Ромиля названия некоторых гостиниц, где могли остаться его работы. Она велела ему творить, не покладая рук и кистей, а сама отправилась объезжать отели и через несколько дней вернулась с триумфом и выкупленными у хозяев отелей четырьмя работами. Домой она приехала радостная и довольная, привезла кучу еды из китайского ресторана. Расставила картины в гостиной, они с Ричардом обсудили, какую галерею могут заинтересовать такие вещи, прикинули стоимость, набросали рекламную статью в ближайший выпуск журнала…

А потом, проголодавшись, решили перекусить. Заботливая Глория отправилась к соседу, чтобы покормить творца шедевров и будущую знаменитость. И тут выяснилось, что художник пропал.

Дома Ромиля не оказалось, и трубку мобильного телефона он не брал. На третий день поисков и нервотрепки Глория и Ричард пожалели, что вообще связались с цыганом, даже поругались, обвиняя друг друга в непростительном легкомыслии. А потом он объявился на пороге, с удивлением и полнейшим равнодушием отмел их упреки и сказал, что работал. Ушел, чтобы не мешали. Но теперь они могут взглянуть на картину.

Глория лишилась речи, когда увидела полотно. Нельзя сказать, что вещь была неузнаваема; наоборот, странным образом стиль сохранился. Но куда-то делись яркие краски, цыганское буйство. Перед ними был плавящийся от жары город. Тусклая дымка размыла очертания зданий, обступивших площадь. Где-то там, в мареве перегретого воздуха, двигались люди и чудовища… впрочем, это, наверное, автобусы? То, что выглядело примостившейся на здании горгульей, вполне могло оказаться безобидной башенкой с часами. А по фронтону ближайшего здания стекали то ли слезы, то ли очертания колонн…

Потом, обсуждая увиденное с Ричардом, оба дилера сознались, что почувствовали духоту и жар, которыми дышало полотно.

— Мальчик гениален! — радостно сказал Ричард. — Но он псих. И с этим надо что-то делать.

Глория согласилась с очевидным и решила принимать меры. Само собой первым делом она попыталась пристроить Ромиля к психоаналитику. Ричард порекомендовал своего, отозвавшись о нем весьма лестно: милейший человек, прекрасный специалист. И время у него не так просто найти, просто сейчас один пациент переехал в Майами, и образовалось окно.

Ромиль, услышав про психоаналитика, насупился и идти не хотел. Глория уломала его, заболтала, отвезла к специалисту, проследила, как молодой человек вошел в кабинет, и с чувством выполненного долга отправилась по делам. И той же ночью Ромиль вышел из дома, купил у чужого наркодилера первую попавшуюся синтетическую дрянь и канул в дождливой мгле Чайнатауна, которую не могли рассеять даже мощные люминесцентные лампы. Глория два дня обзванивала все больницы, извела Ричарда, чуть не сошла с ума, а потом ей позвонила какая-то девица и с шепелявым китайским акцентом, спросила, не заберет ли она своего цыгана. Да, это в Чайнатауне. Нет, пусть лучше миссис сама приедет, потому что уходить Ромиль не хочет, а денег у него больше нет, и хозяин может просто выкинуть его на улицу, а там полно плохих людей.

Таксист, услышав адрес, отказался ехать в такой неблагополучный район, и Глории пришлось пообещать ему несусветные чаевые. Добравшись до нужного дома, она еще раз напомнила таксисту, что он обещал подождать, и нырнула в темный подъезд, где мерзко пахло чем-то кислым. Содрогаясь от отвращения, Глория нажала звонок, отозвавшийся в глубине квартиры мелодичным звоном колокольчиков. Она успела позвонить трижды, прежде чем дверь приоткрылась на длину цепочки, и в образовавшемся проеме замаячило сморщенное лицо старухи.

— Что тебе?

— Я приехала за Ромилем.

— Нет таких, — бабка попыталась закрыть дверь, но Глория ловко всунула ногу в щель. Она просто физически чувствовала, как крутится счетчик в машине таксиста… если он еще не плюнул на обещанные деньги и не сбежал. И эта безрадостная мысль придала женщине силы и нахальства.

— Как это нет? — крикнула она. — Мне звонила… какая-то девушка и дала этот адрес. Он здесь! Ну же, он молодой, смуглый, художник. Зовите его!

Старуха повернулась к Глории профилем (и стала еще больше похожа на ведьму) и заверещала что-то на китайском. Из глубины квартиры донесся слабый ответ. Ворча, старая китаянка сняла цепочку и распахнула дверь. Глории не хотелось входить в притон, но что было делать? Следуя за старухой, она прошла через несколько комнат, в одной из которых кто-то спал на диване, в другой одна девушка делала другой прическу. Здесь были все атрибуты того, что обыватели ассоциируют с бытом китайцев: расшитые халаты на женщинах, разноцветные фонарики и веера, ковры и статуэтки божков, а также одуряющий запах благовоний, которые курились тонкими дымками в каждой комнате.

Наконец она вошла в комнату, где увидела Ромиля. Художник лежал на низком ложе, перед ним на резном столике тихонько булькал кальян, а на ковре сидела маленькая китаянка в крошечной шелковой розовой комбинации. Сперва Глории показалось, что перед ней ребенок, девочка лет двенадцати, и она ужаснулась. Но, присмотревшись, решила, что девушке наверняка больше двадцати, а ощущение детскости создают хрупкость сложения и широко расставленные и какие-то безмятежные глаза.

— Я Миу, — прочирикала девушка. — Скоро придет новый клиент, а этот никак не уходит. Не хочу вызывать охрану, они могут побить. Забирайте его домой.

— Спасибо, — буркнула Глория, растерявшись. Одурманенного Ромиля ей пришлось практически тащить к машине. С другой стороны художника поддерживала Миу, которая даже не подумала накинуть что-нибудь из одежды, так и выскочила из подъезда в комбинашке. Больше всего Глорию пугали неподвижные лица мужчин, сидевших в чайной напротив. Ни один из них даже не шевельнулся, чтобы помочь.

Потом все понеслось по привычному сценарию: больница, капельницы, период затишья. Ромиль работал, послушно ходил на выставки, посещал музеи по составленной ею программе. А затем Глория заметила, как в нем стало нарастать напряжение. Он сделался беспокойным, работал все больше, а спал все меньше. Часто забывал поесть. Перестал выходить из дома. Холст на мольберте покрывался щедрыми мазками, создавая ту невероятно красочную объемность, которая завораживала зрителей. Глория почти физически чувствовала растущее напряжение и с ужасом понимала, что эта туго скрученная пружина вот-вот сорвется и Ромиля опять унесет мутной волной безумия. Вечером она зашла к нему, он сидел на полу, глядя на освещенную картину.

— Ты закончил? — спросила Глория.

Ромиль лишь пожал плечами. Глория заметила, что он растирает неживую руку, и лицо его периодически искажается судорогой боли. Женщина стояла, глядя на сидящего у ее ног молодого человека. Его смуглая кожа казалась желтоватой, по лицу пробегали гримасы боли, и взгляд его беспокойно скользил по стенам. Еще немного — и он опять пойдет искать дозу, поняла Глория. Она метнулась в свою квартиру, вытащила из шкафа бутылку вина, подумав, захватила вторую, вернулась, откупорила чилийский шираз и протянула Ромилю бутылку:

— Давай выпьем, — сказала Глория.

— Не хочу.

— Почему? Вино поможет тебе расслабиться. И расскажи мне.

— Что?

— Не знаю. Расскажи мне про свой дом… Откуда ты?

— Ты все знаешь. Я из России.

— Но почему ты уехал?

— Мне надо было лечиться.

— От чего?

— Не от чего! — он вскочил, заметался по комнате. — Я не хочу тут оставаться! Душно и тихо… Мне надо на воздух.

— Нет! — Глория схватила его за руку. — Сядь. Сядь и послушай меня! Еще пара таких заходов, как в том китайском квартале, — и ты покойник. Кто-нибудь пырнет тебя ножом, или ты съешь слишком много дряни. А ты художник, понимаешь? Ты великий художник! Нужно немного раскрутиться — и о тебе будут говорить, писать, ты получишь известность и даже славу!

— Мне это не нужно!

— А что тебе нужно? Если ты так хочешь сдохнуть, зачем было соглашаться работать и подписывать со мной договор? Не-ет, умирать ты не хочешь. Так подумай и реши — чего ты хочешь на самом деле? — Глория действовала по наитию, стремясь вызвать молодого человека на разговор, помня обо всех бесчисленных знакомых, посещавших психологов и коучей. Она с радостью отметила, что его беспокойно-бессмысленный взгляд задержался на ней, и Ромиль задумался.

— Ну же, — не отставала она. — Отвечай! Если бы ты хотел умереть — уже давно добился бы этого. Думаю, на самом деле ты очень хочешь жить, но… Ты цепляешься за что-то в прошлом. И это прошлое тянет тебя назад, и оттуда, из прошлого, приходит тоска. Пей!

Он послушно отхлебнул из горлышка бутылки, но смотрел мимо нее. Смотрел в эти чертовы лица, окружавшие их. Глория говорила и говорила, стараясь пробиться в тот туман, куда уже шагнул Ромиль.

— Ты великий художник, просто надо поверить в себя! Это твоя миссия, твоя цель в жизни, и ты не смеешь сдохнуть от передоза, не выполнив то, ради чего живешь!

Они сидели на не слишком чистом полу, глядя друг другу в лицо. Глория совсем близко видела его влажные темные глаза, раздувающиеся ноздри, сухие, искусанные губы.

— Тебе нужно сбросить напряжение. Если бы ты был американцем, я отправила бы тебя в спортзал и к психоаналитику. Но рецепты, которыми пользуются цивилизованные люди, тебе не подходят. Тебе, как дикарю, нужно что-то простое и чтобы било по мозгам. Поэтому пей! Пей вино! И если хочешь — вызови проститутку… двоих, троих. Секс тоже помогает снять стресс.

— Почему ты назвала меня дикарем? — обиженно спросил он.

— А кто ты? Конечно, дикарь! Нормальный человек провел бы несколько сеансов с психоаналитиком, попил бы антидепрессанты… То есть первым делом признал бы, что у него есть проблемы и с помощью профессионалов постарался бы с ними справиться. Но ты дикарь и не понимаешь, как работает твой организм, твой мозг. Не знаешь, что нужно принять определенные меры для того, чтобы встроиться в общество.

— Встроиться?

— Да! Потому что прогибаться под тебя никто не будет!

— Да плевал я на ваше общество!

— Смотри, как бы оно не плюнуло на тебя! Утонешь!

Они орали друг на друга, пили вино. Ромиль метался по комнате, периодически принимаясь ей что-то рассказывать. Порой он переходил на свой родной язык, но Глория делала вид, что все понимает.

Потом он устал, рухнул на кровать, свернулся калачиком, как ребенок, которому холодно. Глория укрыла его, села рядом, привалившись к стене. Кажется, задремала и даже не сразу поняла, что к чему, когда почувствовала его руки на своем теле. Нельзя сказать, что секс доставил ей удовольствие: глаза Ромиля были закрыты, думал он только о себе, совершенно не пытаясь доставить ей хоть какое-то удовольствие. Но Глория видела перед собой вложение собственного капитала и решила, что это все равно лучше, чем то, что ей приходилось терпеть в молодости… Да и не так уж плохо: молодой человек был силен, и если бы не его крайний эгоизм, ей бы, пожалуй, понравилось. Потом он заснул, а она сходила в душ, вернулась и легла в гостиной. Утром она с ужасом увидела в зеркале все последствия неснятой на ночь косметики, отсутствия ортопедической подушки и пережитого стресса.

Но Ромиль как ни в чем не бывало стоял у мольберта и покрывал чистый холст быстрыми мазками. Увидев, как свободно он двигается, Глория поняла, что боль ушла, и теперь некоторое время он будет занят работой. Значит, ее методика сработала! Ай да я, подумала женщина. Однако времени предаваться самовосхвалению, пусть и заслуженному, совершенно не было. Впереди насыщенный день; у нее несколько важных встреч, и сейчас самое главное — хоть как-то привести себя в порядок. И еще желательно, чтобы партнер не застал ее в таком виде.

Она тихонько пробралась в собственную квартиру, молясь, чтобы не столкнуться с Ричардом. Однако тот еще вчера понял, куда запропастилась его подруга. Ромиль и Глория так орали друг на друга в пылу споров, что Ричард даже сквозь приличной толщины стены разобрал знакомый голос. Потом для проверки он позвонил в гараж и узнал, что машина Глории на месте с шести часов.

И теперь Ричард с нетерпением ожидал возвращения подруги. Вот тихонько щелкнул замок, ага, шагов не слышно, значит, она даже туфли сняла. Одним прыжком он подскочил к двери, распахнул ее и оказался в холле. Увидев Глорию, он сперва опешил, а потом выпалил:

— Боже мой, Глория, да ты выглядишь на сорок пять!

Она швырнула в партнера сумочку, заперлась в ванной и, предприняв экстренные ремонтные меры, позвонила в салон и записалась на курс spa-процедур.

Но Ричард не думал отступать. Он твердо пообещал себе повлиять на партнершу, которая почему-то начинает заниматься одним проектом в ущерб всем остальным.

Прошел день и другой, наполненные делами и встречами. Он сходил на вечеринку, взял с собой Эдьяра и пожалел об этом, потому что кареглазый негодяй сразу же начал кокетничать с каким-то типом. Тип носил на запястье «Ролекс» и неприлично дорогой даже для Нью-Йорка костюм. От него разило богатством и небрежной такой уверенностью в себе. Когда Ричард собрался уходить, Эдьяр выдумал какой-то глупый предлог, чтобы остаться, и это было так очевидно, что расстроенный и обиженный Ричард психанул и уехал.

Дома он столкнулся с Глорией, которая уже переоделась в спортивный костюм и явно собиралась к соседу. На столе стояла бутылка вина и лежал пакет с едой из итальянского ресторана. Ричард учуял запах креветок, которые он обожал, вспомнил, что на вечеринке от расстройства не съел даже канапе, и это стало последней каплей. Он встал у дверей, чтобы не позволить Глории выскользнуть из дома, и вопросил:

— И куда это, позволь спросить, ты собралась, мать Тереза?

— Ричард, что с тобой? Шампанское в голову ударило? Или это последствия кислородного голодания мозга после ваших игрищ с удавками и прочим?

— Нет, это тебе что-то в голову ударило! Я вот только не пойму — что? Инстинкт материнства? Или… — он прищурился, оглядел ее кокетливый костюм и маечку в обтяжку и завопил: — Ты с ним спала? Да ты с ума сошла! Он же псих!

— Половина наших знакомых психи, что из того?

— Твой бой-френд — прекрасный человек, очень о тебе беспокоится и, если ты немножко поднажмешь, даже готов жениться…

— Да пошел он!

— Глория!

— Можно подумать, ты меня ревнуешь! Или ты ревнуешь его? Ричард, признавайся, ты втрескался в нашего цыгана?

— Дура!

— Да ладно! Кстати, думаю, при определенных условиях ему будет все равно, кто перед ним: мужчина или женщина. А тебе всегда нравились смуглые мальчики.

— Ты ставишь под удар наш бизнес.

— Наоборот, я занимаюсь сохранением наших вложений. Ты знаешь, что у нас уже есть заказы на его вещи? Что я договорилась о выставке в Даймонд-ценр и статье в «Picturesque»?

— И все это полетит в тартарары, как только он снова сорвется!

— Значит, надо сделать так, чтобы он не срывался.

— Может, охранника ему нанять? Или сиделку? Или собираешься сама выполнять при нем все эти почетные обязанности? А ты не забыла, что он не единственный твой проект? Сколько встреч ты отменила сегодня?

Конечно, они поругались. И, конечно, каждый остался при своем мнении.

Глория отправилась к Ромилю, накормила его, потом уговорила сходить погулять в парк, после возвращения занималась с ним сексом, дождалась, пока он уснет, и только потом устроилась с сигаретой подле кухонного окна и задумалась о себе.

5

Можно сказать, что своей жизнью Глория Чайни еще раз воплотила в жизнь американскую мечту. Она сама заработала на учебу (существенную прибавку к жалованию официантки и чаевым составили подарки мистера Чандры — толстого хозяина сети прачечных; но кто сказал, что ублажать такого типа — не работа?). Поступила в колледж.

Сперва она собиралась стать юристом, но тогда после учебы пришлось бы несколько лет отработать на мелкой должности в какой-нибудь компании или рвать жилы, пытаясь создать собственную адвокатскую практику. А Глория очень не любила быть на незначительных ролях.

Во время учебы Глория познакомилась с Ричардом: мальчик из интеллигентной семьи, он прекрасно разбирался в искусстве. А еще Ричард был геем и совершенно не умел за себя постоять. Они подружились. Он учил ее хорошим манерам и рассказывал сплетни об актерах, художниках и прочих творческих личностях (отец был художественным критиком, а мама работала в музее). Глория защищала его, брала с собой на вечеринки и учила экономить деньги.

После одной из таких вечеринок они и придумали стать арт-дилерами и создать собственное агентство с замечательным названием «Глориоз», что по-английски значит «славный», а также приятно напоминает имя мисс Чайни. Если бы не упорство Глории, агентство бесславно загнулось бы после первых же двух лет безденежья. Но она продолжала пинать Ричарда, не разрешала ему ныть и падать духом, а на текущие расходы не гнушалась зарабатывать, выгуливая собак и присматривая за детьми.

Потом дело пошло. Первых клиентов им подкидывали знакомые и родители Ричарда, а позже агентство создало себе репутацию. Когда они праздновали пятилетие совместной трудовой — и уже вполне успешной — деятельности, Ричард в шутку преподнес Глории герб: на бронзовом щите красовался носорог — символ упорства в достижении цели.

До недавнего времени брак с Дональдом рассматривался Глорией как одна из приоритетных целей. Но сегодня, в пылу ссоры с Ричардом, она фактически призналась, что ей безразличен человек, за которого она еще недавно мечтала выйти замуж.

Дональд Фрезер, преуспевающий адвокат, почти созрел для женитьбы. Они вместе уже два года, и все это время Глория вкладывала в эти отношения сил не меньше, чем в деловые проекты. Планирование и расчет — вот основа успеха. Их с Дональдом отношения она планировала увенчать браком и продвигалась к этой цели планомерно и целеустремленно.

Однако с появлением в ее жизни цыгана размеренное существование преуспевающего арт-дилера стало далеко не столь плавным и планомерным, как прежде. Ромиль, с его постоянными форс-мажорами, проблемами и загулами ломал ее расписание, выводил Глорию из душевного равновесия, создавал дефицит времени и сил и заставлял ее судорожно отметать все, без чего можно хоть как-то обойтись.

И вот теперь она вдруг с удивлением осознала, что мысль обойтись без Дональда не кажется столь ужасной. Дело даже не в Ромиле… Брак — это обязательства и партнерство. Плюс некий дополнительный социальный статус, потому что Дональд вращается в весьма солидных кругах. Однако… Глория вытянула из пачки вторую сигарету. Ричард ненавидит цыгана именно за его непредсказуемость и хаос, который он привносит в жизнь всех, с кем так или иначе сталкивается. Но она, Глория, всегда обладала хорошим деловым чутьем, и она-то прекрасно понимает, что именно Ромиль — та жемчужина, которую годами ищут — и в большинстве своем не находят — все агенты и арт-дилеры. Если правильно разработать эту золотую жилу, то она, Глория, станет богатой и сделает себе имя. А Дональд… зачем он ей? Тратить время на развитие отношений, искать компромиссы с мужем… все это показалось вдруг пустыми и ненужными тратами. Секс? Вот с этим проблем у нее не будет еще лет десять, а то и больше. Нью-Йорк большой город и здесь полно мужчин, и, слава богу, пока не все они гомосексуалисты. Выбросив сигарету, Глория решилась: она закрывает проект под названием «выйти замуж за Дональда Фрезера».

6

Неожиданно для Глории и даже для себя Ромиль впервые написал Нью-Йорк. То есть написал то, что успел узнать и что принимал как настоящее: Чайнатаун. Китайский квартал, полный магазинчиков, где можно купить все: драгоценности — настоящие и поддельные; зеленый чай множества сортов, сувениры, продукты — от самых обычных до экзотических, например, филе из белой змеи. После приезда в Нью-Йорк и до встречи с Глорией Ромиль проводил в этом квартале довольно много времени. Его влекла пестрота лавок, множественность диалектов и языков, колоритность обитателей. Здесь давно уже живут не только китайцы, но и малазийцы, вьетнамцы, а также представители других рас и народов. И все же квартал остается китайским, и Ромиль воспроизвел на холсте один из главных его символов. Он написал драконов: ярких, красных, золотых, блестящих. И только когда глаза немного привыкали к виду выпуклых мощных тел, лап, усов, сверкающей чешуи, раздутых ноздрей, только тогда зритель замечал, что мощные кольца драконов обвиваются вокруг худенького тела девушки в блекло-розовой комбинашке. У девушки трогательные худые коленки, острые маленькие груди и поникшая линия плеч. Глаз не видно под черным крылом волос. Маленький рот полуоткрыт безвольно, и от этого становится не по себе, и жалость пронизывает, словно острый коготь поранил кожу, и осталось зудящее ощущение дискомфорта. За лаковыми телами драконов, выпирающими вздувшимися кольцами, угадывается серо-черный город с угловатыми изломанными зданиями, на фоне которых чешуя драконов мерцает собственным влажным светом… Самыми пугающими оказались их глаза: темные провалы без блеска придавали ярким чешуйчатым тварям зловещий вид.

— Стиль твой, и это — прекрасно, — протянула Глория, стараясь не встречаться взглядом с драконом. — Но что это за задний план?

— Не знаю… — Ромиль равнодушно пожал плечами, — я пишу только то, что помню. Эти дома я видел в китайском квартале.

— Нет там таких зданий, — заявила Глория. — Впрочем, это неважно.

Но Ромиля заело:

— А я говорю, что такие дома там есть. Это небольшая площадь, где стоит лавка Чжу, и лапша там вкусная, и еще чайная напротив…

Они поспорили как дети, и Глория решила отправиться в Чайнатаун и своими глазами увидеть ту площадь. Ромиль только пожал плечами и буркнул что-то вроде «коза упрямая».

Упрямство всегда составляло основную черту характера Глории. Именно оно позволило ей выбиться из официанток кафе в студентку колледжа. Трудно было вместо того, чтобы спать, читать книжки и делать домашние задания, но она упрямо плескала в лицо холодной водой и открывала очередной учебник. И упрямая Глория отправилась в китайский квартал.

Вот он, тот перекресток, где они с маленькой китаянкой запихивали Ромиля в машину. Глория огляделась. Вот черт! В это невозможно поверить, но контуры зданий вполне совпадали с тем, что она видела на картине Ромиля. Не веря глазам, она достала мобильник, на который сфотографировала полотно. Подняла телефон на уровень глаз, чтобы сравнить изображение с оригиналом. Так и есть. Вот крыша, здесь одно здание почти целиком закрывает другое… Просто на картине они выглядят угрожающе, словно надвигаются друг на друга и на зрителя, а сейчас все обычно и совсем не зловеще: квартал как квартал.

— Это Миу?

Глория подпрыгнула от неожиданности и испуганно обернулась. Прямо за ее спиной расположились столики чайной, и за одним из них сидит пожилой человек с невыразительным восточным лицом. Трудно сказать, сколько ему лет… больше пятидесяти точно. Она посмотрела на руки мужчины и решила, что и шестьдесят давно миновало. Одет он в мешковатые штаны и шелковую рубашку со стоячим воротом. Костюм до смешного похожий на пижаму, но китайцы умеют носить его с достоинством. На столике перед ним стояла единственная пиала с зеленым чаем.

— Вы мне? — спросила Глория, которая вдруг ощутила огромное желание сбежать отсюда как можно скорее.

— Да, леди. Это ведь маленькая Миу на вашей картинке в телефоне?

— Я не знаю… Не знаю, как зовут девушку. — Но тут же она вспомнила: именно так назвалась по телефону та маленькая китайская проститутка, а она, Глория, не сразу разобрала имя из-за акцента. — Да, наверное, это Миу. Это картина одного художника. Он тут бывал раньше.

— А-а, я понял. Это тот парень с сухой рукой. Он иногда рисует что-то на стенах или еще где. Приходится потом замазывать… но он всегда хорошо платит, так что это ничего, никто не возражает. Его давно не видно.

— Он много работает, — сдержанно сказала Глория.

— Это хорошо, — мужчина покивал головой. — Работа дает занятия телу и душе. А Миу умерла.

— Что?

— Миу умерла, — тем же ровным и приветливым тоном повторил старик. — Ее убил один из клиентов. Скульптор.

— Скульптор? — переспросила Глория. Она уже поняла, что не хочет знать ответ, что услышанное не добавит ей ни спокойствия, ни оптимизма. Но как в тяжком сне невозможно избежать встречи с чудовищем, так и теперь у нее не было сил повернуться спиной к невыразительному плоскому лицу и уйти прочь…

— Все называют его Скульптор, потому что он делает статуи, — голос привязывал ее к рассказу, опутывал тонкой паутинкой. Тонкой и невыразительной, как чуть шепелявая речь старого китайца. Но как муха не может оторваться от липкой нити, так и Глория слушала, не в силах шевельнуться. — Скульптор убил уже не одну девушку… да и мальчиков он тоже любит. Он покрывает их тела краской. И они умирают, потому что тело не может дышать. Миу была хорошей девочкой, доброй. Наверное, не смогла ему отказать. Она любила, чтобы клиент был доволен. Он раскрасил Миу как дракона. Нарисовал на ней золотую и красную чешую, на голову надел маску… плохая маска, дешевая, продаются везде во время праздника.

В голове у Глории шумело. Ужас скручивал сосуды тела, лишая мозг притока крови, и в этом шуме трепыхалась только одна мысль: не слушать, не знать, уйти, сбежать от того страшного, что пытается пробиться в ее жизнь.

* * *

Глория сидела на диване, подобрав под себя ноги, и смотрела на Ромиля, смотрела из угла, как затравленный зверек. Боже, что же за чудовище она подобрала и пригрела? Его картины порой внушают ей страх, и чувство это она невольно проецирует на самого художника. Он пишет людей, а они умирают… Миу умерла. Может, и все остальные, чьи лица запечатлены на полотнах, тоже? Он, наверное, продал душу дьяволу. Самое страшное, что ему абсолютно безразлично все окружающее. Он просто пишет какой-то свой кошмар, из которого не всегда может вырваться даже наяву.

Художник сжимал одну кисть в зубах, второй быстрыми, но удивительно точными движениями наносил мазки на полотно. Вот он отступил, склонив голову, оглядел то, что получилось. Зарычал сквозь стиснутые зубы, бросил кисть на пол, схватил мастихин и принялся соскребать краску, нетерпеливыми движениями вытирая ее об одежду или край мольберта. Потом Ромиль выдавливал тюбики на палитру, один, другой, что-то смешивал, добавлял. Опять схватил кисть и начал наносить краски. Зарычал, отбросил кисть и стал работать шпателем.

Конечно, он сумасшедший, думала Глория. Весь вопрос в том, насколько? Нормальных гениев не бывает, ибо гений — это уже отклонение от нормы. Просто если обществу это отклонение выгодно с той или иной точки зрения, оно объявляет человека гением. Если отклонение идет вразрез со сложившимися нормами морали или права — человек объявляется злодеем, социопатом и чудовищем.

Глория смотрела на Ромиля и пыталась ответить на вопрос: способен ли он убить? И вообще: что она знает об этом человеке? Он много рассказывал ей, говорил и говорил, иногда часами. Но Глория, то ли из чувства самозащиты, то ли из некоего желания сохранить хоть какую-то дистанцию, не старалась вслушиваться и понимать. Да, она составила его официальную биографию, которую растиражировал уже не один журнал и которая есть на сайте Ромиля. Там говорится, что он сын цыганского барона. Пострадал в драке. Его отправили за границу на лечение, и там открылся его талант. Он не вернулся домой, потому что пожелал учиться на лучших образцах европейских музеев, а потом переехал в Америку, ибо центр вселенной находится здесь. Про центр вселенной было сказано не так откровенно, конечно, но все равно все американцы считают именно так. Центр вселенной — Америка, а центр Америки — Нью-Йорк. Кому не нравится — тот дурак.

В биографии осторожно и обтекаемо упоминались сложные периоды в жизни, которые художник смог пережить, стремясь к творчеству и превыше всего желая писать. Знающие люди моментально делали вывод — ага, парень баловался наркотой, но прошел «детокс» и сумел выкарабкаться, за что честь ему и хвала.

«Я просто мнительная дура, — упрекнула себя Глория. — С чего я взяла, что он может быть убийцей.? Ну, знал он эту Миу — так с ней могло трахаться пол-Нью-Йорка, она была проституткой, в конце концов! Драконов нарисовал… А что еще рисовать в китайском квартале? Не страусов же!»

И вообще вся агрессия, которую он проявлял прежде, была разрушительна лишь по отношению к самому Ромилю, окружающих его сдвиги и загулы касались мало. Последнее время он стал спокойнее, словно нечто, снедавшее его, нашло выход. Глорию прошиб холодный пот. Какой выход? Картины, сказала она себе, он смог загнать свои проблемы на холст! Плюс бесконечные разговоры и совместные бдения, включавшие секс. Иногда с ней, иногда нет. Я же следила за тем, как все шло, и каких трудов мне это стоило. Но прогресс очевиден. Или это все же только видимая часть некоего психопатического айсберга? А на самом деле перед ней маньяк, который способен раскрасить тело девушки краской и смотреть, как она умирает?

А может, старик все наврал? Вдруг он просто местный сумасшедший? И правда — если бы в городе орудовал маньяк, который убивает столь изощренным способом, все газеты уже захлебывались бы, смакуя подробности.

Глория вздрогнула, услышав стон. Ромиль, скособочившись, стоял у мольберта. Он прижимал руку ко рту, и Глория заметила кровь, капнувшую на майку. Должно быть, хватая зубами то кисть, то мастихин, он прикусил или проткнул губу. Надо бы промыть ранку. Но прежде чем она успела встать, Ромиль уже отнял руку от губ, взглянул на испачканную кровью ладонь, качнулся вперед, и женщина увидела, что художник сплевывает кровь в пятно белой краски, кривоватой безешкой примостившееся на палитре. А потом, подхватывая краску кистью, он стал наносить ее на холст.

Глории стало нехорошо. На нетвердых ногах она выбралась из комнаты и пошла к себе. Может, поговорить с Ричардом? Ах да, Ричард съехал. Сказал, что не желает иметь ничего общего с ее психом. Они подписали дополнительное соглашение, и Глория теперь считается единственным агентом Ромиля. Его картины уже начали приносить деньги, и она смогла сохранить за собой квартиру. Тем более, что доходами своими Ромиль не интересуется совершенно, и часть квартирной платы она списывает на счет расходов по продвижению его работ. Впрочем, разве это не так? Именно для того, чтобы он мог работать и не делал глупостей, она должна оставаться рядом.

Плюнув на калории и пытаясь хоть как-то успокоиться, Глория выпила теплого молока с крекерами, приняла горячий душ и попыталась расслабиться с помощью дыхательной гимнастики. Однако внутри по-прежнему дрожал противный холодный комок страха, и она выпила две таблетки снотворного и забралась в кровать.

Спала Глория плохо, но, слава богу, без сновидений. Утром она зашла к Ромилю, но дома его не оказалось. Понадеявшись, что он на прогулке в парке, Глория отправилась на работу, загнав в глубину сознания страх, который все же колол сердце отравленной иглой сомнения: а если это он убил?

7

Ромиль бродил по галерее, смотрел на полотна и слушал, что говорят люди. Сегодня суббота, и на выставке довольно людно. Порой ему казалось, что сейчас мир качнется, картинка сменится, и он очнется в каком-нибудь жутком подвале или на больничной койке с капельницей в вене. Он тряс головой, мир вокруг обретал четкость, и художник с очередной волной удивления и какого-то совершенно детского восторга понимал, что все взаправду. Это художественная галерея в центре Нью-Йорка. И здесь проходит его персональная выставка. И люди приходят, чтобы смотреть на его картины. И покупают их, платя немаленькие деньги. Он вдруг оказался в каком-то другом мире, вырвавшись сюда из полусна своего прежнего существования.

Сегодня утром он прочел статью о себе в «Космополитен» и выяснил, что он — модный художник, редкое дарование, что его картины несут людям свет или заставляют задуматься о жизни, о единении с природой и о своих корнях. Это так удивило Ромиля, что он отправился в галерею и попытался взглянуть на собственные картины глазами обычных людей. И удивился еще больше. Кому может понравиться портрет старой Маши? Вот она, как живая, сидит на деревянном крыльце, разметав широкие юбки, и курит свою вечную трубку. Ее лицо морщинисто как сухая земля; дым из трубки чуть искажает его черты, и если взглянуть сбоку, то кажется, что видишь блик былой красоты. Все говорили, что когда-то Маша была красавица.

Вообще-то это не первая его выставка. За последние два года их было две или три, но эта — самая крупная, сопровождающаяся статьями в прессе, которые Глория назвала каким-то замысловатым словом… «неинспирированные». Он не понял и спросил, что это значит. Она засмеялась, растрепала его волосы и пояснила, что это статьи, за которые она не платила.

— Если журналисты начинают писать про тебя просто так, без заказа — это значит, что ты знаменит, ты интересен людям. И это главное. Это — верный путь к славе!

Ромиль слышал ее слова, держал в руках проспект собственной выставки, но по-прежнему пребывал в растерянности. Он интересен? Про него пишут и покупают его картины… Странное, но, как он решил после некоторого раздумья, приятое чувство. Ромиль подумал было, дошли ли эти слухи и слава до России? Прислушался к себе и понял, что это неважно. Никто не позвонил ему, после того как Мито сообщил о смерти отца. Его отрезали от древа рода, как ненужный побег. Но он выжил, принялся на чужой почве и вот, как оказалось, даже дает какие-то плоды. Ромиль словно услышал слова духа, сказанные голосом Синтии: «Он должен выполнять предназначение… Стать тем, кем должен стать». Неужели смысл был именно в этом? И Райтвелл тоже говорил, что его путь — путь художника…

Ромиль вдруг вспомнил, что последние полгода у него практически не было приступов боли. Просто некогда было, он заканчивал полотно, и следовало успеть к выставке… Глория научила его кататься на роликах, и они вместе — а иной раз он один — ходили в парк. Поняв, что в спортзал его не загнать, Глория притащила к нему в квартиру дорожку, и Ромиль сам не заметил, как пристрастился ходить. Движение успокаивает, дает возможность отключиться, сбросить стресс. Он стал лучше спать, давно не принимает никаких таблеток. И очень много работает. В благодарность за заботы он делает то, что требует от него Глория: периодически одевается в выбранные ею вещи и ходит на какие-то тусовки, приемы. С кем-то знакомится.

Нет, он не был социопатом, как она сперва опасалась. Просто все это было ему неинтересно, и он не осознавал нужности общества, связей и рекламы. Однако он редко отказывал ей, когда Глория говорила «надо», улыбался и пожимал руки, придерживался отредактированной версии своей биографии, и в обществе его считали застенчивым и немного эксцентричным, несколько загадочным, но в целом — весьма милым парнем.

* * *

Ромиль замер, прислушиваясь. Сзади остановились двое.

— М-м? — спросил тот, что помоложе, в очках с тонкой золоченой оправой и в аккуратном костюме, правда, по субботнему времени без галстука.

— Тут уж вам выбирать, — отозвался второй. — Я всего лишь консультант по вопросам искусства и как таковой могу вас заверить, что работы этого молодого человека на сегодняшний день являются весьма выгодным вложением капитала. Взгляните, выставка идет первую неделю, а под многими картинами табличка «продано».

— Но я должен выбрать картину не для себя, а для представительских целей, и тут нельзя руководствоваться исключительно личным вкусом. Мне нравятся те вещи, что поярче… Пестрые, цветные, такой, знаете, цыганский колорит. Но будет ли это достаточно солидно выглядеть в штаб-квартире нашей компании?

— Почему нет? Единственная крайность, которой я бы посоветовал избегать, это вещи, подобные портрету слепой девочки… Не знаю, с чем связан сюжет. Ирак, наверное.

— Да-да, я понимаю, и тут я согласен полностью, такая мрачная вещь нам не нужна. Давайте взглянем еще раз на городские и этнические сюжеты.

Бизнесмены ушли, а Ромиль направился к слепой. Конечно, это портрет той девочки, что когда-то давно ослепил демон, и Ирак тут совсем не при чем. Он смотрел на бледное некрасивое личико с опущенными веками, под ресницами запеклась кровавая корка. Девочка сидела вполоборота, ссутулив плечи, за спиной ее угадывалось марево пожара, и жар огня горячечным румянцем ложился на бледные щеки.

Он с удивлением понял, что человек, не подозревающий о его истории и его «личном» демоне, неизбежно спроецирует на это полотно более современные реалии. Вот войну в Ираке, например. Афганистан. Или где там еще воют сегодня… То, что представлялось художнику личным, пусть и выстраданным, показалось вдруг малым и неважным. Должен ли он писать войну других людей? Ромиль выбрался из галереи и пошел бродить шумными улицами, иной раз проталкиваясь сквозь толпу горожан и автоматически зависая вместе со всеми у перекрестков.

Ромиль думал о том, что он знает о жизни и обществе, и поражался той малости, что ему известна. По сути, он никогда не писал ничего, кроме своих мыслей, чувств, воспоминаний и страданий. Это получалось естественно — как будто краски кровью из вен покрывали полотно, и это символическое кровопускание умаляло боль и позволяло жить дальше. Задумавшись, Ромиль не заметил, как оказался в знакомом месте — на одном из перекрестков китайского квартала.

Здесь пахло специями, маслами, дымом благовоний. Воздух начал темнеть, но лишь несколько фонарей предвосхищали сгущающиеся сумерки. Он поднял голову. На окрестных крышах горгульями и химерами горбились остовы пожарных лестниц, спутниковые антенны и буквы еще не зажженных вывесок. И тогда он вспомнил, вспомнил одну из недавних встреч в этом квартале и полотно, которое написал потом.

Он был пьян, и был вечер. Ромиль вышел из дома, его пошатывало: вино и умелая женщина расслабили тело, но внутри опять скручивалась пружина боли, и он поднял голову, увидел луну: маленькую и невзрачную в свете фонарей. За луну, униженную городом, было обидно. К тому же внутри назревал стон, и хотелось завыть…

Он решил подняться поближе к той, что веками утешала тоскующих волков. Нашел пожарную лестницу, привычно управляясь одной рукой, забрался на крышу. Подошел к краю крыши и забыл, зачем лез. Улица сверху выглядела непривычно. Другой ракурс и совсем иначе стелется дым от машин и пар из фастфудной обжорки внизу. И свет фонарей выглядит фантасмагорически, отражаясь в стеклах машин, темных очках молодых людей (в чем смысл ходить вечером в темных очках?), витринах и окнах. Немного привыкнув к необычному зрелищу, он вдруг почувствовал, что рядом кто-то есть.

Человек прижался к кирпичной трубе и старался не двигаться, но Ромиль почуял его и испугался. Он быстро выхватил нож, который носил с собой по привычке, принял оборонительную стойку и уставился на темный силуэт.

— Если вы считаете, что эта крыша чересчур мала для двоих, я могу и уйти, — раздался неуверенный голос.

— Крыша достаточно велика. Просто я не сразу вас заметил, — отозвался Ромиль.

— А я вообще малозаметный тип, — в голосе незнакомца прозвучала грустная усмешка. — Если позволите, я бы хотел сесть поближе к краю и тоже смотреть на улицу. Завораживающее зрелище, да?

— Да… — Ромиль цепким взглядом окинул приблизившегося мужчину и удивился, что могло его так напугать. Щуплый тип, в джинсах и трикотажной куртке, осторожно выпутался из теней и сел неподалеку. Ромиль, убрав нож, тоже опустился на кирпичный бортик и уставился на улицу. Она странным образом изменилась. Присутствие второго зрителя превратило ее в сцену. Фонари подсветкой рампы очертили эти подмостки жизни, и вдруг стало ясно, что сейчас что-то случится, ибо сценарий написан, а зрители замерли в ожидании. Вот маленькая фигурка вынырнула из переулка, приблизилась к лотку с горячей лапшой. Ромилю показалось, что он услышал высокие колокольчики смеха.

— Миу? — пробормотал он.

— Думаю, она, — согласился незнакомец. — Видите, из-под темного плаща торчит краешек красной шелковой рубашки? Она всегда одевается в красное или розовое.

— Вы тоже ее знаете? — удивленно спросил Ромиль.

— Почему нет? Она милая, и у нее такие нежные ручки. Надо пользоваться, пока кокаин не свел ее в могилу.

Они помолчали, а потом человек неожиданно спросил:

— О чем вы думаете, когда видите ее?

Ромиль пожал плечами.

— А я вот всегда думаю о драконах.

— О драконах?

— Да. Вы знаете китайское поверье, что все человеческие жилища построены на драконе, который спит там, внизу? И если сделать что-то неправильно и разбудить дракона, то он зашевелится …. Так происходят землетрясения. Но если рассердить спящую тварь по-настоящему, она может выползти на свет божий и сожрать того, кто нарушил ее покой.

Ромиль прищурился, глядя в дымный, освещенный мерцающими огнями вывесок проем улицы, и ему немедленно показалось, что там, в невидимом для них переулке, уже притаилось большое, мерцающее чешуей тело…

— Вы художник? — с интересом спросил он, более внимательно приглядываясь к своему соседу по крыше.

— В некотором роде. Впрочем, скорее скульптор. Да, мне ближе объемные формы, — отозвался незнакомец. — А вы?

— А я художник! — Ромиль расхохотался. — Должно быть, мы с вами настоящие психи. Меня занесло на эту крышу желание повыть на луну.

Человек у трубы негромко хмыкнул.

— Любой гений немного псих, иначе он не гений и не сможет сотворить ничего стоящего.

Они проговорили долго. И так велик был эгоцентризм каждого, что, даже задавая вопросы, каждый думал о своем и говорил о себе.

И вот теперь Ромиль стоял подле того самого дома. Он вспомнил скульптора и сумбурный, но интересный разговор. Оглянулся и, держась одной рукой, опять полез на крышу.

Та картина, где он написал Миу… фактически, она была навеяна словами скульптора, который говорил о хрупкости китаянки, скорой смерти и драконах. Можно ли считать, что это было отражение чужих чувств и страданий? Наверное, нет. Он, Ромиль, тоже знает Миу и город… Вот если вспомнить что-то еще… Невидящими глазами смотрел он на спешащих внизу людей. Что еще говорил тот тип? Что это привилегия — быть выше всех, она дарована талантом, это такое особое право, возвышающее художника над смертными. И отражением превосходства является страсть бродить по крышам.

Выше только небо с ангелами. Я всегда мечтал сделать ангела, сказал скульптор. Светящегося и прекрасного. Тогда эта мысль не показалась Ромилю интересной, но сейчас он задумался. Я столько раз рисовал своего демона… смогу ли я изобразить ангела, которого никогда не видел? Ангела, про которого рассказал другой человек? Цыган втянул ноздрями дымный городской дух. Почему нет? Только нужно другое место… Место, где есть воздух и свет. Забыв про боль и усталость, он поспешил к краю крыши. Нужно найти место, где он сможет увидеть ангела.

8

Глория прекрасно знала, что Ромиль не ночевал дома. Мобильник отключен, и непонятно, где его черти носят! На вечер следующего дня назначена важная встреча: они должны присутствовать на мероприятии в мэрии, там будет масса консультантов по вопросам искусства, критиков, галерейщиков. Глория скрипнула зубами. Он должен там быть, обязан явиться трезвым и обаятельным, производить впечатление на людей. Да, она уже поняла, что цыган умеет быть обаятельным, может расположить к себе парой фраз, взглядом. Пообщавшись даже единожды, люди не могут забыть его. Взять хоть Ричарда. Из-за работы они с Глорией видятся часто, и каждый раз он, словно против воли, спрашивает: «Как там твой малыш?» И порой Ромиль действительно ведет себя как ребенок: никогда не записывает важные встречи, не считается с мнениями и обязательствами. Вот как сегодня, например. Где его, черт возьми, носит? Присутствие художника необходимо, и она, Глория, провела немалую подготовительную работу, даже просто попасть на это мероприятие было не так-то просто.

Все ее худшие опасения оправдались: Ромиль так и не объявился, и Глория поехала в мэрию одна. Она уже припарковалась, когда тоненько звякнул мобильник, и тягучий голос ее enfant terrible как ни в чем не бывало произнес:

— Привет, Глория! Ты можешь достать мне большой холст?

— Я ничего не буду тебе доставать и вообще разорву контракт! Почему ты выключил телефон?

— Я его просто потерял. Почему ты такая сердитая?

— Сегодня важная встреча в мэрии, я же просила тебя!

— Глория, не злись, — примирительно сказал он. — Я сейчас приеду. Мне нужно десять минут, чтобы принять душ, переодеться и побриться… ну, пятнадцать. Я возьму такси и скажу «мэрия». Шофер поймет?

— Надеюсь, — буркнула она.

— Я приеду и буду… как ты это называешь? Хорошим мальчиком. А потом мы с тобой поужинаем где-нибудь, где хочешь. И ты сделаешь так, чтобы мне привезли большой холст, хорошо?

— Какого размера? — сдаваясь, спросила она.

— От пола до потолка. Нет, выше! Надо еще хотя бы полметра. И ширина два.

— Три с половиной метра высотой? — Недоверчиво переспросила Глория. — Что ты собираешься писать?

Сперва ей показалось, что он хотел ответить, но потом передумал. Сказал, что идет в душ и повесил трубку. Глория, вздохнув, набрала номер мастерской, где всегда заказывала холсты, а потом вдруг задумалась: а как им удастся впихнуть такого размера холст в комнату? Да он даже в дверь не пройдет!

Глория обзвонила знакомых, но никто ничего предложить не мог. И тогда она вспомнила о Ричарде.

— Мне нужно месяца на три снять студию, где живет Эдьяр, — выпалила она, едва услышав в трубке голос партнера.

— А? — Она просто так и видела, как светлые брови Ричарда поползли вверх, и он удивленно сморщил нос, на миг позабыв об опасностях, связанных с излишне эмоциональной мимикой.

— Ромилю потребовался большой холст, а у вас там гостиная высотой в два этажа. Я сейчас должна идти, но прошу тебя: обдумай мое предложение. Я готова заплатить и заплатить хорошо. А может, ты позволишь мне поговорить с Эдьяром?

— Нет, — торопливо сказал Ричард. — Я сам с ним поговорю.

— Мне здесь нравится, — сказал Ромиль, оглядывая студию.

— Правда? — Ричард нервно хмыкнул. — Мне тоже.

Ромиль уставился на него удивленно, озадаченный странным тоном, но он уже думал о картине, и совершенно не желал забивать себе голову мыслями о чувствах и переживаниях чудаковатого партнера Глории. А Глория не подвела: не прошло и двух суток, как он оказался в самом подходящем для задуманного месте.

Суперсовременная квартира Эдьяра занимает два последних этажа, и одна стена целиком стеклянная. Это наполняет пространство светом и воздухом, и даже огромных размеров холст не выглядит здесь таким уж большим. Вдоль второго этажа идет галерея, и там располагаются спальни. Внизу имеется жилая зона, некое подобие кухни и комната с усиленной вентиляцией, зеркалом во всю стену и тренажерами.

— Мне нужна лестница, — сказал Ромиль, которого из всего окружающего великолепия порадовало только окно. — Такая, с перилами, чтобы не надо было держаться.

— Я над этим работаю, — отозвалась Глория.

Она оглядела застеленный специальной пленкой пол, разложенные на простом деревянном столе краски и кисти и прочие чужеродные в этом пафосном месте вещи.

— Идем, Ричард, — она взяла одну сумку, ее партнер — другую, и они отправились в ту квартиру, где когда-то жили вдвоем.

— Не понимаю, почему я не мог остаться там… — ворчал Ричард, — в конце концов спальни на втором этаже. И я не стал бы ему мешать.

— Зато он стал бы мешать тебе, уж поверь, — хмыкнула женщина. — Ромиль и так не подарок. А когда пишет, то похож на полного психа. Бывает, он не моется по нескольку дней. Или стонет, когда начинает болеть рука. Он кричит и ругается на нескольких языках, когда что-то не получается.

— Однако он приносит тебе неплохие деньги, — деланно-равнодушным тоном заметил Ричард. — Если судить по сумме, которую ты согласилась заплатить за аренду…

— Которую ты и твой жадный красавчик с меня содрали, — желчно отозвалась Глория. — Кто бы мог подумать, что такой красивый мальчик так хорошо умеет считать. Да мой банковский агент — младенец по сравнению с ним!

Ричард вздохнул. В чем-то Глория права. Эдьяр любит деньги. Даже слишком. Иной раз Ричарду кажется, что деньги он любит больше всего остального.

Месяц Ричард слыхом не слыхивал о ненормальном цыгане. Глория помалкивала. Она практически каждый день наведывалась в студию, проверяла, ест ли Ромиль, не перебирает ли с вином, не сбежал ли. Пару раз она заставала там девок — но это было не ново. Несколько дней он не ночевал дома. Но в целом все шло по-прежнему — на первом месте у цыгана стояла работа, и Ромиль трудился как одержимый. Глория практически позабыла страхи, что снедали ее после посещения китайского квартала.

Наверняка тот старик китаец был сумасшедшим… или накурился опиума и ему все пригрезилось. Глория постаралась закрыть для себя эту тему: работы было невпроворот: какие бы деньги не приносил Ромиль, она не могла забросить другие проекты.

Единственное, на что у нее теперь категорически не оставалось времени, так это на личную жизнь. Однако Глория с удивлением обнаружила, что не страдает от ее отсутствия. Человек, за которого она одно время практически собралась замуж, просто отошел на задний план. Словно его образ, прежде столь яркий, как-то утратил краски и жизненность. Стал похож на старый выцветший снимок. Снимок из прошлого.

Когда выяснилось, что ей нужно уехать в Бостон минимум на три дня, а потом в Лас— Вегас еще на неделю, Глория взяла Ричарда в оборот.

— Я не желаю быть нянькой при твоем психе! — возмущался тот.

— И не надо! Просто заходи к нему через день. Можешь даже не разговаривать. Просто убедись, что он на месте и выглядит как обычно. Если поймешь, что что-то не так, или он пропадет больше чем на два дня — сразу звони мне. Я прилечу первым самолетом.

— А почему ты не можешь контролировать его по телефону? В конце концов есть скайп, которым пользуются даже умственно отсталые. Почему он не может?

— Не знаю почему! Он теряет или выбрасывает мобильники. И категорически не любит интернет. Он такой какой есть! И признай — за все годы работы у нас еще не было такого яркого, такого многообещающего клиента!

— И такого чокнутого! — буркнул Ричард.

Конечно, он сдался. Напор Глории не смог бы выдержать и бульдозер. И Ричард клятвенно обещал заходить, присматривать и докладывать.

Первый визит прошел неинтересно. Ромиль торчал на лестнице, покрывая холст ровными мазками. Сейчас он больше всего походил на рабочего, делающего ремонт: обросший щетиной, в заляпанных краской джинсах, босой, пахнущий потом. Ричард пробыл в студии с полчаса: проверил холодильник, обошел спальни. Художник ни разу не показал, что вообще заметил его присутствие. Ну и хорошо, решил Ричард и ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.

В следующий раз он обнаружил, что на лестнице Ромиля нет. Вообще весь первый этаж был пуст. Тогда Ричард снял ботинки и, бесшумно ступая, поднялся на галерею. Двери спален были закрыты. В первой, гостевой, пусто — постель не разобрана, здесь никто ни разу не спал. Хмурясь, он открыл двери хозяйской спальни. Само собой мерзкий цыган устроился на роскошной двуспальной кровати, ему и в голову не пришло ограничиться гостевой комнатой.

Ричард оглянулся, почуяв знакомый запах: на красивом, обитом китайским шелком кресле валялись заляпанные краской джинсы. Ричард сделал шаг вперед — он хотел разбудить этого невежу, выговорить ему за то, что нельзя так обращаться с чужими вещами, что хоть он и платит деньги за возможность поработать в этой шикарной квартире, но нужно иметь совесть и хоть какое-то представление о границах…

Ромиль спал. Темноволосая голова на подушке, смуглое тело выделялось на шелковом постельном белье цвета шампань. Узкие бедра, плоский живот, свежая кожа. Красивое, зовущее тело. Ричард стоял и смотрел. Через некоторое время цыган почуял его присутствие и открыл глаза. Само собой, он узнал стоящего подле постели человека. Узнал он и выражение лица, с каким смотрел на него партнер Глории. Ромиль усмехнулся и, отбросив простыни, вытянулся на постели. Он отдохнул, выспался и почему бы не позволить этому человеку обслужить себя? Ни один из них не произнес ни слова. Ромиль молчал, кривя губы в презрительной улыбке. Ричард боролся с собой, боролся изо всех сил, вспоминая Глорию, которая возвращалась от этого типа с видом побитой собаки, своего Эдьяра… Гордость, наконец. Но Глория и служит своему цыгану как преданная собака. А Эдьяр сейчас где-то на южных островах — снимается для модного календаря, и кто знает, как оно там… А гордость… гордость не смогла устоять перед вожделением, и Ричард опустился на колени подле кровати …

Новая картина потребовала много времени и отняла у Ромиля неожиданно много сил. В какой-то момент он поймал себя на том, что неоправданно долго и старательно отделывает фон, просто потому что не готов приступить к написанию центральной фигуры. Прежде он лишь переносил на полотно идеи, образы и лики своих видений, кошмаров или воспоминаний. В крайнем случае это могли быть впечатления, окрашенные его переживаниями, переломленные через призму сознания, души или что там руководит процессом. А теперь он пытался воплотить чужую идею, и, хоть она и понравилась самому Ромилю, но не хватало чего-то…. Облик не обретал плоть и кровь.

Зато чертова рука опять начала наливаться болью, и Ромиль почти не мог есть и спать. Он знал, что Глория не одобрит очередного загула, да и возродившийся здравый смысл восставал против таких насильственных мер. Но что же делать? Он должен закончить картину! Мысль о том, что полотно можно бросить, не завершив замысла, даже не пришла Ромилю в голову. Картина должна ожить, обрести глубину и суть. А для этого он должен увидеть полет ангела. И, отбросив сомнения и колебания, Ромиль отправился в город.

— Шеф, идите сюда!

— Джорджина, я тебе уже сказал: будешь меня доставать — опять окажешься в штрафниках и будешь заниматься бумагами и отвечать на телефонные звонки!

Макс Деррен даже не поднял головы. Дел невпроворот! Через полчаса привезут для допроса двоих подозреваемых по делу о краже из банковских ячеек. Если удастся их расколоть — начальство хоть немного ослабит нажим. А то что-то уж больно много висяков собралось. Но самый кошмар — дело психопата-убийцы. Макс давно работает в ФБР и понимает, что такое дело нельзя бесконечно скрывать от прессы и общественности. Они и так слишком долго избегают внимания газетчиков. Однако он кожей чувствовал, что скоро что-то опять случится — и вот тогда наступит настоящий кошмар, потому что, как только газеты докопаются до фактов и выплеснут их на страницы и мониторы, люди кинутся писать и звонить, требуя, чтобы полиция и Федеральное бюро расследования отрабатывали потраченные на их содержание деньги и немедленно изловили бы убийцу, а начальство озвереет окончательно.

Нет дел хуже, чем преступления, совершенные маньяками. Даже при наличии психологов и современных методик, полиции и ФБР пока не удалось подобраться к этому психу. Он убил четверых — в разных городах и через неравные промежутки времени. Но каждое его убийство было обставлено как некий художественный перформанс. Первый случай произошел в Чикаго, пару лет назад, и тогда они еще не знали, что имеют дело с серийным маньяком. Неизвестный псих убил проститутку, предварительно выкрасив ее тело белилами, смешанными с каким-то сложнокомпонентным лаком. Тело женщины приобрело твердость мрамора. На ней был греческий хитон и прическа в античном стиле. Консультант из музея, куда Джо ездила показывать фотографии, сказал, что поза мертвой девушки повторяет одну из древних статуй. Богиня… как же ее? Да и неважно!

Потом умерла девушка из Вегаса. По отзывам друзей и родных, она не была проституткой, мечтала стать актрисой, бегала на кастинги, работала помощницей агента по недвижимости и накануне смерти рассказала подружке, что согласилась позировать одному художнику. Все очень чинно, никакой обнаженки. Он показал ей платье, в котором она будет позировать. Очень красивый костюм, что-то связано с историей… Ее тело привезли в местную художественную галерею в большом ящике. Кто-то заказал доставку, оплатив все через интернет и заранее оговорив, откуда забрать ящик. Девушка была одета в длинное платье серо-голубого цвета. В рукавах — вставки малинового бархата. Самым странным полицейским показался тот факт, что на платье не оказалось ни единой пуговицы или молнии. Сшито оно было вручную, а роль застежек выполняли шнуровки. На шее девушки надета двойная нитка простых деревянных бус. Но больше всего полицейских поразила прическа. Длинные рыжеватые волосы жертвы, гладко причесанные, разделялись пробором посредине головы. Но потом волосы обвивали голову, словно платок — под подбородок, а затем скреплялись на затылке длинными шпильками.

Понадобилось довольно много времени, прежде чем кто-то из экспертов сообразил, что наряд и прическа жертвы повторяют картину Леонардо да Винчи «Дама с горностаем». Впрочем, горностая в ящике не оказалось.

Потом погибла та маленькая проститутка из китайского квартала Нью-Йорка, а последней жертвой психа, которого они для краткости называли Скульптором, стал молодой человек. Его покрытое серебряной краской тело, завернутое в белые развевающиеся одежды, Скульптор установил на крыше одного из зданий. За спиной юноши поникли тщательно выполненные из пластика и перьев крылья. Юноша был уже мертв, когда убийца принес его на крышу и сбросил вниз. По чистой случайности тело нашли буквально на рассвете, избежав таким образом огласки.

Однако Деррен понимал, что это, скорее всего, последняя удача в деле Скульптора. «Ангела» нашел какой-то парень, совершавший утреннюю пробежку в компании истеричного терьера. Макс допрашивал его лично, и ему не понравилось, как парень живописал свою находку; размахивая руками и чуть ли не подпрыгивая.

Чует его сердце — этот спортсмен успел наделать фоток и теперь торгуется с каким-нибудь изданием. Так что, скорее всего, в вечерних газетах они будут иметь очередную сенсацию, а он, Макс Деррен, сотрудник спецотдела ФБР, получит внеочередную головомойку от начальства.

Монитор компьютера мигнул, и поверх отчета стала загружаться какая-то картинка. Макс поднял голову и грозным взглядом обвел сотрудников — кто осмелился что-то послать на его рабочий стол? Наибольшие подозрения вызвала у него прямая спина Джорджины с напряженно сведенными лопатками.

— Джо… — Когда Макс сердился, он называл сотрудников только полными именами. Но в этот раз «джина» застряла в горле, породив судорожный хрип. Сотрудники принялись оборачиваться и, увидев открытый рот и вытаращенные глаза спецагента Деррена, повскакали с мест. Вскоре все, кто был к комнате, столпились у него за спиной, глядя на монитор.

А на мониторе с крыши небоскреба падал ангел. Чуть размазанные стекла и переплеты фасада здания позволяли почувствовать скорость падения, и становилось ясно, что это не полет. Он падал, падал и с удивленным выражением лица смотрел перед собой. Красивый юноша, нежная, буквально светящаяся кожа, раскинутые руки и взвихренные потоком воздуха белые одежды. А у тени на стеклах — отчетливо видимые крылья за спиной.

— Джо… — обретя голос, рявкнул Макс. — Где ты это взяла? Это же наш ангел! Кто выложил снимки в сеть?

— Это не снимки, — отозвалась Джорджина. — Это картины современного художника. Есть еще… Смотрите!

Через несколько минут на втором мониторе Джо вывела изображение картины «Девушка и драконы». Деррен некоторое время молча разглядывал поникшее тело, перевитое блестящими чешуйчатыми тварями, потом негромко спросил:

— Где я могу это увидеть? Джо, узнай адрес галереи. Как фамилия художника? Я вернусь через час самое большее. Чтоб к этому времени вы знали про … как его? Ромиля Максименко больше, чем он сам… Стивен, ты отвечаешь за допрос по поводу банковских ячеек. Джорджина, сколько можно копаться!

Макс Деррен всегда, буквально всю свою сознательную жизнь, стоял на страже закона. Когда мама приводила его в детский сад, то первым делом плотненький, рыжий, щекастый и очень серьезный мальчик обходил все помещения, спальни и игровые, чтобы убедиться, что со вчерашнего дня не случилось каких-то изменений и непорядка. А потом он торчал у дверей, проверяя, чтобы «коллеги» не пронесли в помещение запрещенные лакомства и предметы (хлопушки, мамин лифчик, папину зажигалку, домашних животных и т. д.).

В школе Макс быстро растерял всю свою детскую пухлощекость и превратился в мосластого высокого подростка. Он всегда защищал слабых, был капитаном бейсбольной команды и признанным авторитетом; если нужно было решить спор, а драка не помогала, то шли к Деррену. Он внимательно выслушивал всех и выносил вердикт, который практически всегда оказывался справедливым.

Макс с отличием закончил полицейскую академию, а через несколько лет его пригласили работать в ФБР. И вот теперь он специальный агент и возглавляет отдел, специализирующийся на расследовании серийных убийств. Это плохая работа: грязная, нервная, выматывающая душу. Но она нужна обществу, и Макс сумел подобрать команду людей, которые стремятся делать свою работу на совесть. По многолетней привычке Макс расписывал свою жизнь по часам, и каждый его день и час были полны смысла. Спецагент Деррен ходит в спортзал, в тир, встречается с милой женщиной (на данном этапе она брюнетка и их отношения длятся уже два года), еще он читает для самообразования и очень много работает.

В доме Макса не нашлось места для телевизора. Важные матчи он ходил смотреть в бар, чтобы от души поболеть в хорошей компании, новости узнавал из интернета, а кино смотрел очень редко. И терпеть не мог фильмы про полицию и ФБР. Если режиссер очередного боевика изображал в черном свете коллег по Федеральному бюро и копов, Макс обижался: ведь это, черт возьми, несправедливо! Многие полицейские и агенты каждый день рискуют собой, работают на износ, а их выставляют идиотами или коррумпированными негодяями. Если же агенты и полицейские в каком-то фильмы были положительными персонажами, Максу становилось обидно, так как жизнь редко соответствует киношным фантазиям.

Много лет Деррен всячески старался выяснить, как именно называют его подчиненные. Однако то ли по бедности фантазии, то ли исходя из светлого образа, но за глаза его называли просто «Макс» или «шеф». Даже «рыжим» и то звали редко, хотя непослушные соломенные вихры по-прежнему торчали в разные стороны, забавно диссонируя с аккуратной одеждой, сосредоточенным выражением лица и внимательным взглядом серо-зеленых глаз. Неяркая рыжина и цвет глаз достались Деррену от ирландских предков. Однако ни любви тех же предков к выпивке, ни лени и беззаботности он не унаследовал. Напротив, Макс определенно относился к породе трудоголиков.

Вот и сегодня: за весьма короткое время он успел смотаться в галерею, посмотреть картины в оригинале и составить о них мнение как о работах в высшей степени талантливых. (Кое-кто из коллег с недоумением пожимал плечами, но Макс не пропустил ни одной лекции, что читали ребятам из отдела поиска пропавших произведений искусства приглашенные специалисты и искусствоведы.)

Пока его ребята получали санкцию на задержание и ездили за художником, Макс успел пообедать (кто знает, сколько продлится допрос, а урчание в животе всегда отвлекает) и прочесть все, что сумела накопать о подозреваемом трудолюбивая Джо. Паренек, что и говорить, оказался со странностями. Цыган из России, получил Грин кард в прошлом году… это что? Ага, пребывание в больнице, опять больница, передоз… знакомая история болезни.

Макс допивал кофе и через прозрачное с одной стороны стекло смотрел, как его подозреваемый дозревает до допроса в неприятно-пустом кабинете без окон. Однако цыган не проявлял видимых признаков беспокойства. Сперва он с любопытством озирался, а когда понял, что смотреть тут совершенно не на что, откровенно заскучал и теперь просто сидел, развалясь на стуле, и возил пальцем по столу, чертя одному ему видимые узоры. Красивый парень, думал Деррен. Талантливый художник. И, похоже, полный псих. У них не было постановлений на изъятие историй болезни, но у кого-то из отдела нашлись знакомые в клинике, куда Ромиля забирали несколько раз после приезда в Нью-Йорк. И теперь Макс знал, что забирали его за буйство и суицидальные попытки в состоянии наркотического опьянения. Правда, последний такой привод был довольно давно — больше года назад. Но сей факт можно трактовать по-разному: либо парень не превышает установленной дозы и держит себя в руках, либо у него теперь столько денег, что его уже не везут в районную муниципальную больницу каждый раз, как он начинает отдавать концы, а проводят детоксикацию в закрытой частной клинике. В схему преступления, которую Макс уже мысленно набросал, укладывалось все… кроме того, что парень оказался калекой и владеет только одной рукой. Можно, наверное, раскрасить тело, картины-то он рисует… Но вот дотащить жертву до края крыши… или упаковать к ящик… соорудить крылья ангела одной рукой или сшить вручную платье — это вряд ли. Впрочем, в чем-то ему мог помогать сообщник, почему он не может иметь сообщника? Чего-то он добился от жертв обманом. Посмотрим. Пора на допрос. Макс выбросил стаканчик от кофе, потянулся, пригладил непокорные вихры и вышел в коридор. И на пороге комнаты для допросов столкнулся с адвокатом.

Спецагент, конечно, взглянул на пропуск, но и так понятно, что перед ним переминается с одной тощей и кривой ноги на другую крючкотвор-законник: мелкий, лысый, с тонкими сухими губами, в дорогом костюме, очечках и с портфелем.

Некоторое время адвокат и Макс вяло препирались, но уже ясно было, что выпереть зануду не удастся и он будет присутствовать при допросе. Старый хвощ устроился на казенном стуле как в кресле, внимательно выслушивал каждый вопрос и начинал бубнить на ухо своему клиенту прежде, чем тот успевал открыть рот. Художник послушно следовал наставлениям, которые сухими осенними листочками падали с бескровных губ, и с интересом переводил взгляд с агента на адвоката. Макса не оставляло ощущение, что парень относится к происходящему, как к шоу, спектаклю, который разыгрывается специально для него. Его темные живые глаза жадно впитывали все: оттенок светлой рыжины в волосах сидящего напротив мужчины и то, как под его костюмом двигается хорошо тренированное тело, как намеренно неподвижно лежат на столе его руки… Из-под манжета левой руки видно навечно спеченную старым ожогом кожу на запястье… наверняка у него на теле есть еще шрамы, думал Ромиль, и было бы здорово узнать, где и какие. Он вдруг четко представил себе, как выглядит заживший след от сквозного пулевого ранения, и сам удивился откуда он может это знать… Впрочем, там, в России, он навидался много всяких шрамов, его соплеменники вели во всех отношениях активный образ жизни. Наверное, память сохранила и сейчас услужливо подбрасывает нужный материал. Потом внимание молодого человека переключалось на адвоката. С высокомерием молодости смотрел он на морщинистое лицо и тонкие губы и думал, что ни одна женщина не захочет добровольно поцеловать этого старого ящера… если только за деньги, причем немалые. На какой-то туманно-короткий миг перед его внутренним взором мелькнуло видение затянутой в черную кожу фигуры: маска, хлыст, сапоги на цокающих каблуках, которыми тоже можно причинить боль, и вкрадчивый голос, требующий подчинения…

— Вы поняли вопрос?

Ромиль вздрогнул и уставился на агента. Покачал головой:

— Простите, я задумался. Повторите, пожалуйста.

— Где вы были 12 числа этого месяца?

Ромиль пожал плечами.

— Я прошу вас постараться и хоть приблизительно вспомнить, — настаивал Макс.

Художник покачал головой.

— А в сентябре прошлого года? Чем именно вы занимались в начале месяца?

Ромиль опять пожал плечами и сказал, что при всем желании помочь, он сделать этого не может, потому что никогда не следит за временем. Макс не без сарказма поинтересовался, почему такой преуспевающий художник не может купить себе календарь, записную книжку или хоть часы? Как-то же он функционирует в обществе и даже бывает на презентациях и прочих мероприятиях.

— Всем этим занимается Глория, мой агент, — отозвался Ромиль. — Она звонит, когда нужно куда-то идти. И, если я не работаю, я хожу в музеи и на встречи с людьми… Но мне не нужно время, особенно когда я работаю. Тогда оно просто не имеет значения. Ничто тогда не имеет значения…

Макс вздернул брови, но комментировать не стал. Как забавно он это сказал: «Мне не нужно время», словно время — не непреодолимая сила, управляющая жизнями людей, а всего лишь услуга, которую ему навязывают против воли. И еще агента удивляло полное отсутствие у парня любопытства. Он даже не спросил, почему его задержали и в чем подозревают. Осознав, что по вопросам времени им действительно придется разговаривать с Глорией, Макс перешел к сюжету картины, которая произвела на него сегодня утром столь большое впечатление.

Ромиль оживился и принялся рассказывать, как после встречи со скульптором ему впервые пришла в голову идея написать не свои впечатления, а помыслы другого человека. Макс сделал стойку, адвокат тоже, но Ромиль лишь отмахнулся от жужжащего ему на ухо крючкотвора и довольно внятно рассказал о встрече на крыше. Но когда дело дошло до описания внешности, то разговор зашел в тупик.

Рост и телосложение Ромиль описал, но все остальное почему-то никак не мог толком вспомнить, и это казалось Максу очень странным: парень как-никак художник, а тут словно ослеп.

— Какие у него волосы? — спрашивал спецагент.

— Ну… светлые.

— Блондин?

— Нет, скорее… — взгляд Ромиля заметался меду лысым адвокатом и рыжим Дерреном. — Просто светлые, — промямлил он наконец.

Адвокат вздохнул и вполне человеческим голосом сказал:

— Дайте ему бумагу и карандаш… а лучше отпустите домой, и пусть он его нарисует, этого вашего Скульптора.

— Сможете? — оживился Макс, но художник не выглядел очень уверенным.

— А кто этот человек? — спросил он вдруг. — Вы в чем-то его подозреваете?

— Мы подозреваем его в нескольких убийствах, — заявил Макс. — Помните Миу, проститутку из Чайнатауна? Вы писали ее вместе с драконами?

Ромиль кивнул.

— Она одна из предполагаемых жертв.

Макс внимательно наблюдал за молодым человеком. Адвокат готов был прошуршать очередное предупреждение, но Ромиль лишь кивнул, не удивившись и не ужаснувшись смерти девушки:

— Я уже догадался, — просто сказал он. — Я попробую его написать.

И Макс отпустил его, игнорируя удивленные взгляды коллег. Однако пост к дому Ромиля он все же велел поставить. Не успел Ромиль покинуть здание, как Джо доложила, что некая Глория Чайни просится на прием. Макс провел с ней часа полтора и понял, что эта женщина не позволит ему подобраться к своему сокровищу, даже если против него будут действительно весомые улики. Именно она организовала визит дорогостоящего и опытного адвоката, который примчался в управление буквально через полчаса после ареста художника. На беседу с агентом ФБР Глория принесла с собой распечатки с электронного календаря, где отмечены были все встречи Ромиля, его походы в магазин за одеждой или красками, посещения музеев, галерей и т. д. Часть клеточек была заштрихована и Глория мельком пояснила, что это дни, когда он не покидал мастерскую. Макс, глядя на беспросветно-черную череду квадратиков, не поверил, но промолчал. Глория объяснила, что художник талантлив, но непрактичен и его приступы агрессии направлены не против окружающих, а имеют четко выраженную саморазрушительную тенденцию, присовокупив к словам заключение психиатра, который осматривал Ромиля во время пребывания в клинике. Макс кивал. Влюблена в него, как кошка, думал он. Плюс материнский инстинкт. Гремучая смесь. Но как быстро она сумела подготовить материал! Особенно заключение врача… И эти распечатки. Он задумчиво погрыз карандаш. Или… или почти все у нее было готово заранее. А это значит, что мисс Чайни сама не слишком доверяет своему подопечному и, возможно, тоже имеет на его счет какие-нибудь подозрения. Ай да Глория!

По записям Глории выходило, что на два убийства из четырех у Ромиля есть железное алиби. Агенты, посланные вести наблюдение за художником, сообщили, что объект из дому не выходил, свет горел всю ночь. На следующий день повторилось то же самое. Пока Макс, жуя сэндвич с индейкой, раздумывал, как бы проверить, дома ли псих, к машине агентов подошла Глория. Она довольно быстро сообразила, кто это сутками торчит под окнами, и предложила подняться в квартиру Ромиля. Один из агентов пошел с ней, второй остался в машине. Женщина открыла дверь, которая даже не была заперта, и отошла в сторону, позволив человеку из ФБР войти. В просторном помещении почти не было мебели: стеллаж у стены, уставленный банками, тюбиками, рулонами и бог знает чем еще, в углу стол и диван. Ярко освещенный мольберт напротив окна. Человек перед мольбертом даже не отреагировал на появление в его квартире посторонних. Агент подошел поближе: от художника остро пахло потом и красками, влажная кожа блестела, он что-то бормотал время от времени, но взгляд темных глаз не отрывался от холста, на котором царила бессмысленная, на взгляд агента, мешанина линий и красок.

Глория тем временем налила в стакан воды из стоящей на столе бутыли и поднесла к губам молодого человека. Тот жадно выпил, мельком взглянул на нее, но даже не поблагодарил. Попытка заставить его поесть успехом не увенчалась: он отпихнул руку Глории, сердито крикнул что-то непонятное на гортанном языке и опять уставился на картину.

Прикрыв за собой дверь, Глория устало сказала:

— В таком состоянии он будет пребывать, скорее всего, до тех пор, пока не закончит работу. Бывает, что он ходит гулять или поесть, но редко… только если что-то не ладиться с картиной.

В последующие несколько дней агенты в разные часы заглядывали к художнику, но он либо работал, либо спал.

— И что прикажете с этим делать? — Макс взирал на полотно, которое Глория отдала сегодня агентам, а те, дождавшись смены, привезли его в управление. Картина резко пахла краской, и вызвала у присутствующих смешанные чувства: ни разу в жизни не видели они такого портрета подозреваемого. — Да если я покажу это людям, меня засмеют! — бушевал Макс.

— Ну, веселого тут мало, — подал голос Бафер, один из специальных агентов. Все, кто был в помещении, столпились подле картины.

Они словно смотрели из окна на крышу соседнего дома — чуть снизу вверх. Там, у трубы, сидел человек. Его лицо, нарисованное почти анфас, выписано четко, но… но его освещают дьявольские разноцветные огни уличных гирлянд, и потому на чертах лица лежат пятна красного, желтого и зеленого цвета, а вокруг сгущаются тени ночи, и в какой-то момент зрителю начинает казаться, что человек на картине — лишь бредовое, краткосрочное порождение теней, он словно выступает из них, и тьма стекает с его лица и тела, задерживаясь в складках одежды и в чертах лица.

Макс разглядывал предполагаемого преступника, а потом, вздрогнув, уставился на клубящиеся за его спиной складки темноты. Ему показалось, что там нарисован кто-то еще… Нет, просто фон такой неровный. Что за черт…

Рядом коротко вздохнула Джо, а кто-то из офицеров неуверенно протянул:

— Не хотел бы я повесить такую вещь у себя в спальне.

— Это точно — ни одна красотка не заведет.

— А если в кухне повесить, аппетит пропадет?

— Отставить шутки! — рявкнул Макс. — Эта штука бесполезна для опознания.

— Давайте немножко подождем с выводами, — это вылез вперед Грегори из техотдела. — Думаю, если убрать цвет, то легче будет разглядеть черты лица.

— М-м? Но как убрать цвет?

— Я поработаю, — Грегори с трудом поднял картину и двинулся в лабораторию.

На следующий день с утра Макс Деррен шел на работу в дурном настроении. С этим делом пора кончать, думал он. Ночью ему снились кошмары: он, Макс, опять был молодым патрульным и шел по городу, а многоцветный человек выглядывал из-за каждого угла, и за плечами его темным ужасом вставала армия теней, которые затопляли улицы, пятнали детские площадки и стены домов, и даже камень распадался на глазах, словно источенный какой-то фантастической ржавчиной.

Грегори он встретил в туалете: тот брился. Электробритва тихонько жужжала, физиономия Грегори выглядела то смешно, то нелепо: он надувал щеку, натягивая кожу, крутил головой и время от времени судорожно зевал.

— И что бы это значило? — поинтересовался Макс.

— Я спал в комнате отдыха. Поздно закончил, и не было смысла возвращаться домой. Идем, — Грегори сунул бритву в шкафчик, плеснул в лицо водой. — Я покажу тебе твоего маньяка.

Теперь это был снимок, черно-белый, перенесенный на нейтральный светлый фон. Макс подумал, что уже очень давно не видел черно-белых фотографий. Нормальное фото получилось: белый мужик, не старый, вполне стандартное лицо….

— Думаешь, можно будет его опознать? — с сомнением спросил он.

— Почему нет? — Грегори пожал плечами. — На мой взгляд, это написанный с фотографической точностью портрет. Можно даже через базу данных прогнать… хуже-то не будет. Я запущу сейчас. Погоди, — воскликнул он, видя, что Макс направился к двери. — Я покажу тебе кое-что еще. Вряд ли это поможет в работе, просто… Мне показалось любопытным.

Он быстро вывел на экран другое изображение. Макс поморгал, но потом понял, что это картина, сфотографированная через фильтры или что-то еще. Вот серая и плоская крыша, серый и плоский силуэт убийцы. А остальное вчера было текучей и пугающей тьмой. Грегори сумел показать, что пряталось во тьме. Оказывается, фона как такового просто не имелось. Вся картина, вплоть до последнего сантиметра, наполнена была телами и образами. Вот сломанные крылья и поверженное тело, вот свивающиеся клубки змей, пасть дракона, чудовищные лица с раскрытыми в крике ртами, темные провалы глаз, безумные лики, на которые наползают звериные пасти, когти, раздирающие чью-то плоть.

— Вот это да, — присвистнул агент. — И это все скрывается там, в черной краске?

— Да. Бедный парень.

— Почему бедный? — удивился Макс.

— Потому что, когда ты закрываешь глаза или сидишь в темной комнате, там просто темно. А когда он попадает в темноту — он видит это.

Макс удивился, как легко они нашли Скульптора. Полученный с помощью Грегори портрет прогнали через все имеющиеся базы данных и обнаружили, что такой человек довольно давно, около десяти лет назад, проходил свидетелем по делу об убийстве. Преступника тогда так и не нашли, и, перечитав материалы, Макс решил, что Скульптор, скорее всего, и был убийцей. Выяснилось, что зовут его Ивлин Кинсел, живет он в Нью-Йорке и работает дизайнером по системе фриланс. Он оказался не просто психом, но психом с манией величия. Все свои «работы» он фотографировал по мере их «выполнения». И каждому шедевру посвятил отдельный альбом. Все альбомы стояли на полке в спальне. А на столе агенты нашли проект нового «произведения».

— Грегори, иди сюда. Ты у нас теперь специалист по непонятным картинкам. И психолога зовите, — воззвал Макс, разглядывая улики.

Грегори послушно подошел и близоруко уставился на карандашные наброски (Скульптор только проекты на заказ делал на компьютере, а для души — на бумаге). Он увидел рисунки тела, странным образом распластанного на кресте, который лежал на чем-то вроде прямоугольной плиты. Тело явно мужское, красивое и прорисованное не без некоторой доли мастерства. Грудная клетка изображена вскрытой, как на рисунке в анатомическом атласе, и стрелочка от нее вела в угол прямоугольника. Там стоял крестик.

— И что бы это значило? — поинтересовался Макс.

— Думаю, это символичное изображение распятия, — сказал психолог. — Которое, как известно, служит символом искупления греха.

— Но у Христа не вскрывали грудную клетку, — возразил агент.

— Ну, зачем же так прямолинейно? Распахнутая грудина может означать… душу или что-то подобное.

— Которая должна притулиться вот тут, где крестик?

Услышав сарказм в голосе Макса, психолог нахмурился.

— Я предпочел бы не строить беспочвенные догадки, а поговорить об этом с подозреваемым. Думаю, в процессе разговора с помощью психологических тестов и наводящих вопросов…

— Ага! — сказал Грегори, перебиравший пакеты с уликами. Эксперты, которые занимались изъятием улик с места преступления, тщательно вложили каждый рисунок в отдельный пластиковый пакет, и теперь Грегори копался в них, как терьер в куче листвы, где он учуял мышь.

— Вот смотрите, — Грегори разложил на свободном столе несколько рисунков. Первым шел лист с плитой и крестом. Потом тот лист, что они только что разглядывали. Потом эксперт выложил рисунок мужской головы, и Макс крякнул — он узнал это худое лицо, нос с горбинкой и искусанные губы. Это был его прежний подозреваемый, цыган-художник. А затем Грегори положил на стол еще один рисунок. Опять плита и на ней крест. Только теперь на кресте красовался довольно правильно с анатомической точки зрения выполненный рисунок человеческого сердца.

Некоторое время трое мужчин разглядывали страшноватый «комикс». Потом Макс поднял взгляд на Грегори и спросил:

— То есть следующим стал бы художник? Но в чем смысл этого кошмара?

— Смотри, — Грегори подал ему лупу. — Смотри на тело. Видишь то, что кажется нам неровными краями рисунка тела? Вот эти точки? Готов спорить, что это гвозди.

— То есть он его прибил бы гвоздями к плите?

— Это не плита. Это холст, натянутый на подрамник. Ну а сердце он хотел распять отдельно. Хотя это только наброски. Кто знает, каков оказался бы финальный план.

Да, теперь у них на руках были все улики. Полно улик. Психолог просто хрюкал от восторга, находя подтверждение поставленным заочно диагнозам в альбомах, где Скульптор с маниакальной аккуратностью протоколировал подготовку и выполнение своих «шедевров».

Однако остальным агентам было не до радости, потому что самого Скульптора они не нашли. Дом оказался пуст, и оставленные в засаде агенты напрасно прождали в нем несколько дней: убийца покинул свое логово.

Ивлин уцелел случайно. Как многие преступники, он считал себя самым умным и никогда не думал, что полиция сможет добраться до него. Возвращаясь домой из ближайшего продуктового магазина, он увидел несколько машин с государственными номерами, проехавших в направлении его жилища. Он уже много лет живет в небольшом таун-хаусе в северной части Бронкса. Улица застроена невысокими дома в пригородном стиле, она прямая, длинная и прекрасно просматривается. Ивлину ничего не стоило остановиться в самом ее начале и убедиться, что две машины затормозили перед его домом, а две свернули за угол. Объезжают квартал, чтобы блокировать дом с другой стороны, понял он. Не ускоряя шага, Скульптор прошел дальше, потом свернул к метро и через некоторое время уже снимал деньги со своей карточки у ближайшего банкомата (успел буквально за двадцать минут до того, как полиция добилась разрешения блокировать его счета). Потом нырнул в метро и растворился в городе.

Скульптор без труда снял комнату в трущобном пуэрториканском районе, где никто даже не потрудился взглянуть ему в лицо, не то, что спросить документы. Меньше знаешь — крепче спишь. Ивлин старался не выходить днем, и лишь по вечерам выбирался в магазин. Ночью он иногда забирался на одну из крыш и сидел там, наблюдая пугающую ночную жизнь района, кишащего проститутками, наркоманами и членами банд. Он наблюдал за ними с холодным любопытством естествоиспытателя и размышлял. И постепенно пришел к выводу, что единственный человек, который мог навести полицию на его след, — тот художник, с которым они делили одну крышу в Чайнатауне.

И факт этот казался Скульптору особенно обидным, потому что этот художник должен был стать его следующим шедевром. Нет, не просто следующим — совершенно особым произведением, подлинным шедевром, потому что в этот раз он не только выбрал объект, но и самостоятельно придумал концепцию произведения, в высшей степени оригинальную, с несколькими смысловыми слоями… Для столь блистательной идеи не годился просто неизвестный мальчишка с улицы, нельзя было использовать безликих статистов, как он делал прежде. Только творец мог стать объектом, собрат по цеху, служитель муз… Тогда, во время долгого разговора на крыше, Скульптор почуял в художнике трещину, надлом, который считал признаком настоящего гения. Скульптор пребывал в твердой уверенности, что каждый гений носит в себе некий изъян, словно в глубине души такого неординарного человека находится пропасть, ведущая прямиком в преисподнюю. Оттуда, из ада, сочится некий тлетворный дух, приходят видения и страхи, которые художники пытаются изжить, перенося их на свои полотна. Босх, Гойа, Пикассо — разве особенное видение этих людей могло быть порождено ежедневной обыденностью человеческого бытия? Что-то бо́льшее стоит за картинами этих мастеров, и Скульптор знает это наверняка, потому что в его душе тоже есть этот темный страшный провал в никуда, и именно оттуда приходят к нему планы его творений.

Скульптор совсем не боялся ареста, суда и наказания. Если бы полиция застала его в момент упоения завершенностью очередного шедевра, в тот краткий период удовлетворенности содеянным, он, возможно, не стал бы сворачивать на другую улицу, а прямиком направился бы к дому, где собраны в коллекцию свидетельства его гениальности. Но полицейские пришли в неудачное время… Да, это очень неудачно, ведь проект уже обдуман, но завершение его невозможно, так как глупые люди в бронежилетах с надписями «ФБР» «лишили его мастерской и необходимой свободы маневра. Однако Скульптор точно знал, что должен выполнить задуманное, так или иначе реализовать свой план. Его объект, его цель — художник. И он, Скульптор, должен воплотить в нем свое стремление, придать человеку форму шедевра.

День за днем сидел Ивлин в комнате. Ночь за ночью проводил он на крыше. И однажды он нашел, нашел новую форму для своего шедевра. И самое прекрасное заключалось в простоте этой формы, ибо она не требовала ни специальных средств, ни украшений — ничего.

Память Скульптора хранила оттиски множества увиденных когда-то произведений искусства. Оттиски эти приходили из разных источников — он посещал музеи, смотрел фильмы. Изучал репродукции в альбомах или в интернете. Несколько лет назад Ивлин Кинсел выполнял несложный заказ: делал сайт для детской художественной школы, расположенной на Брайтон Бич. Его удивило тогда, как много русских живет в этом районе. Иной раз он не сразу мог найти человека, который понимал бы по-английски.

И вот, размещая на сайте информацию о великих русских художниках, Ивлин наткнулся на произведения русского художника конца XIX — начала XX века Михаила Александровича Врубеля.

Скульптор сразу узнал собрата по избранности, сомнений быть не могло! Такой надлом, такая экспрессия — это признаки гениальности, граничащей с бездной. Однако душа этого человека открывалась в очень странную преисподнюю — там царили тоска и печаль; и даже демон его, даже Сатана был полон странного сожаления и грусти, а не злобы и гнева. Ивлин так и не смог забыть этих прекрасных смуглых демонов, в отчаянии озирающих бескрайние просторы… и не суть, просторы ли это России или мира подлунного. Один из демонов был повержен — красивое тело, исковерканное падением, всезнающие глаза, из которых уходит свет.

И что бы там по этому поводу ни говорила библейская легенда, Скульптор был уверен, что этот демон сам направил свой полет вниз, в бездну, в лишенное боли ничто.

Глория побледнела, и Деррен поспешно придвинул ей бутылку воды.

— Он собирается убить Ромиля?

— Мы так думаем, исходя из улик. Там были наброски… Лицо вашего подопечного довольно характерно, так что это явно он.

— Бог мой! — Глория отпила воды, потом поняла, что вода совершенно не помогает, а виски в ФБР ей вряд ли нальют, и жалобно взглянула на спецагента:

— А можно мне покурить?

— Идемте, — он встал и отвел ее на открытый балкон. Максу грех саморазрушения с помощью табака был чужд, но он остался рядом, так как разговор еще не закончился.

— Все же я не стал бы окончательно отметать вопрос о возможном соучастии, — мягко сказал он.

— Нет! Я в это не верю! — женщина нервно затягивалась, глотая дым в тщетной попытке успокоиться.

— Правда? А я склонен думать, что у вас имелись определенные подозрения на его счет, — продолжал Деррен. — Помните, вы принесли мне бумаги в тот же день, как мы первый раз допрашивали вашего гения? Ведь у вас все это уже было под рукой: медицинская справка, заключение врача. Вы тоже опасались, что он может оказаться убийцей, не так ли?

Убедившись, что Глория ни за что не признается в своих сомнениях, он пожал плечами и перешел к вопросу более насущному:

— Думаю, даже вы не станете отрицать, что имел место непосредственный контакт вашего подопечного и подозреваемого Ивлина Кинсела. Я имею в виду тот разговор на крыше в Чайнатауне, о котором нам рассказал художник. И разговор этот, видимо, произвел на обоих сильное впечатление, если мистер Максименко писал картины, связанные с содержанием разговора, — я говорю о картинах «Девушка и драконы» и «Ангел» — а Скульптор избрал вашего подопечного своей следующей жертвой… Может, все же воды? Нет? Тогда я хотел бы вас кое о чем попросить…

Ромиль о Скульпторе не думал. Написав его, он оставил мысли об убийце на холсте. Теперь мысли художника занимал полицейский, или как его там? Специальный агент ФБР: рыжий, с внимательными серо-зелеными глазами и светлой кожей, какая бывает только у рыжеволосых людей. Мысленно представляя себе его экономные движения и сосредоточенное лицо, Ромиль решил, что этот человек живет ради значительной цели. Его цель — устранение опасности для общества и для каждого человека. Ради безопасности абсолютно чужих и незнакомых ему людей рыжеволосый человек по имени Макс Деррен почти каждый день общается с убийцами, психами и маньяками. Он старается их понять, потому что его задача — разыскивать этих выродков, проводить расследования их страшных дел. А ведь только тот рыбак хорош, который умеет думать, как рыба. Значит, только тот, кто умеет думать, как убийца, сможет вычислить и поймать преступника… Ромиль решил, что у специальных агентов очень странная жизнь. Он представил себе большое пространство, которое видел, когда его вели на допрос. Все очень солидно — ФБР серьезная организация. За компьютерами и заваленными папками с документами столами сидели люди, хорошо одетые, занятые работой. Ромиль хорошо помнил, что там, за одним из столов, сидела симпатичная темнокожая девушка. Она, конечно, влюблена в своего шефа, но не хочет ему об этом говорить…

Рука Ромиля потянулась к палитре. Закрепить ее на краю мольберта. Тюбики с красками перебрать. Как всегда он отворачивает крышки зубами, потому что это невозможно сделать одной рукой. Однако в какой-то момент он понял, что сегодня ему не нужны краски, и тюбик полетел в сторону, жалобно брякнув об пол. Холст на подставке сменился картоном, а на стеллажах Ромиль отыскал грифели.

Несколько дней прошло в напряженной работе. Глория, которая выглядела еще более замученной, чем прежде, заходила по нескольку раз в день, но Ромиль почти не обращал на нее внимания. Он рисовал, штриховал, растирал грифель пальцами или ребром ладони, нанося слой за слоем, пока задуманная металлическая поверхность не обретала необходимый твердый блеск.

И вот наконец Ромиль испытал замечательное чувство освобождения, которое наступает, когда рука художника, занесенная над картиной, опускается, потому что больше ничего уже не нужно. Работа закончена, вещь обрела себя, и любое дальнейшее вмешательство не просто излишне — оно вредно, так как нарушит сложившуюся целостность.

В этот раз Глория застала художника за едой. Ромиль заказал пиццу, и теперь в комнате пахло сыром, на столе распахнулась плоская упаковочная коробка, а молодой человек облизывал пальцы, собираясь приняться за второй кусок.

— Садись, поешь, — пригласил он. — Вкусно! Много креветок и сыра.

Но женщина лишь покачала головой. Насыщенный запахами воздух квартиры вызвал у нее тошноту, и она торопливо распахнула окно. Последнее время она почти не может есть, и кое-кто из приятелей уже осторожно намекал, что такая худоба ей не к лицу и не пора ли, мол, сходить к врачу. Но Глория знает, что ей не нужен гастроэнтеролог. Это все от нервов, а причиной постоянной нервотрепки является этот проклятый цыган! Она повернулась и неприязненно взглянула на художника, который как ни в чем не бывало пил вино прямо из горлышка бутылки. Борясь с искушением отобрать у него бутылку и надавать этой же бутылкой по темноволосой голове, она подошла к картине.

— Отвези ее, — велел Ромиль, набивая рот пиццей. — Отвези этому полицейскому, Максу.

— Он из ФБР. Специальный агент.

— Да? Ну, агент так агент. Это даже хорошо.

— Ты хочешь подарить картину специальному агенту Максу Деррену? — хмуро спросила Глория.

— Да! Такой подарок для него и той девушки…

— Это, знаешь ли, мило, но для бизнеса не очень хорошо, — протянула Глория. — Если ты хочешь продавать свои картины за достойные деньги, то не стоит раздавать их бесплатно.

Ромиль перестал жевать, швырнул недоеденную пиццу в коробку и уставился на Глорию тяжелым взглядом.

— Этот рисунок не продается, — медленно и внятно произнес он. — Я сделал его для Макса, и он должен его получить.

— А если он ему не понравится? Или эта девушка останется недовольна?

— Как это? — озадаченно переспросил Ромиль.

— Ну, не все разбираются в искусстве. Часто у людей бывают примитивные или специфические вкусы, — пояснила Глория.

Некоторое время художник молчал, обдумывая ее слова, потом пожал плечами:

— Мне все равно. Я хочу, чтобы они получили рисунок. Не понравится — пусть выкинут.

— Тогда отвези его сам.

— Почему?

— Я… должна уехать по делам. Нужно готовить выставку, ты не забыл? И вообще… такие подарки принято вручать лично.

— А если курьер отвезет? — с надеждой спросил Ромиль.

— Нельзя, — не без злорадства отозвалась Глория, которая во что бы то ни стало решила отправить в управление упрямого негодяя. — В ФБР не пускают курьеров и не принимают посылки. Террористов боятся.

Такое объяснение могло обмануть разве что ребенка, да еще цыгана, который про террористов, конечно, слышал, но не интересовался ни ими, ни методами борьбы и безопасности, принятыми в той или иной стране.

— Ладно, — недовольно сказал он. — Я сам отвезу.

Глория выскользнула из квартиры сразу же, как он ушел в душ. Ромиль оделся; ругаясь и помогая себе зубами и коленками, кое-как завернул картон в оберточную бумагу.

Шофер такси помог ему загрузиться на заднее сиденье вместе с картиной, а когда машина тронулась, протянул пассажиру сложенный лист бумаги:

— Это вам, мистер.

— Мне? — Удивленно переспросил Ромиль, не спеша брать бумажку. — Что это?

— Записка. Просил передать один человек, сказал, что он ваш коллега и это такой сюрприз. — Шофер-индус сверкнул белыми зубами и качнул чалмой в сторону картины. — Так и сказал: мы с ним коллеги; он — художник, а я — скульптор.

Ромиль взял листок, развернул и прочел написанные четкими буквами слова: «Сегодня ночью на той же крыше».

Он сложил бумажку и сунул в карман. Шофер, сообразив, что сюрприз оказался не из приятных, помалкивал. Ромиль невидящим взглядом уставился в окно. Спецагент Макс Деррен сказал, что Скульптор — убийца. Что произведения свои он выполнял не в камне или глине, а использовал для них убитых им людей.

Такси ехало по шумным улицам, мимо магазинов, жилых домов и замерших на перекрестках пешеходов. Но Ромиль ничего и никого не видел. Он думал, хочет ли он увидеться со Скульптором. Сперва художник решил, что эта встреча будет ему неприятна, но такие мысли были продиктованы отнюдь не соображениями о том, что Скульптор — убийца. Одним из занятий цыганского клана, который возглавлял барон, отец Ромиля, был наркотрафик. А там, где есть наркотики, неизбежны не только взятки и угрозы, но и смерти. Сам Ромиль в убийствах не участвовал, но не раз присутствовал на встречах, где подчиненные передавали барону деньги и отчитывались «о проделанной работе». Он воспринимал такой порядок вещей как должное, и ни разу не задумался о тех, кого убивали, чтобы расчистить путь наркотрафику. Однажды, когда барон выходил из машины, к нему метнулась женщина, плача и выкрикивая проклятия. Кто-то потом доложил, что это жена участкового: молодой был, дурак, не захотел закрыть глаза на торговлю зельем, деньги брать отказался, грозил дело завести…

Как ни чудовищно это звучит, но Ромилю и в голову не приходило осуждать Скульптора. Более того, вспоминая их разговор, Ромиль понял, что есть у них кое-что общее. Пожалуй, было бы неплохо встретиться еще раз, пока Деррен не добрался до него. Макс Деррен будет идти к своей цели и рано или поздно поймает Скульптора, и тогда пообщаться с ним вряд ли удастся. Приняв решение, Ромиль облегченно вздохнул, и тут шофер сказал:

— Приехали, мистер!

Шофер распахнул перед ним дверцу, вынул картину и, получив щедрые чаевые, отсалютовал, приложив пальцы к чалме.

— Вы хотели меня видеть? — Макс поднял голову от клавиатуры, но сперва нажал кнопку «сохранить», а то, не дай бог, скачок электроэнергии или еще что — отчет сначала писать кому же охота.

— Да, — ответил Ромиль, который уже начал распаковывать картон. — Я принес вам подарок.

Макс растерялся: не так уж часто кто-нибудь приносит подарки спецагенту ФБР, а потому упустил момент, когда еще можно было утащить этого типа в отдельный кабинет и рассмотреть подарок в приватной обстановке. Джо уже тащила ножницы, Грегори, подоспевший от соседнего стола, суетился рядом. Остальные сотрудники не осмелились приблизиться, но тянули шеи и таращились изо всех сил. Однако, когда оберточная бумага пала как последний покров со стыдливой девственницы, все они странным образом оказались как раз в той половине зала, откуда было лучше видно, и все как один уставились на рисунок.

Ромиль не смотрел фильм Робокоп, но у остальных увиденное живо вызвало в памяти именно это патриотическое произведение американского кинематографа. В центральной фигуре легко угадывался сам специальный агент Деррен, чье тело отлито было из металла, и металл этот явно побывал во многих боях: на правом плече зияла рваными краями рана, запястье деформировано и словно расплавлено, но изуродованная рук все еще сжимает оружие. Второй рукой агент поддерживает тело девушки: она обессиленно виснет у него на плече. В фигуре и пышных волосах, почти скрывших лицо, легко угадывается Джо. Одной рукой девушка цепляется за напарника, другой зажимает рваную рану на боку. Позади людей угадывается силуэт горящего здания. Оба они шагают по переплетению тел, которые принадлежат человекообразным рептилиям. Одна из тварей вцепилась в ногу Макса зубами, и видно, как от яда расползается металлическая плоть…

В воцарившейся в зале мертвой тишине громом прозвучал сдавленный шепот Макса:

— Кто ему рассказал?

Ряды любопытных мгновенно распались, и через несколько секунд оказалось, что каждый изо всех сил занимается каким-то своим очень важным делом. Поскольку каяться никто не спешил, Деррен перевел бешеный взгляд на художника и вопросил тоном выше:

— Откуда вам известно об этой операции?

Ромиль смотрел на него, чуть склонив голову. Гнев специального агента не напугал его ни в малейшей степени. Вины за собой он не чувствовал, и интересовали его сейчас два момента: автоматически он отмечал, как характерно, пятнами, краснеет кожа у рыжеволосого в момент крайнего возмущения. А еще серые от бешенства глаза Макса почему-то напомнили художнику о комнате для допросов. Там серые стены и еще, помнится, там очень тихо. Почему-то Ромилю показалось, что очень скоро он опять будет слушать эту тишину.

Обстановку разрядила Джорджина: она все копалась в своем столе, а тут вдруг бросилась к художнику.

— Не слушайте их! Что эти остолопы понимают в искусстве! Мне так нравится картина! Спасибо вам! — она порывисто обняла Ромиля, и тот мгновенно успокоился и заулыбался.

Остальные тоже отмерли, загомонили, Бафер что-то крикнул о железных парнях, Грегори с умным видом вещал о сюрреализме. Только Деррен не проронил ни слова, пока за художником не закрылись двери зала. Однако, убедившись, что чужой покинул помещение, специальный агент рявкнул:

— Джорджина!

Все еще улыбаясь, девушка оторвала взгляд от картины и посмотрела на шефа.

— Вот это что ты сейчас здесь устроила? Какого черта? Откуда этот придурок знает, на каких местах у меня шрамы? Да и у тебя тоже? — он ткнул пальцем в ее левый бок.

— Не знаю, я ему ничего не говорила! — Улыбка Джорджины стала менее сияющей, однако она не желала сдаваться. — Я вообще его вижу второй раз в жизни! Но знаете, шеф, я подумала… Ведь этот парень псих, настоящий псих, правда? Эти шрамы… Я не верю, что кто-то из наших проболтался. А помните те кошмары, что разглядел Грегори на его картине?

— Ну?

— Ну, я и подумала, что он умеет… ну, прозреть. Узнавать кое-что без слов, понимаете?

— Нет, не понимаю! И если ты собираешься оставаться в моей команде, то не надо мне здесь вспоминать страшные сказки твоего детства! — только огромным усилием воли Макс сдерживал ярость.

— Ладно, — примирительно сказала Джо. — Тогда зайдем с другой стороны. Народная мудрость гласит, что рыбак рыбака видит издалека, и один псих всегда имеет шансы встретиться с другим, так?

Макс продолжал взирать на подчиненную хмуро и, вздохнув, Джо пояснила:

— Я ему жучок повесила, пока обнимала. Может, пригодится.

— Глория, его агент на должности мамки-няньки следит за ним, — буркну Макс, но уже почти мирно. Джо права — жучок не помешает.

— Вот тут и могут быть сюрпризы, — упрямо выпятив подбородок, возразила молодая женщина. — Он эту Глорию в грош не ставит. Мне кажется, он еще и радоваться будет, если сбежит от нее, как от няньки.

— Ладно, иди работать. Только сперва забери это… — Деррен ткнул пальцем в сторону рисунка. — Чтобы я его не видел.

— Шеф, художник подарил рисунок вам!

— Не нужен он мне!

— Тогда… пусть пока побудет у меня, — объявила Джорджина, и голос ее чуть дрогнул. — А если захотите забрать, с вас пиво за хранение!

Картон все еще стоял, прислоненный к столу. Перед ним на корточках сидел агент Бафер.

— Отваливай, — велела Джо. — Теперь это моя картина.

— В спальне повесишь? — хмыкнул коллега.

— А если и так? Все равно будет поприличней тех картинок, что можно найти в твоей спальне!

— Так его, Джо! — крикнул кто-то из ребят. Бафер пожал плечами.

— Да я ничего, — буркнул он. — Только странно вот… смотри.

Джорджина присела рядом с ним, и он указал пальцем на одного из корчащихся внизу рисунка гадов. Покрытое наростами и чешуей тело ящерицы венчала человеческая голова, губы кривились злобными словами, глаза навыкате с ненавистью смотрели на людей.

— Слушай… А ведь он похож на Айзека, — прошептала Джо.

— Точно, да? А то я думаю, может, мне показалось. Но ведь Айзек в тот день погиб. Когда рванул чертов склад, где была база производства крэка. Почему же…

— Почему же он не с нами, а среди тварей? — закончила вопрос Джо.

— Вы долго еще будете прохлаждаться?

Голос над головами прозвучал громом. Бафер от неожиданности сел на пол и под хихиканье коллег чуть не на четвереньках улепетнул к своему столу. Джорджина паниковать не стала, выпрямилась и сказала:

— Шеф, взгляните.

— Я видел.

— Но как же…

— Иди и занимайся делами. Или я сейчас возьму ножницы и лично уничтожу этот чертов рисунок!

Джо взглянула в серо-зеленые глаза спецагента Деррена, поняла, что шутки кончились, и отправилась к своему столу.

Макс пристроил картон за своим креслом, повернув его лицом к стене, и опять занялся отчетом. Однако в голову все время лез назойливый вопрос: что, черт возьми, происходит? Айзек погиб в ходе операции по ликвидации базы изготовителей синтетических наркотиков. Доказать они ничего не смогли, но существовало подозрение, что он продался кому-то и сливал информацию. И о предстоящей операции по захвату базы Айзек заранее не знал — Макс постарался. Деррен потер лицо ладонями и подумал: а не присмотреться ли к этому психованному цыгану попристальнее?

Вечером он позвонил женщине, на которую возложил наблюдение за художником.

— Как там дела, Глория?

Голос специального агента Деррена звучал хорошо. Были в этом голосе нотки теплые, доказывающие, что он тревожится о ней; и нотки строгие, чтобы женщина не сомневалась: ФБР на боевом посту и все под контролем.

Глория прерывисто вздохнула и ответила нарочито бодрым голосом:

— Все в порядке, Макс. Он лег спать. Думаю, до утра можем отдыхать.

— Спасибо, Глория. Вы тоже ложитесь, хорошо? У вас усталый голос.

— Спасибо, я постараюсь отдохнуть.

Макс повесил трубку и уставился на монитор. Там сигнал жучка бодро перемещался в сторону Чайнатауна.

— Спать он лег, — сварливо пробормотал Деррен. — Как же! Небось по девочкам собрался.

Джорджина, сидевшая перед монитором, протяжно вздохнула.

— Не ной, Джо, — тут же переключился на нее шеф. — Это не первая бессонная ночь в твоей жизни.

— Да я не о том… Не думаю я, что он пошел к девочкам.

— К мальчикам?

— Э? Нет, дело не в этом. Знаете, я почти уверена, что он идет к Скульптору. Сейчас найду адрес того дома, где они тогда встретились, на крыше.

Деррен некоторое время смотрел на сосредоточенное личико молодой женщины, потом протянул руку и погладил ее по мелко вьющимся волосам.

— Ты молодец, Джо. Давай, переключай аппаратуру на машину. Едем.

Когда Художник поднялся на крышу, ему показалось, что он попал в собственную картину. Лицо сидящего на кирпичном ограждении человека было клоунски раскрашено отблесками разноцветных огней китайского квартала. Ромиль сел на корточки, привалился спиной к стене. Некоторое время мужчины молчали. Потом Скульптор негромко сказал:

— Я рад, что ты пришел, демон.

Ромиль был готов услышать, что угодно, только не такое обращение и потому растерялся:

— Как ты меня назвал?

— Твоим именем, ибо в этом твоя суть.

— А твоя суть в том, что ты псих! Демон чуть не убил меня…

— Это неважно… И между своими бывают разборки. Но я точно знаю, кто ты, потому что я тоже…

— Что? — севшим голосом спросил Ромиль.

— Я тоже ношу в себе ад.

— Я не понимаю…

— Но ведь это так просто! Загляни в себя, Художник. Там, внутри, в твоей душе гнездится зло, ненависть, тьма. Ты выплескиваешь их на свои полотна. А ненависть гнездится в тебе, потому что ты отверженный демон. И ты должен быть повергнут… не за гордыню или зло, нет! Просто потому, что тебе незачем больше жить.

— Но…

— Загляни в себя! — голос Скульптора зазвучал громче. Он встал, и разноцветные пятна заскользили по его лицу. — Ты гордец, такой гордец, что жизни других для тебя ничего не значат… как и для меня. В глубине твоей души есть темный провал, и эта пропасть прямиком ведет в ад. Я знаю, что говорю, потому что и твой, и мой таланты родом оттуда, из преисподней. Скажи мне, Художник, смотришь ли ты хоть иногда на свои картины? Они ужасны, пугающи и наполнены зловещими испарениями, миазмами тьмы, что живет в тебе. Разве ты веришь в бога? Нет! Ты открываешь двери злу, чтобы оно наполняло наш мир…

Скульптор все говорил и говорил, но Ромиль слушал невнимательно. Он следил, как человек напротив него перемещается по крыше, медленно, но неуклонно приближаясь. В руке цыган сжимал нож, но его главным страхом был не убийца и его безумные речи. Он хотел и страшился заглянуть в глаза Скульптора, потому что только тогда он сможет определить, кто перед ним — демон или человек. И в какой-то момент белая полоса света упала на лицо того, кто обвинял его и призывал покинуть этот мир. Расширенные глаза Скульптора блестели безумным блеском, он уже видел перед собой смуглый лик демона, молчаливый и сосредоточенный… Еще немного, еще несколько убедительных фраз, и его шедевр будет завершен!

И вдруг Художник засмеялся. Он хохотал как безумный, ибо на какой-то обморочно-страшный момент он действительно поверил, что видит перед собой нечто… Да, его желание найти демона было велико, но велик был и ужас предчувствия встречи. В душе жил страх перед той бездонной тьмой, куда он заглянул однажды, в тот далекий жаркий день на одной из московских площадей.

Теперь все встало для него на свои места. Ромиль поудобнее перехватил нож и принял оборонительную стойку.

— Ты глупец, — презрительно сказал Художник. — Что ты знаешь о демонах? Ты боишься, ты хочешь славы, тебе больно. И мне больно! А ему все равно, понимаешь? Он не стал бы убивать ради искусства, потому что ни во что не верит… и никогда не плачет…

— Ты должен стать моим шедевром, веришь ты мне или нет!

— Шедевром? — Скульптор замер, как от пощечины, столько презрения было в голосе Ромиля. — Да ты жалкий подражатель, который за все время ни смог родить ни одной оригинальной мысли! Ты копировал идеи, крал их и переделывал, к тому же бездарно!

Оба они уже орали в голос, а потому не услышали шагов на пожарной лестнице и ужасно удивились, когда в их разговор вмешался кто-то третий, появившийся на лестнице.

— Стоять! Руки за голову! Никому не двигаться! — Макс с пистолетом наизготовку, надвигался на Скульптора. Появившаяся из-за его спины Джорджина держала на мушке Ромиля.

Скульптор отступил к краю крыши. Он уже понял, что до Художника ему не добраться. Его мозг лихорадочно метался, обдумывая услышанные слова, метался в ловушке, куда загнала его уверенность Художника и невозможность воплотить так тщательно продуманный замысел.

— Я Скульптор! — крикнул он, отступая от Макса. — Я гений и сила моя — от преисподней! Я демон, но я должен быть повержен, потому что нет во мне равнодушия, но есть гордыня… Я завершу свой шедевр!

Он уже стоял на парапете, не обращая внимания на команды и призывы сотрудников ФБР. Внизу, на улице, адскими гончими завывали сирены машин, кто-то кричал и показывал пальцем на фигуру, замершую на краю крыши.

Скульптор раскинул руки, взглянул вниз и шагнул вперед.

Джорджина быстро посмотрела на Ромиля; ее поразило полнейшее спокойствие Художника. Он пожал плечами, сказал: «Глупец!» и пошел к лестнице.

Глория внимательным взглядом окинула пустой пока зал выставочного центра. Не пройдет и часа, как здесь соберется куча народа: художники, критики, богатые покупатели, владельцы галерей, журналисты, светские тусовщики, арт-дилеры; люди, понимающие в искусстве, и люди, понимающие в том, как делать деньги на искусстве. Многие звонили и просили прислать приглашение на выставку. Это значит, что проект успешен, что ее цыганский гений будет и дальше расти в цене. Глория вздохнула и позволила себе на мгновение прикрыть глаза, мысленно погружаясь, как советовал психолог, в теплые волны океана. Однако мысль об океане принесла тревогу, и женщина мигом растеряла всю столь тщательно выстроенную умиротворенность. Привычно-нервозное состояние наполнило голову отрывочными мыслями. И как всегда мысли эти крутились вокруг цыгана.

После истории со Скульптором Ромиль впал в беспокойство: стал хуже спать, опять сбегал бродить по городу по ночам и, глядя, как он растирает руку, Глория догадывалась, что вопрос о лекарствах и наркотиках встанет весьма скоро. Она видела такое не раз, но в отличие от прежних моментов художник не подходил к холсту. Пытаясь как-то отвлечь его от боли и бесплодных метаний, Глория предложила молодому человеку попутешествовать. Ведь Америка, слава богу, это вам не Люксембург: можно ехать очень долго и даже найти что-нибудь интересное. Ромилю идея понравилась, и он отправился в поездку по стране. Прежде всего его интересовали города: старые и новые, индустриальные и едва открестившиеся от звания деревни, деловые центры и тихий омут жилых районов. Художник играл в казино в Лас-Вегасе и смотрел родео в Техасе, бродил по улицам Сан-Франциско и делал наброски, сидя в кафе в Вашингтоне.

Ромиль машину водить не мог, а кроме того, Глория опасалась отпускать его одного в дальнее и вольное плавание. А потому сопровождал молодого человека Ричард, на которого партнерша возложила роль дуэньи и гида. Само собой Глория видела, что Ричарду тяжело дается общение с художником, но что ей было делать? За курицей, несущей золотые яйца, надо присматривать и ухаживать, а доверять она могла только Ричарду. Вообще-то последнее время партнеры отдалились друг от друга. Раньше они встречались не только по делам… Глория вспомнила вечера, проведенные на кухне их общей квартиры, когда они палочками выуживали кусочки свинины с ананасами из коробочек, купленных в китайском ресторане, и болтали. Подсчитывали доходы и расходы, строили планы, обсуждали личную жизнь. Все это в прошлом. Глория вздохнула и не посмела признаться себе, о чем в этот краткий миг воспоминания скучала больше: о еде из китайского ресторана или о Ричарде. Она уже очень давно не позволяет себе никакой вредной пищи. Только органические овощи и фрукты, изредка рыба или морепродукты, но приготовленные на пару, без вредных добавок. Индивидуально составленное профессиональным диетологом меню и доставка свежайших блюд три раза в день туда, где вы в данный момент находитесь, стоят больших денег. Но Глория не могла не признать, что стала чувствовать себя лучше, организм словно вздохнул свободнее… вот только с нервами никак справиться не удается. Может, попробовать сменить психоаналитика? Кто-то из знакомых хвалил доктора Каупмана… Он берет дорого, но она может себе это позволить, потому что комиссионные агента увеличиваются пропорционально росту цен на картины ее детища, ее открытия, ее цыганского гения.

Ромиль давно стал для Глории больше, чем просто клиентом. И дело тут даже не в тех приступах секса, которые случались меж ними прежде. Главным для Глории являлся момент гордости — именно она нашла новое дарование. Вытащила его буквально из помойки, справилась с наркотиками и загулами, позволила таланту раскрыться в полной мере и явила это чудо миру! То, что картины Ромиля раскупаются за большие деньги, она рассматривает прежде всего как признание своих заслуг.

Она еще раз взглянула на стены. Какая замечательная идея — выставить спорные полотна на аукцион! Это может в разы повысить прибыль… Взгляд женщины зацепился за один из городских пейзажей, и Глория торопливо отвернулась. Иногда она все же немного побаивается шедевров Ромиля. Недавно один из журналистов назвал картины городского цикла художника «Архимонстрами», имея в виду, что автор видит лишь чудовищность современной архитектуры, намеренно не замечая утилитарности или признаков хорошего стиля.

Ричард рассказывал, что, когда они с Ромилем добрались до Вашингтона и бродили по городу, он много рассказывал ему об этом огромном здании классического стиля, которое является для каждого американца символом хранилища знаний… Однако цыган, не испытывая ни малейшего почтения к классике, долго разглядывал здание, а потом спросил:

— Что внутри?

— Библиотека, — послушно пояснил Ричард.

— Только книги?

— Нет конечно! Здесь идет большая научная и общественная работа. Но главное — каждый может прийти сюда, чтобы приникнуть, так сказать, к источнику мудрости. Это здание своего рода сосуд, наполненный мудростью до краев…

То ли Ромиль был не слишком высокого мнения о мудрости человечества, то ли еще по каким-то только ему ведомым причинам, но на его картине здание библиотеки Конгресса выглядело как нездоровое образование, готовое вот-вот лопнуть под напором чего-то жуткого, что буквально распирало каменное здание изнутри. Этот чудовищный напор деформировал колонны и взломал портики. Ступени широкой лестницы щерятся неровными рядами плит. Меж осязаемо-плотными слоями краски, казалось, проглядывает нечто, готовое выплеснуться наружу. Увидев картину, Глория расстроилась, так как уверена была, что критики разгромят ее в пух и прах, но, к вящему ее удивлению, куда громче ругательных звучали хвалебные отзывы о «понимании моральной дестабилизации современного общества», «призыв задуматься и подвергнуть переосмыслению замшелые ценности, навязанные лицемерами от культуры и политики» и т. д. Глория смирилась, с помощью психолога настроила себя на правильный лад и даже начала радоваться прибылям, получаемым от продаж… И тут Ромиль устроил ей очередную встряску. Негодный мальчишка бросает все и едет на берег океана в Майами, селится в какой-то халупе на берегу, которую ушлый агент сдал ему за 25 тысяч долларов в месяц, и слышать ничего не хочет о городе.

Глория вздохнула. Конечно, она полетела туда сама, сбила спесь с агента, понизила цену на аренду, пригрозив подать в суд, договорилась о поставке холстов и прочего необходимого. Позволила себе пару дней провести на море, благо в «халупе» имелось три спальни, прекрасный вид на океан и от нее десять минут пешком до пляжа. Глория с изумлением выяснила, что Ромиль не умеет плавать. Более того, он ни разу в жизни не видел моря, не говоря уж об океане.

В принципе в наши дни любой человек, хоть как-то учившийся в школе и смотревший телевизор, представляет себе, что такое море и океан. Это много-много воды и пляж. Ромиль тоже так думал, а потому оказался совершенно не готов к тому первобытному чудовищу, что вздыхало и ворочалось у края земли. Только увидев бьющиеся о скалы волны, осознал он значение слова «стихия». На следующий же после приезда день, Ромиль нашел какого-то типа, который за совершенно несусветные с точки зрения Ричарда деньги согласился покатать его на яхте. Цыган и капитан яхты ушли в море, а Ричард остался на берегу. Глория по телефону уговаривала его, обещала деньги, потом угрожала — но ничто не могло заставить Ричарда отправиться в океан на утлой и не слишком чистой посудине.

Вот если бы это был круиз на комфортабельном океанском лайнере, тогда пожалуйста, он, Ричард, согласился бы. Но Ромиль и слышать не хотел о красивом теплоходе с барами и бассейнами, с казино и концертным залом. Он желала остаться с океаном один на один, видеть его близко, чувствовать его кожей и нервами, бояться его волн и ветров и восхищаться его ветрами и волнами. Капитан яхты, не будь дураком, держался не так уж далеко от берега, но на расстоянии достаточном, чтобы этого берега видно не было. Он с удивлением поглядывал на своего смуглого пассажира, который днями, а то и ночами сидел на палубе. Иногда он разговаривал с волнами, а когда поднялся ветер и волна стала захлестывать палубу, он смеялся и пел. Они вернулись на берег через три дня, и Ромиль ни на минуту не пожалел об уплаченных за поездку деньгах.

Вода тянула его и пугала одновременно. Он входил в волны по колени, садился и, как ребенок, перебирал камни и песок. Вскрикивал, если волна плескала ему в лицо. Со странным чувством зависти и страха смотрел он на многочисленных спортсменов, наполнявших пляжи и прибрежные кафе и бары: серферы, вейкеры, дайверы, винд-серферы, кайтеры — кого здесь только не было! Ромиль крутился среди этой загорелой толпы, жадно вглядывался в лица, быстрыми штрихами рисовал наброски и дарил, если они нравились тем, кого он рисовал. Ричард попытался было остановить его, но цыган, выслушав объяснения «все твои работы стоят денег и часть этих денег принадлежит твоему агенту, да и глупо так разбазаривать себя, это обесценит следующие работы», лишь презрительно скривил губы, стряхнул со своего плеча руку Ричарда и ушел на берег в обнимку со смуглой красоткой, которая хотела, чтобы он ждал ее на берегу, и обещала вернуться «соленой и влажной».

Ричард смотрел ему вслед в бессильной ярости. Конечно, во всем виновата Глория, думал он. Как было хорошо, пока она не подобрала этого щенка, не легла под него и не начала тянуть его к славе. Теперь Глорию мало волнуют другие проекты. Он, Ричард, подписал отказ от претензий на комиссионные от Ромиля, потому что не хотел иметь ничего общего с этим грубым и неотесанным типом, явившимся невесть откуда. Он словно сглазил его своими темными цыганскими глазами: дела идут паршиво, проекты кое-какие деньги приносят, но ничего сравнимого с тем, что получает теперь Глория, он найти не смог. Эдьяр его бросил и следующий мальчик, в которого он влюбился тоже… И вот теперь Глория прилетает на три дня, дает указания, всем распоряжается, а потом возвращается в Нью-Йорк, а он, Ричард, торчит на берегу чертова океана.

Ричард сидел в баре на берегу, смотрел на море и жалел себя, допивая то ли третий, то ли четвертый мартини. Дошло до того, что он соглашается на роль няньки при этом варваре, при цыгане, который презирает его и даже не скрывает этого. Ричард всхлипнул. Был момент, один-единственный раз, когда этот негодяй допустил его к себе, позволил обслужить себя, а потом оттолкнул, как раба. И больше ни разу, ни разу не мог Ричард добиться его расположения. Если бы Ромиль хотя бы снизошел до ласки… я был бы счастлив, я был бы его рабом добровольно… Он сам испугался собственных мыслей. До чего я докатился, боже, до чего? Пошатываясь, Ричард встал и двинулся было в сторону моря. Однако представил себе, с каким недоумением будут оглядываться на него ребята-серферы: не первой молодости мужик, явно не спортсмен, крутится рядом… Один раз его чуть не побили, другой — просто заперли в туалете. Такого унижения он не испытывал давно…

Пошатываясь, Ричард встал и направился к дому. Глория уехала в Нью-Йорк готовить выставку, а его оставила приглядывать за этим чудовищем. За своим гусем, который несет ей золотые яйца. Ричард медленно поднимался по обсаженной цветущими кустами рододендронов дорожке и думал, что последнее время Глория потеряла всякую душевность. Он пытался поговорить с ней, но она каждый раз перебивала его вопросом: тебе нужны деньги? Да? Тогда иди и работай! Присматривай за Ромилем! Глаз с него не спускай! Он наш самый успешный проект! Сперва он думал, что она влюблена в мальчишку, но теперь…

Ричард открыл стеклянные двери и вошел в прохладную гостиную. Во всем доме пахло красками и растворителями. Этот запах перебивал все остальные: запах океана, цветов, кофе. Любой, даже самый сильный аромат, пасовал перед запахом краски и улетучивался, едва заглянув в дом, где безраздельно царили картины Ромиля. Ричард налил себе еще выпить, распахнул двери на балкон, взглянул на океан и поморщился. Вот уж не думал, что пребывание в Майами, на одном из лучших побережий, может быть настолько неприятным… Впрочем, последнее время его вообще ничто не радует.

Ричард и сам не мог бы ответить, зачем пошел в комнату Ромиля. Некоторое время назад, когда он еще на что-то надеялся, вещи, пахнущие цыганом, влекли его как фетишиста, и он не мог совладать с собой: забирался в кровать молодого человека, прижимал к лицу его футболку и, вдыхая запах, фантазировал и доводил себя до оргазма. Но теперь, теперь даже этого не хотелось, потому что все фантазии оказались беспочвенными и лишенными смысла.

Покачиваясь, Ричард бродил по комнате, бессмысленно трогал краски, разглядывал холсты. В который раз удивлялся: что люди находят в работах этого психа? Вот альбом с набросками… Это портрет той девчонки, с которой Ромиль уже неделю обнимается на пляже и которая пару раз ночевала у этом доме. Здесь она нагая на кровати. Вот набросок головы, а на следующей странице… Ричард вздрогнул: та же девушка, только русалка, а вместо глаз — темные провалы, без зрачков и радужки. Опять он рисует эту мерзость; женские лица с темными провалами глаз. Ричард торопливо перевернул страницу, бегло удивился, где Ромиль видел такого уродливого старика, и перевернул еще один лист. И замер, осознав, что именно только что увидел. Лист взмахнул белым крылом, и Ричард глянул на свой портрет. Вот, значит, как… Морщинистый лоб с залысинами, отвисшая губа, слезящиеся глаза и потерянный взгляд… Не может быть, чтобы у меня хоть раз в жизни было такое выражение лица! Не замечая, не сознавая, что делает, он ощупывал лицо руками.

Ромиль вернулся под утро. Серфингисты долго сидели на берегу, развели костер, пили, что-то ели, танцевали. Мона не поехала с ним, она ушла с белобрысым шведом, которого зовут Вайс… а может, это просто кличка, а не имя. Но это не важно и, пожалуй, хорошо, что она ушла сегодня с другим. Внутри Ромиля нарастало знакомое чувство давления, которое не унять ни сексом, ни выпивкой. Сегодня он встанет к мольберту и будет писать… он еще не знал, что именно возникнет на полотне, но это не страшно. Ни к чему торопиться. Надо только встать перед чистым холстом и дождаться, пока волна накроет его с головой, как эти призрачные волны океана накрывают бесстрашных парней, летящих на досках над пенной глубиной. Он должен написать океан. Такой сильный и такой страшный.

Ромиль расплатился с таксистом, открыл дверь дома и включил свет. Удивился тому, что запах океана так силен. Этот идиот Ричард забыл закрыть балкон! Краски плохо сохнут, когда в доме сыро… Ромиль подошел к балкону, рывком отодвинул белые шторы, крыльями бьющиеся на сквозняке, и увидел Ричарда. Его тело висело на потолочной балке, и теперь он смотрел на Ромиля сверху вниз. Художник попятился, заныла рука, напоминая о близости смерти. Он стоял и долго смотрел на качающийся труп. А потом перенес к балкону мольберт, установил свет и начал рисовать.

Утром серфингисты, отправившиеся на пляж за ранними волнами, заметили на балконе тело и вызвали полицию. На стук никто не отвечал, и полицейские взломали двери. Некоторое время они растерянно взирали на потного молодого человека с безумными глазами, который совершенно не реагировал на их присутствие и продолжал покрывать холст щедрыми мазками краски. Он рисовал океан. Полицейские вызвали медиков, прибывший врач вколол Ромилю солидную дозу успокаивающего, и его отвезли в участок. Тем временем хозяин дома, реагируя на звонок полиции, связался с Глорией, которая значилась в договоре арендатором. Глория прилетела первым же рейсом и нашла Ромиля в камере: он тупо смотрел в одну точку, отказывался есть и разговаривать, баюкал ноющую руку. Рот он открывал только для того, чтобы потребовать болеутоляющий укол. Испуганный его поведением врач колол его уже дважды и был счастлив избавиться от свалившегося на его голову психа.

Полицейский инспектор сообщил Глории, что самоубийство Ричарда сомнений не вызывает: время его смерти приходится на тот момент, когда молодой человек, проживавший с ним, находился в компании приятелей, и есть еще показания таксиста… Но вот что касается такого вопроса, как доведение до самоубийства… Глория была на высоте: она отвергла саму возможность подобного развития событий и готова была подтвердить неадекватность Ричарда письмом от его психоаналитика и собственными показаниями. Да, она много лет знает… знала его. Да, они партнеры. Он был гомосексуалистом и очень переживал из-за возраста, отсутствия семьи и детей. Последнее время много жаловался на депрессию и не видел цели в жизни. Конечно, врач это подтвердит. Кто в здравом уме будет кончать с собой в Майами? Посмотрите вокруг — это же рай! Какие проблемы? Ну, может, вам, как местным, и видны проблемы, но нам, приехавшим из серого и шумного Нью-Йорка, это место кажется идеальным для жизни и любви, но уж никак не для смерти. Это доказывает, что Ричард покончил с собой в приступе депрессии, такое распространенное заболевание в наше время! Да, она позаботится о художнике. Он скоро придет в себя. Как только ему дадут закончить картину.

Полицейский инспектор не желал взваливать на себя бесперспективное дело, а потому они довольно быстро покончили с протоколами и прочими формальностями. Затем инспектор подвел Глорию к окну, и она с удивлением увидела толпящихся подле полицейского участка журналистов и даже пару парней с камерами. Видимо, летом с новостями действительно негусто… да и известность Ромиля как художника растет, вот они и слетелись, как мухи. Мухи ведь всегда летят на падаль. Женщина содрогнулась, однако мозг ее быстро просчитывал возможную прибыль. Статьи в газетах, сюжет в новостях. Это очень неплохо. И обязательно надо подготовить что-то вроде отчета о происшествии и разослать в журналы, связанные с искусством. И некролог на Ричарда.

Что? Инспектор повторил свой вопрос: хочет ли она вывести своего подопечного с парадного входа, где их караулят журналисты, или вызвать такси и приказать шоферу въехать во двор, что позади участка? Там стоянка полицейских машин и оттуда они выберутся, избежав внимания прессы.

Глория задумалась. Потом попросила инспектора, чтобы полицейские проводили ее и художника до такси, что ждет у парадного входа — вон оно, совсем недалеко от крыльца. Не разорвут же их, в самом деле! Офицер кивнул и невозмутимо наблюдал, как дамочка сперва поправила собственный макияж, потом причесала художника, которого привели из камеры. Молодой человек еще был под действием лекарства и держался тихо, не то, что в доме, когда до приезда врача два дюжих копа не могли отодрать его от мольберта.

Глория велела таксисту ехать прямо в аэропорт, и уже в самолете у нее мелькнула крамольная мысль о том, что если бы не смерть Ричарда, ей не удалось бы оторвать Ромиля от океана и вернуть его в Нью-Йорк. А так все сложилось удачно, ведь через десять дней открытие выставки. Вечером того же дня они были дома, в Нью-Йорке. Ночь прошла ужасно: действие лекарства кончилось, Ромиль пришел в себя, обнаружил отсутствие мольберта и впал в ярость. Огромного труда ей стоило удержать его дома. Он метался по квартире, стонал, тер больную руку и ругался на разных языках. Выпил две бутылки вина и не опьянел. Кошмар кончился, когда служба срочной доставки привезла вещи, в том числе неоконченную картину. Следующую неделю Глория спокойно занималась своими делами: похоронами Ричарда, интервью, подготовкой к выставке. Ромиль не выходил из дома, заканчивая картину.

Девушка смотрела на полотно, надпись под которым гласила: «Океан». Всю картину от края до края покрывали выпуклые мазки, создавая ощущение плотности и тяжести того, что плескалось на холсте. Пожалуй, эта синева была даже плотнее соленых вод океана. Сперва зрителя завораживала ощутимая тяжесть волн и наличие каких-то глубинных течений и водоворотов, которые угадывались под пеленой мазков. И лишь через длительное время глаз различал тела, клубившиеся там, в сумраке вечных вод… Девушка провела перед полотном более часа и теперь различала тело мужчины со сломанной шеей, безвольно плывущее по течению, русалку, которая смеялась в лицо зрителям, рыб с человеческими лицами и людей, похожих на рыб, хищных и декоративных…

Наконец девушка судорожно вздохнула, повела плечами и почувствовала, как устала стоять, словно часть этой синей толщи перелилась с холста на ее хрупкие плечи. Отвернувшись, она увидела художника. Ромиль шел через зал, отвечая на приветствия, пожимая руки, улыбаясь… Хорошо одетый, отдохнувший, темные смоляные волосы длиной до плеч — так велел стилист. Рядом с ним девушка увидела женщину и затруднилась определить, какую функцию она выполняет: мать, любовница, агент? Во взгляде белокурой женщины, крайнюю нервозность которой не могли скрыть ни макияж, ни тренированное психоаналитиками самообладание, сквозила гордость матери, ревность любовницы и радость подсчитывающего прибыль дельца.

Девушка вдруг испугалась того, что может случиться, и торопливо отступила за спины зрителей. Но поздно — художник то ли почувствовал ее присутствие, то ли краем глаза уловил знакомый образ. Он меня не узнает, думала она, старательно глядя мимо смуглого лица на цветные пятна картин. Прошло три года. Я изменилась, и он не узнает меня. Так и не решившись еще раз взглянуть на Ромиля, она развернулась и пошла к выходу.

— Патрисия!

Еще два шага, и она окажется в дверях зала. И можно будет сделать вид, что она просто ходила на выставку модного художника. Не просто модного, а одного из талантливейших людей нашего времени, так пишут в журналах. Да она и сама знает… Нужно сделать еще шаг и оказаться за пределами волшебного царства, полного его картин и его рабов. Вернуться в реальную жизнь, сперва в гостиничный номер, а потом, завтра, сесть на самолет и отправиться домой — в Южную Каролину. У нее прекрасный дом: особняк в неоклассическом стиле, дизайнеры так поднаторели в сохранении особенностей той эпохи, что порой начинаешь верить, что именно так и жила Скарлетт О`Хара: с джакузи, скрытым за деревянной панелью плазменным экраном и камерами наблюдения. Каждый раз, после того как они с мужем устраивают благотворительный прием или званый вечер, в одной из местных газет появляется заметка об этом знаменательном событии и там обязательно есть фраза о «стилистически безупречной реконструкции духа эпохи». Может, чисто случайно дизайнеры реконструировали также байроновский сплин, каким-то нелегальным образом затесавшийся в колониальную гостиную? От скуки, тоски и осознания бесполезности происходящего хотелось кричать. Порой Патрисии казалось, что кожа на ее лице натягивается, словно у древней старухи, и она тайком смотрела в зеркало, потому что иначе невозможно было убедиться в том, что она еще жива и даже молода. Три года… За это время она не написала ни одной приличной картины.

«Так мило!» — восклицают друзья дома, разглядывая очередной холст, нагруженный бессмысленными цветами или пейзажем.

— Патрисия!

Завтра, когда она выйдет из самолета, ее будет ждать шофер. Они поедут хорошо знакомой дорогой, и вот за очередным поворотом покажется ее дом. Подстриженная лужайка, белые колонны и широкая лестница парадного крыльца. В это невозможно поверить, но их чернокожего шофера зовут Марвин. Он откроет ей дверцу и почтительно наклонит голову: «Прибыли, миссис Ричардс». Муж выйдет встречать ее на крыльцо: завтра суббота и ему не нужно с утра ехать в офис. Он обнимет ее за плечи, они вместе пройдут в гостиную. Она расскажет, как съездила в Нью-Йорк, что купила, что сказал врач. Он напомнит, что к пяти им нужно быть на благотворительном вечере в театре. Пока тебя не было, дорогая, я навестил своих стариков. Так удачно получилось: приехала сестра Люси с малышами. Ее старшенький, Трентон, уже начал заниматься бейсболом, такой славный мальчишка…

Муж будет говорить все это как бы без нажима и намека, просто рассказ о том, как он проводил время без нее. А она, Патрисия, будет кивать с улыбкой и спрашивать, кормит ли еще Люси грудью младшего, и как себя чувствует свекровь… Муж очень хочет детей, а она, она не станет рожать, потому что какая из нее мать?

А потом она пойдет отдохнуть к себе в комнату, служанка принесет чай или сок, и Патрисия опять станет не по себе при мысли, что все окружающее кажется ей декорацией дома, которая оживает, только когда она смотрит на что-то. Но стоит уехать или хоть отвести взгляд — и все кругом замирает и неподвижно ждет ее возвращения. Дом, милый дом.

— Патрисия!

Вечером они вернутся с благотворительно бала. Муж уйдет в ванную, потом вернется, благоухающий мылом и зубной пастой, нальет себе виски, спросит, не хочет ли она чего-нибудь — чаю или, может, молока? Завтра не будет так интересно, как сегодня. Нас ждут у Риджвеев, а они ужасно занудные. Но он помощник губернатора, учился в колледже всего на два года младше моего отца…. Нельзя не пойти. Ты устала? Или мы все-таи немного пошалим?

Господи, какая невыносимо счастливая жизнь!

Она так и не переступила порог выставочного зала. Оглянулась и сказала:

— Здравствуй, Ромиль.

Глория сразу же поняла, что это не просто неприятности. Перед ней стояла проблема, и очень значительная. С сумочкой от Сони Биркин, в прекрасно сшитом костюме от Доны Каран, в умеренно-роскошных бриллиантах, с уложенными волосами и холеной кожей. Красивая, молодая, богатая женщина. Женщина, заглянувшая на выставку модного художника, чтобы затем, на светском приеме, небрежно выразить свое мнение. Или, возможно, купить что-нибудь для гостиной. Художественный консультант сойдет с ума, подбирая ей полотно «не шире дивана, иначе будет некрасиво, да еще нужно учесть тон обоев и общую палитру комнаты. Ну и конечно же это должно быть выгодное вложение денег. В наше время никто не покупает картины просто так. Вы уверены, что через год его цена не упадет?» Глория навидалась таких дам. Купив картину и увидев творца, они порой не прочь были обогатить свой опыт пикантным приключением со знойным мужчиной экзотической внешности и бурного темперамента. Одна из многих богатых и скучающих женщин, сказала себе Глория. Она могла так думать, пока не услышала, как стоящий рядом художник выдохнул «Патрисия!»

Никогда прежде в его голосе не слышалось такого счастливого удивления, такой надежды… И еще Глория моментально вспомнила картину, которую Ромиль запретил выставлять, и она отправилась на склад, где хранились полотна и наброски, потому что видеть ее он тоже не хотел. Картина была грустной и какой-то незаконченной. Запущенный и растрепанный сад; трава и цветы, смятые то ли первым морозом, то ли чьими-то неосторожными шагами. И среди этих цветов — фигурка девушки с поникшими плечами и нежно-рыжими волосами. Картина называлась «Патрисия».

— Патрисия! — он сказал это громче, и галерейщик, озвучивающий свое коммерческое предложение — выгодное предложение! — замолк, удивленный. Что-то внутри Глории сжалось, и ревность рванула сердце острыми когтями. Кто она такая, что Ромиль посмел нарушить так тщательно срежиссированный спектакль, разрушить ее постановку?! Но не сиюминутный момент был главным, так как Глория понимала — сегодняшняя выставка удалась, и ничто уже не сможет испортить восторженные отзывы в прессе. Нет, ее испугало предчувствие грядущей катастрофы, того, что стояло за хрупкими плечами женщины, одетой в костюм от Доны Каран. Глория смотрела на нее и видела пулю, летящую в зеркало жизни своей и Ромиля. Еще немного — и ее неотвратимая траектория нарушит однородность гладкой поверхности. След покажется совсем небольшим, но это обманчивое впечатление, ибо от крошечного входного отверстия зазмеятся трещины, и все зеркало рухнет, обвалится, оставив от своей торжествующей гладкости и блеска лишь кучку осколков-воспоминаний. Ромиль сделал стремительный шаг вперед, прочь от Глории, и позвал еще раз:

— Патрисия!

На них стали оглядываться, и кое-кто уже начал перешептываться, интересуясь, кто эта женщина? Бывшая подружка? Та, что отвергла его? Взгляните на Глорию, она сейчас в обморок упадет! Такое выражение было на лице моей свекрови, когда я выходила замуж за ее сына! Она его словно хоронит! Не-ет, где вы тут видите материнскую ревность? Это уязвленное женское самолюбие…

Молодая женщина обернулась уже у самой двери, улыбнулась и сказала:

— Здравствуй, Ромиль.

Глории казалось, что она не доживет до конца этого шоу. Словно она была кукловодом, режиссером, актрисой и бог знает кем еще. Ромиль остался рядом с ней. Здоровался, улыбался, старался поддерживать светскую беседу, хоть порой и застывал посреди разговора с открытым ртом, словно прислушиваясь к чему-то. Потом быстро оборачивался, находил глазами Патрисию, которая стояла неподалеку. Она больше не пыталась уйти. Тянула шампанское из высокого бокала и, улыбаясь, смотрела на него. Иногда отходила чуть дальше, чтобы взглянуть еще раз на одно из полотен.

А потом они ушли. В какой-то момент Ромиль просто подошел к ней, взял за руку и молча увел из зала. Люди смотрели им вслед, перешептывались, сплетничали… Глория, с тяжко бьющимся сердцем стояла рядом с арт-критиком журнала Вог, который взирал на нее с сочувствием.

— Кто это? — спросила Глория.

— Говорят, это миссис Ричардс, жена весьма богатого человека и политика с большим будущим. Он собирается баллотироваться в Конгресс от штата Южная Каролина. И он и она из старой аристократии южных штатов.

Ромиль хотел уехать. Мы снимем дом в Майами, говорил он. Тебе понравится океан. Она улыбалась и кивала. Конечно, она не раз бывала на побережье, муж арендовал виллу в Малибу. Но с Ромилем все будет по-другому. И океан окажется совершенно другим. Художник изменяет мир одним своим присутствием, и теперь она станет жить в особом мире, во Вселенной, созданной лишь для них двоих.

Странным образом они начали с того момента, когда расстались. Ничто не стояло между ними, словно три года жизни врозь не увеличили социальную пропасть между художником — модным, но странным и чуждым обществу; и женой политика, будущего конгрессмена. Напротив, разлука возвела над делившей их пропастью «мост веры». Ступив на него, они оторвались от материальных и обыденных берегов, но обрели друг друга.

Патрисии не хотелось никуда уезжать. Я хочу видеть твои картины, говорила она. Тогда давай возьмем их с собой. Но ведь большая часть картин с выставки уже продана, робко возразила она. Плевать, скажу, что передумал. Знаешь, давай оставим пока всего несколько. Вот эту и эту. А те продай поскорей, они мне не нравятся.

Почему, удивился Ромиль.

Кто-то словно смотрит на меня оттуда. Злой? Не знаю. Равнодушный, но это еще страшнее… А я тоже рисую. Что? Все, что летает. Например, бабочек, птиц, коней, влюбленных…

Ты покажешь мне, как летают кони?

Смутившись, она кивнула. Собираясь в Нью-Йорк, Патрисия упаковала ту часть картин, что захотела забрать с собой, и привезла в отель. Мужу она объяснила, что хочет показать их кое-кому из критиков и владельцев галерей. Он не пришел в восторг от этой мысли, но перечить жене не стал. Даже пошутил: когда я выиграю выборы, дорогая, твои картины существенно взрастут в цене.

Само собой Патрисии плевать было на мнение критиков и прочих. В этом мире есть только один человек, которому она хотела бы показать эти холсты. И когда он узнал ее и позвал — все стало наконец на свои места. Теперь они вместе, и остальное не имеет значения.

Холсты и немногие личные вещи, остававшиеся в гостиничном номере, привезли быстро. Патрисия сидела на диванчике у стены, обхватив себя за плечи, и смотрела, как Ромиль рвет оберточную бумагу, расставляет картины, а затем ходит от одной к другой, разглядывая их.

— Вот! — он поднял раму и перенес картину ближе к свету. — Мне нравится! Здорово. Нет, не просто здорово… Это прекрасно!

Патрисия засмеялась, потом заплакала. Она и так знала, что это ее лучшая работа. На холсте был разноцветный город, явно окраина, потому что дома и дороги обрывались в поля. На улицах и дорогах виднелись машины и люди. Но главным персонажем картины было небо и летящие по нему кони. Их морды смотрели вверх, рвались навстречу тому, чего никогда не найти на земле…

Ромиль сменил квартиру, но остался в том же районе Трайбека. Два года назад Глория нашла ему новое жилье на последнем этаже двенадцатиэтажного дома с видом на парк. Здесь удалось разместить полноценную мастерскую, заменив часть стенных панелей на стекло. Две спальни, просторная светлая гостиная, кухня; Глория постаралась устроить своего протеже со всеми удобствами и комфортом, подобающим преуспевающему художнику. А еще в квартире имелся небольшой балкон, и Патрисия иногда часами сидела на нем, глядя в небо или на город и думая о чем-то своем. Любой человек попытался бы расспросить вновь обретенную возлюбленную, узнать, как она жила в разлуке с ним, какие обязательства есть в ее жизни и что она собирается делать дальше. Но Ромиль не был обычным человеком. Патрисия пришла к нему домой после той выставки и просто осталась жить в квартире. Он был этим счастлив и совершенно не задумывался об остальном.

Все дни они сидели дома. Ни он, ни она не испытывали нужды в обществе других людей. Впрочем, они часто ходили кататься на роликах — рано утром в соседний парк. Или обедали в городе, инстинктивно выбирая места, где маловероятно встретить знакомых. Иногда они занимались любовью — нежно и долго, а потом расходились по комнатам и писали — каждый свое.

Приходила Глория, но Ромиль не пустил ее в дом, и они разговаривали в холле у лифта.

— Ты пропустил презентацию новой программы фонда Рокфеллера! Ромиль, что ты делаешь? Мы же растеряем клиентуру!

Он равнодушно пожимал плечами.

— Ты знаешь, что она замужем? — говорила Глория, лихорадочно блестя глазами. Ее лицо осунулось, сеансы психотерапевта уже не помогали восстановить душевное равновесие, и она перешла на антидепрессанты. — Ее муж политик, он богатый и уважаемый человек. Так не делается…

— Что не делается?

— Как что? Твоя подружка сбежала из отеля, даже не позвонив мужу. Она оставила там свой мобильный телефон!

— Они его привезли вместе с остальными вещами.

— И почему же Патрисия не звонит мужу?

— Не хочет, наверное.

Ромиль сидел на подоконнике и смотрел, как Глория мечется по небольшому пространству холла, застеленному серым ковролином. Ее трясло. Она никогда не видела Ромиля таким спокойным и умиротворенным. А еще он словно повзрослел в один день, повзрослел настолько, что добровольно принял на себя ответственность за другого человека. Все это было так непохоже на эгоистичного и безалаберного цыгана, что Глория сперва растерялась, а затем по-настоящему испугалась. Она буквально чуяла грядущие неприятности, и опасения ее уже начали сбываться.

— Мне звонил адвокат мистера Ричардса. Он не хочет поднимать шум. Если жена вернется домой, пока слухи о вашей связи не просочились в газеты, то они уладят это между собой. Я думаю, это очень великодушное предложение. Дай мне поговорить с Пат и я…

— Нет.

— Ты с ума сошел! Ты не можешь держать ее взаперти вечно!

— Она может оставаться здесь, сколько захочет. И я ее не держу. Если ей плевать на мужа — ему придется это пережить.

В коридоре послышался шум и голос Патрисии. Ромиль первым выскочил в коридор и увидел молодую женщину. Патрисия шла, вытянув перед собой руки, словно слепая. По лицу ее текли слезы, и она жалобно, как потерявшийся ребенок, звала Ромиля. Он обнял ее, прижал к себе и увел в квартиру. Глория застыла посреди коридора. Лицо молодой женщины напугало ее, Патрисия казалась… она казалась безумной.

Вернувшись к себе, Глория задумалась. Нельзя сказать, что она не ревновала: впервые на ее памяти Ромиль был столь внимателен к женщине, заботлив и откровенно влюблен. Ревность, да… но не меньше ревности терзало ее опасение нарваться на какие-нибудь крупные неприятности. Опасно связываться с такими людьми, как муж этой дамочки. Уж Глории ли не знать южан. Если дело дойдет до суда, то деньги только успевай отсчитывать…

В принципе Глория представляла себе, что происходит в доме Ромиля. Когда художник переехал, Глория договорилась с женщиной, которая убирала несколько квартир в доме. Крепкая и нестарая еще Розита наводила порядок в квартире Ромиля два раза в неделю, а потом встречалась с Глорией в кафе и, с удовольствием запивая торт сладким кофе, рассказывала, что мадам красивая, но очень странная. Никогда ничего не готовит, а уж чашку за собой вымыть, так ей и в голову не придет. Впрочем, она добрая, улыбается так мило, только никак не может запомнить, как ее, Розиту, зовут. То Розой назовет, то Кларой, то еще как. Спиртное? Да, вино пьют, иногда утром она выбрасывает бутылку, иногда две. Нет, таблеток не видела…

Глория задумалась. Что-то тут не так, решила она. Но Розиту напрямую расспрашивать нельзя, если она с готовностью делится информацией с ней, Глорией, то и любому другому наболтает столько же. И Глория решила сама выяснить, что происходит.

Весь следующий день Глория караулила художника и его подругу, сидя в кафе напротив их дома, но Ромиль и Патрисия так и не вышли из квартиры. Однако на следующее утро ее терпение и ранний подъем были вознаграждены: парочка отправилась в парк кататься на роликах. Глория смотрела в окно, как, взявшись за руки, они переходят улицу. Патрисия испуганно шарахнулась от какого-то автомобиля и едва удержалась на ногах. Какое-то время молодые люди топтались на месте и вроде бы собирались даже вернуться, но потом все же отправились на аллею. Глория метнулась через дорогу, отперла дверь подъезда, поднялась на пятый этаж, открыла дверь квартиры своим ключом, чуть не закашлялась от едкого запаха краски, которым пропиталось это жилище.

Она без труда определила, что гостиная теперь принадлежала Ромилю, а Патрисия пишет свои картины в гостевой спальне. Несколько минут Глория стояла подле мольберта и смотрела на неоконченное полотно. Красивый георгианского стиля особняк всплеснул флигелями, как чайка крыльями, и пытается оторваться от земли, чтобы последовать за кем-то, чья фигура лишь намечена в верхнем правом углу. Бегло посмотрев еще несколько картин, Глория решила, что Патрисия безусловно талантлива. Ее работы можно выставить… Есть несколько галерейщиков, которые наверняка заинтересуются картинами. Кое-что, вероятно, удастся продать. Глория подумала, что если она займется раскруткой Патрисии, то из чувства благодарности Ромиль должен будет пойти навстречу своему агенту в некоторых вопросах… Ах, если бы речь шла об обычном человеке — американце или даже европейце — она, Глория, не сомневалась бы в своей способности манипулировать им. Но цыган, несмотря на все ее усилия, оставался малопредсказуемым и плохо управляемым типом.

Только бы уладить все с мужем Патриции. Глория и сама не могла бы объяснить, почему так нервничает. Многие женщины сбегают от мужей. Люди кругом все время расстаются, расходятся, разводятся, находят себе любовников и любовниц… Почему же ее гложет предчувствие какой-то неотвратимой беды, кошмара, который надвигается и грозит поглотить не только материальное благополучие, но и что-то большее?

Опомнившись, она вернула на место полотна и поспешила к шкафу с одеждой. Вещей Патрисии оказалось на удивление немного. Белье красивое и дорогое, но остальное! Глория с недоумением разглядывала кошмарные джинсы и пару джемперов, купленных в какой-то дешевой лавочке. Где же тот потрясающий костюм, в котором Пат была на выставке? Взгляд женщины зацепился за чемодан, задвинутый в угол шкафа. Она бесцеремонно вытащила его и открыла. Так и есть: прекрасные платья, тот самый костюм, само собой, все уже мятое. Туфли на каблуках, дорогой несессер, косметичка, еще одна. Глория расстегнула молнию: полно дорогой косметики. А во второй, поменьше?

Она рванула молнию и с недоумением уставилась на пузырьки, наполнявшие изящную кожаную сумочку. Наркотики? Глория вынимала баночки, читала неудобоваримые названия и хмурилась все больше. Это не наркотики, это лекарства. Препараты, выписанные врачом — на каждой упаковке надпись: «Отпускается только по рецепту врача». Чем же так больна подружка Ромиля? Глория вскочила, заметалась по комнате, надеясь найти хоть клочок бумаги. Но в спальне не оказалось ни книг, ни журналов, ни рецептов, лишь холсты и альбомы для набросков. То же и в гостиной. Эти два психа даже газет не читают, в изнеможении подумала она. Схватила со стола забытую салфетку и переписала на нее названия препаратов. Потом вернула косметичку на место, чемодан сунула обратно в шкаф, аккуратно заперла дверь и вернулась домой.

В тот же день Глория напросилась на прием к своему психоаналитику, вытрясла из него нужную информацию, и уже вечером опять звонила в дверь квартиры Ромиля. Тот открыл и, даже не подумав впустить ее, спросил:

— Что тебе?

— Ты знаешь, что она шизофреничка? — выпалила Глория.

— Это тебе ее муж сказал?

— Нет… — Глория вдруг сообразила, что немыслимо признаться и рассказать, как она залезла в чужой дом, копалась в вещах. Ромиль может просто выгнать ее. Сам он щепетильностью не отличается, но при этом чрезвычайно не любит вторжения в свое личное пространство. — Мне опять звонил адвокат мистера Ричардса, — быстро нашлась она. — Он спросил, принимает ли Патрисия лекарства, прописанные врачом. Говорит, что если она не станет их пить, то у нее начнется мания преследования… Она больна, ты это понимаешь?

Глория смотрела в смуглое, покрытое тенью вечерней щетины лицо. То ли от небритости, то ли от чего другого, но сегодня Ромиль казался старше и выглядел усталым. Так они и стояли в коридоре; Глория молчала, затаив надежду, что он образумится и, как всегда, поручит ей разобраться в случившемся, вытащить его из тупика, уладить проблему… И тогда она успеет предотвратить катастрофу и хоть как-то наладит жизнь и работу свою и художника… Ромиль дернулся, услышав какой-то звук из квартиры, взялся за ручку двери, но потом обернулся и сказал:

— Я позабочусь о ней. Иди домой.

Глория стояла перед закрытой дверью, и ее душили злые слезы. Он позаботится! Нет, это же надо! Подумать только: псих и бывший наркоман будет заботиться о сумасшедшей, которая неизвестно на что способна без сдерживающего действия таблеток. Ну, подожди, сказала она себе. Я не дам разрушить все, что столько времени создавала. И Глория отправилась домой, вспоминая по дороге, где именно лежит визитка того адвоката, что звонил ей несколько дней назад.

Ромиль вернулся в квартиру и нашел Патрисию подле двери. Она сидела на полу и плакала.

— Что ты, ну что ты, я же здесь, — повторял он, обнимая вздрагивающие плечи молодой женщины.

— Ты ушел! Зачем ты ушел?

— Я не уходил. Вышел на минутку, даже на улицу не спускался.

— Тебя не было! Не было! И я сидела тут одна, совсем одна! — слезы полились с новой силой. Подхватив Патрисию на руки, он отнес ее в постель, уложил, успокоил, но, как только Ромиль попытался выйти из комнаты, она вскочила и пошла следом. Они устроились на кухне, он согрел молока и, пока Патрисия пила, разглядывал свою женщину и обдумывал то, что услышал от Глории. Теперь, после слов о душевной болезни, многое стало понятным. И то, как переменилась Патрисия за такое короткое время. Она перестала краситься и очень просто, даже небрежно, одевалась. Ну, это ему безразлично, он любит ее такой, какая она есть. Но Патрисия также похудела и осунулась. Ромиля трудно было назвать внимательным мужчиной, но даже он заметил, что она практически ничего не ела. И этот страх остаться одной даже на несколько минут, он появился не так давно. А слезы и истерики, они усиливаются и учащаются чуть ли не с каждым днем.

— Почему ты не пьешь таблетки? — спросил Ромиль.

— Не хочу, — ответила Патрисия, даже не удивившись вопросу. — Они мне мешают.

— Почему мешают?

— Потому что делают все вокруг плоским. Тусклое все какое-то… Я знаю, что если не пить таблетки, то я становлюсь беспокойной, плачу и многое забываю… даже поесть иногда забываю или куда иду… Но с ними еще хуже! — она наклонилась к Ромилю через стол и, сделав страшные глаза, прошептала: — Из-за лекарства я не хочу рисовать. И не могу. Ну, то есть могу, но это мертвое все, как искусственные цветы. Одна из самых страшных вещей на свете — искусственные цветы. Такие мертвые и равнодушные, подделка под жизнь, ужасный обман! — Патрисия зябко передернула плечами и даже оглянулась, словно опасалась увидеть в неуютной и почти пустой кухне невесть откуда взявшиеся искусственные цветы. Но в этот раз она успокоилась быстро, допила молоко и мечтательно сказала: — А когда я не пью лекарство, то вижу, как летают дома, и люди, и машины. И очень хочется полететь самой.

Ромиль перехватил мечтательный взгляд женщины, устремленный в окно, и ему стало страшно. Однако, странным образом, ему не пришло в голову вызвать врача или нанять сиделку, впрочем, Патрисия не приняла бы в квартире чужого человека. Он не стал настаивать на таблетках, и они по-прежнему жили вдвоем. С каждым днем Патрисия все больше замыкалась в себе, ни на минуту не отпускала от себя Ромиля. Они еще выбирались из дома по утрам, пока на улицах и в парке было малолюдно, но мысль выйти вечером на темную улицу, полную пешеходов, пересекать потоки машин, щурится на огни реклам, как делают каждый день миллионы людей, пугала теперь Патрисию буквально до истерики. И Ромиль безоговорочно и безропотно принял на себя бремя заботы о любимой. Все время был рядом, напоминал, что надо поесть и поспать, вел за руку на улице, утешал, заказывал краски.

Самым тяжким испытанием для него стала невозможность выспаться. Патрисия спала мало, урывками, а он боялся отпустить себя в сон, чтобы не проспать очередную вспышку безумия. Один раз он уже нашел Патрисию на подоконнике: девушка смотрела вниз и пальцем чертила на стекле розовые узоры. Палец она время от времени макала в кровь, лужицей собравшуюся в горсти ладони. Ромиль так и не понял, случайно она поранила руку или намеренно проткнула ладонь ножом? Пока он обмывал рану, обрабатывал водкой — единственный антисептик, какой нашелся в доме, — и бинтовал разорванной на полосы тканью от салфеток (потому что бинта у них тоже не оказалось), Патрисия плакала и просила ее простить. Она как-то присмирела, и следующие два дня прошли спокойнее. Ромиль даже подумывал о том, чтобы начать работать над новой картиной. Но вход в транс, в котором он обычно создавал свои полотна, означал отключение от внешнего мира, а значит, он некоторым образом должен бросить Патрисию, оставить ее в одиночестве. Он не сможет следить за ней на протяжении нескольких часов подряд, не сможет прислушиваться к ее дыханию, видеть перемены в ее настроении… кто знает, что случится за это время! Мысль, что Патрисия причинит себе вред или в приступе безумия совершит самоубийство, пугала его настолько, что за всю неделю Ромиль ни разу не подошел к мольберту. Время от времени он делал наброски в альбоме, но они не приносили художнику ни радости, ни удовлетворения.

А потом грянула буря. Глория, как ведьма, принесли ее с собой солнечным и ясным сентябрьским утром. Она позвонила в дверь и протянула Ромилю газету, даже не пытаясь переступить порог.

— Захочешь поговорить — я в кафе напротив, — сказала она и ушла.

Патрисия работала, писала в спальне и не обратила внимания на звонок в дверь. Устроившись в гостиной так, чтобы видеть ее фигурку, пританцовывающую подле мольберта, Ромиль развернул пахнущие краской и даже немного липкие листы газеты. Статья оказалась большой — на полстраницы. А вторую половину занимали фотографии: мистер и миссис Ричардс на пороге своего дома, который является настоящим украшением всего района; муж Патрисии пожимает руку губернатору штата; миссис Ричардс на благотворительном балу… Типичный глянец, почти рекламные картинки, показывающие читателям улыбающихся и благополучных людей. Но в дальнейшем фото стали куда менее гламурными. Вот он сам, Ромиль, и Патрисия. Они идут по улице Нью-Йорка, держась за руки. И, поскольку снимок помещен прямо под парадной фотографией супружеской четы, то, несмотря на зернистую бумагу, отчетливо видно, насколько хуже выглядит молодая женщина: осунувшееся и какое-то испуганное лицо, беспокойные глаза, растрепанные волосы. Ромиль похож на какого-нибудь исламского террориста: отросшие волосы разметались по плечам, щетина на подбородке, сжатые губы и острый, неприятный взгляд человека, задумавшего недоброе.

В статье было все: трогательная история любви двух отпрысков благородных семейств, которой не помешала даже развивающаяся душевная болезнь молодой женщины. То, как она поехала в Нью-Йорк на прием к своему доктору, зашла на выставку модного художника… и не вернулась домой. Дальше шло трогательное интервью мужа. Мистер Ричардс сдержанно высказался в том смысле, что если бы это была просто измена или Пат полюбила другого мужчину — он смирился бы с потерей и, как благородный человек, отпустил бы жену на все четыре стороны. Но Пат больна и не может сама принимать решения. Поэтому его долг как мужа и гражданина — позаботиться о том, чтобы разум вернулся к жене, а уж потом, потом они все обсудят и решат, как им жить дальше.

Ромиль зарычал и отшвырнул газету. Вот значит, как! Они решили упечь ее в клинику. Нужно уехать, увезти ее туда, где их никто не найдет. Первой его мыслью было отправиться на берег океана, в Майами. Однако там слишком людно… И тогда он вспомнил о санатории в горах. Вот что им нужно! Швейцария чертовски далеко от Америки, и там их не найдут. А санаторий — это даже хорошо. Доктор Вейнберг прекрасный специалист, и Патрисия придет в себя, успокоится. Горы помогут, их вечная красота, дополненная опытом и профессионализмом швейцарских медиков, помогла ему, поможет и Патрисии. Как же он сразу не подумал об этом, досадовал Ромиль. Давно нужно было уехать…

Он вскочил было, но тут же сел обратно. Да, мысль прекрасная, но как ее воплотить в жизнь? Деньги не проблема, но, чтобы покинуть страну, и ему и Патрисии нужны паспорта. Ромиль уверен, что паспорт у него есть, но вот где? Взгляд его обежал гостиную, но он понятия не имел, где здесь могут быть документы. А потом он вспомнил о Глории. Точно! Она же сама говорила, что все его бумаги: договор на аренду квартиры, счета, документы на картины — все хранится у нее. Значит, и паспорт тоже. Глория должна помочь и придумать что-то для Патрисии. Ромиль вскочил и бросился к двери. Но потом тихо вернулся обратно и заглянул в спальню. Убедился, что молодая женщина по-прежнему целиком поглощена работой. На ее картине уже синело теплое, чуть подернутое дымкой сентябрьское небо, и контур крылатого коня начал обретать изящество и четкость.

Ромиль тихо вышел из квартиры, осторожно прикрыл за собой дверь и побежал вниз по лестнице. Выскочив из подъезда, он едва не сбил с ног незнакомую женщину. Она потеряла равновесие и чуть не упала. Ромиль быстро подхватил ее, бормоча извинения, мельком глянул в лицо. На мгновение ему показалось, что он умер. Вдруг перехватило дыхание, сердце замерло и никак не желало биться, наполняя тело ощущением мерзкой пустоты и слабости, заволакивая мир перед глазами туманной серой пеленой. Взгляд женщины был темен, потому что в глазах ее не отражался свет.

Ромиль мгновенно отдернул руку, но женщина не упала. С неожиданной для крупного и явно не слишком молодого тела ловкостью, она выпрямилась, и теперь они оказались лицом к лицу.

— Это ты? — наверное, он спросил это по-русски. А может, по — цыгански. Или по-английски.

— Да, — ответил демон. — И это неожиданная встреча даже для меня.

Первым порывом Ромиля было броситься прочь, бежать, скрыться, звать на помощь. Лучше оказаться в психушке, чем опять пройти через тот ужас… Вернулся удушающий страх, болью сковало неживую руку, в голове мутилось, на краткий безумный миг художнику показалось, что вокруг не тихая улица Нью-Йорка, а душная и раскаленная московская площадь, и воздух звенит от криков цыганят и сигналов машин… Но с тех пор прошло много времени. Ромиль стал чем-то бо́льшим, чем просто сыном цыганского барона. Пусть не желая того, но он нашел свое предназначение. А главное, теперь он не один, у него есть Патрисия. Мысль о ней обожгла Ромиля, мгновенно заставив позабыть и страх, и боль. Он шагнул к демону и схватил женщину за руку.

— Помоги мне!

— Я не могу вылечить твою руку, — равнодушно отозвался тот.

— Мне не нужна рука! Хочешь, забери другую! Или талант, или душу! Что тебе нужно, то и возьми, только вылечи ее! Вылечи мою женщину!

Не было сил ждать ответа, не было сил отвести взгляд от темных глаз. Демон молчал, и Ромиль, не зная, что делать, встал перед ним на колени. Люди обходили стороной это странную пару, стараясь не прислушиваться, не желая вмешиваться в происходящее. Каждый имеет право на личную жизнь, а если она выйдет за рамки дозволенного, тогда пусть полиция разбирается.

— Я тебя умоляю, вылечи ее! — Ромиль почти кричал, по лицу текли слезы. Последний раз он плакал, когда ему было лет семь. Отец тогда глянул холодно, и сын цыганского барона закусил разбитые в драке губы и вытер слезы. И вот теперь глаза его жгло от соленой влаги, и странно было ощущать слезы кожей взрослого человека. Но Ромилю было все равно. Он готов плакать, просить, умолять: все, что угодно, лишь бы демон помог Патрисии. — Ты же можешь! Она безумна, а я, я люблю ее! Что я должен тебе отдать?

Демон, словно почуяв что-то, поднял голову, и взгляд его ушел вверх. Ромиль тоже посмотрел туда, на окна своей квартиры, и закричал от ужаса.

Патрисия сидела на подоконнике. Так сидят дети зимой, когда болеют. Обхватив руками колени и с отрешенным любопытством глядя на улицу. Только окно было открыто. Услышав крик, Патрисия повернула голову, рассеянно улыбнулась и помахала Ромилю рукой. А потом легко повернулась и свесила ноги, как девчонка, сидящая на школьном подоконнике.

— Останови ее! — Ромиль опять вцепился в руку стоящей рядом женщины. Но демон спросил:

— Зачем? Она ведь так долго этого ждала. Пусть полетит. Не бойся, ей не будет больно.

— Нет! Ты же можешь!

— Да, я могу, но тебе это не понравится.

Оба они взглянули вверх. Патрисия все еще сидела на подоконнике, но больше не смотрела на людей. Взгляд ее был устремлен в небо. Туда, где летают кони, где могут парить люди и дома, которые взмахивают флигелями, как чайки крыльями.

— Все, что угодно, только останови ее! — Ромиль плакал, слезы лились, а он не мог даже сморгнуть их, не мог ни на секунду закрыть глаза, словно только его взгляд удерживал девушку, привязывал ее к тверди земли прочнее, чем какой-то глупый закон всемирного тяготения. Женщина, стоявшая рядом с ним, вдруг отвернулась и побрела прочь. А Патрисия медленно повернулась и опять села, подтянув колени к подбородку. Ромиль бросился в дом. Бегом по лестнице. Дверь ударилась о стену, но он ничего не слышал, кроме грохота собственного сердца. Подбежал к ней, обнял. Она уткнулась головой ему в грудь.

— Как ты могла, как? Не делай так больше, прошу тебя… Я не смог бы жить без тебя.

Не выпуская ее из объятий, он чуть отстранился и взглянул в любимое лицо. Патрисия подняла голову. На Ромиля смотрели темные глаза. И в них не отражался свет. 

Примечания

1

Вечеровский — персонаж романа братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света», 1974 г. В этом же романе изложена теория «гомеостатического мироздания».


home | my bookshelf | | Открывающий двери |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу