Book: Проклятие Пиковой дамы



Проклятие Пиковой дамы

Юлия Алейникова

Проклятие Пиковой дамы

«— Деньги тут не нужны, — возразил Сен-Жермен. — Извольте меня выслушать».

Тут он открыл ей тайну, за которую всякий из нас дорого бы дал.

Пушкин А. С. «Пиковая дама»

Пролог

Княгиня Наталья Петровна с трудом поднялась с кресла. Поправив шаль, отмахнулась от надоедливых приживалок и, стараясь держать спину, прошла к окну.

Снег валит крупными мохнатыми хлопьями, в желтоватом свете фонарей сверкают сугробы, мимо окон лихо промчали чьи-то сани.

Графиня выгнула шею, смутные воспоминания нахлынули на нее, захотелось завернуться в шубу и вот так же пронестись вдоль Невы, навстречу ветру, со смехом и…

Лицо графини недовольно сморщилось, она зябко повела плечами. Отвратительное время — старость. Твои желания еще не умерли, еще теплится огонь в душе, еще живы чувства, но вот твое тело, предательски слабое, уродливое, дряхлое, держит их словно в темнице, заставляя жить тоскливой, скучной жизнью старой развалины. И никакие протирания, никакие румяна и корсеты не могут этого исправить.

Наталья Петровна обернулась к притихшим своим домочадцам и, окинув их привычно суровым взглядом, сухо распорядилась:

— Чаю пускай подают, да собираться надо. Нынче бал у английского посланника. Лиза, со мной поедешь. — Голос ее прозвучал надтреснуто, скрипуче.

Княгиня Наталья Петровна Голицина — прославленная красавица, которой восхищалась не только российская столица, но и французский двор, за которой ухаживал будущий король Англии Георг IV. Княгиня Голицина, кружившая головы самым прославленным мужам своего времени, постаревшая, подурневшая, напудренная, нарумяненная, наряженная по старинной моде, сидела перед зеркалом в будуаре своего роскошного петербургского дворца, глядя с ненавистью на свое отражение.

— Какие прикажете подать драгоценности? — робко спросила из-за спинки кресла ее воспитанница Елизавета Ивановна, держа в руках шкатулку с любимым бриллиантовым гарнитуром княгини.

— Подите все вон, — раздраженно каркнула княгиня, отмахиваясь иссохшей рукой от надоедливой услужливости. — Шкатулку оставь!

Когда все, кланяясь, удалились, Наталья Петровна, отвернувшись от зеркала, открыла старинную серебряную шкатулку, украшенную эмалью и драгоценными камнями, нажала пальчиком невидимую пружину на крышке, и медальон, изображавший Амура в объятиях Психеи, открылся. Под ним скрывалось другое изображение. Юная девушка с пышной высокой прической, украшенной цветами и птицами, в объятиях красавца в напудренном парике.

Княгиня нежно провела по изображению пальцем.

Граф Сен-Жермен и она, еще юная, свежая, сама похожая на нежную розу, украшающую ее прическу.

Выцветшие глаза княгини стали влажными, не то от нахлынувших воспоминаний, не то от старческой слабости. Наталья Петровна Голицина, властная, суровая, крепко державшая в своих руках детей и внуков, никогда не была сентиментальна. Лишь однажды она дала волю своим чувствам, выбрав предметом страсти загадочного, таинственного графа Сен-Жермен. Ходили слухи, что ему известна тайна бессмертия, что он открыл формулу философского камня, что ему подчиняются время и стихии.

Наталья Петровна не знала, правда это или выдумка. Возможно, даже выдумка самого графа. Ей было все равно, она увлеклась мужчиной. Невероятно умным, образованным, бесстрашным, влиятельным, самым замечательным из встреченных ею. К тому же невероятно красивым. Их роман был скоротечен, стремителен, на прощание граф сделал своей возлюбленной подарок. В обществе болтали о том, что граф открыл ей тайну трех карт, это была чистейшей воды выдумка. Но отчего-то этот анекдот был подхвачен всем светом, и теперь буквально каждый ему верил.

Нет. Все было не так. Совсем не так. Не было трех карт.

Наталья Петровна действительно проигралась герцогу Орлеанскому. Сумма была совершенно немыслимой, огромной. Муж отказался платить.

— Не печалься, моя радость, не могу видеть тебя печальной. — Нежно целуя в губы свою возлюбленную, проговорил Сен-Жермен.

— Ты собираешься выплатить мой долг? — высокомерно спросила гордая красавица.

— Нет. Но я кое-что подарю тебе, — беря в свои руки нежную тонкую ладонь, пообещал граф. — Я предлагал тебе в дар бессмертие, ты отказалась. Я подарю тебе век. И кое-что еще. — Граф поднялся, подошел к небольшому бюро, украшенному маркетри, и достал оттуда небольшую серебряную шкатулку, украшенную эмалевыми медальонами. — Любовь моя, я готовил этот подарок как прощальный. Нам скоро суждено расстаться. Эта шкатулка имеет секрет. — Граф нажал скрытую пружину, и овальный медальон, украшающий крышку шкатулки, открылся. — Я заказал этот двойной портрет лучшему парижскому живописцу. Он будет нашей тайной. Ты всегда сможешь взглянуть на него и вспомнить это божественно прекрасное время, что мы провели с тобой.

— Шкатулка очаровательна, и медальон тоже, но как все это поможет мне выплатить долг? — страдальчески вопросила практичная Наталья Петровна. — Ты же не хочешь, чтобы я продала ее?

— Нет, конечно. — Граф нажал на медальон с двойным портретом, и он отскочил, открывая крохотный тайник. — Вот мой главный дар. Шкатулка лишь обрамление. — Граф достал из тайника перстень, довольно простой и грубой работы, с крупным голубым камнем. — Это голубой карбункул. Большая редкость, а кольцо принадлежало самому Гермесу Тресмигисту, древнейшему и величайшему из алхимиков. Он имеет невероятную силу.

Княгиня улыбнулась, с любопытством рассматривая камень. Ее забавляли рассказы графа, Наталья Петровна была слишком практичной женщиной, чтобы верить в них, они всегда были занимательны.

— Этот камень продлит ваши лета, только берегите его! — серьезно проговорил Сен-Жермен. — И еще, этот камень приносит удачу, исполняет желаемое. Он поможет вам вернуть долг. Вы отыграетесь. Но! Есть условие, после этого вы больше никогда не сядете за карточный стол. Запомните. Это важно! Иначе вы потеряете все. Если вы пожелаете, то сможете одолжить этот перстень кому-то, условия будут те же. Только не дарите и не потеряйте, вместе с ним вы потеряете жизнь.

— Вы говорите ужасные вещи, — продолжая любоваться удивительным камнем, проговорила княгиня.

Камень завораживал, словно искрился изнутри, ей даже начало казаться, что в его бездонных глубинах разгорается синее пламя.

— Вы невнимательны, любовь моя, — беря ее за подбородок, проговорил Сен-Жермен.

— Нет, отчего же?

— Запомните все, что я вам сказал. И ни в коем случае не носите перстень слишком часто, он поглотит вас.

Сен-Жермен был прав, она отыграла все, а вскоре они расстались. Княгиня с семьей вернулась в Петербург.

Перстень с голубым карбункулом был так красив, так чудесно сидел на ее пальце, что княгиня почти не расставалась с ним, пока не заметила странной власти, которую он обрел над ней.

Наталья Петровна могла часами любоваться игрой камня, забывая обо всем, очень раздражалась, когда ее отвлекали, стала забывать о своих домашних и светских обязанностях. А еще со временем Наталья Петровна заметила удивительное свойство перстня, сперва события выглядели цепью случайностей, но время шло, и княгине пришлось признать странность происходящего.

С момента появления у нее перстня все затруднения княгини разрешались с удивительной легкостью. Было ли это касаемо карьеры мужа, дел в имении, покупки кареты, или срочной доставки нарядов из Парижа, или болезни детей — все удивительным образом улаживалось. Но… при этом кто-то непременно должен был пострадать. Горничная — обжечь руку, кучер — свернуть шею, скончаться — бедная родственница, живущая в доме. Страдал кто-то, но не княгиня и не близкие ей люди.

Княгиня, зачарованная перстнем, старалась не обращать на эти совпадения внимания, пока однажды, перебирая вещи в поисках важного письма, не наткнулась на шкатулку — подарок графа. Открыв медальон, она взглянула в лицо бывшего возлюбленного, поймала его взгляд, и наваждение, вызванное камнем, мгновенно закончилось. Она сняла перстень, а снимая, впервые заметила надпись, сделанную на обороте перстня по латыни «Ne quid nimis». Княгиня утрудилась перевести. «Ничего слишком», — гласила она.

Больше княгиня перстень не надевала.

Несколько раз впоследствии она одалживала перстень дважды своим любовникам, один раз дальнему родственнику, очаровательному юноше, по неопытности проигравшему в карты все завещанное ему состояние. Все трое не смогли справиться с таинственной силой перстня, они не смогли остановиться. И все трое погибли. Каждый раз княгиня снимала свой перстень с холодного трупа.

Но все это было в прошлом. Ее уже давно не интересовали чужие жизни, красивые мужчины, страсти ее угасли, свет мерк, яркость жизни таяла, приближался неизбежный конец. Но княгиня хорошо помнила обещание Сен-Жермена. Век. Она должна прожить целый век, если не расстанется с перстнем.

Княгиня протянула руку, достала свое сокровище и с трудом натянула на палец. Некогда нежная кожа покрылась морщинами и россыпью безобразных темных пятен, суставы распухли, некогда изящная прекрасная ручка выглядела безобразно.

Княгиня сердито фыркнула и раздраженно сорвала перстень с пальца, когда позади послышался тихий шорох.

— Кто тут еще? — ворчливо спросила княгиня, она не любила, когда ее беспокоили.

Шорох за спиной замер. Княгине стало тревожно. Она зашевелилась в кресле, пытаясь обернуться, свет свечей заметался, окрашивая комнату тревожными всполохами.

Когда она наконец обернулась, лицо мужчины было совсем близко.

— Ох! Это ты! Напугал меня, дуралей, — выдохнула княгиня, откидываясь на спинку. — Зачем явился? Опять денег? Снова проигрался, шалопут? — Внук, молодой, свежий, пышущий жизнью, статный красавец офицер, стоял перед ней, как напоминание о ее собственной дряхлости и увядании. У нее их было много, внуков, внучек, она едва их различала, но этот, сын ее дочери Натальи, решительный, нагловатый, красавец адъютант, был ее любимцем. Внешне он был похож на покойного князя, а вот характером пошел в нее.

— Денег не дам, — сурово повторила княгиня.

— Мне не нужны деньги, — напряженным голосом проговорил молодой красавец.

— А что?

— Перстень. — Он протянул сильную крепкую руку и, разжав старушечью ладонь, вырвал из нее сокровище.

Все тело княгини напряглось, оцепенело, глаза выкатились, последним усилием, едва слышно, она прохрипела:

— Погибнешь!

Глава 1

15 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

— Ну, мужики, что у нас тут? — входя в квартиру, поинтересовался капитан Ушаков.

— У нас колото-резаная рана. Вон покойничек в кресле сидит. — В привычной для себя циничной манере объяснил Толик Жуков.

Убитый действительно сидел в квадратном кожаном кресле, широко расставив ноги, положив руки на подлокотники, свесив на грудь голову. В этой позе было что-то эпическое. Усталый от битв воин почил на завоеванном троне. Капитан Ушаков обожал фэнтези, читал их втайне и очень стеснялся своего мальчишеского увлечения.

— Кто убитый? — отгоняя неуместные ассоциации, строго спросил капитан.

— Колесников Илья Андреевич. Тридцати трех лет. Вот документы. Это его квартира, проживал один. Обнаружила его уборщица, Туманова Екатерина Викторовна. Она всегда по понедельникам приходит. Сейчас сидит в соседней комнате. Пришла, открыла своим ключом, разулась, прошла в кладовку за тряпками и швабрами, достала пылесос, пришла с ним в гостиную, а тут вот. Ну, вызвала полицию, — обстоятельно докладывал Толик. — Криминалист осмотр уже закончил и уехал, вас долго ждали.

— Извини, начальство задержало. Что со свидетелями?

— Пока ничего, участковый с Захаром соседей опрашивают, а я вас ждал.

— Дождался? — сухо спросил капитан. — Ну, тогда давай им на подмогу, а я с уборщицей побеседую.

Екатерина Туманова была женщиной на удивление моложавой, подтянутой, стройной. В облегающих джинсах и светлой футболке, с яркими рыжевато-красными волосами, она смотрелась молодо и привлекательно, и, только присмотревшись к морщинкам на лице, можно было определить ее настоящий возраст, около пятидесяти пяти, может, пятьдесят семь? Или шесть? Гадал капитан, рассматривая свидетельницу.

— Добрый день. Капитан Ушаков, районный следственный комитет.

— Туманова Екатерина Викторовна. Домработница. Точнее сказать, просто уборщица. — Следов слез на лице уборщицы капитан не заметил, скорее потрясение.

— Екатерина Викторовна, как давно вы работаете у Колесникова?

— Года три, меня к нему знакомые сосватали. Его знакомые. Я у них тоже убираю.

— Телефон и фамилию знакомых сообщить можете?

— Разумеется. Филипповы. Телефон тоже можете записать. — Доставая мобильник, предложила Екатерина Викторовна.

— Обязательно, но чуть попозже. Расскажите мне, как вы нашли тело?

— Пришла как обычно, в двенадцать. Илья поздно вставал и не любил, когда я при нем работать начинала. Пришла. Разулась, повесила куртку и сумку на вешалку и пошла за пылесосом.

— Вы не переодеваетесь перед работой?

— Нет. А зачем? Илья мусорил мало, обычная поверхностная уборка много сил не отнимала. Вот если у него в воскресенье вечеринка была, тогда тут бывает, чем заняться, а так… Я к нему два раза в неделю хожу. В пятницу перед выходными и в понедельник, сразу после. В выходные у него иногда компании собираются, гости приходят. Он человек холостой, живет свободно.

— Скажите, а родители у него есть?

— Есть, конечно. Но они отдельно живут. Мы с Ильей нечасто виделись, в основном в день расчетов.

— Хорошо. Вы разделись, взяли пылесос… — напомнил свидетельнице капитан.

— Ну да. Я всегда с пылесоса начинаю. Потом мою санузел, затем пыль вытираю, после влажная уборка. Стираю я по понедельникам, глажу тоже. Ну вот, зашла я в комнату, а там Илья сидит. Сперва я подумала, спит. Может, напился с вечера и заснул.

— А с ним такое раньше случалось?

— Было несколько раз, когда я приходила, а он спал еще. Правда, в кровати. И несколько раз я его заставала с девицами. Но вот чтобы в кресле? Нет, такого не было. Но мне и в голову не могло прийти, что его убили. — Нервно дергая шеей, объяснила уборщица. — Ну, я позвала его сперва, он не реагирует, тогда я подошла, руку на его руку положила, вот сюда, повыше кисти, хотела потрясти, а рука холодная! Тут я сообразила ему в лицо заглянуть, ну, и поняла, поздно уж. Пошла в полицию звонить.

— Не испугались?

— Звонить? А чего мне бояться, я же его не убивала? Зачем мне это? — вскинулась Екатерина Викторовна.

— Я имею в виду покойника, — пояснил свою мысль капитан.

— А! Да нет. Я же медсестра бывшая. В больнице всю жизнь проработала. А тут нашу больницу на капитальный ремонт закрыли, нам перевод предложили в другую больницу. Там корпуса новые отстроили, на окраине где-то. От метро в битком набитом автобусе еще чуть не час трястись туда и обратно. Я подумала и ушла. При такой копеечной зарплате я еще буду полдня на дорогу тратить? А тут мне знакомая предложила в домработницы пойти, у нее свое агентство по найму прислуги. Она еще в няньки предлагала. Но с детьми ответственность большая, и я пошла квартиры убирать. Денег больше, головной боли меньше, да и времени свободного — тьма, — делилась Екатерина Викторовна. — Я себе абонемент в фитнес-клуб купила, в прошлом году в Турцию ездила. А то, что работа не престижная? Зато сам себе хозяин.

— Ясно. Значит, Илью Колесникова вы знали плохо?

— Да, в общем, мы с ним почти не общались. Если у него были ко мне дополнительные поручения, он иногда звонил. В день расчетов два раза в месяц виделись, ну, и было несколько раз, когда он болел, ну, и вот те разы, когда я его с девицами застала и когда он на работу проспал.

— И все же, что вы можете о нем рассказать, иногда вещи и квартира человека сообщают о нем больше, чем он сам в разговоре поведает.

— Вот тут вы правы. Но это обычно, если люди семейные. Хотя… — Уборщица задумалась. — Знаете, мне кажется, у Ильи в последнее время появилась постоянная девушка.

— Почему вам так кажется?

— Ну, во-первых, давненько у него не было воскресных вечеринок. Гости бывают, но вот как раньше, чтобы бутылки по всем углам, чьи-то бюстгальтеры на люстрах, гора грязных бокалов по всей квартире, размазанные по полу закуски, такого больше нет. А вообще посмотрите вокруг, квартира большая, но мрачная, все серо-черное-белое, неуютное, никаких декоративных мелочей, только те, что дизайнеры расставили после ремонта. Вещей личных минимум. Все рабочие документы на работе, дома только одежда, пара книг и ноутбук. Все. Тоска, скука. По мне, так ему давно пора снова жениться.

— Снова? А он уже был женат?

— Да. У него и ребенок есть. Только он им не особо интересовался. Так алименты платил и все.

— Откуда вы знаете?

— Ну, за три года я ни разу ребенка не видела, и игрушек в доме тоже не видела, даже не знаю, мальчик это или девочка, даже фотографий он мне ни разу не показывал. Не хвастался, мол, мой вчера на соревнованиях первое место занял, или у дочки вчера концерт был, она в хоре поет. Согласитесь, для любящего родителя — это нонсенс. Но вот его разговор с бывшей женой по поводу денег я слышала.



— И какого рода это был разговор?

— Как я поняла, он задержал выплату алиментов, а во второй раз она просила у него денег то ли на какую-то вещь, то ли на поездку. Он отказывал, а она его упрекала, что он никудышный отец. Чем тот разговор закончился, не знаю. Как зовут бывшую жену, тоже.

Очень любопытный тип Илья Колесников, и определенно неприятный. Сам капитан Ушаков не был идеальным отцом, но мальчишек своих обожал, готов был ради них наизнанку вывернуться, родительский инстинкт в капитане был наиболее сильно развит, даже сильнее инстинкта самосохранения. А потому он окончательно и бесповоротно невзлюбил покойного Колесникова, тот был подлецом и эгоистом и, по большому счету, получил по заслугам.

— Еще что-то можете добавить о покойном?

— Еще? Мне кажется, он любил играть в карты, — задумчиво проговорила уборщица.

— Почему?

— В доме больше нет игр, а карты есть.


— Ну, что там у вас по этому убийству на Кирочной улице? Разобрались? — поднимая голову от бумаг, спросил полковник Тарасов, глядя на свою «банду», как он ласково, по-отечески называл сотрудников следственного отдела.

— Георгий Владимирович, да когда бы мы успели, его же только вчера грохнули, точнее, позавчера. А вчера мы его осматривали, — воззвал к совести начальства, бесстрашный в своей этической недоразвитости, Толик Жуков.

— Жуков, вы как с руководством разговариваете? — тут же вскинул убеленную сединой голову полковник. — Напоминаю, вы на службе, а не на танцах, и я вам не девушка. Впрочем, мало какой девушке придется по душе ваша развязность. Никита Александрович, я вам советую больше времени уделять воспитанию молодых сотрудников, а то за отдел стыдно. Они же с людьми работают, это же недопустимо! — обратил он укоризненный взор на капитана Ушакова.

— Извините, Георгий Викторович, буду уделять, — покладисто и охотно согласился капитан, зная, что если с полковником не спорить и не упираться, объясняя, что у них в отделе хронический завал, и что ему не то, что сотрудников, родных сыновей воспитывать некогда, тот о выданном распоряжении минут через десять забудет и вспомнит не раньше, чем Толик в следующий раз рот раскроет. Вывод, надо держать Толика подальше от начальства. Потому, как молчать он не умеет, а перевоспитывать его бессмысленно, уже пытались.

— Ну, вот и хорошо. Докладывайте, что там у вас.

— По заключению эксперта, удар тонким колюще-режущим предметом был нанесен точно в сердце. Смерть была мгновенной. Никаких следов борьбы, никаких следов присутствия постороннего в квартире обнаружено не было. Смерть наступила четырнадцатого апреля, предположительно, с двадцати трех часов до двух часов ночи пятнадцатого апреля. Следов взлома на двери не обнаружено. Орудия убийства тоже. Свидетелей найти пока тоже не удалось. Дом новый, заселен только наполовину, жильцы друг друга знают плохо.

— А консьерж?

— Нет там консьержа. Есть видеонаблюдение, но оно, оказывается, неделю как не работает, управляющая компания ждала мастера еще три дня назад, он не пришел, а второй раз забыли вызвать, в общем, никому нет дела до этого видеонаблюдения, — махнул рукой капитан Ушаков. — Жильцы не жалуются, и ладно. А жильцы просто понятия не имеют, что оно не работает. Так что заходи кто хочешь, делай чего хочешь. Ну, правда, территория и подъезд закрыты, так просто, конечно, не пройдешь, хозяин квартиры должен открыть дверь.

— Значит, убитый знал своего убийцу, — заключил полковник.

— Ну да. Или убийца прикинулся службой доставки или соседом, который ключ забыл. — Подкинул ему еще несколько версий капитан Ушаков. — В общем, Георгий Викторович, вариантов множество, — печально заключил он, с намеком, чтобы начальство с них много не спрашивало.

— Ну, вот видишь, значит, скучно не будет, — перевернул на свой лад полковник. — Так что, бойцы, вперед на баррикады. Все свободны. Плешаков задержись, расскажи, как у тебя с делом Семенова продвигается.

«Что же с этим Колесниковым делать? — размышлял капитан, стоя в пробке на Лесном проспекте. — Хоть бы какая зацепка, пальчики, окурок в пепельнице, любопытная соседка-пенсионерка с ворохом сплетен. Нет ничего. Нет, пальчики, конечно, есть, их немало накопилось с пятницы по понедельник, именно столько времени прошло между визитами уборщицы, но чьи это пальцы? Самого Колесникова, уборщицы, его родителей, друзей? Предстоит еще выяснить. Придется долго и муторно расспрашивать родственников, коллег, приятелей, разыскивать любовницу.

Есть, конечно, шанс, что бизнесмена Колесникова заказали конкуренты, но, во-первых, он был не того полета птицей, во-вторых, сейчас не девяностые, чтобы всех мочить направо и налево. А вот удар нанесен мастерски. Такое нечасто увидишь».


— Илья был таким хорошим мальчиком. Учился всегда хорошо, спортом занимался, в теннис играл, плавал. У него даже грамоты есть, — глядя на капитана с бездонной собачьей тоской в глазах, рассказывала Наталья Алексеевна, мать Ильи Колесникова. — И университет окончил очень успешно, потом вот с приятелем занялись бизнесом. Я, честно говоря, всегда была против, лучше бы он на государственное предприятие устроился. Или в крупную фирму. Но Илюша всегда говорил, что хочет быть независимым человеком. А вот теперь… — То и дело шмыгая носом и сморкаясь, говорила Наталья Алексеевна. — А сколько у него всегда друзей было! Он был очень добрый общительный человек.

— А семья у него была? Жена, дети? — холодно глядя на Наталью Алексеевну, спросил капитан. Как бы она не расписывала сыночка, но он-то знал, что на самом деле представлял собой покойный.

— Конечно. Илюша был женат, но сейчас они в разводе. Понимаете, это был очень ранний брак, они с Полиной тогда как раз университет оканчивали, оба еще толком на ногах не стояли. А тут Полина забеременела, те родители стали настаивать на браке. Я, конечно, с самого начала понимала, что долго их союз не продержится, …

— А почему?

— Ну, как же, такой возраст. Илюша и погулять еще толком не успел, а тут сразу такая ответственность, ребенок.

— Я тоже в этом возрасте женился, и Илья у нас сразу родился, справились как-то, — буркнул сидящий чуть в стороне Андрей Сергеевич Колесников.

— Андрюша, ну тогда же совершенно другая жизнь была. — Укоризненно взглянула на него жена. — А ребята все равно разошлись через два года. Нет, вы только не подумайте, Илья Полине помогает, алименты хорошие выплачивает, ну, и мы со своей стороны, чем можем… Только у нас возможности, конечно, не большие, мы обычные служащие, — словно извиняясь, проговорила Наталья Алексеевна.

Капитан молча выразительным взглядом окинул комнату. Супруги жили в старом доме недалеко от Мариинского театра, высоченные потолки, пышная лепнина, наборный паркет, все в изумительном состоянии.

«Реставраторов небось нанимали», — предположил капитан. Мебель исключительно старинная, на стенах картины, на постаментах скульптуры, на камине огромные часы, кажется, даже позолоченные, и уж совершенно точно старинные и жутко дорогие. Вообще квартира скромных служащих больше смахивала на какой-нибудь дворец. Если и не царский, то уж великокняжеский точно.

— О, — заметив выразительный взгляд капитана, проговорила Наталья Алексеевна. — Вы об этом? Дело в том, что мой покойный отец десятилетиями коллекционировал предметы искусства, но к нам с мужем все это не имеет никакого отношения, и квартира и все вещи принадлежат маме. Мы с мужем всю жизнь трудились, я преподаю музыку, а муж работает инженером. А все это, — она обвела комнату широким жестом, — не имеет к нам никакого отношения.

Откуда-то сбоку раздалось едва слышное покашливание.

Капитан обернулся и взглянул на сидевшую в кресле у окна крепкую старуху с газетой в руках. Коротко стриженные на молодежный манер седые волосы, решительный нос, прямые плечи и плотно сжатые губы. Вся она была четко очерченная, выразительная. На лице старухи, обращенном к Наталье Алексеевне, читался плохо скрытый сарказм.

Мать Натальи Алексеевны и бабушка Ильи Колесникова являла собой фундаментальный типаж русской женщины. Волевая, решительная, из той породы, что в горящие избы шагают. И было совершенно очевидно, что собственная дочь с ее присюсюкиваниями одобрения в бабуле не вызывает.

— А что касается Илюшиного неудачного брака, так теперь у нас хоть Ванечка есть! — не обращая внимания на мать, продолжала Наталья Алексеевна.

Но капитан краем глаза на старуху взглянул и заметил, как она брезгливо скривила губы. Ясно, прежде внук не нужен был, обуза для всех, а теперь вот «хоть Ванечка есть». Лицемеры.

— Мы все надеялись, что Илюша создаст новую семью, найдет себе достойную пару. — «Вот как «достойную», — отметил в очередной раз про себя капитан, семейство Колесникова ему не нравилось.

— Как-то устроит свою жизнь, — продолжала сетовать Наталья Алексеевна, — но у него отчего-то не складывалось. Илюша очень много работал, был очень ответственный, очень целеустремленный, да и женщины, наверное, подходящей не встретилось…

— Раздолбай он был и эгоист, — не выдержав, сказала, как отрубила, бабуля, откладывая в сторону газету. — И нечего дифирамбы петь, Наташа. Не на панихиде.

— Мама!

— Полиции не нужны твои выдумки. Они убийцу ищут, а не характеристику для выезда за границу составляют. А то, трудолюбивый, морально устойчивый, ответственный, политически грамотный. Не был он таким, — резко, твердо проговорила бабуля. — Был он легкомысленным раздолбаем, эгоистом и бабником, как и большая часть его успешных приятелей. Жил в свое удовольствие, ни о ком не беспокоился. Но, правда, и плохого никому не делал. Злым, завистливым не был. Не подличал, не пакостил. Может, прожил бы подольше, еще повзрослел бы, человеком стал.

— Спасибо, — благодарно кивнул капитан.

— Вы найдете того, кто это сделал? — С надеждой взглянула на него Наталья Алексеевна.

— Непременно.

Глава 2

28 августа 1955 г. Ленинград

— Здравствуй, Анюта! — Николай Васильевич вошел в комнату жены, неся в руках большой букет полевых цветов.

Анна Петровна радостно обернулась на голос мужа. Коля обожал сюрпризы. Вот и сегодня явился совершенно нежданный. Их часть уже неделю как отправилась на учения на какой-то дальний полигон, и она не ждала мужа раньше следующей пятницы. И вот, пожалуйста.

Анна Петровна поправила съехавший с плеча шелковый, отделанный кружевом, пеньюар и, грациозно изгибая тело, поднялась навстречу мужу.

— Доброе утро, соскучился ужасно. — Целуя ее в щеку, признался Николай Васильевич. — А это тебе в честь премьеры. — Протягивая жене букет и большой тяжелый сверток, проговорил полковник Щербатов. — На счастье!

— Что это? — Нетерпеливо разворачивая плотную сероватую бумагу, пробормотала Анна Петровна.

Анне Петровне, Анюте, было чуть за тридцать, высокая, с пышной грудью и царственной осанкой, роскошными каштановыми волосами, она была редкой красавицей и признанной звездой Ленинградской оперной сцены. Муж — полковник Николай Васильевич Шербатов — обожал свою Анюту, баловал, гордился ею, а она как должное принимала его поклонение.

— Боже, какая прелестная шкатулка! Коля, откуда? — разглядывая серебряную, украшенную эмалью шкатулку, восторженно спросила Анна Петровна.

Шкатулка была удивительно красива. Тонкая старинная работа, потемневшее от времени серебро, яркие свежие краски эмали, изящный рисунок. Анна Петровна не была тонким ценителем, но даже ей было понятно, что шкатулка невероятно дорогая и очень старая.

— Купил по случаю, — улыбнулся Николай Васильевич. — И кстати, взгляни вот сюда. Видишь вензель? Эта шкатулка принадлежала княгине Голициной. Той самой, что стала прообразом пушкинской «Пиковой дамы». Так что подарок со смыслом.

— Потрясающе! Где ты ее достал? — вертя шкатулку в руках, вдыхая ее запах, разглядывая завитушки серебряных листьев и стеблей, спросила Анна Петровна.

— Я же сказал, купил по случаю. Кстати говоря, моя мать была в родстве с родом Голициных.

— Что?

— Ну да. Моя прабабка была Строгонова, а одна из дочерей княгини Голициной вышла замуж за графа Строгонова, так что…

— Почему ты мне никогда об этом не рассказывал? — чуть обиженно спросила Анна Петровна, глядя на мужа.

— Потому что о таких вещах говорить не стоит.

— Так ты, выходит, граф? — в восторге воскликнула Анюта, глядя на мужа.

— Нет. Я обычный советский гражданин, — спокойно возразил ей Николай Васильевич. — А князей и графов у нас еще в восемнадцатом году отменили, некоторых расстреляли. Так что, будь добра, никому, пожалуйста, об этом не рассказывай. Ни Галочке, ни Капочке, ни Софочке. Никому. Иначе следующая твоя премьера может пройти за полярным кругом. Это в лучшем случае. — Под конец голос мужа звучал угрожающе холодно, так что у Анны Петровны даже мурашки по коже пробежали, она с испугом взглянула на Николая Васильевича. Но он уже улыбался ей, и холодный ужас отступил.

— Конечно, я понимаю, — попыталась улыбнуться в ответ Анюта.

— Ну, дорогая, — легонько чмокнув жену в нос, проговорил Николай Васильевич, — мне пора. Водитель ждет.

— Но ведь на премьере ты будешь?

— Разумеется. Хорошего тебе дня.

Николай Васильевич уехал, а Анна Петровна осталась рассматривать чудесную шкатулку.

— Анна Петровна, уже десять, на репетицию опоздаете. — Заглянула в комнату Глаша, домработница Щербатовых.

— Ой, Глаша, как ты меня испугала! — Сердито обернулась к ней Анна Петровна. — Еще и волосы зацепились. Завтрак готов?

— Накрыто давно. Кофий уже стынет, шли бы.

— Сейчас, сейчас иду. — Анна Петровна пыталась распутать зацепившуюся за завиток серебряного листочка тонкую прядку, когда раздался тихий щелчок, и круглый эмалевый медальон на крышке шкатулки открылся.

Сердце Анны Петровны затрепетало от любопытства. Внутри на эмалевом медальоне были изображены кавалер и дама в напудренных париках с искусственными улыбками на лицах. У дамы был чуть длинноват нос, у кавалера был маленький кукольный ротик. Полюбовавшись этой пасторалью, Анна Петровна, забыв о завтраке, принялась внимательно изучать шкатулку, пытаясь открыть и другие медальоны, но ничего не получалось.

— Анна Петровна, опоздаете. — Снова заглянула в комнату Глаша.

— Сейчас, сейчас, — отставляя в сторону шкатулку, проговорила Анна Петровна, поднимаясь, и напоследок нажала пальчиком на медальон с дамой и кавалером. Изображение с едва слышным щелчком открылось.

— Невероятно! — обрадовалась Анна Петровна, заглядывая в небольшой тайник.

Перстень грубоватой работы с большим мутным голубовато-синим камнем был невероятно красив, а голубовато-синий камень словно завораживал, притягивал взгляд, открывая бездонные искрящиеся глубины.

Вот это подарок! Николай и сам, наверное, не представляет, что ей подарил. А, может, и продавец не знал о секрете шкатулки? Ведь она обнаружила тайник случайно.

Надев на палец кольцо, оно скользнуло на него легко, словно было сделано по заказу, счастливая Анна Петровна отправилась завтракать.

— Ну, теперь точно опоздаете, — ворчала Глаша, демонстративно протиравшая листья фикуса возле окошка. — Давно уже одеваться надо, о чем только думают. И это перед самой премьерой!

— Глаша, помолчи, я сейчас быстро, — прервала ее охи Анна Петровна, у нее было прекрасное настроение, и испортить его не могла даже Глаша.

И все же в театр Анна Петровна, несомненно, опоздала бы. Но, когда она, постукивая каблучками, спешила к автобусной остановке, то и дело поглядывая встревоженно на наручные часики, ее окликнул сзади знакомый голос. Не обернуться было невозможно. На тротуаре стояла Капа Одинцова в роскошном брючном костюме, ее муж только что вернулся из-за границы.

— Здравствуй, Капочка! — крикнула на бегу Анна Петровна, помахав ручкой.

— Куда ты так торопишься? Постой же! — Капа определенно спешила за ней, пришлось остановиться.

— Извини, я страшно в театр опаздываю. — Нервно высматривая, не покажется ли в конце улицы автобус, проговорила Анна Петровна.

— Ну, так какие проблемы? Пойдем я тебя подвезу. Костик сегодня дал мне машину, так что, подруга, тебе повезло. — Беря Анну Петровну под руку, весело сообщила Капочка. Они с мужем проживали этажом ниже, и Капа была близкой приятельницей Анны Петровны.

— Поехали, Володя, — устраиваясь на мягком сиденье, распорядилась Капочка. — Ну, что у тебя в театре? Как репетиции?

— Ой, пока вроде все в порядке, — вздохнула Анна Петровна.

— А что может быть не в порядке? — проявила дотошность Капочка.

— Ну, замдиректора наш, Бельский, ну, помнишь, я тебе рассказывала, пытается на мою партию пропихнуть эту выскочку Леночку Леденеву, — пожаловалась Анна Петровна.

— Кто такая?

— Его пассия. Моя дублерша, во втором составе поет. Без году неделя в театре, а уже метит премьеру петь! Интриганка!



— Ну, что тебе волноваться? Ты же у нас звезда, тебя весь город знает.

— Знает. Только этот Бельский — такая хитрая бестия, к тому же у Леденевой голос.

— У тебя тоже голос.

— Не знаю. Он бегает по театру и на всех углах кричит, что пора смелее молодежь выдвигать и что у меня и без того слишком большая нагрузка, — вздохнула Анна Петровна, натягивая перчатку. — Ну, спасибо, что подвезла.

— До встречи на премьере, и не вешай нос. В конце концов, твой Николай может этого Бельского вызвать на дуэль, и дело с концом, — легкомысленно усмехнулась Капочка. У нее не было проблем по службе, она никогда нигде не работала.

— Добрый день, Анна Петровна.

— Добрый день, Игорь Константинович.

— Добрый день.

— Желаю здравствовать.

— Приветствую, Анна Петровна.

— Добрый день, Юрий Леонидович.

— Анька, пляши! — заглядывая к Анне Петровне в гримерку, заговорщицким шепотом проговорила ее подруга Зина Барышева и, прикрыв за собой плотно дверь, сообщила: — Анька, Бельского сегодня ночью с приступом гнойного аппендицита «Неотложка» в больницу увезла! Уже прооперировали, сейчас в реанимации лежит!

— Да ты что? — ужаснулась Анна Петровна. — Не умрет хоть?

— Нет, конечно. — отмахнулась Зина. — Я вообще не про то! Леденева, как узнала, тут же к нему в больницу понеслась! Да ее не пустили, к тому же там жена дежурит! В общем, до субботы он с койки точно не встанет! Леденева с кислой миной в театр вернулась, сейчас у себя в гримерке сидит, слезы льет, а тебе плясать надо! Премьера твоя! — И Зина, чмокнув подругу в щеку, упорхнула.

«Какой сегодня удивительно везучий день, — пряча улыбку, размышляла Анна Петровна, спеша на сцену. — И Коля приезжал, и подарок. И в театр не опоздала, и Бельский в больницу слег. Все одно к одному!»

— Анна Петровна, вы сегодня необычайно хороши, просто глаз не оторвать, — шепнул ей на ушко Герман — Вадим Яузов, ловелас и пижон, лучший драматический тенор театра. Девицы после спектаклей за ним толпой маршируют, только что на руках не носят.

— Спасибо, Вадим Григорьевич, — прохладно улыбнулась ему Анна Петровна.

— Итак, товарищи! Все готовы? — окликнул их из зала режиссер. — Соберитесь, мои дорогие, до премьеры считаные дни, завтра прогон. Георгий Иванович, будьте любезны, вторая картина, Лиза и Герман.

— Ань, что это у тебя за колечко на пальце? Боже, какая роскошь! — воскликнула восторженно Зина, разглядывая перстень, найденный Анной Петровной в шкатулке. — Откуда? Неужели Николай? Слушай, он же, наверное, сумасшедших денег стоит? — вертя руку подруги и любуясь перстнем, расспрашивала после репетиции Зиночка.

— Ну, конечно, Коля. — Отбирая руку, улыбнулась Анна Петровна. — Кто же еще?

— Везет тебе. И партии у тебя в театре, и муж обожает. Счастливая ты, Анька.

— А тебе не везет? Муж тебя не обожает, и партий тебе не дают? — укоризненно заметила Анна Петровна, удаляясь за ширму.

Репетиция уже закончилась, и Зина зашла в грим-уборную поболтать с подругой.

— Обожает. Только не сравнивай моего Льва Владиславовича с твоим Николаем, — кисло возразила Зина.

— Зина!

— А что, Зина, Зина? Знаешь, сколько ему в этом году стукнет? Пятьдесят семь. Я же, когда за него замуж выходила, совсем зеленой девчонкой была. Приехала из своей деревни в большой город, глаза по пятаку. А когда он нас с ребятами из группы первый раз к себе домой пригласил, я чуть от восторга не умерла. Все глазела по сторонам и понять не могла, куда попала, толи в музей, то ли во дворец. Лев тогда еще ничего был, осанка, шевелюра, народный артист. В ресторан меня приглашал, в театры, за кулисы водил, все его знали, всюду его встречали. Букетами заваливал. Конечно, я не устояла. Мне новая жизнь чудесным сном казалась. Влюбилась дуреха по уши, а когда он меня замуж позвал, в свое счастье поверить не могла.

— Ну, и что же случилось? Букетов не хватает? — с легкой насмешкой спросила Анна Петровна.

— Букетов как раз хватает, — вздохнула Зина. — Мужика не хватает настоящего. У нас же как утро начинается? С нытья, охов да вздохов. «Ох давление, ох печень, ох эти недоброжелатели, ох у меня язва откроется. Зина, скажи Дарье Степановне, пусть так посудой не гремит, у меня нервы. Скажи Толику, пусть не шумит, у меня сердце. Вы меня до инфаркта доведете». Я сижу и иногда думаю, и когда он у тебя уже случится, инфаркт этот.

— Зина! — с укоризной воскликнула Анна Петровна.

— Что, Зина? Мне тридцать шесть, я, молодая баба, в сиделку превратилась. То ему таблетки, то ему капли. Надоело. За мной один человек ухаживает, — добавила она после короткой паузы. — Молодой, интересный. Вот думаю, не закрутить ли мне с ним? А?

— Зина, как тебе не стыдно? Лев Владиславович — замечательный человек, в тебе души не чает, у вас же Толик растет!

— Ах, боже мой! — театрально всплеснула руками Зина, закатив глаза. — Точно закручу. Вот только наши наверняка Леве донесут. Сама знаешь, какой у них глаз зоркий, наверняка пронюхают и доложат. Он скандалить начнет, истерику закатит со слезами… — с отвращением проговорила Зина. — Слушай, а может, мне твоего Николая отбить?

Анна Петровна только рассмеялась. Во-первых, Зина ни за что так не поступит, а во-вторых, Коля ее так любит, что никакой Зине отбить его не удастся.

— Ладно, подруга, поехали ко мне в гости, посидим, коньячку выпьем, о жизни поболтаем, — предложила Зина, надевая перед зеркалом шляпку. — Мой сегодня целый день в консерватории, а Толик во Дворце пионеров. Авиамоделированием увлекся.

— Слушай, я всегда хотела спросить, а почему вы его в музыкальную школу не отдали?

— Ну, уж нет. Пусть настоящим мужиком растет, — твердо проговорила Зина, беря со столика сумочку. — Ну, так что? Едем?

— Нет, Зинуль, прости, устала.


Премьера прошла с ошеломительным успехом.

Еще перед началом спектакля, осматривая из-за кулисы зал, Анна Петровна убедилась, что правительственная и директорская ложи полны. Первые ряды партера заняты, она отыскала глазами Колю, он сидел рядом с командующим военным округом генералом Горностаевым и его супругой. Красивый, подтянутый, он беседовал с сидящей справа от него дамой в мехах, с безвкусно накрашенным лицом и немодной укладкой.

Анна Петровна еще раз окинула взглядом зал. Даже на галерке не было ни одного свободного места. Еще бы, новая послевоенная постановка «Пиковой дамы», молодой, подающий надежды режиссер, сегодня в театре собрался весь музыкальный Ленинград.

— Анна Петровна, пора. Скоро третий звонок, — окликнула ее помощник режиссера Василиса Егоровна.

— Да, да. Уже иду.

После первой же картины — бурные овации. Вадим Яузов был в голосе, их дуэты звучали великолепно. Анна Петровна, забыв о зрителях, о сидящем в зале Николае, полностью отдалась музыке Чайковского и чувствам бедной обманутой Лизы. Она жила, страдала и пела так, что многоопытная, немало повидавшая на своем веку Василиса Егоровна расцеловала ее после объяснения с Германом.

Восторг! Полный восторг!

Три карты, три карты. Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!

Зал рукоплескал! Их восемь раз вызывали на поклон. Сцена была завалена цветами, самый роскошный, конечно, был от Николая. Он с генералом Горностаевым и его супругой заходил к ней в антракте, но она была слишком возбуждена. Они восхищались, восторгались, но Анна Петровна была словно в тумане, к счастью, они быстро ушли. Но вот теперь, теперь она готова принимать поздравления, комплименты, овации. Она счастлива! Счастлива!

Поздравления коллег, работников сцены, гримеров, костюмеров, музыкантов, захлебывающийся от счастья и первого успеха режиссер, бурлящий восторгом худрук…

— Товарищи, не расходимся, сейчас состоится торжественный банкет! Всех прошу! Всех прошу!

В свою гримерку Анна Петровна летела, словно на крыльях. Ах, какое восхитительное чувство! Легкость, счастье, восторг…

Она опустилась в кресло, взглянула в зеркало на свое сияющее лицо, прижала к нему букет алых роз и беззаботно рассмеялась. Но тут вдруг что-то щелкнуло, свет в комнате погас, а по ее шее скользнул тонкий холодный шнурок.

— Кто здесь? Что это? Что так…


— Это вы нашли убитую? — строго хмуря брови и неуютно оглядываясь по сторонам, поинтересовался следователь Кузьменков Афанасий Степанович.

В театре следователю не нравилось. Они сидели в кабинете замдиректора театра, просторном, украшенном лепниной, обставленном дорогой старинной мебелью, с бархатными шторами на огромных окнах. За дверью толпилось руководство театра, в буфете возле накрытых банкетных столов сидело руководство города. Убийство было громкое. Совершено, можно было сказать, с вызовом, в присутствии первых лиц горкома, исполкома и прочих учреждений. В битком набитом народом театре. И ведь убили не абы кого, а солистку! Она, можно сказать, отпеть не успела, рот закрыть, а тут вам, пожалуйста.

Ну, вот что за напасть? В театре тысяча с лишним человек находилось во время убийства, искать среди них убийцу — все равно, что иголку в стоге сена. А ему до пенсии всего ничего не хватало, чтобы еще из органов поперли за профнепригодность.

Ох, грехи наши тяжкие.

Афанасий Степанович неприязненно взглянул на сидящую возле стола расфуфыренную артистку.

— Значит, убитую нашли вы?

— Да, — кивнула Зина, закидывая ногу на ногу и не без кокетства глядя на следователя. Старого сморчка, обрюзгшего и совершенно не интересного. Но таким уж легкомысленным существом была Зинаида Барышева, что, видя представителя мужского пола, пусть и самого непрезентабельного, не могла удержаться от кокетства.

— Расскажите.

— Ну, сегодня у нас была премьера. Собралось много важных гостей. Премьера прошла с большим успехом, после спектакля был назначен банкет…

— Все это нам уже известно, переходите непосредственно к делу, — сухо прервал ее следователь.

— Гм! — дернула плечиком Зина. — Уж куда ближе. Все уже собрались, стали поднимать тосты, а Ани все нет.

— Кого?

— Анны Петровны Щербатовой. Убитой, — чуть не по слогам, как для тупого, повторила артистка. Тоже мне, фифа.

— Дальше.

— Я вызвалась за ней сходить.

— Почему вы?

— Ну, мы подруги, и вообще… Директор попросил, я и пошла.

— Ясно. Дальше.

— А дальше я пришла, постучала, открыла дверь, а там Аня. Вся синяя, глаза навыкате, цветы по полу рассыпаны. Я закричала. Сперва уборщица прибежала, потом рабочий сцены, а затем уже все остальные. Что было дальше, не знаю, меня увели в дирекцию валерьянкой поить.

— Когда вы шли в грим-уборную, ничего странного не заметили? Может, встретили кого?

— Нет.

— А в самой гримуборной было что-то необычное?

— Кроме мертвой Ани? — иронично уточнила артистка. — Да я, когда Аню увидела, чуть в обморок не грохнулась. Что еще более странное я могла увидеть, по-вашему?

— Ладно. Кто, по-вашему, мог это сделать?

Тут дверь в кабинет открылась, и в нее ужом проскользнул сотрудник милиции, что-то пошептав следователю на ухо, так же бесшумно удалился.

— Так что вы думаете? — повторил свой вопрос Афанасий Степанович.

— Откуда мне знать? Я все это время на банкете была.

— А кто из присутствующих отлучался с банкета?

— Откуда же мне знать? Видели, сколько там народу? Да я половину и знать не знаю, и все они ходили, двигались, толкались туда-сюда. Кто же в этой толчее разберет, кто, где был и куда выходил?

— А в каких отношениях убитая состояла с Вадимом Яузовым? — прищурив глаза, резко спросил Афанасий Степанович.

— С Яузовым? В нормальных, — пожала равнодушно плечами Зина. Плечи ее сегодня были оголены, а шея украшена ниткой жемчуга. Наследство, доставшееся от мужниной прабабки.

— А вот, по моим сведениям, у Щербатовой с Яузовым был роман. — Сделал ход конем Афанасий Степанович.

— Да? И кто вам наболтал такую глупость?

— Эти сведения нам сообщила артистка Леденева.

— Мм. А артистка Леденева не сообщила, что она ненавидела Аню, мечтала занять ее место. Спала с заместителем директора в надежде, что тот снимет Аню с премьерного спектакля и отдаст ее партию Леденевой. И, кстати, об этом знает весь театр. А что касается Вадима, так он волочился за всеми артистками театра, и оперными, и балетными. Но без всякой цели, так, по привычке. А романы заводил только со своими многочисленными поклонницами, влюбленными и бескорыстными.

— А что, он разве не женат? — полюбопытствовал Афанасий Степанович.

Он знал, что театральный мир — это разврат и бесстыдство, но то, что рассказывала Барышева, не укладывалось ни в какие рамки.

— Ну, отчего же. У него имеется жена Клава и трое отпрысков. Жена в нем души не чает. Холит его, лелеет. Посвятила ему всю свою жизнь. Он еще спит, а она уже на кухне готовит ему завтрак и подает в постель, потом делает ему массаж, маски для лица, кормит обедом и везет в театр на репетицию. У них имеется машина, но Вадим так и не научился водить, водит Клава. Потом встречает его с репетиции, привозит на спектакль, обеспечивает ему здоровое пятиразовое питание, следит за его гардеробом, даже носки ему гладит. Сумасшедшая. А самое главное — она совершенно не замечает, что творится у нее под носом. Прежде отдельные доброжелатели пытались ей открыть глаза на похождения Вадима, но она свято верит в его непогрешимость. Теперь все рукой махнули.

— Вот как? Ну, а что же гражданка Леденева? Она отлучалась с банкета?

— Понятия не имею, я же за ней не следила!

— Подпишите протокол и можете быть свободны, если вспомните какие-то детали, звоните. — Подсунул Барышевой исписанную скупым казенным почерком бумажку Афанасий Степанович. — Постников, пригласи Леденеву, а потом мужа убитой.

Зинаида поднялась со стула и покинула кабинет, покачивая обтянутыми бордовым шелком бедрами. Она не теряла присутствия духа и выдержки даже в самых трагических ситуациях. После того как в сорок первом году у Зины на глазах расстреляли отца, мать и старшего брата, никакие убийства не могли выжать слезы из ее глаз.


— Ну что, Афанасий Степанович, как там, в театре, разобрались, кто артистку задушил?

— Да ты что, Сергей Матвеевич? Да там такой Содом с Гоморрой, что за год не разберешься! Тысяча человек народу и каждый друг в дружку пальцем тычет.

— Ты мне это, Степаныч, заканчивай, «за год»! Какой год, когда убийство, можно сказать, на глазах у партийного руководства города совершено. Ты это понимаешь? — промакивая лоб огромным клетчатым платком, строго спросил полковник Летунов.

— Да я-то понимаю, только и ты меня пойми. Годы мои уже не те, не раскрыть мне этого дела. Опозорюсь только на старости лет. А у меня пенсия не за горами. Так что назначай на это дело молодежь. Пускай поработают.

— Ты что это придумал, майор? Что значит, не справлюсь, назначай? Это что еще за настроение? Тебе это дело поручено, мы тут, между прочим, не в пансионе благородных девиц! Это я желаю, это не желаю. У нас приказ. Не забыл, что это такое? — Грозно свел брови полковник.

— Я, Сергей, о том, что такое приказ не забыл, всю блокаду на посту, и ты это не хуже меня знаешь, — с ноткой обиды припомнил Афанасий Степанович. — А только это дело я все одно вести не буду. Меня вон на обследование лечь давно уговаривают, да я все отказываюсь. А теперь вот лягу. Так что решай, по-хорошему мне уйти, или… — не договорил Афанасий Степанович, но глаза от полковника отвел.

— Эх, Афанасий, подвел ты меня, в такой момент подвел, — укоризненно проговорил полковник.

— Ну, уж прости, состарился.


— Николай Васильевич, да как же это? — Заливаясь слезами, уткнувшись лицом в старенький застиранный передник, в который раз спрашивала Глаша. — Кто ж это посмел? У кого рука поднялась? Такая молодая, красивая, жить да жить… Ладно бы война, а то…

Николай Васильевич сидел за столом, сложив перед собой сомкнутые в замок руки, и, казалось, вообще не слышал домработницу. Его посеревшее, осунувшееся после бессонной ночи лицо застыло, словно каменное изваяние. Он сидел, как надгробный памятник, неподвижный, скорбный, безучастный.

За окном серое рассветное небо, казалось, скорбело вместе с ним.

— Глаша, — очнулся от своего безучастия Николай Васильевич, — скоро похороны, театр обещал помочь, а вот поминки…

— Конечно, конечно. Все сделаю. И столы накрою и сготовлю. — Выныривая из передника, покивала Глаша.

— Спасибо. А после похорон вы можете съездить к себе в деревню. Вы давно просились, я помню.

— Батюшки! Да как же так можно? Да, нешто я вас брошу, одного, да в такую минуту?

— Ничего, Глаша. Это ничего. Я хочу один побыть. Мне надо. И потом, товарищи… они помогут.

— Да разве товарищи тут помогут? — Отмахнулась Глаша. — Я вам чаю заварю и поесть сейчас сготовлю. Вон как за ночь-то исхудал, даже волос седых прибавилось, — бормоча себе под нос, отправилась на кухню домработница.

Николай Васильевич энергично потер руками лицо и посмотрел на портрет жены. Его год назад написал ей в подарок один известный ленинградский художник, друг их семьи, Володя Арефьев. Хорошо написал. Аня на портрете как живая. Сидит в своем любимом кресле, как на троне, легкая полуулыбка играет на губах, и платье бархатное, вино — красное, ее любимое, а на коленях рассыпан букет цветов.

Портрет был написан так, что откуда бы на него не смотрели, Анюта всегда смотрела зрителю в глаза. Вот и сейчас она смотрела прямо на Николая Васильевича и улыбалась, живой, чуть насмешливой улыбкой.

Когда Глаша вернулась в комнату с подносом, Николай Васильевич так и сидел, глядя неотрывно на жену и бормоча что-то, словно разговаривая с нею.

Глава 3

4 сентября 1955 г. Ленинград

Капитан Ленинградского уголовного розыска Евгений Александрович Топтунов сидел над папкой с делом об убийстве артистки Щербатовой, пока еще очень тоненькой папочкой, и вникал в материалы допросов.

Его капитану передали только сегодня утром. Афанасий Степанович Кузменков, который завел это дело, вынужден был срочно лечь в больницу. То ли старая рана дала о себе знать, то ли язва открылась. Ну, да оно и понятно. Возраст. Афанасий Степанович был одним из старейших и заслуженных сотрудников Ленинградского уголовного розыска. На плечи его поколения выпали и революция, и Гражданская война, и Великая Отечественная, у майора наград на всю грудь.

«Пора уж и на покой. А уж они молодые в грязь лицом не ударят», — бодро размышлял капитан, пролистывая страницу за страницей.

За что могли убить советскую артистку, молодую, красивую, талантливую, солистку ведущего Ленинградского театра?

Ну, во-первых, любовь. У нее наверняка были поклонники, возможно, имелся возлюбленный. По всеобщему утверждению, муж Щербатову любил, можно сказать, души не чаял. Весь последний месяц был с частью на учениях за городом, приехал в день премьеры. Во время спектакля сидел в зале рядом с начальством, по свидетельству окружающих, был в прекрасном настроении, в антракте заходил с генералом и его супругой в гримерную, поздравлял жену с премьерой. Между супругами определенно царили любовь и согласие. После спектакля вместе со всеми прошел в банкетный зал и там ждал жену. О ее смерти узнал вместе со всеми.

Мог ли быть у убитой Щербатовой ревнивый отставленный любовник? В принципе мог. Мог даже и убить, но вот способ убийства, удушение… Как-то не романтично, не похоже на убийство в пылу страсти. Нож в сердце, выстрел туда же… Но вот шнурок на горло? Размышлял капитан, сосредоточенно разглядывая обтянутый черной клеенкой рабочий стол.

Ну, а как насчет завистников? Творческая среда, такое дело, особенно женщины. Зависть, ревность… А шнурком могла воспользоваться и женщина… У красивой женщины и талантливой актрисы наверняка имелись завистники. Имя одной из них даже имеется в протоколе. Елена Леденева.

Что ж, работы — непочатый край. Все сотрудники театра, поклонники, все гости, бывшие в тот вечер в театре, включая партийное руководство города. Впрочем, эту версию начальство не одобрит. Да и выглядит она фантастически.

А для начала, пожалуй, стоит побеседовать с домработницей покойной. Той наверняка многое известно о жизни хозяйки. Муж то на службе, то в отъезде, а вот домработница всегда на посту.

Огурцова Глафира Андреевна. Тысяча восемьсот девяносто шестого года рождения.

«Вот с нее то и начнем», — решил капитан, убирая дело в сейф.

Евгений шагал по залитой мягким осенним теплом набережной, подставляя лицо ласковому солнцу, любуясь кружевной листвой тополей, вытянувшихся вдоль парапета, как сторожевые на вершине крепости, любовался бликами воды, слушал, как постукивают борта лодок возле причалов.

Щербатовы жили на набережной канала Грибоедова, в самом конце, за Исидоровской церковью. Хорошее место, красивое. И до театра недалеко, при желании можно и пешком дойти. И дом у них был красивый, пятиэтажный, с эркерами и красивым фасадом.

Евгений Александрович легко взбежал по пологим мраморным ступеням на третий этаж и решительно нажал кнопку дверного звонка на двери с бронзовой табличкой «Щербатовы».

— Иду, иду, — раздался за дверью недовольный голос. — Кого там еще принесло?

— Откройте, уголовный розыск! — зычно проговорил Евгений, расправляя плечи.

— Ох, простите, пожалуйста, думала, ребята озоруют, — открывая дверь, проговорила пожилая, уютная, маленькая женщина, с седыми, собранными в узел волосами, в синем выцветшем платье. — Проходите, пожалуйста. А я-то никого не ждала, вот и заругалась. В комнату проходите, я сейчас, огонь под кастрюлей убавлю.

Квартира у Щербатовых была шикарная, такая, наверное, и полагается известной артистке. Потолки высокие, с лепниной, люстра хрустальная под потолком, окна большие, шторы на них с кистями, и мебель красивая, а на стене большущий портрет.

Евгений пригляделся, женщина, изображенная на портрете, была очень похожа на фотокарточку убитой, имевшуюся в деле.

— Она это, Анна, — проговорила, входя в комнату, домработница. — Как живая, сидит и все время в глаза смотрит.

— Да, красивый портрет, — согласился Евгений Александрович. — Скажите, а вы давно у Щербатовых служите?

— Да уж лет семь, а то и все восемь.

— Расскажите мне о вашей хозяйке, — попросил Евгений Александрович и тут же, словно по наитию, добавил: — Вы извините меня, с утра крошки во рту не было, вы меня чайком не угостите?

— Да, конечно, с удовольствием. Я сегодня кулебяку испекла, Николай Васильевич очень ее уважает, а мне его хоть немного порадовать хочется, а то он, бедный, чуть не поседел от горя. Осунулся так, что один нос торчит. Сейчас подам. — Заторопилась Глафира Андреевна.

— А, может, мы на кухне поговорим, там как-то уютнее, а?

— Ой, да неудобно как-то, — засмущалась домработница.

— Наоборот удобно, я кухни люблю, как-то на них по-домашнему, — поднимаясь, заявил Евгений Александрович.

— Да, что тут особо рассказывать, — прихлебывая чай из большой кружки, вздыхала Глафира Андреевна. — Ведь, как в народе говорят, о покойных или хорошо, или ничего. Так вот об Анне-то Петровне ничего худого все равно не скажешь. Хорошая была женщина, добрая, хоть и избалованная.

— Это как?

— А так. Я, когда к ним поселилась, сперва очень ее невзлюбила. Вот думаю, цаца какая. Встанет утром к обеду, полдня в халате да в ночной рубашке ходит. Проснется, кофе ей в постель подай. Потом перед зеркалом гриву свою чешет. Да и то сказать, волосы у нее красивые были, густые, блестящие и завивались крупными такими волнами. Красиво. А потом сядет у рояля бренчать, да голосить, распеваться, то есть. Тьфу, думаю, тунеядка. А вот потом, как запоет… аж сердце замирает, глаза закрою, руки к сердцу прижму и слушаю. У меня по первости из-за ее пения то котлеты сгорят, то картошка. А то бульон на плиту выплывет. Бывало, стою так, а она мне из комнаты: «Глафира, никак у тебя опять котлеты горят? Вычту за порчу имущества!»

Но это она так шутила. В жизни ни за что копейки не вычла. Наоборот. То платье подарит свое, почти новое, то отрез. А зимой у меня боты совсем прохудились, так она мне новые купила, на меху!

— Хорошая женщина. Добрая, — кивнул Евгений Александрович.

— Ну а то.

— Ну а муж ее как же?

— Николай Васильевич? Ой, хороший человек. Очень жену любил. Сам ни свет ни заря на службу тихо собирается, чтобы Анюту свою не побеспокоить, из театра всегда встречал. Ну, когда служба, конечно, позволяла. Он же в генеральном штабе округа у нас служит. Большой начальник. Своя машина. Цветы ей дарил, подарками засыпал. Слово худое, или упрек какой, или обругать, никогда. Тихо жили, дружно.

— Ну, а поклонники у Анны Петровны были, все же артистка известная?

— Ну, как не быть? И цветы дарили, и после спектаклей ждали, — кивала Глафира Андреевна. — Вы кулебяку-то берите, или не понравилась?

— Да что вы? Такая вкуснотища, — искренне похвалил капитан. — Да только неловко, я уж и так два куска слопал.

— А ничего, если и третий съедите. Мне теперь угощать-то и некого. — Промокнула глаза Глафира Андреевна. — Николай Васильевич над тарелкой посидит, и к себе в кабинет уходит. А больше-то и некого.

— А почему же у супругов детей не было, раз так жили хорошо?

— А вот и не знаю. Только Николай Васильевич очень ребеночка хотел. Когда гости у них были, иногда и с детьми, он всегда с ними возился, на коленках качал, в коридоре в прятки да пятнашки играл. Анна Петровна, бывало, его стыдила. Неудобно перед гостями, что ты, как маленький. А сама вот что-то не рожала. Может, за фигуру боялась или за голос. Но при мне они об этом никогда не говорили.

— Ну, а что же с поклонниками, были такие, что по многу лет ее знали, может, преследовали или в знакомые набивались?

— Да что вы? При таком-то муже? Вы Николая Васильевича видели? Сразу видно — настоящий офицер, выправка, грудь в орденах, высокий, красивый, разве у такого отобьешь? Нет. Поклонники были, но культурные, в подъезде не караулили, по телефону не звонили. А из таких вот, чтобы много лет, только Ваня Гройсман.

— Кто?

— Неужели не слыхали? — удивилась Глафира Андреевна. — Он теперь известным пианистом стал, за границу на гастроли ездит. В Ленинградской филармонии сольные концерты дает. Ему недавно народного артиста присвоили, а когда-то они с Анной Петровной в консерватории вместе учились, в эвакуации были. Вот тогда-то у них любовь и вышла. Но вы не подумайте, ничего такого. Они же еще совсем молодые были. Ухаживал он за ней. А когда в Ленинград вернулись, тут она Николая Васильевича и встретила. Замуж за него вышла. А Ваня, Иван Аркадьевич, так вот и не женился. До сих пор ее любит. Он у нас бывает иногда. Но Николай Васильевич не возражает и всегда о нем хорошо говорит.

— Ясно, — кисло отозвался Евгений Александрович. — Ну, а подруги у покойной были?

— Как не быть? Вот, к примеру, Капа. Капитолина Константиновна, она под нами живет в четырнадцатой квартире. А то вот еще Зинаида Барышева, они вместе в театре служат. С той они тоже в консерватории учились. Говорят, она Анну-то и нашла мертвой, — понизив голос, проговорила Глафира Андреевна.

— А не могла эта Зинаида Барышева сама подругу убить из зависти, скажем, или еще что?

— Да ну вы что? Да разве можно? Да и не из таких Зинаида. Уж я ее знаю. Во-первых, она не хуже нашей Анны Петровны устроена. И муж, и сын есть, и партии в театре. У них, правда, с Анной Петровной голоса разные. У Анны Петровны — сопрано, а у Зинаиды — меццо-сопрано. Так что одни и те же роли не исполняли. Не соперницы.

— Вот, значит, как?

— Ну да. И потом Зинаида, очень уж она прямая. И даже резкая. Придет, бывало, и с порога: «И что ты, Глафира, платье себе не сошьешь хорошее, или эти буржуи тебе не доплачивают? Ходишь, как при царе Горохе, в обносках. Анька-то небось себе пятое платье за неделю справила?» Или вот еще: «Эх, Коля, отобью я тебя у Аньки, совсем она тебя не ценит». И смеется. И все смеются, и никто на нее не обижается.

— Ну, а еще подруги были?

— Лида еще. Та с детства, в одном дворе жили. Она сейчас инженером работает на заводе каком-то. Хорошая женщина, скромная. Да они с Аней сейчас не часто видятся. У Лиды муж, работа, двое детей, мальчик с девочкой. Когда ей? В именины да в Новый год. Ну, может, еще когда раз заедет.

— Все же дайте мне ее адрес, вдруг пригодится, — твердо решил Евгений Александрович. — А теперь давайте подробно вспомним, что происходило у Щербатовых, скажем, за неделю до убийства.

— Что происходило? Ничего. Анна Петровна к премьере готовилась, репетиции, примерки, прогоны, что-то там у нее не ладилось в театре с заместителем директора. Противный такой мужичонка, бывал у нас раза два. Бабник, не приведи господи. Зинаида рассказывала. Ни одной молодой артистки не пропустит. Сам плюгавенький, с пузом, на голове три пера, жена, трое детей. А туда же. Да по нему и видно, лицо сальное, противное.

— А что же за неприятности у Щербатовой могли быть с заместителем директора? Может, он за ней ухаживать пытался?

— Нет. Что вы. Побоялся бы Николая Васильевича. Палки он ей какие-то ставил. Я уж, если честно, не знаю, мне подслушивать чужие разговоры некогда, я все больше на кухне, да на рынке, да постирать, вы лучше у Зинаиды спросите. Она точно все знает. Ну, а сам Николай Васильевич был на учениях, приезжал в пятницу, уезжал в воскресенье вечером. Правда, за три дня до премьеры приехал утром, шкатулку жене подарил. Красивая, старинная, наверное. Вот, собственно, и все.

Разговор с домработницей получился совершенно пустой. Все хорошие, добрые, все друг друга любили. Ни врагов, ни завистников, ни ревности, ни ссор. Не семья, а агнцы божие. Нет. Так дело не пойдет. Да и, по свидетельству милейшей Глафиры Андреевны, хозяйка была женщина избалованная, красивая, к тому же артистка, да еще и известная. Не могло у нее не быть романов и поклонников. Вот чувствует его сердце. Не могло.

— Добрый день, молодой человек, — стоя в дверях квартиры, промурлыкала худощавая дама лет тридцати. Она стояла, заполнив своей изогнутой фигурой весь проем, и нагло, не спеша рассматривала капитана, и словно позволяя ему рассмотреть себя. Что сказать, женщина была шикарная, нос тонкий, губы ярко-красные, волосы светлые с рыжиной и уложены в прическу, сама дама в красивых туфлях, в модном синем платье из креп-жоржета, наряжена так, словно в театр или в гости собралась. Только худая очень.

— Вы гражданка Одинцова Капитолина Константиновна?

— Совершенно верно. А вы кто будете?

— Ленинградский уголовный розыск, капитан Топтунов. Разрешите войти?

— Сделайте одолжение, — пригласила хозяйка, и в голосе ее звучала плохо скрываемая насмешка. — Итак, слушаю вас, — усаживаясь на диване и перебирая тонкими пальцами длинные бусы из какого-то прозрачного сиреневатого камня, проговорила Капитолина Константиновна.

— Я по поводу вашей соседки Щербатовой Анны Петровны.

— Ну, разумеется.

— Вы были с ней знакомы?

— Конечно, даже приятельствовали, — пожала костлявым плечиком Капитолина Константиновна.

— Я только что беседовал с домработницей покойной, она очень хвалила хозяйку, говорила, что они с мужем жили душа в душу, никогда не ссорились, что романов у нее не было, вы тоже так считаете?

— Что не ссорились? Конечно, согласна. Что душа в душу… кто его знает, что у другого на душе? Со мной они глубокими переживаниями не делились.

Капитан не сдержал короткого вздоха.

— А вы знаете, — после короткой паузы спросила хозяйка, — что Аня была второй женой Николая, первая жена и сын погибли во время войны?

— Нет, — оживился Евгений Александрович, радуясь хоть какой-то информации.

— Да. Очень он их любил. Глафира, между прочим, у них еще до войны служила, — глядя пристально на капитана, сообщила Капитолина Константиновна.

— А вы откуда знаете?

— Хм. Жили мы с ними в одном доме. Соседями были. Дом разбомбили, жильцов расселили, а мы с Николаем снова соседями оказались. Игра случая. Вы в судьбу верите?

— Что? В судьбу? Нет. Ну, в смысле… — растерялся Евгений Александрович, но быстро собрался и ответил четко, как и положено: — Я атеист.

— Я тоже атеистка, а в судьбу верю, — как-то грустно проговорила Капитолина Константиновна. — Вот взять нас с Николаем. Росли в одном дворе, родители наши приятельствовали, я в него с юности была влюблена. Он был из военной семьи, мой отец был военным специалистом, я в музыкальной школе училась, мечтала скрипачкой стать, он по стопам отца собирался пойти. Дружили в детстве. Я самой красивой девчонкой во дворе считалась, за мной все ребята ухаживали, а Николай женился на Варе. Ну, тогда понятно, он старше меня был, я для него совсем девчонкой была. Но потом, когда Варя с маленьким Сергеем погибли, и мы снова встретились после войны… Мне даже показалось, что у нас может все получиться. Он стал бывать у нас, дарил цветы, приглашал в театры, я уже стала задумываться о свадьбе, и тут вдруг появляется Анна…

— И что было дальше?

— Вы видели ее при жизни?

— Нет. Только фотографию и портрет.

— Да, портрет очень удачный. Анна на нем как живая. Насмешливая, кокетливая, яркая, с роскошной фигурой. Николай влюбился мгновенно. Я увидела, как изменился его взгляд.

— Их познакомили вы?

— Нет. Они познакомились в гостях у наших общих знакомых. Мы пришли туда вместе с Николаем, а уходила я одна. Судьба. Сперва Варя. Потом Анна.

— Но вы тоже, кажется, неплохо устроены? — оглядывая красноречивым взглядом комнату, проговорил Евгений Александрович, внимательно наблюдая за Капитолиной Константиновной.

— Да, устроена неплохо. Но жить с любимым человеком и быть неплохо устроенной — не одно и то же. А впрочем, — спохватилась вдруг Капитолина Константиновна, — я, кажется, разболталась и не к месту. Вы же пришли поговорить об Ане, а я болтала о себе.

«Да, — согласился про себя Евгений Александрович, — и наболтала лишнего».

— Так вот об Ане. Глафира ее не очень жаловала, Варю она больше любила, а особенно Сережу, он ей как родной внук был, сама она одинокая. Так что, если бы Анька закрутила серьезный роман, Глафира бы наверняка пронюхала и донесла Николаю. А раз не донесла, значит, ничего не было.

— А может, Анна Петровна была осторожна?

— Это Анька-то? — насмешливо спросила Капитолина Константиновна. — Нет. Я хоть ей Николая и не простила, но мне она нравилась. В душе она была добрым, порядочным человеком. И Николая любила. Звучит как в пошлом романе, но мы были с ней подругами, и, если бы у нее появилось увлечение, я бы сразу узнала.

— Ну, хорошо, кто же тогда, по вашему мнению, мог убить Анну Щербатову и за что?

— Понятия не имею. — Пожала худыми плечами Капитолина Константиновна, закуривая папиросу в длинном мундштуке. — Ищите в театре. Ее там убили, там же логично искать убийцу. Анна говорила мне за несколько дней до смерти, что какая-то молодая артистка… Леденева, кажется? Хочет отнять у нее роль, и даже склонила на свою сторону кого-то из начальства. Признаться, я слушала не очень внимательно, думала, это все не серьезно, а так, капризы, фантазии, жалобы. Аня, как всякая творческая личность, была склонна к излишнему драматизму.


Капитан Топтунов не спеша брел по тротуару, обдумывая недавний разговор.

Капитолина Одинцова была всю жизнь безответно влюблена в Николая Щербатова. Мечтала выйти за него замуж, но тот женился на другой. Убийство соперницы, чем не мотив? Вот только поведала об этом ему сама Капитолина, и эта искренность исключает ее из числа подозреваемых.

А, может, она не прямая и искренняя, а наоборот, невероятно хитрая и расчетливая? Сообразила, что рано или поздно о ее романе со Щербатовым станет известно следствию, и решила сама все рассказать, прикинувшись невинной овечкой?

Евгений Александрович припомнил Капитолину. Худощавая, с чуть резковатыми манерами, открытым насмешливым взглядом и какой-то едва уловимой горечью на дне серо-голубых глаз. Устроенная, но не счастливая. Да, пожалуй, впечатления счастливого человека она действительно не производит. Впечатления лживого человека — тоже.

А Глафира Андреевна? Возможно, она и недолюбливала покойную Щербатову, но мотивов ее убивать у домработницы точно не было. Или все же были?

Недоплатила жалованье? Обругала? Не любила обожаемого Глафирой Андреевной Николая Щербатова? Или не уважала память его первой жены и сына?

Пока что ни одна из этих версий не показалась капитану перспективной. Нет. Надо искать.

Евгений Александрович остановился на перекрестке, пропуская автобус, и мельком взглянул на часы. Шестой час. Закончить на сегодня дела и отправиться домой, повозиться с Люсей, дочурка ужасно по нему скучала и так радовалась в те вечера, когда Евгению Александровичу удавалось вернуться домой пораньше. С невольной улыбкой на губах он представил себе счастливое, смеющееся лицо дочурки, с россыпью золотистых веснушек на носу.

Или же отправиться в театр и перед представлением опросить персонал театра? А получится ли у него в рабочей суете и волнении подробно и толково поговорить с людьми?

Вряд ли, не без удовольствия заключил Евгений Александрович, и вместо того, чтобы свернуть налево к театру, повернул направо, к Садовой улице.

— Женя! Ты что так рано? — обрадованно спросила жена, выходя в прихожую.

— Папка! Папка пришел! Папулечка! — Вылетела ему навстречу из комнаты Люсенька и с разбегу запрыгнула Евгению Александровичу на руки.

— Ух, какая уже большая! — Целуя дочку в обе румяные щечки, весело проговорил капитан. — Скоро не смогу такую большую на ручках держать.

— Сможешь, сможешь, ты у меня сильный! — гордо заявила Люся. — Ты даже маму поднимаешь, я видела!

— Жень, ты не очень устал? Сходите с Люськой в гастроном на углу. Купите масла грамм сто, и колбасы «Краковской», и еще четвертинку черного. Сходите?

— Пап, пошли! Пошли! — радостно запрыгала Люська, дергая его за руку.

— Ну, пошли, сандалии надевай.

— Вот, молодцы, помощники, а то я котлеты жарю, самой не отойти. Вот сетка.

Евгений Александрович засунул сетку в карман, Люська обула сандалии, и они, держась за руку, отправились в магазин.

Глава 4

20 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

Фирма Ильи Колесникова IT-Production & Сo располагалась в современном офисном центре, оформленном в стиле хай-тек. Стекло, хром и прочие прибамбасы.

Старший лейтенант Захар Игнатов решительно распахнул выполненную из матового стекла дверь и замер в полнейшем недоумении. И даже сделал несколько шагов назад, чтобы еще раз взглянуть на латунную табличку справа от двери.

Табличка гласила, что он попал по адресу. Посреди просторной светлой приемной стоял бильярдный стол, и несколько сотрудников, сгрудившись вокруг него, самозабвенно резались на бильярде.

— Гм, гм, — прокашлялся Захар, дабы привлечь к себе внимание.

— Ленька, не халтурь! Соберись давай.

— Эй, мужики, не наглейте! Ленька, ноги из бильярда вынь.

— Ленечка. Мы за тебя болеем.

Внимания на старшего лейтенант никто не обращал.

Однако. «Оригинальная у них контора», — решил Захар и, пристроившись возле ресепшена на гостевом диванчике, придался созерцанию.

Вокруг бильярда собралась компания из шести человек, как вскоре стало ясно, играли они трое на трое. В одну команду входили бородатый тип с хохолком на макушке, тот самый Ленечка, за которого болели, приземистый тип с брюшком и потными подмышками, и девица легкомысленной внешности, с рыжеватыми кудряшками, очевидно, секретарша. В другой команде играли очкарик с вытянутым лошадиным лицом, знойная девица лет под тридцать с выдающимся бюстом и единственный среди собравшихся прилично одетый мужик, в рубашке и костюмных брюках, гладко выбритый, с интеллигентным лицом и в дорогих ботинках.

«Вероятно, начальство», — логически заключил Захар. Он еще понаблюдал за галдящими сотрудниками, вели они себя раскованно, играли азартно, на Захара по-прежнему никто внимания не обращал.

Он подождал еще минут пять и, выбрав момент, когда в игре наступило относительное затишье, подошел к гладковыбритому типу.

— Добрый день.

— А? Ой, простите, не заметил, как вы вошли. Вы ко мне?

— Я ко всем. Вы тут олицетворяете руководство? — изысканно поинтересовался Захар. Не то, чтобы он делал это намеренно, просто жизнь, проведенная в семье профессора филологии, наложила неизгладимый отпечаток на его личность.

— Нет. Что вы, Палыч! Палыч! — окликнул молодой человек кого-то по ту сторону бильярдного стола. — Сашка, ткни Палыча, тут клиент пришел!

Кудрявая девица, в прямом смысле слова, ткнула потного пузана пальцем в бок, привлекая его внимание.

— Палыч, тут клиент пришел! — крикнул вырванному из тисков азарта руководству. — Молодой человек.

— А? Клиент? А разве у нас были назначены какие-то встречи? Ольга, мы кого-то ждали?

— Нет, Денис Павлович, — ответила ему грудастая девица, очевидно, служившая в этой сумасшедшей конторе секретаршей.

— Хм, — наморщил лоб Денис Павлович, а прочие сотрудники наконец-то оторвались от игры и тоже уставились на Захара. — А вы от кого? Вы как о нас узнали?

— Я, собственно, от начальника районного отдела полиции полковника Тарасова. По поводу убийства совладельца вашей компании Ильи Колесникова. Старший лейтенант Игнатов, — доставая документ, представился Захар.

— Ильи, ну, конечно, — печально качая головой, проговорил толстячок. — Ребята, думаю, на сегодня турнир окончен. — Оглядывая приунывших сотрудников, проговорил их потный руководитель. — Ольга, зафиксируйте, пожалуйста, счет. А нам с вами лучше пройти в мой кабинет, — обратился он к Захару.

— Вы присаживайтесь, я сейчас. — Ныряя в распахнутый шкаф, предложил Денис Павлович, вынырнул он оттуда уже в свежей футболке, чуть более приглаженный и подсохший, чем прежде. — Вы, наверное, нас за психов сочли? — усаживаясь за рабочий стол, поинтересовался Денис Павлович. — Бильярд этот в рабочее время. Крики, вопли. — Он криво усмехнулся. — Это Илья придумал. Понимаете, наша работа требует креативного, нестандартного подхода, нестандартных, иногда сумасшедших решений. Конкуренция на рынке велика, фирм, оказывающих аналогичные услуги, в городе много, надо как-то выживать, поддерживать уровень. Вот Илья и придумал. Перед тем как приступать к работе над сложным заказом, мы устраиваем командный турнир, причем каждый раз состав команд разный. Как выяснилось, все мы очень азартные, бильярд нам всем нравится, вот и режемся. Сперва в бильярдный зал ходили за углом, а потом вот свой стол купили. Эмоции зашкаливают, командный дух укрепляется, адреналин кипит, и вот в таком возбужденном состоянии у сотрудников рождаются самые интересные, нерядовые идеи. То есть самые ценные. Знаете, какой сайт мы городскому кладбищу отгрохали? Закачаешься. Взглянешь, и самому коньки отбросить захочется! — радостно делился успехами фирмы Денис Павлович, но потом вдруг, кое о чем вспомнив, мгновенно скис. — Извините. А сейчас мы работаем над очень крупным, серьезным заказом, нам нужен положительный заряд.

— Извините, что своим визитом сбил у сотрудников нужный настрой, — стараясь скрыть сарказм, проговорил Захар.

— Да нет. Нет, что вы. Все нормально, к тому же Илья. Наверное, это вообще было кощунством с нашей стороны устраивать турнир сразу после его смерти, но заказ…

Захар взглянул на табличку, стоящую на столе Дениса Павловича. «Технический директор Денис Павлович Неурядов».

— Как вы узнали о смерти Колесникова?

— Мне позвонил соучредитель нашей фирмы Никита Збруев и сказал, что Илью убили.

— А он откуда узнал?

— Ну, как же? Они же с Ильей еще с университета дружили, вместе фирму открывали, вместе ее раскручивали. Правда, в последнее время мы их редко видели. Илья иногда заезжал, но его больше бильярд интересовал, чем работа. А Никита, он года два назад с семьей в Испанию уехал, на постоянное место жительства. Открыл там фирму, аналогичную нашей, так что в Петербурге бывает нечасто. Но зато по скайпу каждый день на связи. Никита всегда в курсе наших дел, иногда советы дельные дает, иногда свою команду подключает испанскую, ну, вроде как интернациональная компания получается. Иногда нам оттуда заказы подкидывает.

— А про смерть Ильи он как узнал?

— Я думаю, ему родственники Ильи позвонили. А вообще не знаю, не спрашивал. Но вы не волнуйтесь, он завтра сам прилетает, сможете у него лично спросить, — оживился Неурядов.

— Хорошо. Ну, а кто из сотрудников фирмы был хорошо знаком и лично общался с Колесниковым?

— Ну, знали его все, как я уже говорил, он иногда заглядывал в фирму. Как мне кажется, от скуки, — не удержался от замечания Денис Павлович. — А вот общался… Ну, Ольга его давно знает, наш секретарь, она у нас с открытия фирмы работает, тогда Илья еще полноценно трудился в фирме.

— А Илья был хорошим специалистом, все же для того, чтобы открыть и раскрутить свою фирму, требуются определенные таланты?

— Если вы имеете в виду, каким он был программистом, то весьма средним, тут больше тянул Никита. Зато Илья был очень энергичным, оборотистым и виртуозно затягивал в фирму клиентов, выжимал из них гонорары. Тоже талант. Не у всех так выходит, — с сожалением проговорил Денис Павлович.

— Вы, как я понимаю, тоже работаете в фирме со дня ее открытия?

— Практически да. С отъездом Никиты я тяну на себе всю работу в фирме и ее фактическое руководство. Кроме финансов. На финансах у нас сидит доверенное лицо, сестра Никиты, Нина Александровна. Железная женщина, даже Илья ее не смог обаять. Лишней копейки из нее не выбьешь, аванса не допросишься. Но она в офисе появляется редко, работает на удаленке. Бухгалтеру необязательно в фирме сидеть, она нас по компьютеру контролирует. Деньги сейчас все по безналу переводят, и также зарплату получают.

— Ну, хорошо, а кто еще, кроме вас и секретарши, был близко знаком с Колесниковым?

— Кто еще? — задумчиво почесал макушку Денис Павлович. — Митя, это тот парень, с которым вы заговорили, он у нас года два работает. Алиса, маленькая такая с кудряшками, около года. С виду девчонка девчонкой, а такой талантище, жутко башковитая барышня, всем нам нос утереть может, если захочет! — не сдержал своих восторгов Денис Павлович. — Сеня, это с бородой, тоже чуть больше двух лет. Выходит, что только мы с Ольгой, ну, и конечно, Никита с Ниной.

— Ну, а неприятности у вашей фирмы в последнее время были? Может, конкуренты некрасиво себя вели или отжать фирму кто-то пытался?

— Да нет, ничего такого, сидим тихо, работаем, — пожал плечами Денис Павлович.

«По нулям», — заключил, покидая офис, Захар. Вот разве что с бухгалтершей побеседовать, и с братцем ее прибывающим?


— Капитан Ушаков, мы с вами договаривались, — держа в вытянутой руке удостоверение, сообщил в дверной глазок Никита Александрович.

Дверь распахнулась, за порогом стояла ничем не выдающаяся женщина лет тридцати, с русыми волосами, серыми глазами, слегка вздернутым носом.

— Проходите, разувайтесь, — устало проговорила Полина Колесникова, приглашая капитана в комнату. — Садитесь.

Обстановка в комнате была скромной и уже не новой. Диван, кресла, стенка. С квартирой Колесникова скромная двушка его бывшей жены не имела ничего общего. Видать, покойный Илья Андреевич и вправду был эгоистом и раздолбаем.

«На собственном ребенке экономил. Мерзавец», — устраиваясь в продавленном кресле, зло подумал про себя капитан.

— Значит, Илью убили? — садясь напротив него, спросила Полина Сергеевна. — А как это случилось? На него на улице напали?

— Вообще-то я не вправе обсуждать с вами подробности случившегося. Но… нет. Его убили в собственной квартире. Если точнее, зарезали. Вы не знаете, кто это мог сделать?

— Нет. Мы с Ильей практически не общались в последнее время. Алименты он переводил мне на карту, всегда с опозданием, иногда его мать привозила мне деньги, а чаще Зоя Дмитриевна, она вообще единственная, кто интересовался Ваней из их семьи. С сыном Илья не виделся полгода. У Вани день рождения был в январе, он и тогда не появился, — с болью проговорила Полина.

«Вот сволочь», — тут же про себя среагировал капитан.

— А кого-то из знакомых покойного вы можете назвать, друзей, коллег, приятелей?

— Ну, когда мы были женаты, он общался с Никитой Збруевым, у них общая фирма, я и жену его знала, но сейчас они уехали из России, потом был у него школьный приятель Артем Пыляев, еще Коля Рябов и Даня Борисов. С ними Илья давно дружил, а остальные были скорее знакомыми, кто-то появлялся, кто-то исчезал с горизонта. Илья всегда был общительным человеком. Обожал тусовки, так что знакомых у него была тьма. Вы загляните в его мобильник или на страницу ВКонтакте, там, наверное, не меньше тысячи имен, и все друзья.

В словах Полины читалась боль обиды, на всех у Ильи хватало времени, кроме родного сына. И она права.

— А знаете, вы, наверное, смотрите на меня и думаете, что у нас с Ильей было общего, кто я и кто он? — Капитан неопределенно пожал плечами. — Да, сейчас я выгляжу жутко. Я знаю. В зеркало смотреться не хочется. А когда-то… мы с Илюшкой на одной тусовке познакомились, я тогда выглядела супер, оба молодые, легкие, веселые, нам так здорово было вместе. — На лице Полины появилась тень горькой улыбки. — Оба студенты, забот никаких, жизнь прекрасна, все впереди. Мы очень быстро сошлись, жили и никогда с ним не ссорились. Знаете, я очень люблю Ваньку, сына, но иногда плачу ночами в подушку и думаю, что я наделала? Зачем? Если бы не эта беременность, мы до сих пор могли быть счастливы вдвоем. А тогда, едва я забеременела, мать сразу же пронюхала, не знаю как, а я, дура, созналась, да, беременна. И началось! Отец с матерью на дыбы, никаких абортов, женитесь! Ну, какие из нас родители были? Никакие. Но под давлением моих родственников свадьба была сыграна, родился Ваня. Илья пытался первое время заниматься ребенком, «играл» в хорошего отца. Я тоже не была идеальной матерью, мне хотелось с ним в гости, а у меня грудной ребенок на руках, мне хотелось в клуб, ночью на озеро купаться, а у меня Ванька. Я злилась, закатывала истерики, скандалила. Естественно, мы развелись. Илья продолжил жить, как привык, а я оказалась одна в бабушкиной двушке, с маленьким ребенком на руках, со скучной бесперспективной работой. Яслями, садиками, маленькой зарплатой, вечным вопросом, где взять денег, без всякой надежды на счастье. Я превратилась в клушу, в наседку, я никому не нужна, я вечная мать-одиночка. Родители, конечно, помогают с Ванькой и деньгами как могут, но разве об этом я мечтала? Этого хотела? Иногда я их просто ненавижу! Они мне сломали жизнь. Не Илья, а они! — всхлипнула Полина, некрасиво утирая нос рукавом футболки. — А узнав, что Илья умер, мать его вчера звонила, заливалась соплями, о внуке вдруг вспомнила, — зло пояснила Полина. — Так вот, узнав, что он умер, я подумала прежде всего о том, что нам с Ванькой наследство полагается, квартира его, машина. Вот такая я, оказывается, славная девушка!

Выходил капитан Ушаков из квартиры со смешанным чувством гадливости и жалости. Жалел он исключительно мальчика Ваню, которому катастрофически не повезло с родственниками, а отвратительны ему были родители этого самого мальчика. Однако эмоции к делу не пришьешь, а у Полины Колесниковой на время убийства ее бывшего непутевого мужа было твердое алиби.

— Ну, что, народ, какие новости? — усаживаясь за рабочий стол, поинтересовался капитан у Захара и Толика Жукова.

— В фирме ничего интересного раскопать не удалось, завтра встречусь с их бухгалтершей. Может, она что подкинет, ну, и второй соучредитель завтра из Испании прилетает, давний приятель Колесникова. Это все, — развел руками Захар.

— Толик?

— Толику, как всегда, вся грязная работа досталась, — не преминул пожаловаться лейтенант Жуков, скорчив кислую мину. — Не нашел я свидетелей. Нет их. Ни соседей, ни автолюбителей, ни пенсионеров, никого. А у вас что? — с привычной беспардонностью поинтересовался Толик.

— Родственники горюют, бывшая жена мечтает поскорее поделить наследство, назвала имена бывших друзей Колесникова. Посоветовала изучить его страницы в соцсетях и телефонную книгу. Я туда заглянул и ужаснулся. Покойный был человеком невероятно общительным. Пара сотен групп, не меньше тысячи друзей, мрак кромешный. Мы их за календарный год всех не перелопатим.

— Так чего делать? — приуныл Толик. — С такой раной ни на несчастный случай, ни на самоубийство не спишешь.

— Прекратите, Жуков, стыдно так рассуждать, — одернул его капитан. — Захар, ты занимаешься бухгалтером и компаньоном, Жуков, штудируешь переписку покойного в соцсетях, ну а я займусь друзьями-приятелями.

— А все-таки, согласись, Никит, удар в сердце, есть в этом что-то мелодраматическое. — Изящно отставив руку в сторону и закатив глаза, заметил Захар. — К тому же орудие убийства, что там эксперты пишут? Тонкое острое лезвие? Стилет, шпага, заточка? Нет, последнее не годится. Напрочь лишено романтики.

— Балабол. — Не одобрил его шутливый настрой капитан. — Думайте лучше, кто и чем мог Колесникова убить. Способ убийства действительно не рядовой.

— А может, его просто грабануть хотели? Залезли в квартиру, тут хозяин в кресле дрыхнет, проснулся, они с перепугу его чем-то пырнули и сбежали. А? — почесав макушку, предположил Толик Жуков.

— Чушь. Могли сбежать и не убивая, это раз, но если убили, то почему ушли с пустыми руками? В чем смысл? Нет. Ограбление отпадает, — категорически отмел версию Толика капитан. — Так что легко с делом Колесникова не будет. А теперь свободны, и без результатов на глаза не являться.

Глава 5

5 сентября 1955 г. Ленинград

В театр Евгений Александрович отправился к десяти утра.

«Технический персонал уже должен быть на работе. Уборщицы, работники сцены, директор и прочие, не артисты, наверняка уже на месте», — рассуждал капитан, подходя к величественному зданию театра.

Евгений Александрович не был заядлым театралом, но все же раз десять за свою жизнь в театре побывал. Однажды видел и оперу. Их всем отделом водили в канун Октябрьской революции на новую постановку. Сильно. Громко. Оркестр так грохотал временами, что кровь в жилах стыла. Да и артисты хорошо пели, жаль только, не все было понятно, но забирало здорово. Может, купить билеты да сходить с Верой на какой-нибудь спектакль? Она, наверное, обрадуется. И Евгений Александрович потянул на себя тяжелые дубовые двери.

— Ну, что вы, товарищ, на все ближайшие спектакли билеты распроданы, — с непонятным укором ответила ему кассирша.

— Георгина Карловна, — входя в кассу, прервал даму подтянутый осанистый товарищ, с глубокими залысинами и крупным носом. — У нас будет замена спектакля… Простите, товарищ, а вы по какому вопросу?

— Да я билеты хотел купить, — собираясь отойти от кассы, расстроенно пояснил Евгений Александрович.

— А вы, собственно, откуда? — как-то неуместно поинтересовался осанистый товарищ, внимательно вглядываясь в капитана.

— Я из угро.

— Ах, по поводу Анны Петровны? — отчего-то обрадовался товарищ. — Георгина Карловна, посмотрите из директорского фонда. Вам на что желательно? Балет, опера?

— Опера.

— Вот, рекомендую, «Аида», прекрасная постановка. Музыка Верди. Или вот из отечественной классики. «Евгений Онегин». Не желаете?

— Давайте из отечественной, — все еще слегка растерянно проговорил Евгений Александрович.

— Вот, извольте, два билетика. Очень хорошие места. Георгина Карловна, получите с товарища денежку, а потом зайдите ко мне. Я, кстати, администратор театра, Суржиков Модест Петрович. В интересующий вас вечер был в театре, но имею, как это говорится, твердое алиби. Развлекал с самого начала банкета супругу одного из гостей, фамилию и должность супруга могу представить. Очень важная дама, но ничего не понимала в опере, во время спектакля страшно скучала. Директор попросил исправить положение, вот я и старался как мог. Шампанское, пирожные, пардон, анекдоты, ну и прочее в том же роде. Ни на секунду не отлучался. Меня видели многие и кроме нее. Могу составить список.

— Спасибо, — суховато ответил капитан.

Администратор показался ему на редкость неприятным и пронырливым типом, алиби его, разумеется, надо проверить, соврать может каждый, а такой тип тем более. Но, положа руку на сердце, Евгению Александровичу слабо верилось, чтобы этот хлыщ решился на убийство. Да и удушение, скорее всего, не его метод, отрава, это вернее, или просто травля. Последнее часто оказывается не менее эффективно, чем физическая расправа.

— Как мне пройти в дирекцию? — заплатив деньги, поинтересовался Евгений Александрович у кассирши.

— Вам бы лучше со служебного входа зайти, так будет короче, и вас проводят, — посоветовала кассирша, улыбаясь ему неискренней натянутой улыбкой.

У самого директора Евгений Александрович не задержался. Тот был в вечер убийства невероятно занят, все время на виду, убивать артистку Щербатову ему было категорически некогда. Так что, заручившись поддержкой начальства и в сопровождении секретарши, капитан отправился осматривать место убийства и допрашивать возможных свидетелей.

Грим-уборная покойной Анны Щербатовой, наверное, мало отличалась от расположенных по соседству. Темноватая, тесная, ярко освещен был лишь стол перед зеркалом, тоже весьма старинный. Вероятно, за ним гримировались артисты еще в царские времена. Такой же старой выглядела вышитая ширма в углу и диванчик справа от двери.

— Вы не могли бы оставить меня одного? — обратился к секретарше Евгений Александрович. — А минут через пятнадцать пришлите ко мне сотрудников театра. Можно не всех сразу, а группами. Я, пожалуй, буду беседовать с ними здесь.

— Прямо здесь? — с неким благоговейным ужасом переспросила секретарша, прикрывая ладонью рот.

Она была уже не молода. Одета в строгий синий костюм, с тщательно уложенными, словно неживыми волосами, и этот девчоночий кокетливый жест смотрелся в ее исполнении нелепо.

Секретарша вышла, а Евгений Александрович присел за стол, заваленный всякими женскими мелочами — коробочками с гримом, щетками для волос, еще какой-то мишурой. Отодвинул в сторону вазу с огромным еще не увядшим букетом. Включил большие яркие лампы возле зеркала и огляделся.

Значит, вот так за столом сидела убитая. В зеркало ей хорошо была видна входная дверь.

Когда Щербатову нашли, она все еще была одета в сценический костюм. Значит, убили ее почти сразу же после возвращения в гримерку. Убийца мог зайти вместе с ней или же даже поджидать ее… Надо будет узнать, кто видел, как она входила к себе. Или зашел чуть позже. Когда суета в коридоре улеглась. Но не очень поздно, потому что Щербатова так и не успела переодеться, хотя на банкете ее ждали руководство театра и муж.

Впрочем, сразу вслед за Щербатовой убийца войти вряд ли мог. По коридору то и дело ходили люди, его бы заметили. Или ее. А если убийца занимает соседнюю со Щербатовой грим-уборную, тогда могли и не обратить внимания. Подумали бы, что он зашел к себе. Надо обязательно уточнить и этот вопрос.

Значит, вариантов два. Либо зашел вместе с артисткой. Или ждал ее в грим-уборной. Скажем, за ширмой. Капитан встал и заглянул в огороженный угол. Там стояло старое, обитое бирюзовым тисненым шелком кресло с потертыми подлокотниками. Капитан присел в кресло. Убийца при желании мог устроиться с комфортом. И артистка, войдя в уборную, не сразу бы его заметила. Входя к себе в «пустую» гримерку, она могла бы продолжать разговор с коллегами, и все, в том числе и она, были бы уверены, что в комнате у нее за спиной никого нет. Версия нравилась капитану все больше.

Она вошла в гримерку, села перед зеркалом с букетом роз в руках, счастливая, улыбающаяся. Потом заметила кого-то в зеркале у себя за спиной. Кого-то знакомого и не страшного, потому что не закричала.

«А закричи оперная певица от страха, на ее вопль сбежалась бы куча народу», — рассудил капитан, вспоминая тот единственный оперный спектакль, который ему довелось увидеть. Голоса у артистов громыхали так, что на галерке хрустальные подвески в светильниках дребезжали!

Значит, не испугалась, а, возможно, продолжала улыбаться. Убийца подошел к ней со спины, накинул на шею удавку, и вот тут веселье закончилось. Кричать она больше не могла, руками стала хвататься за шнурок, пытаясь защититься. На пальцах рук остались следы. Но шнурок сжимался все туже. Пока Щербатова окончательно не задохнулась.

Затем убийца покинул гримерную, и… И? Отправился на банкет? Вернулся в свою гримерку? На рабочее место? Продолжить цепь рассуждений следователь не успел.

В комнату постучали.

— Войдите, — вновь садясь на старенький продавленный стул перед зеркалом, разрешил капитан Топтунов.

— Разрешите войти? Помощник режиссера Волынская Василиса Егоровна. Я вела спектакль в день гибели Анны Петровны, — проговорила полная, высокая женщина, с убранными в узел густыми с проседью волосами, в белой строгой блузке и темной юбке.

— Проходите, присаживайтесь. — Такие простые, ясные женщины нравились капитану.

Женщина-товарищ, женщина-труженица. С ними было легко и ясно. С ними легко дружилось и легко работалось, на них можно было положиться, им можно было довериться. Это они работали в тылу, не покладая рук и не жалея сил, обеспечивали победу, они ждали мужей, растили детей, поднимали страну. Евгений Александрович глубоко уважал их, а потому Василиса Егоровна вызвала у него мгновенную симпатию.

— Василиса Егоровна, расскажите мне все, что помните о вечере, когда убили Анну Щербатову, начиная с того момента, как спектакль закончился и занавес опустился. Где вы сами находились в это время?

— В кулисах, за пультом. На мне же весь спектакль. Даже занавес не поднимут без команды.

— Значит, вы в театре вроде главнокомандующего? — пошутил Евгений Александрович, с приятным человеком и пошутить приятно.

— Не главный, но все же командующий, — скупо улыбнулась в ответ Василиса Егоровна. — А в тот день после спектакля много оваций было, занавес поднимали раз восемь, не меньше. Все это время я была на месте. Когда наконец публика стала расходиться, подошла, поздравила артистов. Анна Петровна в этот вечер была божественно хороша.

— Значит, занавес окончательно закрылся, вы были в кулисах. Артисты на сцене. Что было дальше, кто присутствовал?

— Ну, всех так сразу и не вспомнишь. Ну, артисты были все, кто в спектакле занят. Дирижер был, режиссер спектакля, первая скрипка. Директор был, пригласил всех артистов на банкет. Были костюмеры, гримеры. Да, в общем-то, в конце спектакля все собрались, поздравляли друг друга с удачной премьерой, настроение было великолепное, столько времени работали всем коллективом, и такой успех, это всегда отрадно. Потом стали потихоньку расходиться. Не спрашивайте меня, кто, куда и как? Не помню. Ко мне подошел режиссер, и мы с ним обсудили кое-какие рабочие детали. Потом он ушел праздновать, я переговорила с работниками сцены. У нас декорация туго выходила во втором акте, надо было выяснить, в чем там дело. А потом с реквизитором разговаривала, там у них тоже накладка небольшая вышла. А потом проверила пульт, зашла к себе в кабинет, нос немного припудрить, да пот со лба промокнуть. И пошла на банкет. Была куча народу. Много незнакомых людей. Но я разыскала заведующую нашей литературной частью Ольгу Юрьевну, она как раз разговаривала с нашим репетитором Володей Жуковым, вот так мы втроем в уголочке и стояли, когда прибежала Зина Барышева и сообщила, что Анну Петровну убили.

— Что было дальше?

— Немая сцена, как в «Ревизоре». Затем директор что-то сказал, вроде не волнуйтесь, товарищи, сейчас разберемся. И вышел из зала.

— Кто еще с ним вышел?

— Муж Анны Петровны, Зинаида Барышева, из кадров товарищ, он тоже был на премьере, и я. Остальные остались в зале.

— Дальше?

— Дальше, когда мы подходили к грим-уборной, там уже стояла небольшая толпа. Уборщица, два осветителя, работник сцены, ну, да у вас, наверное, есть их список. Они все стояли в коридоре, внутрь не заходили.

— Кто вошел первым?

— Кажется, директор, но вообще они со Щербатовым почти одновременно вошли. А потом уж мы. Комната, как видите, тесная, мы остались на пороге. Щербатов сразу же к жене бросился. Выглядела она ужасно. Синяя, глаза навыкате. Ужас. — Василиса Егоровна передернула плечами. — Тут же крикнули, чтобы «Скорую» вызвали, кто-то сообразил про милицию.

— А кто именно?

— Ну, директор закричал: «Врача, срочно врача!», а кто-то из работников сцены, а может, и уборщица, я точно не помню, сказал, что врача уже не зачем, милицию надо, и режиссер наш побежал звонить.

— Вы не заметили ничего странного или необычного в гримерке, когда вошли?

— Странного? Да я как Анну Петровну увидела, так уж больше ни на что и смотреть не могла.

— Ну, хорошо. Значит, после окончания спектакля, когда артисты ушли в гримерки, вы оставались в кулисах?

— Да.

— Хорошо. А кто занимает соседние с Щербатовой грим-уборные?

— Справа Вадим Яузов, Карсунский, дальше — Валентина Паршина. А слева Зинаида Барышева, Ольга Димитровска, Григорий Дубовицкий, Сергей Молчальников. Но Карсунский, Паршина, Молчальников и Барышева в тот вечер не пели.

— Спасибо, вы можете быть свободны. Пригласите, пожалуйста, вашего режиссера, он сейчас в театре?

— Да, разумеется, сейчас идет репетиция. Анна Петровна умерла, но у нас репертуар, афиша. Так что сейчас на ее роль ввели Елену Леденеву, и Виталий Семенович с ней репетирует. Кстати, если вам интересно, то и Вадим Яузов тоже на репетиции.

— Прекрасно. Сперва поговорю с режиссером, а потом уже с артистами, — обрадовался капитан.

Добиться хоть какого-то толка от режиссера капитану не удалось. Все, о чем он мог думать и говорить, это его спектакль. Провалится он после смерти Щербатовой или нет? А вдруг это проклятие «Пиковой дамы»? Есть такое предание. А вдруг из-за убийства начальство передумает и запретит спектакль, или это сделают органы?

После пяти минут беседы Евгению Александровичу было абсолютно ясно, что неврастеник-режиссер Щербатову не убивал, что ничем, кроме собственного детища, он не интересуется, не видит, не слышит, не замечает. И сообщи ему сейчас, что родная мать при смерти, он попросит передать, чтобы подождала до конца репетиции.

С Яузовым все вышло еще проще. Он покидал сцену в окружении поклонниц, все они прошли с ним в грим-уборную, там пили шампанское, пели ему дифирамбы, а потом все вместе отправились на банкет. Бессмысленно говорить, что он ничего вокруг себя не слышал и не видел. Самовлюбленный павлин.

— Не, в конце спектакля я фойе убирала, а уж потом за кулисы пошла. И то сперва сцену прибрала, потом уже коридоры мыть стала, так они уже к тому времени все разошлись, — рассказывала Евгению Александровичу уборщица, коренастая, с красными натруженными руками в форменном синем халате и серой от старости косынке.

— Все? То есть это было после того, как Щербатову нашли?

— Не. Раньше. Когда нашли, тут уж какое мытье?

— То есть вы мыли коридор, когда все ушли на банкет? — спокойно, скрывая напряжение, уточнил капитан. — А Щербатову еще не нашли?

— Ну да. Тогда и мыла.

— И вы видели, как Зинаида Барышева вошла к Щербатовой?

— Ну да.

— И как это было?

— Да я уж рассказывала как. Вошла, значит, дверь еще не успела за собой прикрыть, да как заорет: «Аня! Аня!!» А голос-то у ей, о-го-го! Я тут же ведро с тряпкой побросала и туда.

— И что?

— И то. Сидит в кресле, глаза навыкате, на шее красная полоса, и розы по коленям рассыпаны. Чистый ужас, на сцене такой страсти и то не увидишь.

— Так. Необычное в гримерке что-нибудь заметили? Может, отражение в зеркале, или показалось, что в комнате кто-то спрятался, или вещь какая-то на полу лежала посторонняя.

— Спрятался? Да где же там спрячешься? — пожала плечами уборщица. — Ну, разве что за ширмой? Ох, ты, боже ж мой! Это неужто убийца там сидел, когда мы с Зинаидой Андреевной в грим-уборной были? — Лицо уборщицы посерело в цвет косынки.

— Нет. Ничего такого я не говорил, а только спросил, что вы заметили? — поспешил успокоить уборщицу капитан.

— Ох. Напугал. Да ничего я не заметила и по сторонам-то не больно смотрела. Зинаида сказала, что побежит на помощь позовет, а меня караулить оставила. Я Гришку покликала Семенова, он у нас помощником осветителя работает, он как раз возле лестницы в конце коридора показался, я его и позвала, чтоб не так страшно было, за ним второй осветитель шел. А тут как раз и остальные подоспели. Директор там и прочие. Я уж под ногами путаться не стала. Пошла в другой коридор убирать.

— Неужели вам неинтересно посмотреть было, что на месте убийства происходит?

— А что там интересного? Вызвали милицию да «Скорую». Охали, ахали. Человеческая смерть — это вам не представление, чего на нее смотреть? Я уж в блокаду насмотрелась. В госпитале работала санитаркой. Да и санитаркой работать не надо было. Блокадной зимой люди замертво на улице падали. Бомбежки, обстрелы, голод. Нет уж, батюшка, избавь. Я вот и в театр устроилась подальше от всех ужасов. А тут, нате вам, — сердито проговорила уборщица, укоризненно глядя на Евгения Александровича.

— А скажите, Евдокия Титовна, до того, как Барышева нашла убитую, вы в коридоре никого не видели? Может, кто-то из артистов проходил, работники театра или поклонники?

— Когда я пришла коридор мыть, никого уже не было, даже свет горел вполовину. Темновато было. Ну, да мне и так сойдет, тряпкой по полу возить.

— А почему свет горел вполовину?

— Ну, а зачем зря электричество жечь? Чай, не дармовое, государство платит.

— Значит, свет у вас всегда вполовину выключают?

— Ну да, как спектакль закончится, в целях экономии.

— Хорошо. Так кого же вы видели в коридоре, Евдокия Титовна?

— Кого видала? Уж я и не знаю, — неохотно проговорила уборщица, глядя куда-то в угол. — Ну, ей-богу не знаю.

— А все же? Мужчину, женщину?

— Мужчину.

— Какого?

Говорить уборщица отчего-то не хотела, слова из нее буквально вытягивать приходилось.

— Да не знаю я. Вроде мужик какой-то шел. Что там впотьмах разглядишь?

— Мужчина высокий, низенький?

— Высокий.

— Толстый, худощавый, хромой? Какой?

— Не толстый. Средний такой. Волосы короткие. Я его со спины только и видала.

— А одет во что? Костюм, тенниска, фрак, может быть? — предлагал возможные варианты капитан.

— В халате рабочем, в расстегнутом.

— Послушайте, Евдокия Титовна, я же вижу, вы узнали того мужчину и изо всех сил пытаетесь его прикрыть. Но ведь я не обвиняю этого человека в убийстве, а просто ищу свидетелей, собираю факты. Как же мне раскрыть преступление, если все мне будут врать. Или вы хотите, чтобы убийца Щербатовой гулял на свободе?

— Что вы, боже упаси! — замахала рукой уборщица.

— Так кого же вы видели?

— Да говорю же, что не знаю. Он по коридору шел в одну сторону, а я в это время с лестницы входила. Только со спины минуту и видела. — Тут она сделала паузу, повздыхала, пошевелила губами и наконец собралась с духом. — На Василия Гавриловича он был похож, на электрика нашего. Только не мог он никого убить! Фронтовик, добряк, каких мало, и не пьющий, и рукастый, и всегда всем поможет. Да вот хоть пример. Отвалился у артистки каблук, до костюмерного цеха пока добежишь, пока починят, а ей на сцену, а вот Василий Гаврилович тут же и сразу. И инструмент у него под рукой, и руки золотые.

— Значит, вы думаете, что видели его?

— Не знаю я, но похож. А только зачем бы ему Анну-то убивать? Что у них дела какие были? Да он ей в отцы годится, а то и в деды.


— Василий Гаврилович, вспомните, вы в вечер убийства проходили по коридору, в котором находится уборная убитой Щербатовой? — спросил капитан, разглядывая сидящего перед ним мужчину.

Василий Гаврилович наверняка уже отметил свой семидесятый юбилей. Или так казалось из-за стеклянно-белой седины, покрывшей его голову и короткую округлую бородку. И из-за глубоких многочисленных морщин, исполосовавших суровое лицо, на котором сияли невероятно добрые, по-детски лучистые глаза. Это несоответствие ставило капитана в тупик. А еще у Василия Гавриловича была очень прямая спина и почти военная осанка.

— В вечер убийства Анны Петровны? Да, разумеется. Мы с Сережей Кочкиным, это наш осветитель, разбирались с софитом, что-то в нем постоянно коротит, лампочки быстро перегорают, а когда спустились, нам рассказали, что Анна Петровна погибла.

— Когда вы поднялись чинить софит?

— А вот после спектакля. Василиса Егоровна меня позвала, и мы с Сергеем отправились.

— А где вы были до того, как вас позвала Василиса Егоровна?

— А тут же на сцене аплодировал артистам. Я, знаете ли, очень оперу люблю, потому и в театр устроился на работу. Этакий каприз на старости лет. До войны я на кораблестроительном заводе инженером-электриком работал. А после войны обратно возвращаться не стал, в театр вот устроился.

— А почему? Из инженеров в простые электрики? — с подозрением спросил Евгений Александрович.

— Это сложно… Но, извольте, — тускнея, проговорил Василий Гаврилович. — До войны мы на заводе работали вместе с женой. Она умерла в блокаду прямо на рабочем месте от голода. Мой сын служил на флоте, корабль, на котором он служил, строили на нашем заводе, они подорвались на вражеской мине. Сын погиб. Дочь тоже ушла на фронт связисткой и погибла. Сестра с племянниками эвакуировалась по дороге жизни, в их машину попал снаряд. У меня не осталось никого. Я даже в Ленинград не хотел возвращаться. Зачем? У меня даже могил здесь нет, и дом наш старый разбомбили, ничего на память о семье не осталось. Хожу вот в Никольский собор, поминаю всех разом.

— Куда?

— В собор, молодой человек, Богу за них молюсь. Вам этого не понять, молоды еще. Семья, наверное, есть, дети?

— Дочка.

— Вот и берегите их как можете, только они и имеют значение в жизни, а больше ничего.

— А почему же все-таки в Ленинград вернулись?

— Не придумал, куда еще поехать. Да и однополчанин один уговорил, мудрый мужик попался, тоже наш, питерский. Поезжай, говорит, среди родных камней и помирать легче. А боль она притупится, останутся светлая грусть и память. Боль, конечно, притупилась, а память живет. На месте нашего старого дома новый построили, хожу иногда туда, закрою глаза и представляю, как все было еще до войны. Так-то, — вздохнул Василий Гаврилович. — И в театр пошел, чтобы забыться. Карьеру мне уж строить поздно, зарплаты хватает, а еще интересно здесь, люди необычные, — едва заметно усмехнулся Василий Гаврилович. — Не всех я здесь одобряю, но есть и очень хорошие, добрые, порядочные люди и очень талантливые. А что касается Анны Петровны, мне кажется, никто из наших, театральных, ее убить не мог. Страстей у нас тут много, но все они не глубокие, напоказ. Хватает только на мелкие пакости.

— Скажите, а в таких халатах, как у вас, многие в театре ходят?

— Да почитай все. От уборщиц до костюмеров. У тех иногда белые бывают. А так и плотники, и осветители, и из художественной части.

«Значит, или по коридору шел кто-то из сотрудников театра, похожий на Василия Гавриловича. Или посторонний, сообразивший накинуть халат, прихватив его… ну, скажем, в какой-то мастерской».

— Товарищ капитан, там Зинаида Андреевна Барышева пришла, — заглянула в грим-уборную секретарша. — Вы не могли бы поговорить с нею сейчас, а то у нее потом репетиция начинается. Просили не задерживаться.

— Что ж, пригласите ее, пожалуйста, — разрешил Евгений Александрович, с интересом ожидая встречи с лучшей подругой убитой, с той, кто нашел тело погибшей.

Ожидания капитана оправдались. Зинаида Барышева ворвалась в грим-уборную подобно урагану, резко хлопнув дверью. Движения ее были порывисты, но не резки, и вся она была яркая, бурная. Она в один миг заполнила собой все пространство грим-уборной.

— Ну, наконец-то вы зачесались! Человека уже когда убили? А они не шевелятся! Вам что, начальство шеи не мылит? Барышева Зинаида Андреевна, меццо-сопрано, подруга покойной, — протягивая капитану по-мужски решительно руку, представилась Зинаида Андреевна и тут же уселась на диван, закинув ногу на ногу.

Ноги у нее были стройные, туфли с пуговками очень изящные, красное платье с широкой юбкой. И волосы у Зинаиды Андреевны тоже были яркие. Темно-рыжие, с бронзовым оттенком. Да, яркая натура.

— Очень рад познакомиться, — кивнул капитан. — Зинаида Андреевна, расскажите, пожалуйста, о том вечере.

— Да я только о том вечере и думаю. По ночам спать не могу, все время Анька мерещится, — поворачиваясь лицом к окну, проговорила Зинаида Андреевна. — Представьте себе: спектакль, овации, цветы, смех, поздравления, твоя подруга, счастливая, молодая, на вершине успеха, шампанское, тосты, нарядная публика, и вдруг среди этого веселья — смерть. Безобразная, жестокая, несправедливая. Знаете, почему-то после войны любая смерть кажется несправедливой, — горько улыбнулась Зинаида Андреевна. — Нет, я, конечно, понимаю, что люди все равно умирают, это естественный исход бытия. Естественный для старых людей, а не для молодых, здоровых, красивых, счастливых. Это несправедливо!

— Да, это несправедливо, — согласился с ней капитан.

— Когда война закончилась, а мы выжили, я стала думать, что теперь уж с нами ничего плохого не случится. Мы все будем жить долго и счастливо до ста лет. Мне это казалось справедливым. И все так и шло, как я мечтала. А потом вдруг Анька, посиневшая, уродливая, с выкатившимися глазами, с жутким красным следом на шее. У меня перед глазами все поплыло, не знаю, как сил хватило закричать, но очень хотелось позвать на помощь, невозможно было там одной оставаться. Я, знаете ли, не из пугливых. Война меня застала в деревне, у родителей, вернуться в Ленинград не успела. Немцы пришли, сперва вроде ничего было, а потом они стали новые порядки устанавливать, коммунистов искать, вот кто-то на отца и донес. Брата схватили потому, что он комсомолец, мать пристрелили как собаку, чтоб не голосила и офицера за ноги не хватала, когда тот отца с братом вешал. А меня подружка к себе в дом вовремя утащила, и там держали с матерью на пару, чтоб не вырвалась, и рот тряпкой затыкала, чтобы не орала. Вот так у меня на глазах всю семью. После этого еще много казней было. Подружку мою повесили, ту, что меня спасла. Она, оказывается, связной была у партизан. И еще знакомых ребят. А я вот выжила. И в Ленинград вернулась. И пою, и живу. И радуюсь как могу, — с вызовом взглянула в глаза капитану Зинаида Андреевна. — И Анька такая же была, словно все, что в войну пережила, наверстывала. Знаете, она была очень хорошим человеком, некоторым она казалась эгоистичной, пустой, легкомысленной. Но это все не так. Просто жизнь ей улыбнулась. Она же не виновата, что талантлива, что голос выдающийся, что само по себе не означает гарантированного успеха, с голосом работать надо, тяжело и много, и она работала. А еще муж у нее умный, красивый, начальник, обожает ее, балует. Многие завидовали. Очень завидовали, но чтобы убить?

— То есть вы не представляете, кто мог это сделать?

— Нет, конечно! Иначе бы давно уже к вам пришла.

— Хорошо, вернемся к вечеру убийства. Вспомните, когда вы шли за Щербатовой, вы кого-нибудь встретили?

— Когда шла? Вы имеете в виду уже за кулисами?

— Я имею в виду по пути в грим-уборную.

— Хм. Ну, попалась одна девица из хора, не помню, как зовут, с кавалером шептались о чем-то в темном уголке. Костюмерша Тася встретилась, костюмы несла, такой ворох тащила, я еще спросила, не боится она упасть? А больше, пожалуй, никого.

— А кто попросил вас сходить за Щербатовой?

— Директор. Он разговаривал с кем-то из горкома, кажется, со вторым секретарем, первый секретарь больше любит балет, а вот второй, на наше счастье, оперу. Около них Вадим Яузов крутился, а секретарь все спрашивал: «Ну где же Лиза, Анна то есть?» Директор сперва говорил: «Вот-вот будет», но Аня все не шла. Николай тоже уже начал нервничать, но в него генеральская жена вцепилась мертвой хваткой, ну, я и вызвалась сходить, поторопить. Директор страшно обрадовался и повел секретаря в буфет коньяком поить, с ними режиссер увязался, и Вадим Яузов с какой-то дамочкой, а еще худрук и заведующая литературной частью. В общем, все начальство. Ну, я поставила Леву возле колонны, это мой муж, мы в тот вечер вместе в театре были, он у меня профессор консерватории, преподает по классу скрипки, и отправилась за Аней.

— Во сколько это было примерно? Сколько времени прошло с окончания спектакля?

— Точно не знаю. Премьера прошла с большим успехом. Занавес поднимали раз десять. Мы с Левой окончания оваций ждать не стали, прошли за кулисы. Дождались, когда занавес окончательно опустили, поздравили Анюту, остальных исполнителей и вместе с Николаем и его генералом отравились в буфет, выпить шампанского. Там был накрыт фуршет. Но по дороге я задержалась на минутку с Полиной Караваевой, это наша артистка, и в буфет мы пришли чуть позже вместе с Полиной, с Додиком Фельцманом из оркестра и еще с одним музыкантом. Не помню его имени, инструмент гобой, кажется? Потом появился директор с городским руководством, произнес речь о том, как важно нести культуру в массы, и о том, какое значение партия и правительство уделяют развитию музыкального, и в том числе оперного, искусства. Затем поздравил всех с успешной премьерой. Затем выступил режиссер и долго и прочувствованно благодарил всех за оказанное доверие и за высокую оценку его работы. Хотя никто его работу еще толком и не оценил. После выступил второй секретарь и поздравил всех с достойным результатом коммунистического труда. Потом… — вспоминала Зинаида Андреевна, постукивая пальчиками по подлокотнику, — потом… ах да. Потом вылез Вадим Яузов и от лица артистов поблагодарил партию и правительство за заботу и доверие, но его уже почти не слушали, а разбились на кучки и принялись налегать на выпивку и закуску. Вот тут-то все и вспомнили об Ане. Думаю, прошло не меньше получаса, может, минут сорок. Еще минут пять мы рядились, кого за ней послать. Николай хотел сходить за женой. Но у него на руке висела генеральша и никак не желала отпускать его, Вадим еще предлагал, но это не понравилось Николаю, пришлось идти мне.

— И вы сразу же отправились за Щербатовой, по пути ни с кем не разговаривали и никого не встречали?

— Ну, я же вам уже говорила. В непосредственной близости от грим-уборной — никого. Я пришла. Постучала на всякий случай, ответа не услышала и открыла дверь, — тут голос Зинаиды Андреевны слегка дрогнул. — Аня сидела в кресле перед зеркалом, все еще в гриме, в костюме, с рассыпавшимся по коленям букетом. Было такое впечатление, что она едва вошла к себе, села на стул, тут ее и… Ну, в общем… убили. — Это слово артистке определенно далось с трудом.

Капитан пытливо взглянул на Зинаиду Андреевну, размышляя, было ли это искренним проявлением чувств или игрой.

Да, Зинаида Андреевна Барышева была определенно не глупа, решительна, наблюдательна, уверена в себе. Сильная натура. Могла бы она убить? Безусловно. Характера бы хватило, но вот мотив для убийства должен был быть очень весомый. А для убийства Анны Щербатовой очевидных мотивов не наблюдается.

— Скажите, Зинаида Андреевна, вы не заметили ничего подозрительного или странного в грим-уборной, когда вошли в нее?

— Странного? — выпятив нижнюю губу, задумалась Зинаида Андреевна. — Знаете, я, когда Аню увидела, сразу же всю гримерку взглядом окинула. Убийцу, что ли, искала? — криво усмехнулась она. — Но ничего такого не заметила. Все было как всегда. На вешалке приготовлено новое Анино платье, она его специально к премьере шила. В нем и будут хоронить. Под вешалкой стояли туфли, на столике обычный беспорядок, очень много цветов, даже в ведре стояли, уборщица наша специально еще до спектакля принесла, свет горел очень ярко, поэтому все предметы ясно выделялись. Ой! А вы знаете, вспомнила! Перстень пропал!

— Какой перстень?

— Перстень, очень старинный, очень дорогой, его Ане муж незадолго до премьеры подарил! Красивый такой, с голубым камнем. Сразу видно, жутко дорогой, хотя Аня его и не оценивала. Аня в нем спектакль пела, а когда я ее убитой нашла, перстня на пальце уже не было.

— Можете нарисовать, как он выглядел? — попросил капитан, пытаясь вспомнить, упоминался ли в протоколе перстень с голубым камнем.

— Пожалуйста. Попробую. Камень был довольно крупный, а оправа немного грубоватая, — беря у Евгения Александровича блокнот и карандаш, объясняла Зинаида Андреевна. — Вот, взгляните.

— Благодарю.

— А кто же все-таки, по-вашему, мог убить Анну Щербатову?

— Не знаю, правда. Не знаю.

Из театра Евгений Александрович вышел лишь под вечер, артисты уже к вечернему спектаклю начали готовиться.

Он пересек площадь, прошел мимо памятника Глинке и вышел на набережную канала. Солнце еще не село, но вечерняя прохлада медленно окутывала город. Евгений Александрович дошел до ближайшего спуска к воде и, присев на гранитные, нагретые солнцем ступени, задумался, вглядываясь в черно-зеркальную гладь канала.

Дело об убийстве артистки Щербатовой выходило интересным.

Во-первых, театр. Во-вторых, число подозреваемых. Их вроде бы и много, а копни поглубже, и нет никого. И тем не менее в деле имелся загадочный человек в синем халате, высокий и худощавый, личность которого капитан, как ни бился, так и не смог установить. Ни один сотрудник театра не сознался, что проходил по коридору в указанное время в синем халате или даже без него. И, в-третьих, перстень. Целью убийства была кража? Или перстень украли, чтобы увести в сторону следствие? Еще один вопрос, на который у капитана пока не было ответа.

Глава 6

6 сентября 1955 г. Ленинград

— Женя, помоги Люське одеться. Я сегодня в отделе политинформацию провожу. Мне доклад надо повторить, — в одной руке держа стакан с чаем, а в другой — тетрадку с записями, попросила капитана жена.

— Ура, меня папа оденет! — обрадовалась Люська и заболтала босыми ножками, как пропеллером.

— Ну, давай одеваться, — озадаченно почесал макушку Евгений Александрович. — Что сперва надеваем? Трусики?

— Не-а. Трусики я уже надела. И маечку тоже. Теперь чулочки надо, вон они на стуле у кроватки лежат.

— Они не налезают. Люсь? Они не натягиваются, — пыхтел, сидя на коленках перед дочкой, Евгений Александрович.

— Пап, а ты собери их гармошкой, мама так всегда делает, — посоветовала Люся, гладя папу по голове маленькой нежной ручкой, от чего капитан счастливо щурился и улыбался.

— Так. Справились. Теперь что?

— Теперь поясок с резиночками. Вон он, — встав на стул, указала Люсенька.

— А пристегивать как?

— Ну, папка, ты такой большой, а не умеешь чулочки пристегивать.

— Я же их не ношу, — оправдался капитан. — А сама ты не справишься?

— Не-а.

— Вера, пристегни ребенку чулочки, у меня не выходит, а тебе вслух почитаю, — отчаянно позвал на помощь жену капитан.

— Жень, ну, что ты, как ребенок. Вот же все просто, — в секунду справившись с делом и снова возвращаясь к тетрадке, проговорила Вера.

— Ну, — подмигнув дочке, спросил Евгений Александрович. — Теперь платье?

— Да, и фартучек. Вон тот с большой ягодой. Мне его тетя Поля вышила. Только ты так сильно его не затягивай, а то мне животику тесно, — вертелась в папиных руках Люсенька.

Из дома семья вышла, дружно держась за руки, а за воротами им пришлось расстаться. Вера с Люськой побежали в детский садик, а Евгений поспешил на трамвай.

— Итак, капитан Топтунов, какие у нас успехи с делом Щербатовой? Версии и подозреваемые появились? — глядя на Евгения Александровича из-под седых кустистых бровей, поинтересовался полковник Летунов.

— Подозреваемых пока нет, а вот версии имеются. Выяснилось, что с пальца убитой пропал старинный дорогой перстень.

— Так это что ж, обычное ограбление получается? — обрадовался полковник, он любил простые дела с ясными очевидными мотивами, типа кражи, ограбления. В таких делах награбленное добро рано или поздно, но гарантированно выводило на преступника.

— Я бы не стал утверждать, что мотивом было простое ограбление, — потер переносицу капитан, отчего полковник сразу помрачнел. — Мне кажется, перстень не был самоцелью. Возможно, его прихватили, чтобы запутать следы, а, может, в качестве мести… — не очень уверенно рассуждал капитан. — Я пока не уверен, это скорее ощущение, чем факт.

— Предчувствия — это, конечно, хорошо. Но перед начальством предчувствиями не отчитаешься. И к делу не подошьешь, — вздохнул полковник. — Время у нас, конечно, еще есть, сверху пока не сильно давят, но ты, Евгений Александрович, все-таки не тяни. Дело, я понимаю, непростое, обстоятельства, и все такое… Но ты уж постарайся…

Давить на капитана в сложившихся обстоятельствах полковнику не позволяла совесть.

— Ребят привлеки.

— Да я пока справляюсь, — пожал плечами капитан Топтунов. — У меня сегодня разговор с мужем убитой запланирован и с артисткой, что на ее роль метила. Вчера я с ней не успел поговорить, ускользнула. Но уж сегодня я ее к нам в угро вызвал.

— Вот это правильно, — решительно одобрил полковник. — Построже с ними, с артистами этими, а то думают небось, что все им хиханьки да хаханьки. А ты их всех… — И полковник сжал свой крепкий кулак, демонстрируя молодежи, как и где надо держать проходящих по делу граждан, да и вообще всех граждан. — народ, он сильную власть уважает. А артисты — это и вовсе народ ненадежный. Так что построже! — наставительно заметил полковник, провожая капитана Топтунова до двери.

— Разрешите? Полковник Щербатов, — коротко по-военному представился Николай Васильевич, входя в кабинет. — Меня вызывали.

— Здравствуйте, гражданин Щербатов, проходите, — поприветствовал вошедшего капитан Топтунов. — Присаживайтесь. — Указал на черный, обитый клеенкой стул Евгений Александрович.

Полковник Щербатов произвел на Евгения Александровича приятное впечатление. Светлое, открытое лицо, короткие с проседью волосы. Военная выправка, грудь в орденах. И прямой взгляд честного человека. Глубоко на дне серых глаз плещется горечь потерь. Как с ним заговорить об убийстве жены?

— Извините, что не пришел раньше. Учения еще не закончились, генерал не хотел отпускать из части, думал, так меня отвлечь. Вы позволите? — доставая из кармана папиросы, спросил полковник.

— Конечно, курите.

— Вы хотели меня расспросить об Ане?

— Да.

— Она была очень доброй, по-детски капризной, очень веселой, а еще настойчивой, целеустремленной и преданной своему делу. Она могла часами заниматься, разучивая роль, сутками пропадать в театре, забывая обо всем. Ради сцены она не позволяла себе родить ребенка. Хотя мы очень хотели детей. Она всего в жизни добилась трудом, никогда не плела интриг, не хитрила, не заискивала. Вам, наверное, рассказали, что в войну я потерял всю семью. Жену, маленького сына, родителей. Когда началась война, меня, кадрового офицера, сейчас же направили на фронт, а я, уезжая из Ленинграда, настоял на их эвакуации и даже попросил своего старого товарища, который оставался в городе и руководил эвакуацией, проследить, чтобы они уехали из города как можно скорее. — Тут полковник сделал особенно глубокую затяжку, сжав свободную руку в кулак. — А их поезд разбомбили. Я не сразу узнал об их гибели. Где-то через полтора месяца. Потом много писал в разные инстанции, все надеялся. А вдруг ошибка, а вдруг кто-то выжил, попал в госпиталь, помните, какая тогда неразбериха была.

— Да.

— Я сам их убил. Они погибли, а я, пройдя всю войну, выжил. Даже ранен серьезно не был. Так, царапины. И Глаша, которая всю блокаду оставалась в Ленинграде, выжила. А они погибли. В мае сорок пятого все праздновали победу, радовались, мечтали вернуться домой, а я рыдал, сидел на своей койке и выл, как деревенская баба, потому что выжил.

Вернулся в Ленинград, дом наш устоял, в квартире поселились другие люди, хорошо хоть Глаша сумела сберечь кое-что из наших вещей. Хоть какая-то память осталась. Я тогда жил словно во сне, не понимая, зачем живу, что делаю. На службе все четко, все по приказу, а вот дома… Меня тогда Капа очень поддержала. Мы с ней старинные друзья, еще с детства, — пояснил полковник, поглядывая на Евгения Александровича. — Я тогда жил и думал, скорее бы старость и смерть, или чтобы под трамвай попасть. Я даже дорогу стал переходить не глядя. А тут вдруг пришли мы с Капой в гости к одним знакомым, праздник, кажется, какой-то был? Не помню. Приходим, а там Аня. У меня словно пелена тусклая с глаз спала, или вдруг свет включили в темной комнате. Когда мы пришли, она как раз пела. Что-то веселое на итальянском языке, я мелодию слышал, в глаза ей смотрел и чувствовал, как оживаю. После застолья танцевал с ней весь вечер, провожать пошел, а через месяц мы поженились, — с легкой улыбкой вспоминал полковник. — Она меня к жизни вернула. Я вдруг счастливым себя почувствовал. Даже стыдно было до чего счастливым.

Так было до вечера премьеры. Пятого сентября моя жизнь оборвалась во второй раз.

— Вы не догадываетесь, кто это мог сделать?

— Нет. Я не знаю. Я пытался вспомнить, кого не было в зале, когда появилась Зина с известием об убийстве. Но там было так много людей, и я был не в том состоянии, чтобы смотреть по сторонам. Помню только, как бежал по коридору. Помню распахнутую дверь грим-уборной… Я ворвался внутрь, словно надеялся найти там убийцу и разорвать его. Но, естественно, там никого не было. Потом меня увели в кабинет директора. Кто, не помню. Кажется, Зина. Успокаивали, хлопали по плечу, поили коньяком, словно я истеричная барышня, — криво улыбнулся Николай Васильевич. — Нет. У меня не было истерики, только холодная ярость, горе навалилось потом, уже дома. Пришел, сел перед Аниным портретом и вдруг все осознал. Что она уже никогда не вернется домой, не встретит меня со службы, не будет распеваться по утрам, не будет запаха ее духов в доме. Не будет ничего. — Он закрыл лицо ладонью и долго молчал.

Евгений Александрович решил его не торопить, пусть успокоится. Возьмет себя в руки. Наконец полковник распрямил плечи, дрожащей рукой чиркнул спичкой, снова закуривая. Разговор ему давался с трудом.

— Николай Васильевич, вы помните перстень, который подарили супруге незадолго до убийства? Старинный, с голубым камнем?

— Перстень? Да, конечно.

— В день премьеры он был на руке вашей жены, это подтверждают гражданка Барышева и гример театра.

— Да, мне помнится, Аня надевала его, когда шла в театр, — не очень уверенно проговорил Николай Васильевич.

— Когда наши криминалисты осматривали место преступления, на теле убитой перстня не было.

— Не было? Может, сняла перед спектаклем. Артисты обычно выступают в бутафорских драгоценностях, — предположил Николай Васильевич.

— По свидетельству коллег, перстень был на ней во время выступления. Это очень заметная дорогая вещь, многие обратили внимание.

— Вы хотите сказать, Аню убили из-за кольца? — с ужасом взглянул на капитана Николай Васильевич. — Из-за безделушки, которую я сам ей подарил? Я убил ее, убил, так же, как и их?!

На миг Евгению Александровичу показалось, что полковник сойдет с ума.

— Нет, вы здесь ни при чем, — твердо проговорил капитан. — Перстень сняли, чтобы пустить следствие по ложному следу. Чтобы запутать уголовный розыск.

— Запутать? Вы уверены?

— Абсолютно. А потому еще раз попрошу вас вспомнить все ссоры, которые были у вашей супруги с коллегами, всех ее недоброжелателей, завистников и так далее.

— Я не знаю. Аня никогда мне не жаловалась. Мне казалось, ее все любят в театре, и костюмеры, и гримеры. И коллеги относятся с уважением. Многие бывали у нас в гостях, — нахмурившись, размышлял Николай Васильевич. — Очень приятные люди. Ну, может, в последнее время у нее были какие-то разногласия с заместителем директора. Я припоминаю. Но вроде бы он сейчас в больнице. И, кажется, какая-то молодая артистка очень хотела исполнить Анину партию. Но оно, в общем-то, и понятно. Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. И потом мне показалось, что все счастливо разрешилось. Аня перед премьерой была очень весела. Сшила себе новое платье для банкета. Очень радовалась, волновалась, конечно, но с утра в тот день была в приподнятом настроении. Мне и Глаша говорила, что в последние дни Аня была очень веселой, в хорошем настроении.

Значит, Щербатова не догадывалась о нависшей над ней угрозе.

— И когда мы заходили к ней в антракте… Она, конечно, была вся в образе, ей было не до посетителей, но все равно было сразу видно, что она довольна. Все идет хорошо, да и публика спектакль прекрасно приняла с самого начала. Я не знаю, что могло случиться, кто мог…

Разговор с полковником был богат впечатлениями, но очень скуден фактами.

И дело об убийстве Анны Щербатовой не продвинулось ни на шаг.

«Кто же тебя убил? — глядя на маленькую фотокарточку улыбающейся красавицы с пушистыми, рассыпанными по плечам волосами, вложенную в дело, спрашивал капитан. — Кто оборвал твою молодую жизнь? Хоть намекни мне».

Но красавица не хотела подсказывать капитану, а просто улыбалась беззаботно и счастливо, и так она будет теперь улыбаться вечно.

А что делать ему, капитану Топтунову? Снова идти в театр? Снова задавать те же вопросы, шевелить людскую память, выискивать крупицы информации, забытые и незамеченные мелочи, искать мужчину в синем халате?

Да. Вот именно. Мужчину в синем халате. И капитан подколол фотокарточку к делу, закрыл папку. Аккуратно завязал тесемочки и, убрав дело в сейф, отправился в театр, искать крупицы, отделять зерна от плевел. И думать, что такое важное он мог упустить в этом деле?

— Лева, ты дома? Что, опять лежишь? Печень, голова?

— Нет, нет, Зиночка, что-то познабливает, сегодня на кафедре была приоткрыта форточка, думаю, что просквозило. Вот нашел твою шаль, обмотался. — Жалобно простонал с дивана Лев Владиславович.

— Лева! Это моя оренбургская шаль! Мне ее шефы преподнесли! Ты с ума сошел? — разглядев, чем именно муж замотал свой несколько располневший торс, возмущенно воскликнула Зинаида Андреевна. — Снимай немедленно! И поосторожнее, пожалуйста!

— Шаль? Тебе шаль дороже мужа? — В голосе Льва Владиславовича звучала вселенская обида. — Я знаю, я стар, болен, я никому не нужен. Я тебе в тягость. Ты молода, красива. У тебя поклонники. Тебя военные провожают на машинах после спектакля. А я? Я ветошь, я старая брюзга. Я… я… — Тут раздался задушенный всхлип, и дрожащая рука протянула Зинаиде Андреевне белое невесомое облако, сотканное оренбургскими мастерицами.

Зинаида Андреевна плач мужа проигнорировала, взяла шаль, бережно сложила и убрала в шкаф, достав мужу старую шерстяную жилетку.

— На вот. Обвяжись.

— Зина, она же жесткая! — тут же капризно заявил Лев Владиславович.

— Нормальная. Ее тебе Аглаида Карповна связала, специально из шерстки каких-то северных собак. Забыла каких.

— Сибирской лайки! — Заглянул в комнату семилетний Толик. — Их в упряжки на Севере запрягают, они могут в любой мороз на снегу спать.

— Вот. — Подняла палец вверх Зинаида Андреевна. — Надевай и не капризничай. Я велю Дусе заварить для тебя брусничный лист.

— Ты меня совсем не любишь, — предпринял еще один заход Лев Владиславович.

— Лева, прекрати этот спектакль, — строго оборвала его Зинаида Андреевна, — ты знаешь, как я не люблю это нытье. Дуся!

— Мама, а почему ты вышла замуж за папу? — тихо на ушко спросил Толик, когда они с Зинаидой Андреевной сели за стол обедать, а Лев Владиславович продолжал стонать в спальне.

— Полюбила, — со вздохом ответила Зинаида Андреевна, а потом добавила после короткой паузы: — Ты, сынок, не смотри на папины капризы, на его ворчание, на самом деле папа очень сильный волевой человек, просто у него, как и у всех, есть маленькие слабости. Понимаешь, его детство было не таким, как у тебя. Его семья жила очень бедно, иногда голодно. Его папа, твой дедушка, работал портным, но он шил не красивые дорогие платья для богатых господ, а одежду для простых людей и получал за это очень маленькие деньги, а в семье было десять детей. И папа был вторым ребенком в семье. С самого детства он помогал своему папе, таскал тяжелые, горячие утюги, утюжил, выдергивал сметку, делал всю работу, какую ему поручали, а сам мечтал о музыке. И знаешь, его родители каким-то чудом скопили немного денег и купили ему у старика музыканта скрипку. В молодости старик играл в каком-то оркестре, но потом его оттуда выгнали за пьянство, и он стал бродить со скрипкой по дворам. После работы папа стал брать у него уроки музыки и очень быстро научился играть так, что и сам смог подрабатывать на улице. Все заработанные деньги он откладывал, чтобы оплатить уроки у настоящего учителя музыки. Он был очень маленький мальчик, не многим старше тебя, но очень усердным и целеустремленным. Всю жизнь папе приходилось много трудиться. Когда он достаточно хорошо освоил скрипку и даже фортепьяно, он смог подрабатывать тапером в кинотеатре, иногда его приглашали играть на домашних праздниках. А потом случились Первая мировая война и февральская революция. И папиной семье пришлось совсем туго. Никому теперь не нужна была новая одежда. Все думали только о том, чтобы выжить. И только будучи уже совсем взрослым, папа смог поступить в консерваторию. Обычно в его возрасте людей на учебу в консерваторию не принимают, но он был так талантлив, что его взяли. И снова ему пришлось учиться и работать. Он жил почти впроголодь, потому что еще помогал своим родителям, и младшим братьям, и сестрам. А потом были вторая революция и Гражданская война, и жить стало еще труднее. В Петрограде не хватало хлеба. Люди умирали от голода. А еще не было дров и лекарств. У папы от голода и болезней умерли старший брат и две младшие сестренки, сильно захворал отец, и папа стал старшим в семье. И вот пережив такие испытания, имея многочисленную семью, которую ему приходилось содержать, папа «на отлично» окончил консерваторию. Потом он встал на ноги, добился успеха, выступал на лучших сценах страны. Вырастил своих братьев и сестер, дал им образование. Казалось, наконец-то жизнь стала легка и приятна, но тут грянула война. Ты же знаешь, что всю войну папа ездил с концертами по фронтам и даже был ранен. У папы была очень тяжелая жизнь, полная невзгод, трудов и лишений. Не осуждай его, Толик, за то, что сейчас, когда годы стали брать свое, он стал немного капризен и требует от нас с тобой особой любви и заботы.

— А когда вы познакомились, и ты его полюбила, он еще не был таким… ну… в общем, он был еще молодым? — чуть смущаясь и не зная, как правильно сказать, спросил Толик.

— Ну, он был значительно моложе, — улыбнулась Зинаида Андреевна. — А еще он был очень талантливый музыкант, педагог, очень интересный, образованный и глубокий человек. Щедрый и добрый. Поэтому я его полюбила, — чмокая сына в макушку, проговорила Зинаида Андреевна.

— Зиночка! — раздался из спальни жалобный призыв. — У меня, кажется, жар, позвони Абраму Осиповичу, пусть вечером заедет, осмотрит меня, это может быть грипп!

— Не валяй дурака, Лев! — сердито крикнула в ответ Зинаида Андреевна. — Просто сними жилетку и иди обедать. Дуся сегодня пирог с селедкой испекла.

— С селедкой? — На пороге спальни появился вполне бодрый, немного взъерошенный Лев Владиславович. — Дуся, почему меня никогда вовремя не приглашают к столу? Так и с голоду умереть не долго!

За окнами золотились ранние сентябрьские сумерки, по комнате скользил бледный вечерний солнечный лучик, в нем медленно кружились пылинки.

Зинаида Андреевна сидела в кресле, поджав под себя ноги, с книгой на коленях, и озабоченно смотрела в стену.

— Зинуля? А я заснул, кажется, — потягиваясь и близоруко щуря глаза, пробормотал Лев Владиславович, приподнимаясь с дивана. — Который час? А где Толик?

— Гуляет с ребятами, — коротко, сухо ответила Зинаида Андреевна.

— Ты о чем так серьезно задумалась? — садясь и приглядываясь к жене, поинтересовался Лев Владиславович.

— Да так, сцена одна покоя не дает, — хмуро ответила Зинаида Андреевна.

— Какая сцена? Хочешь, давай пройдем вместе? Это в «Аиде»? В какой картине?

— Да нет. Не в спектакле. Я сегодня встретила Колю Щербатова.

— Николая Васильевича? Ну, как он? Боже мой, такое горе!

— В том-то и дело, — взглянула на мужа Зинаида Андреевна. — Я же сегодня выходная, ты знаешь. Но так получилась, что была недалеко от театра и решила зайти примерить концертное платье, которое мне Клара Мефодьевна шьет.

— Что, снова платье? — В голосе Льва Владиславовича послышались неприятные визгливые нотки.

— Да, снова. Уймись, Лева. Я женщина, и мне надо одеваться. — Отмахнулась от него Зинаида Андреевна. — Слушай, не перебивай. Возле театра, я как раз шла по набережной вдоль Крюкова канала, так вот, возле театра я наткнулась на Николая Щербатова.

— И что ж тут такого? — спросил все еще нахохлившийся Лев Владиславович.

— Он был не один.

— А с кем?

— С артисткой из балетных. Я не сразу вспомнила, как ее зовут, она солистка, но главных партий не танцует.

— И как же ее зовут?

— Мария Решетникова.

— И что тут такого?

— Да, в общем-то, ничего. Когда они меня заметили, Решетникова, едва кивнув, сразу ушла. А вот Николай меня подождал. Я спросила, что он делал в театре, он сказал, приезжал к директору по поводу гражданской панихиды.

— Что ж тут особенного?

— Особенное другое. Я спросила, откуда он знает Решетникову, он сказал, что не знает, что она остановила его выразить соболезнования.

— Что ж тут такого? Весь театр знает о случившемся, эта Решетникова просто проявила участие, — пожал плечами Лев Владиславович, которого явно занимал совсем иной вопрос.

— Я тоже сперва так подумала, но вот теперь вспоминаю эту встречу и успокоиться не могу. — Спустила ноги с кресла Зинаида Андреевна, садясь ровно, прямо. — Понимаешь, Левушка, они разговаривали не возле служебного входа, а как бы за углом. По набережной редко кто ходит, ты знаешь. И потом я вспоминаю первое свое впечатление. Когда я их только увидела, у меня появилось такое чувство, словно беседуют два близких человека. Почему — не знаю. Позы, жесты… Они стояли очень близко друг к другу, и она положила руку в перчатке ему на плечо.

— Зинуля, это нормально. Когда человека утешают, ему часто кладут руку на плечо или похлопывают по плечу, — чуть нетерпеливо заметил Лев Владиславович.

— Нет. Это не нормально, класть руку на плечо чужому мужу. К тому же они так близко стояли друг к другу. Чуть носами не касались. Я позвоню этому следователю, или как его называют? В общем, тому, который к нам приходил в театр, у него еще фамилия смешная, какая-то медвежья. Топтыгин, кажется? Нет, как-то иначе. — Она нахмурила безупречно подведенные брови, силясь вспомнить фамилию. — Ах да. Топтунов. Смешная, правда?

— Очень. Зина, откуда ты взяла деньги на платье? Откуда такие средства? Я же не ворую. Тебе кто-то дарит деньги? У тебя кто-то появился?

— Лева, прекрати! — одернула его Зинаида Андреевна, поднимаясь с дивана. — Я, между прочим, работаю, я зарабатываю! И ты тоже даешь дополнительные уроки, а это хорошая прибавка к зарплате. И все, хватит, не утомляй меня.

Только звонок капитану Топтунову избавил Зинаиду Андреевну от дальнейших упреков мужа.

— Зина, Зиночка, не делай этого! Умоляю, не лезь в это дело. Ты не знаешь, что такое органы! — Поспешил вслед за женой в прихожую Лев Владиславович. — Пусть они сами разбираются. Не вмешивайся! Зина! О боже милосердный! — стонал несчастный профессор, глядя, как жена недрогнувшей рукой крутит диск телефона. — Зина, не зови его к нам, Зина, что ты делаешь! — закатывая глаза, стонал шепотом Лев Владиславович, слыша, как Зинаида Андреевна приглашает сотрудника угро к ним домой.

— Проходите, товарищ, ботинки только снимайте. — Встретила в прихожей капитана Топтунова домработница Барышевых. — Вона в залу ступайте.

Зинаида Андреевна ждет вас, а сам хозяин с компрессом лежит, просил извиниться, но выйти не сможет. Мигрень, — внимательно наблюдая, как гость разувается, докладывала домработница.

— Дуся, кто там? — раздался из комнаты глубокий зычный голос Зинаиды Андреевны.

— К вам это, сейчас пройдут, разуваются, — крикнула хозяйке Дуся и кивнула капитану на двойные полуприкрытые двери, ведущие в комнату.

Глава 7

17 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

Нина Александровна Збруева, главный и единственный бухгалтер фирмы, принадлежащей покойному Колесникову, была дамой фундаментальной, не по внешности, по характеру. Внешность у нее была не выдающаяся, маленькая, Захару едва до плеча дотягивала, худенькая, с пышными светлыми волосами до плеч, на этом романтичная часть ее внешности заканчивалась. Даже обрамление пышных белокурых волос не смягчало резких, лишенных изящества черт и строгого, пронзительного взгляда серых, как бетонная плита, невыразительных глаз.

— Старший лейтенант Игнатов? Проходите. Садитесь, — повелительно молвила хозяйка кабинета, и старший лейтенант испытал давно забытое им трепетное чувство робости, какое испытывал некогда, входя в кабинет директора школы для «беседы», в аудиторию для сдачи экзаменов и при знакомстве с Сонькиными родителями.

Нина Александровна снимала собственный небольшой офис в центре города. По сведениям капитана, она вела бухгалтерию восьми различных фирм и предпочитала делать это не дома, а в рабочей обстановке.

— Слушаю вас, — так же четко распорядилась Нина Александровна, когда Захар уселся возле стола.

— Да нет, — улыбнувшись, проговорил старший лейтенант, желая сбить даму с командного тона. — Это я вас слушаю.

— И что же вы хотите услышать?

— Все о финансовых делах фирмы Колесникова в целом и его личных финансовых делах в частности.

— У фирмы стабильное положение, она имеет регулярный доход, который позволяет покрывать полностью все расходы, включая зарплату сотрудников, и приносит небольшую, но стабильную прибыль учредителям.

— Нина Александровна, либо вы мне сейчас сделаете справку о ежемесячных доходах Ильи Колесникова и фирмы в целом за последние двенадцать месяцев и откровенно, без казенных формулировок, расскажете о Колесникове, либо я подготовлю официальный запрос и, возможно, инициирую тщательную налоговую проверку фирмы. Как мы с вами будем общаться, вам выбирать. — Дама своим менторским тоном его раздражала.

— Хорошо, — делая над собой видимое усилие, согласилась Нина Александровна, щелкая пальчиками по клавиатуре. — Личный ежемесячный доход Ильи составлял около ста тысяч, иногда выходило чуть меньше. Иногда чуть больше. По давней договоренности между учредителями ежемесячно фиксированная сумма откладывалась на развитие фирмы, порядка пятидесяти тысяч рублей, это был своего рода стабилизационный фонд, на случай непредвиденных обстоятельств. Закупка оборудования. Выплата зарплаты сотрудникам в критической ситуации, — неохотно объясняла Нина Александровна. — В последнее время Илья мало интересовался делами фирмы, но зато часто обращался ко мне с просьбой раньше срока перевести ему деньги, пытался взять в долг, требовал ликвидировать фонд. Я никогда не интересовалась его личными делами и не задавала вопросов, но со всей очевидностью могу сказать: в последнее время подобные просьбы участились. И хотя я регулярно отказывала ему, точнее, я соглашалась перевести ему его личные деньги раньше положенного расчетного срока. Но вот дать взаймы или ликвидировать фонд — никогда. На этой почве у них с братом в последнее время было несколько неприятных разговоров. Об этом мне сообщил брат, он был недоволен таким положением вещей и, как мне кажется, рассматривал возможности разделения бизнеса.

— А Колесников согласился бы на такое предложение?

— Во-первых, я не знаю, на какое, потому что брат мне конкретных предложений пока не озвучивал, а во-вторых, понятия не имею. В последнее время Илья очень изменился. Он и всегда был легкомысленным человеком, а в последнее время… я бы сказала, что у него появилась какая-то зависимость, требующая постоянных финансовых вливаний. Женщина. Наркотики, азартные игры. Не знаю. Но точно не алкоголь.

— Почему?

— Ну, во-первых, на выпивку ему бы с лихвой хватило, это раз, а во-вторых, он несколько раз заезжал ко мне, надеясь при личной встрече добиться желаемого, так вот выглядел он прилично, и запаха перегара я не почувствовала.

— Что ж, благодарю за информацию, — поднимаясь, поклонился Захар.

С Артемом Пылевым, школьным другом покойного Колесникова, капитан договорился встретиться в холле офисного центра, пропуск выписывать не стал, а подождал, когда Пылев к нему сам спустится.

— Про то, что Илья умер, знаю, тетя Наташа вчера звонила, мать его. Жуть. Я особо не лез с вопросами, но вроде она сказала, его прямо дома зарезали? Ограбить, что ли, хотели? — Доставая пачку сигарет и пристраиваясь поближе к пепельнице, сыпал вопросами Пылев.

Длинный, нескладный парень, в поношенных джинсах и несолидной толстовке с капюшоном. На вид Пылев имел мало общего с покойным Колесниковым, впрочем, школьная дружба дело особое.

— Да, прямо дома, — сухо ответил капитан. — Когда вы последний раз видели покойного?

— Илью, в смысле? — почесал озабоченно макушку Пылев. — Думаю, в его день рождения, в ноябре. Ну да. Точно. Он тогда в клубе праздновал, собрал кучу народа, проставился.

— И с тех пор вы не виделись? — скептически уточнил капитан.

— Нет. Некогда мне теперь с мужиками зависать. У нас с Катюхой четыре месяца назад двойня родилась, так что теперь не до того, — стараясь скрыть вылезающую наружу счастливую улыбку, объяснил Пылев. — Это у Илюхи жизнь сплошной праздник, забот никаких, а мне парней растить надо.

— Мальчики? — одобрительно переспросил капитан.

— Ага. Мишка и Гришка. Одного в честь моего отца назвали, другого — в честь Катькиного, — сияя от гордости, пояснил молодой отец. — Горластые, Катюха еле справляется. А сколько им всего надо? На одних памперсах разориться можно! За любую халтуру хвататься приходится. Одно хорошо: у Катюхи молока много, а то бы на детском питании совсем разорились, лопают, за уши от груди не оттащишь, щеки — во!

«Правильный мужик, — с симпатией глядя на Пылева, решил капитан, — но допросить его все же придется и алиби проверить».

— Четырнадцатого вечером я у знакомых на компе программное обеспечение устанавливал, потом домой поехал, а пятнадцатого с утра на работе был, как всегда. А кто мог Илью убить, понятия не имею. Но знаете, честно говоря, в последнее время мы мало общались, совсем почти не общались. Школьная дружба — это хорошо, но знаете, у него другой достаток. Другие проблемы, точнее, никаких, — с едва уловимой завистью проговорил Пылев, — когда в последний раз виделись, даже поговорить было не о чем. А его новых знакомых я вообще не знаю. Хотя, я же забыл совсем! Он же звонил мне около месяца назад, денег хотел занять, но откуда у меня? Объявился, ни с того ни с сего, нервный, поболтали о ерунде минуты две, а потом он сразу про деньги спросил.

— Много хотел занять?

— Ну да. Сто тысяч. Откуда у меня такие деньги, тем более лишние?

— Разумеется.

— Ну вот. А больше он не объявлялся. А вообще вы попробуйте с Колькой Рябовым поговорить или с Данилой, они с ним плотнее общались, — посоветовал счастливый отец и поспешил на рабочее место.

Парочку Рябова и Борисова капитан застал в спорт-баре за просмотром футбольного матча. Оба типа сидели, развалясь на диванах, с бокалами пива, тыкали пальцами в экран, время от времени что-то орали. Капитан понаблюдал за ними минут десять, прежде чем подойти. Ему так и виделся покойный Илья Колесников, сидящий рядом с приятелями.

Вот откуда люди берут бабки, чтобы так жить? Может, этих переростков родители содержат или жены? Да если бы он, капитан Ушаков, вот так проводил время, его бы в два счета с работы турнули, а семья по миру пошла, и так они с Ольгой еле-еле концы с концами сводят. Старший в футбол играет, одна экипировка во что обходится. Младший сын тхеквондо занимается, тоже форма нужна. А еще на поездку к морю надо отложить и на репетитора для Васи по-английскому.

Незаметно погрузившись в свои заботы, задумался капитан. Но вопль одного из приятелей вывел его из этого состояния, и он, кряхтя, поднялся с табурета и направился к тунеядцам.

— Добрый день, — сдержанно поздоровался капитан.

— Здорово. Это вы нам звонили? — пыхтя протянул ему руку толстый, одышливый Николай Рябов. — Садитесь. Может, пивка?

— Нет. Я на службе, — не оценил его любезность капитан.

— Знакомьтесь, Борисов Даниил Романович. — По телефону капитан договаривался о встрече с Рябовым, потому и физиономию его уже знал, при наборе номера она у капитана во весь экран высветилась.

— Здрасте, — кивнул капитану более подтянутый и скучливый на вид Борисов. — Вы об Илье хотели поговорить?

— Совершенно верно. Вам известно, кто его убил?

— Нет конечно, — поспешил ответить толстый Рябов. — Если бы мы знали, мы бы, как честные люди, тут же явились бы в полицию.

Сказано это было без всякой шутливости, абсолютно серьезным тоном. Но капитан усмотрел в ответе скрытую издевку и проникся к приятелям еще большей антипатией.

— Когда вы в последний раз видели Колесникова?

— В выходные, в субботу, я думаю? Днем в бильярд поиграли, потом пообедали, а дальше у меня дела были, разъехались, — лениво пожал плечами Борисов.

— А вы? — обратился капитан к Рябову.

— Я его и в воскресенье видел. Мы с ним в клубе «Семен Дежнев» встречались. Потусили до двенадцати, а потом я с одной знакомой уехал, а он, кажется, еще оставался. Не знаю точно.

— Значит, в ночь с воскресенье на понедельник Илья Колесников был в клубе? Кто еще может это подтвердить?

— Гм. Давайте посмотрим. — И он, достав свой мобильник, стал листать фотки, показывая капитану лица, называя имена. Это Илюха с Верой и Лехой, а это он с Гаврилой, это Олеська, а это Полинка.

У капитана в глазах зарябило.

— Составьте мне список. Имена, фамилии, номера телефонов, — велел он, прерывая Рябова. — Значит, в воскресенье вечером Колесников был весел и здоров. Ничего не боялся, скверных предчувствий не испытывал?

— Да не. Наоборот! Он же накануне выиграл по-крупному! Вот мы и праздновали, — охотно объяснил Рябов.

— Во что выиграл и у кого?

— У кого не знаю, но играл в карты. Я этим делом не увлекаюсь, а Илюха казино уважал, играл регулярно.

— Ну да, — подтвердил сдержанно Борисов. — Несколько месяцев назад он здорово продулся, ходил, на бензин стрелял. А тут к нему Фортуна лицом повернулась, так он не хило поднялся.

— А вы разве тоже были в воскресенье в клубе?

— Нет. Я же говорил, что последний раз видел его в субботу. Вечером у меня встреча была, пришлось за город тащиться, клиенту дома показывать. Он на два дня из Москвы прикатил, так что вторую половину дня в субботу и все воскресенье я колесил по петербургским пригородам, потом пришлось встречаться с агентами продавцов, документы смотреть, по цене договариваться.

— Вы риелтором трудитесь? — сообразил капитан, вот откуда такой вольный график и свободные деньги. Очевидно, бизнес у Борисова двигался успешно.

— Именно. Интересуетесь недвижимостью? Могу предложить свои услуги. — И хотя лицо Борисова не выражало ничего, кроме умеренной любезности, капитану и в его словах померещилась насмешка.

Непростые они ребята, эти друзья покойного, и очень неприятные, так и хочется с них спесь сбить, и огорчить их глубоко и надолго. Но капитан решил не поддаваться эмоциям и продолжил беседу.

— Значит, Колесников был азартным игроком?

— Он вообще азартный парень, — охотно ответил Николай Рябов и тут же себя поправил: — Был. Знаете, как у Розенбаума. Гулять так гулять, стрелять так стрелять. И с женщинами, и со спортом, и с работой. А вот в последнее время вдруг картами увлекся.

— Давно?

— Ну, года полтора, если серьезно, — включился в разговор Борисов. — Если честно, увлечение не безобидное, он пару раз так проигрывался, что квартиру приходилось закладывать. Я ему сразу объяснил, что дело рискованное. Можно вообще недвижимость потерять, но ему везло, оба раза отыгрался.

— Когда с ним подобный проигрыш случился в последний раз?

— Точно не помню, но несколько месяцев назад.

— Вы ему с закладной помогали?

— Нет, я только пару советов дал, чтобы с мошенниками не связался. Это он совсем крепко влип, а до этого он машину пару раз проигрывал, суммы крупные. Но, бывало, и поднимался. Например, последний джип он на выигранные деньги около года назад купил.

«Ничего себе», — присвистнул про себя капитан, какие же ставки делал этот Колесников при таких проигрышах и выигрышах. Но вслух спросил о другом:

— А вы с ним не играли?

— Нет. Я не сторонник азартных игр, мне деньги достаются тяжелым трудом. Терять их из-за прихотей Фортуны я не намерен.

«Очень рассудительно», — без всякой симпатии взглянув на Борисова, подумал капитан.

— Ну, а вы? — обратился он к Рябову.

— Я патологически невезучий человек, — развел руками толстяк. — Лотереи, пари, игры и прочие увеселения мне противопоказаны.

«Очень здравомыслящие ребята, что ж вы приятеля своего не остановили?» — задал очередной мысленный вопрос капитан:

— Вы знаете, где и с кем чаще всего играл Колесников?

— Нет. Но, мне кажется, где-то за городом, — наморщив лоб, сообщил Борисов.

— А мне кажется, это где-то в районе Светлановского проспекта было. Он как-то звонил, хвастался выигрышем, предлагал отметить это дело и говорил, что едет со Светланы, — почесав макушку, сообщил Рябов.

— Ну, а что у господина Колесникова было с личной жизнью?

— Личная жизнь у Ильи бурлила, — усмехнулся Рябов.

Он вообще был смешлив, точнее, насмешлив, и несколько беспардонен. Может, это было следствием внутренних комплексов, а может, простой распущенностью, докапываться капитану было недосуг.

— Поподробнее, пожалуйста. И еще, господа, если место и время нашей беседы вам кажутся неподходящими, мы можем ее перенести в мой кабинет, в строго назначенное время. — Это предложение было высказано максимально корректно и без намека на угрозу, но выражение лиц обоих приятелей тут же поменялось, а с лица Рябова сползла неуместная ухмылка.

— Ну, что вы, капитан, мы с удовольствием закончим разговор здесь и сейчас, сообщив вам все, что знаем и помним, — выразил общее мнение Борисов.

— Слушаю, — не стал ломаться капитан.

— Илья был человеком легким, общительным, к жизни относился несерьезно. После развода с Полинкой новую семью создавать не спешил. Я бы сказал, что он никак не мог повзрослеть. Жилось ему хорошо, весело, интересно, когда становилось одиноко, всегда мог обратиться к друзьям, подругам или маме с папой. Подруг у него было много, подолгу он ни с кем не общался, но в последнее время у него, как мне кажется, появилась постоянная пассия.

— Кажется?

— Нас он с ней не знакомил и даже специально о ней не рассказывал, но несколько раз случались такие ситуации, когда он, уходя из компании, объяснял, что его ждут. На вопрос, кто — отшучивался. Когда ему звонили по телефону, отходил в сторонку. Такого с ним прежде тоже не случалось. Всех своих подруг он тащил в нашу компанию, по телефону разговаривал на любые темы без всякого стеснения. А тут такие перемены. Мы даже стали подумывать, не собрался ли Илья жениться.

— А я как-то раз, выходя из туалета, случайно услышал, что он разговаривает с какой-то Ксенией, — внес свой вклад Рябов. — Заметив меня, он отошел подальше в сторону и стал говорить тише.

— И вы полагаете, что подобное поведение свидетельствовало о серьезности его намерений?

— Мне кажется, да, — кивнул Борисов. — А с чего бы он стал ее прятать?

— А может, это были деловые отношения. А не любовные? — предположил капитан.

— Это вряд ли. Во-первых, Илья никогда не перерабатывал, во-вторых, какие у него могли быть деловые переговоры в девять вечера и позднее. А в-третьих, в последнее время он так увяз в картах, что, по-моему, вообще на работе не появлялся. У них даже, насколько знаю, с компаньоном конфликт вышел. Тот сейчас в Испании живет, Никита Збруев. Так вот он даже собирался в Россию приехать, чтобы с Ильей вопрос решить.

— А какой именно вопрос?

— Илья не очень на эту тему распространялся, но, мне кажется, Никита хотел либо бизнес поделить, либо выкупить долю Ильи.

— А что думал на сей счет Колесников?

— Ему, понятное дело, такой расклад не нравился, — отхлебывая пива из только что принесенного бокала, проговорил Рябов. — При данном положении вещей Илья жил своей жизнью, Никита тянул бизнес, а Илья только бабки собирал. А раздели они компанию, и что? Или продай Илья свою долю? Деньги закончатся, рано или поздно, и как быть дальше? Работать Илюха уже отвык.

— Значит, он был категорически против продажи фирмы и продавать-выкупать свою долю тоже не желал?

— Ага.

— А что за человек его компаньон, вы были с ним знакомы?

— Да, встречались лет пять-семь назад. Может, и позже, у Ильи в гостях. Нормальный парень, серьезный. Без него Илье собственный бизнес было бы не потянуть, но и Никита без него на том этапе не справился бы. У Ильи был дар очаровывать людей. Клиентскую базу конторе он наработал.

— Да он вообще был не дурак, только очень избалованный, разболтанный какой-то, — неожиданно серьезно проговорил Рябов. — Не умел он дело от отдыха отделять, все ему смешать хотелось, а если не выходило, задвигал дело. Честно говоря, когда у него эта Ксюша появилась, я даже обрадовался. Думаю, серьезная, видно, баба, может, возьмет его в руки, встряхнет как следует, а то он у нас совсем куда-то под гору покатился.

— В смысле?

— Ну, нам всем уже по тридцатнику стукнуло, — пояснил Даниил Борисов. — Пора подводить какие-то итоги, двигаться дальше. Да, сегодня вы нас застали в середине рабочего дня, с бокалами пива, перед экраном, но все же, поверьте, оба мы работаем, никто нас не содержит. У каждого из нас есть свой план на жизнь, и, хотя мы позволяем себе расслабиться и повеселиться время от времени, с каждым годом мы все меньше тратим на это время. Я, например, скоро женюсь. У Николая произошли серьезные перемены на работе, больше ответственности, больше нагрузки, а Илья, он словно застрял в прошлом. Словно ему навсегда двадцать пять. Да, он достиг многого, у него был стабильный доход, хорошая квартира, машина, но все это уже есть, надо двигаться дальше, а он…

— Да, жалко Илюху, — печально кивнул Рябов. — Земля ему пухом. Обидно, что он словно не жил, а дурачился. Вот сейчас наиграюсь, повзрослею, и уж тогда… А тогда не случилось.

— Да, жаль.

— Ксюшка, где перстень? Я же знаю, что это ты взяла! — Ирина маленькая, жилистая, как все балерины, с натянувшимися на шее от злости жилами ходила по пятам за сестрой. — Ты понимаешь, что это семейная реликвия? Ты не имеешь права единолично ею распоряжаться! Ты вообще не имеешь права трогать ее без маминого разрешения!

— А ты что, к ней в сторожа записалась? Рычишь, огрызаешься, скоро кусать начнешь, — с обидной насмешкой проговорила Ксения, выходя из комнаты.

— Ксюша, это не шутки, ты знаешь, что это за вещь, я уж молчу, сколько она стоит, — зудела, не переставая, Ирина, так что Ксении пришлось демонстративно заткнуть уши.

Ну, кто и когда вдолбил этой зануде, что восемь лет разница и близкое родство — достаточный повод для того, чтобы совать нос в чужую жизнь? Отбойный молоток, а не человек! А наивная публика считает балерин этакими эфирными созданиями. Впрочем, нет. Так считала публика времен Пушкина, сейчас у народа иллюзий вообще не осталось, сплошной прагматизм.

— Ира, если ты сейчас замолчишь и покинешь мою квартиру, я, так и быть, положу перстень на место, может, даже сегодня, а может быть, завтра. Мама вообще ничего не заметит, он ей никогда не был нужен, и, если ты не будешь совать нос не в свое дело, все само собой решится.

— А если буду, то что? — Иринино напряжение достигло пика, Ксении показалось, что шея у сестры сейчас не выдержит напряжения, и натянутые сверх меры жилы лопнут, как перетянутые струны.

— Ир, выдохни, побереги здоровье, — сжалилась над сестрой Ксюша. — Верну я завтра перстень, угомонись.

— Ты уверена? Ты же помнишь, что это за вещь, какими бедами она грозит? Кому ты его дала? — уже спокойнее, сдержаннее проговорила Ирина.

— Никому.

— Ксюша, не ври мне! — впиваясь взглядом в сестру, словно вурдалак в свою жертву, воскликнула Ирина. — Ведь сама бы ты его не стала использовать, ты же не дура, правда?

— Ира, ты в детстве наслушалась бабушкиных сказок сверх меры, — примирительно проговорила Ксюша, ускользая от сестры обратно в комнату.

— Это не сказки, ты прекрасно знаешь. Из-за него отец погиб. Кому ты его давала?

— Хорошему знакомому, не сходи с ума, он умный порядочный человек, ни с ним, ни с перстнем ничего не случилось.

— Ох, какая же ты все-таки дура. Тридцать лет, опять связалась с сомнительным типом. Ну, найди ты себе спокойного, надежного мужика, о ребенке подумай, ему отец нужен.

— Ир, ты опять за поучения? Ну, уймись ты, я взрослая женщина, с кем связываться, а с кем нет, в состоянии решить. Ты своей жизнью займись, чего у тебя там, гастроли, премьеры? Детьми займись, а со своей жизнью я уж как-нибудь разберусь, — подталкивая сестру к дверям, настойчиво выговаривала Ксюша.

— Разберешься? Тогда почему мать все время с Лизой нянчится, по занятиям ее водит? Почему не ты?

— Потому что я работаю, а мать на пенсии, скучно ей, а твои дети в такой опеке не нуждаются, и потому что она мне помочь хочет. А ты что, ревнуешь, как в детстве? — умышленно надавила на больное место Ксюша, Ира ожидаемо вспыхнула и сама ринулась в прихожую.

— Ну, знаешь, я с тобой как с человеком, а ты… — В ее дрожащем голосе слышалась старая, неизбывная обида. — Перстень верни!

— Мам, тетя Ира ушла? — выглянула из комнаты восьмилетняя Лиза.

— Да.

— А чего она опять хотела? Что она все время к нам цепляется?

— Она не цепляется, она за нас волнуется, — проявила педагогический подход Ксюша.

— Ну, конечно! — закатила глаза Лиза, уходя к себе в комнату.

Современные дети тоже лишены иллюзий, глядя вслед дочери, отметила Ксюша.

— Лиз, я поехала, бабушка придет через полчаса, — крикнула она в комнату. — Закрой за мной! И удачи тебе на соревнованиях.

— Спасибо. Между прочим, нормальные мамы за своих детей на трибунах болеют, — высовываясь в прихожую, высокомерно заметила Лиза.

— Интересно, а кто-нибудь из этих мамаш работает? — не поддалась на провокацию Ксюша.

Лиза со свойственной детям беспощадностью и с завидной регулярностью пыталась выработать у матери чувство вины за свое «несчастливое детство». Но Ксюша была крепким орешком и не поддавалась, гордо неся знамя матери-одиночки, жертвующей всем ради любимого чада. Хотя приходилось признать, что Ксюшины демарши производили на Лизу не больше впечатления, чем Лизины выпады на Ксюшу. Так что в их семье поддерживалась боевая ничья.

— Пока, целую, — подмигнула дочери Ксения.

— Пока. Не задерживайся, — попросила Лиза, закрывая дверь.

Ксения привычно сбежала вниз по лестнице, едва слышно постукивая каблуками, лифты она не признавала. Только если вверх с тяжелыми сумками или выше десятого этажа. На душе у Ксюши было неспокойно, и дело было не в Ирининой болтовне, она вечно ноет, вечно пилит и лезет не в свое дело. Что поделать, детские комплексы, от которых и во взрослой жизни отделаться непросто. Вечное желание доказать, что она лучше, умнее, успешнее, достойнее, чем младшая сестра. Достойнее любви и похвалы в глазах родителей и особенно отчима. С чего у нее такая болезненность? Ведь Ксюшин отец никогда не выделял ни одну из них, все всегда поровну, и поцелуи, и подарки. Мама говорит, во всем виновата бабушка. Может быть.

Но сейчас дело не в Ирине, а в том, что Илья пропал. Второй день не отвечает на звонки, и ВКонтакт не заходит, и на СМС не отвечает и, вообще как сквозь землю провалился. Плевать на перстень, но, может, случилось что-то серьезное?

Может, заехать к нему вечером? Хотя вечерами его никогда не бывает, а заехать сейчас она уже не успеет. Значит, все же вечером.

Толик Жуков, уютно устроившись в кабинете, весь день копался в айфоне покойного Колесникова. Последний айфон, несбыточная мечта рядового опера. Не купить, так хоть покопаться в нем. Илья Колесников и впрямь вел жизнь светскую. Абонентов в его записной книжке была уйма, всех проверить жизни не хватит. А потому Толик принялся штудировать входящие и исходящие вызовы, включая Viber и Whatsapp. Такой подход помог ему здорово продвинуться. Он вычленил из общей массы знакомых Колесникова человек двадцать, с которыми покойный чаще всего контактировал. Заодно он прошерстил его странички в соцсетях, просмотрел фотографии, ознакомился со списками друзей, внимательно перечитал переписку и к середине дня ощущал себя близким приятелем покойного.

Когда в отдел вернулись усталые Захар с капитаном, Толик, откинувшись на спинку стула и закинув ноги на стол, преспокойно играл на айфоне Колесникова в стрелялки.

— Жуков, это что такое? — тут же рявкнул на него Никита Александрович.

— А что? Заслуженный отдых. Имею я право на перекур? — ничуть не смутился Толик.

Иногда капитану Ушакову казалось, что у Толика просто фантазии не хватает на такие сложные чувства, как смущение, стыд и прочие несущественные мелочи.

И вообще, что тут ответишь столь не чуткому субъекту?

Капитан повесил куртку на вешалку и уселся за рабочий стол.

— Толик, чайник поставь и слетай в булочную за слойками.

— Мне булочку с маком, и два пирожка с мясом, и хачапури, — оживился Захар.

— Мне то же самое, и давай побыстрее, есть хочется.

— Дедовщина, натуральная, — засовывая айфон в карман, проворчал Толик. — Вы что, в городе поесть не могли? Вон, «Макдоналдс» в двух кварталах.

— Мы у себя любим, по-домашнему, — улыбнулся ему широкой улыбкой Захар.

Глядя на его довольную физиономию, Толик заподозрил что-то неладное. Но сформулировать, что именно, не успел, капитанский окрик заставил его пошевеливаться.

— Быть Жукову вечным лейтенантом, — весело заметил Захар. — Нет в нем приятной искательности к начальству.

Искательности в Толике действительно не было, но в булочную он смотался быстро, теплые, свежие булочки лежали перед сотрудниками отдела даже раньше, чем чайник успел закипеть.

— О, молоток, Толян. Чашки доставай. Пировать будем.

— Ну что, какие успехи, коллеги? Чем порадуете? — жуя с аппетитом еще горячий хачапури, поинтересовался капитан.

— Одна мура и никакого серьезу, — пожаловался Захар. — Хотя, если подумать, то с господином Збруевым можно поработать. Конечно, на момент убийства самого его в стране не было, но конфликтная ситуация у них с Колесниковым имелась.

— Докладывай.

— Короче. По словам сотрудников фирмы, бухгалтерши, и по совместительству родной сестры Збруева, и самого Збруева, Колесников в последнее время делами фирмы интересовался мало. В офисе появлялся редко, так, потусить. Зато к бухгалтерше обращался часто. Колесникову регулярно не хватало средств. В последнее время он неоднократно просил заранее выплатить дивиденды. Занять денег или повысить его долю за счет накопительного фонда. Нина Збруева, она же бухгалтер фирмы, считает, что у Колесникова либо появилась какая-то жадная девушка, либо он наркоманит, либо увлекся азартными играми.

— Наркоманом он не был, тут эксперты категоричны, остаются женщины и азартные игры, — внес коррективу капитан. — Ну, а у тебя что интересного, Толя?

— В общем, ничего особенно, СМС с угрозами Колесникову не поступало, куча знакомых, групп всяких, в основном с хохмами разными, на фотографиях сплошные тусовки и развлечения. Я выделил несколько наиболее часто встречающихся персонажей и на фото, и в телефонной книге. Фотки я на комп слил, а имена и телефоны распечатал, чтобы легче работать было.

— Среди этих имен имеется Ксения?

— Ксения? Да, вроде была. Сейчас посмотрю. Во! Есть. Но только без фамилии, и номер мобильный.

— Не беда, выясним через оператора, что за Ксюша. По сведениям приятелей Колесникова, у него с этой девицей были серьезные отношения. И, кстати, Колесников был заядлым картежником. Говорят, он несколько раз проигрывался вчистую, так что даже квартиру приходилось закладывать, но в последнее время ему крупно везло, и в день смерти он как раз праздновал крупный выигрыш, а вечером был в клубе, причем не с Ксенией, а с какими-то посторонними девицами. А вот эту самую Ксению он старательно прятал от всех приятелей. И даже по телефону с ней в их присутствии не разговаривал. В общем, за долги его убить не могли. Но с другой стороны, возможно, ему решили отомстить за подобную удачливость. Где он точно играл, приятели не знают, так что этот вопрос надо непременно выяснить. И разыскать Ксению.

Глава 8

6 сентября 1955 г. Ленинград

Евгений Александрович угрюмо молчал, сидя за рабочим столом, и наблюдал, как веселятся ребята из отдела.

— А я ему и говорю: «Что же вы, гражданин, чужие ботинки в ремонт понесли?», а он так это честно глазами моргает: «Так я ж помочь по-соседски. А то, что я их тетке той толкнул, так это потому, что в ремонт не приняли, такие ношеные, говорят, не починяем». Во, силен врать! — заливался грузный, лысый Леха Сазонов.

— Да уж. У меня тоже случай был, жена мужа в измене заподозрила. — Отсмеявшись, подхватил эстафету Митька Крутиков. — Скандал, драка.

Соседи милицию вызвали. А я тогда еще в участковых служил. Прихожу, в чем говорю, товарищи, дело? А мужик, с подбитым глазом уже, и заявляет, спасите, родная милиция, потому как убивают. А у его супруги и впрямь такая здоровенная скалка в руках, если хорошенько по голове дать, то, без вопросов, можно на тот свет отправить. И баба сама здоровенная, с меня ростом, только покрепче будет. Я говорю: «Объяснитесь, гражданочка, в чем дело?» А она мне: «Вот арестуйте изменника, товарищ милиционер, он мне с посторонними женщинами изменяет, да еще и чужие панталоны в доме прячет», — и протягивает мне женские панталоны, красивые такие, с кружевами. Я мужику и говорю: «Нехорошо, товарищ, супруге изменять». Баба услышала, что я ее, значит, поддерживаю, и снова за скалку. А мужик как заверещит: «Не изменял я тебе. Говорю же, трусы у гражданок, что моются, тырил, продать хотел, бельишко-то не рублевое!» Так я его потом на три года за кражу белья в женской бане определил. Супруга его голосила: «Не лишайте кормильца!», да уж поздно было. Сама, можно сказать, на нары определила. — И они снова загоготали.

Капитану от их веселья стало особенно тошно.

Сегодня он весь день провел в театре, но все без толку. Незнакомец в халате вроде и был, но никто, кроме уборщицы, его не видел, а после пристрастных расспросов капитана уже и она начала сомневаться, видала его или нет. Новых фактов в деле не появилось, версий тоже. Подозреваемых не было. Может, и вправду к ребятам за помощью обратиться? Может, он пропустил что-то важное? Не заметил? Так бывает, все мы люди…

Капитан тяжело вздохнул и уже открыл было рот, чтобы обратиться к ребятам, но тут зазвонил телефон, и Леха, перестав смеяться, прогудел в трубку:

— Уголовный розыск слушает, лейтенант Сазонов, — придав лицу серьезное выражение, ответил Леха. — Саныч, это тебя, — протягивая трубку, сообщил он Евгению Александровичу.

После этого звонка капитан без раздумий помчался к Зинаиде Андреевне. Потому, как эта дамочка по пустякам беспокоить не станет, не тот экземпляр.

— Значит, вам кажется, что Николай Васильевич хорошо знаком с этой Решетниковой? — выслушав Барышеву, уточнил капитан.

— Мне так показалось.

— И при вашем появлении балерина ушла?

— Да. Когда они меня заметили, она ушла, — несколько раздраженно подтвердила Зинаида Андреевна. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу и слегка покачивая туфелькой.

Этот придирчивый допрос действовал ей на нервы. Теперь под пристальным взглядом дотошного капитана вся история начала казаться ей полной ерундой. И почему она не послушалась Леву? Зачем вызвала этого беднягу-капитана? Вон он, какой озабоченный и худой. Недоедает, наверное, весь в день в беготне.

— Дуся. Принеси нам чаю, пожалуйста, и пирога, если еще остался, и сала того, что Льву Владиславовичу из Киева прислали.

Капитан на ее распоряжения даже внимания не обратил. Все сидел, лоб хмурил и губами шевелил.

— Скажите, Зинаида Андреевна. А в день убийства эта балерина в театре была?

— Откуда же мне знать? Ведь это ваши сотрудники всех переписывали и допрашивали.

— Действительно, — тер лоб капитан. — Послушайте, Зинаида Андреевна. Эта информация имела бы значение, если бы Щербатов изменял жене, но все вокруг, и вы в том числе, в один голос твердят, как он обожал свою жену. Да, и у меня после разговора с полковником сложилось такое же мнение. В этом случае его разговор с балериной, даже если они и знакомы, никакого отношения к следствию не имеет. Или вы полагаете, что она сообщила ему какие-то важные сведения касательно убийства?

— Нет, разумеется. Какие сведения? — нервно отмахнулась Зинаида Андреевна, наблюдая, как Дуся расставляет на столе чашки. — Я действительно утверждала, что Николай Васильевич очень любил Аню, даже завидовала ей чуть-чуть. Но после сегодняшней сцены я вдруг припомнила кое-какие детали…

— Какие именно?

— Мне не хотелось об этом говорить, но, с другой стороны, те, кому надо, все равно об этом знают, — не очень уверенно, с сомнением проговорила Зинаида Андреевна. — Дуся, спасибо, дальше мы сами, — остановила она домработницу, хлопочущую возле стола. — В общем, Николай Васильевич происходит из очень знатного дворянского рода. Чуть ли не княжеского. Мне это как-то давно еще Капа наболтала. Вы знаете Капу?

— Знаю.

— Ну вот. Они с Николаем с детства дружны. И родители их тоже. Она про семью Щербатовых все знает. Так вот. И сам Николай, и его отец — кадровые военные. Со своей княжеской родословной они умудрились благополучно пережить революцию, Гражданскую войну, предвоенные годы, — многозначительно проговорила Зинаида Андреевна. — Во время войны семья Николая погибла. Ну, да вы знаете, наверное?

Капитан кивнул.

— Но они погибли при бомбежке, а вот сам Николай выжил и благополучно существует по сей день. Он добился в жизни многого. Он очень умен, выдержан, и теперь мне начинает казаться, что еще и очень хитер. Ведь согласитесь, чтобы выжить с его родословной после революции, да еще и преуспеть, потребовались наверняка немалые усилия, ум, изворотливость… Не знаю, что еще. Но даже у нас в театре, чтобы преуспеть и удержать позиции, все время приходится быть настороже и в боевой готовности, а то затопчут.

Евгений Александрович невольно улыбнулся. Ему сложно было представить, чтобы кому-то удалось затоптать Зинаиду Андреевну. Это вряд ли. Но в том, что она говорила, определенно было здравое зерно.

— Значит, вы все же полагаете, что у Щербатова роман с балериной?

— Если бы я не была знакома со Щербатовыми, а просто шла по улице и увидела этих двух людей, я бы сразу подумала, что у них роман, — твердо проговорила Зинаида Андреевна.

— А как же Анна Петровна, неужели она не догадывалась, что муж ей изменяет?

— Я думаю, речь идет не об измене, а именно о романе. Думаю, что Николай влюбился. А что касается Ани… о покойных не принято плохо говорить, к тому же мы были подругами, но она была очень избалована и эгоистична. Нет, она не всегда была такой, но жизнь с Николаем определенно ее испортила. Она стала принимать его обожание как должное. Он мечтал о детях, а она, зная о том, как он любит детей, о гибели его маленького сына, считала, что ее карьера важнее, что надо подождать. Он осыпал ее подарками, цветами, она их принимала. Знаете, в последнее время мы перестали быть так близки, как прежде. Отчего-то у меня пропало желание с ней общаться. Это было неосознанно. Я только сейчас отдаю себе отчет в том, что избегала Аню, — удивленно взглянула на капитана Зинаида Андреевна. — Как странно.

— Значит, Николай Щербатов вовсе не любящий, убитый горем супруг, а хитрый коварный изменник, — подвел итог Евгений Александрович.

— Я бы не стала называть его изменником. Думаю, он просто полюбил другую женщину, — проговорила Зинаида Андреевна.

— Почему же он честно не рассказал обо всем жене?

— Может, не хотел расстраивать до премьеры? Кстати, садитесь к столу, а то чай совсем остынет, — спохватилась Зинаида Андреевна. — Садитесь, садитесь. Наверняка питаетесь как попало, целый день на сухомятке. А у Дуси очень пироги вкусные, да и сало замечательное, настоящее, украинское. Угощайтесь. Любите сало?

— Люблю, — честно ответил капитан, пуская слюнки. — Послушайте, но если Щербатов хотел честно все рассказать жене после премьеры, зачем сделал ей такой дорогой подарок, перстень этот и шкатулку? — съев два куска сала с хлебом и умяв кусок пирога, снова вернулся к делам Евгений Александрович.

— Ну, Коля очень щедрый человек, может, хотел напоследок порадовать Аню, — предположила Зинаида Андреевна.

— Гм. Как подсказывает мне жизненный опыт, разводящиеся супруги подарков друг другу не дарят, скорее, наоборот, норовят у другого побольше оттяпать.

Они помолчали.

— А знаете, — первой заговорила Зинаида Андреевна, — перстень Аня случайно нашла.

— Как это?

— В шкатулке, которую подарил ей Николай, обнаружился маленький тайничок, и в нем лежал перстень. Она его случайно нашла. А вдруг перстень предназначался не ей?

— Зачем в шкатулку, которую даришь одной женщине, класть перстень, который хочешь подарить другой? — усомнился капитан.

— Ну, не знаю, — пожала плечами Зинаида Андреевна. — Расспросите тогда эту Решетникову. Лева, тебе уже лучше?

Капитан обернулся: в комнату вошел лысоватый немолодой мужчина, со светлыми, почти бесцветными завитками волос вокруг макушки, с небольшим брюшком, в вязаной шерстяной жилетке не по погоде и мягких домашних туфлях.

— Добрый вечер. Извини, Зиночка, я, очевидно, помешал, — с нотками едва уловимой обиды проговорил хозяин дома.

— Нисколько, — сухо ответила Зинаида Андреевна. — Вот познакомься, капитан Топтунов, Ленинградский уголовный розыск. А это мой супруг — Лев Владиславович.

— Очень приятно, — протягивая капитану руку, с едва заметным высокомерием проговорил Лев Владиславович. — Профессор Шимкевич.

— Весьма польщен, — проявил несвойственную ему учтивость капитан, припомнив уместное словечко.

Профессору его ответ, очевидно, понравился. Он довольно крякнул, усаживаясь за стол и наливая себе чаю, предложил подлить и гостю.

— Премного благодарен, — еще раз блеснул капитан под насмешливым взглядом Зинаиды Андреевны.

— Я прошу меня извинить за вмешательство, но я невольно слышал часть вашей беседы. Еще раз прошу меня извинить, — стреляя в Зинаиду Андреевну глазками, проговорил профессор. — Но вы вот тут все рассуждали, зачем муж будет дарить жене дорогую шкатулку, если он собирается разводиться?

Евгений Александрович утвердительно кивнул.

— Я бы сказал, — многозначительно проговорил Лев Владиславович, — что этот муж определенно рассчитывал получить назад эту дорогую шкатулку. А дарил ее из расчета ввести во временное заблуждение жену и ближайшее окружение.

— Что вы имеете в виду? — насторожился капитан.

— Женщина утратит бдительность, будет безмятежно спокойна, она не ожидает неприятностей. И в это время муж может сделать что угодно. Выписать ее из квартиры, подать документы на развод, вывезти имущество из дома, или…

— Или убить жену, — медленно проговорил Евгений Александрович. — Так образом решив все вопросы, и квартирные, и имущественные, и личные, и на развод подавать не надо.

— Лева! — воскликнула ошарашенно Зинаида Андреевна.

— А что, товарищ капитан абсолютно прав, — накладывая на хлеб кусочек сала потолще, проговорил Лев Владиславович.

— Вы оба просто с ума сошли! Николай мог разлюбить Аню, развестись с ней, но убить? Нет, никогда!

— Простите, товарищ капитан, но моя жена совершенно не знает жизни. Она думает, что злодеи бывают только на сцене, — покровительственным тоном проговорил Лев Владиславович. — Николай Васильевич, имея репутацию любящего супруга, мог бы спать совершенно спокойно, не боясь подозрений. Не понимаю, как он мог совершить подобную глупость? Встретиться с предметом своей страсти в столь неудачном месте! — рассуждал Лев Владиславович, тщательно пережевывая очередной кусок и не замечая взгляда, которым смотрела на мужа Зинаида Андреевна. Она смотрела на него так, словно видела впервые.

Домой Евгений Александрович возвращался в глубокой задумчивости.

Слова профессора никак не выходили у него из головы. Они были мерзенькие, трусливые, подлые, но была в них отвратительная правда жизни. За время службы в Уголовном розыске капитану доводилось встречать людей, а точнее, нелюдей, которые из-за сытной жизни, из-за побрякушки, из зависти, жадности и прочих пережитков шли на преступления, убивая порой самых близких, самых родных людей — жен, братьев, сестер, иногда даже родителей. Но все они были, как правило, людьми дремучими, обездоленными, не знающими ни чести, ни совести. Но полковник Щербатов… Фронтовик. Кадровый военный, да еще и из дворян. Капитан хорошо знал, сколько вытерпел народ от всяких там дворян и буржуев, пока большевики в семнадцатом году не скинули с престола Николашку-кровавого. И все же он знал не из книжек, из собственного опыта, что некоторые из «бывших» были людьми очень достойными, а иногда и более достойными, чем так называемые «пролетарии», а на деле так просто пьяницы и тунеядцы, прикрывающие своим происхождением свинское существование, до которого опустились.

Николай Щербатов произвел на капитана впечатление человека достойного, честного. И все, с кем беседовал капитан, отзывались о полковнике исключительно положительно.

И все же. Зачем-то он с балериной встречался?

Зинаида Барышева, по мнению капитана, не была склонна к пустым фантазиям, напротив, была человеком исключительно здравомыслящим, на чье мнение можно было положиться. И, если она полагает, что у Щербатова с балериной что-то есть, скорее всего, это правда.

Возможно, она права и в том, что полковник собирался расстаться с женой после премьеры? Это было бы благородно с его стороны. И подарок на прощание сделал дорогой. Может, он чувство вины хотел загладить? Это было похоже на правду.

И его тайная встреча с балериной была вполне объяснима. Он просто не хотел компрометировать себя и ее, ведь со дня убийства его жены прошло всего несколько дней. Он не хотел сплетен. Все объяснимо.

Вот только слова профессора Шимкевича не шли у капитана из головы.

«…Женщина утратит бдительность, будет безмятежно спокойна, она не ожидает неприятностей. И в это время муж может сделать что угодно. Выписать ее из квартиры, подать документы на развод, вывезти имущество из дома, или…»

Или…

— Женя, у тебя что-то на службе случилось, ты чего такой мрачный? — присаживаясь рядом с мужем, спросила ласково Вера Сергеевна.

— Люся уже спит?

— Уснула. Сказку про соломинку и лапоть послушала и уснула, — улыбнулась Вера Сергеевна. — Ну, так что у тебя все-таки случилось?

— Да, видишь ли, Верунь, никак не могу в чужой семейной жизни разобраться, а это очень важно.

— Это по делу об убитой артистке Щербатовой?

— По ней. Я, кстати, билеты нам с тобой взял на оперу. Да вот отдать забыл, — сняв со спинки стула пиджак, пробормотал капитан. — Вот, говорят, места хорошие.

— Женя! Очень хорошие! — с восторгом глядя на билеты, проговорила Вера Сергеевна. — Мы с тобой сто лет нигде не были. «Евгений Онегин». И как это ты сообразил?

— Да вот, — стараясь скрыть самодовольство, улыбнулся Евгений Александрович.

— Жень, ты только постарайся в этот вечер с работы вовремя прийти, — тут же забеспокоилась Вера Сергеевна. — А то знаю я тебя. Ждешь, ждешь, а потом приходится одной идти или с Зоей Павловной.

— Приду, если дело раскрою, — снова мрачнея, проговорил Евгений Александрович.

— Расскажи мне, что там у тебя за семейная история, может, вместе разберемся?

— А что, давай попробуем. В общем, так, жили-были муж и жена. Она артистка, он военный, полковник. Он красивый, умный, благородный, из дворян. Она умная, талантливая, красивая. Любили друг друга, он ее подарками и цветами задаривал, она полдня в кружевном халате по дому ходила, на рояле играла и пела. Была у них домработница, которая все по хозяйству делала. А вот детей не было. Хотя муж очень хотел, потому что у него в блокаду жена и сынишка погибли, и вообще потому, что детей любит. А жена детей не хотела. Потому что хотела петь, хотела поклонников, успеха и не хотела хлопот. Зло я говорю, да?

— Да.

— Не знаю, почему так получается, — устало потерев лоб, проговорил Евгений Александрович. — Еще вчера Щербатовы казались мне идеальной парой. Любовь, взаимное уважение, счастливый дом — полная чаша, гостеприимный, радушный. Хозяева молодые, красивые. Только позавидовать остается. А сегодня все наоборот. Жена — эгоистка, у мужа, кажется, появилась другая женщина. Но при этом он жене накануне премьеры дарит очень дорогую старинную шкатулку и перстень. Вот и объясни мне, что у них происходит. Ах да. Как мне сегодня объяснил один умный человек, чтобы при разводе своей выгоды не упустить, лучше, если второй супруг до последней минуты о разводе знать не будет. Тогда его можно без спешки из квартиры выписать и вещички ценные припрятать, и вообще.

— Что это за мерзавец тебе такие гадости наговорил? — брезгливо сморщив нос, спросила Вера Сергеевна.

— Не мерзавец, а профессор консерватории.

— Никакой он не профессор, а самый настоящий мерзавец и подлец, — категорически возразила Вера Сергеевна.

— Да. А вот жена у него женщина очень порядочная, к тому же моложе его. Почему она с ним живет?

— Может, любит и не замечает, какой он на самом деле?

— Может. Но сегодня, кажется, заметила, — с усмешкой проговорил капитан. — Знаешь, мы у них за столом сидели, чай пили, вот он и принялся меня просвещать, а она так на него посмотрела. Будто впервые увидела.

— Вот и хорошо. Бросит его, и правильно сделает.

— Может быть, и бросит, — устало проговорил капитан. — А вот что со Щербатовыми, а?

— Не знаю. Похоже, артистка эта была очень неприятной особой. Детей иметь не хотела. После войны бабы от кого хочешь родить готовы, те, у кого муж с фронта вернулся, нарадоваться не могут, хоть калека, хоть какой, а она за здоровым мужиком замужем, да еще и полковник. И квартира своя, и домработница! Это ж надо, какая фифа! Она что, тоже из буржуйской семьи?

— Нет. Из самой что ни на есть пролетарской.

— Значит, просто гадина. Надо было ее еще при жизни на комсомольское собрание вызвать. Она хоть комсомолка?

— Не знаю. Наверное, уже нет. По возрасту вышла.

— Ну, значит, на профсоюзном собрании отчихвостить или на собрании коллектива, — возмущалась Вера. — Слушай, а может, она больная была? Сколько они лет с мужем жили?

— Семь.

— И что же это молодая здоровая женщина за семь лет ни разу не забеременела?

— Действительно, — задумался капитан.

— А если забеременела и аборт сделала? А муж узнал? Или она после этого аборта рожать больше не смогла? — соображала Вера Сергеевна.

— Слушай, а ведь это мотив! — оживился Евгений Александрович, но тут же скис. — Только это мотив для развода, а у меня убийство. Да и алиби у мужа.

— Слушай, а артистка мужу развод не давала? Могли у него быть неприятности от этого по службе? — остановилась раскладывавшая на столе шитье Вера Сергеевна.

— Могли, — обрадовался Евгений Александрович, но снова помрачнел. — А зачем он тогда жене шкатулку дорогую подарил?

— Если это не он жену убил, тогда все объяснимо. Он мог чувствовать свою вину, хотел сделать ей на прощание дорогой подарок.

— Да, я тоже так подумал, да и подруга ее так же считает, что он до премьеры жену расстраивать не хотел, и вообще, по общему мнению, Щербатов человек порядочный. Это меня профессор с панталыку сбил рассуждениями своими про развод и прочие выгоды, — с ноткой презрения проговорил Евгений Александрович.

— А с той женщиной, ну, которая у полковника появилась, я бы на твоем месте встретилась, — садясь за машинку, посоветовала Вера Сергеевна.

С балериной Решетниковой капитан решил в театре не встречаться, чтобы не компрометировать женщину и сплетни лишние не вызывать. Незачем. Может, она вообще ни при чем в этой истории, а слухи всякие поползут, испортит человеку жизнь. Лучше уж он с ней частным образом встретится.

Жила Мария Решетникова в Усачевом переулке, Макаренко по-новому, в старом пятиэтажном доме, с облупившейся бурой штукатуркой и полукруглой аркой ворот посреди дома. С улицы в дом вел всего один подъезд.

Звонков на двери квартиры было множество, и капитану пришлось попотеть, пока отыскался нужный. Да, Мария Решетникова жила куда проще и скромнее, чем ее соперница, если, конечно, они были соперницами.

Дверь капитану открыла не балерина, а какой-то старичок, сухонький с седой бородкой.

— Здравствуйте, а мне бы Марию Решетникову, — извиняющимся голосом проговорил капитан. — Видно, я звонком ошибся?

— Не ошиблись. А только Маша сейчас в булочную ушла, будет скоро. Да вы проходите, проходите. Вас как звать-то?

— Евгений Александрович.

— Очень приятно, а меня Егор Харитонович.

— А вы Марии Ивановне кем приходитесь? — озадаченно спросил капитан. По его сведениям, Решетникова проживала одна и близких родственников не имела. — Дедушкой?

— Можно сказать, и дедушкой, — покладисто кивнул Егор Харитонович. — Соседями мы до войны были, а в войну и у меня, и у Маши все родные померли. Кто от голоду, кто от снаряду. И остались мы с ней одни. Вроде как дедушка с внучкой. У меня никого, кроме Маши, нет, и она сиротинка. Вот так и держимся друг за дружку.

— Вы, значит, с Решетниковыми еще до войны в одной квартире жили? — обрадовался капитан встрече с разговорчивым старичком.

— Ну да. Мы вот в этой комнате жили, а Решетниковы вон те две занимали. Сейчас-то Маша в одной живет. В остальные комнаты новых людей поселили.

— А большая у Маши семья была?

— Да нет. Мать тоже танцевала, Ирина Леонидовна, молодая совсем была, когда на фронте погибла.

— Она, что же, воевала?

— Нет. С концертами на фронт ездила. — Открывая ключом дверь комнаты, объяснял Егор Харитонович. — А отец музыкантом был, в оркестре играл. Но он, как войну объявили, сразу на фронт ушел. Там и погиб в сорок втором. На два месяца жену пережил. Вот мы с Машей одни и остались. У меня сын на фронте погиб, жена от голоду умерла. А меня на фронт не взяли, инвалид я, еще с Первой мировой. Вот, все померли, а я живу. Хорошо хоть Машенька меня старика не бросает. Да вы проходите в комнату.

Решетникова занимала небольшую комнату с высоким окном и кусочком лепнины на потолке, очевидно, когда-то комната была больше, но в период уплотнения ее разделили. Наверное, до войны в этой комнате было очень уютно, но из былой роскоши остались только резной громоздкий буфет и кресло, обитое бледным шелком с розовыми гирляндами.

Егор Харитонович, поймав взгляд капитана, пояснил:

— Это любимое кресло Ирины Леонидовны. Машенька его всю блокаду берегла, не давала жечь. Дров-то не было, сами знаете. Жгли все, что можно. А вы вот на диван садитесь. А вы, что же, с Машей в театре вместе служите?

— Нет. Я из милиции.

— Из милиции? А что же случилось, что к нам из милиции пожаловали? — сразу же недружелюбно нахохлился Егор Харитонович.

— Неужели Мария Ивановна вам не рассказывала? — простодушно поинтересовался Евгений Александрович. — Ведь у них в театре недавно убийство было. Артистку одну убили, сразу после спектакля.

— Ах это, — успокоился Егор Харитонович. — Говорила, конечно. Певица, да?

— Да.

— Слыхал. Страшная история. Молодая еще была, и такая смерть, — повздыхал он. — Не поймали, значит, пока убийцу-то?

— Нет. Ищем.

— Детей жалко, дети небось сиротами остались, — снова завздыхал Егор Харитонович.

— Нет. Детей у нее, к счастью, не было. Муж только.

— Это хорошо, а то б остались сиротками. Но мужу тоже, поди, не сладко. Я вот по своей Лизавете до сих пор тоскую. Шутка ли, сорок годков вместе прожили. Детей вырастили. Дочка-то у нас еще до войны от аппендициту скончалась. Учительницей работала в области. Приступ случился, пока врача вызвали, пока до больницы довезли… опоздали, одним словом. Заражение пошло, умерла. Молодая совсем. А сын в сорок третьем погиб, — покачивая головой, пригорюнился Егор Харитонович, но, вспомнив о капитане, спохватился: — А вот Машенька все одна да одна. Я уж переживать начал, а тут, слава тебе Господи, жених появился.

— Жених?

— Ну да. И не абы что. Солидный человек. Постарше Маши, да это только и лучше. Военный, полковник! — хвастался Егор Харитонович, посверкивая из-под седых бровей яркими, совсем молодыми глазами.

— И что, жениться собрался?

— Ну, а как? Все, как положено. И кольцо ей подарил по старому обычаю.

— Какое кольцо? — словно по наитию, спросил капитан.

— Старинное. Говорит, еще от прабабушки в их семье передается. Дорогое, с ярким таким голубым камнем. Только носить его Маше пока не велел. Ну да, оно и правильно. Кольцо дорогое. Вдруг какой хулиган позарится. Отнимут или того хуже. Сказал, дома хранить в шкатулке.

— И что же? И шкатулку тоже он подарил?

— Ну да. Большая такая, серебряная, с яркими такими картинками на крышке и по бокам. Да я сейчас покажу. — И старик, кряхтя, поднялся с места. — Вот она. — Доставая с нижней полки того самого, резного буфета тяжелую покрытую серебряными стеблями и листьями шкатулку, гордо возвестил Егор Харитонович. — А вот тут и перстень.

Евгений Александрович мало смыслил в ювелирных изделиях, но даже ему было ясно, что кольцо, точнее, перстень, очень старой работы, может, его и при Иване Грозном сделали, кто знает, и что вряд ли у него есть двойник. А сам перстень один в один подходил под описание, данное Зинаидой Барышевой.

— Дедуля… — На пороге комнаты появилась молодая женщина в светлом плаще, стройная, с очень прямой спинкой и гладко зачесанными назад волосами, в такой и на улице сразу же узнаешь балерину. — Здравствуйте. А вы кто?

Ее глаза испуганно скакали со шкатулки на перстень, с лица Егора Харитоновича на лицо гостя. А глаза у Маши Решетниковой были удивительные. Большие, ярко-зеленые и такие по-детски беззащитные, что у капитана появилось чувство неловкости, будто он не улику нашел, а игрушку у ребенка отнял. К тому же у сироты. Он, кажется, даже краснеть начал.

— Машенька, а это товарищ из милиции, по поводу вашего убийства в театре, — поспешил объяснить все Егор Харитонович. — Мы пока тебя ждали, я ему немножко похвастался. — Неловко теребя край жилета, оправдывался смущенный старичок. — Ну, вы тут, пожалуй, беседуйте, а я пойду, чайник поставлю, — и он, шмыгнув мимо застывшей на пороге балерины, прикрыл за собой дверь.

— Проходите, Мария Ивановна, садитесь, — мягко, но твердо произнес капитан.

Деваться было некуда, и балерина, едва слышно постукивая каблучками, прошла к столу. И, отодвинув стул, села лицом к гостю. Лицо ее бледно, а тонкие пальчики едва заметно подрагивали.

— Почему вы пришли ко мне, я не была знакома с Анной Щербатовой! — попробовала она пойти в атаку. Это была очень слабая попытка.

— Зато вы хорошо знакомы с ее мужем. Не так ли? Он даже сделал вам предложение и подарил кольцо. Точнее, старинный перстень, долгие годы принадлежавший его семье.

— Это не так. Дедушка все перепутал, — стараясь быть храброй и не поддаваться давлению, проговорила Мария Ивановна.

И в глазах ее блеснули слезы, а капитан почувствовал себя гадко, словно ребенка обидел. А ведь ей уже двадцать пять, не ребенок. А женщина, и убитая Щербатова… Пусть она была эгоистична, избалована, но отнимать у нее жизнь…

— Это вы убили Анну Щербатову? — резко, жестко спросил капитан, глядя в эти детские, широко распахнутые, полные страха и слез глаза.

— Что? Что вы говорите? Я? Нет! Вы что? Вы с ума сошли? — Она вскочила на ноги столь стремительно, таким сильным, бурным порывом, что даже стул упал. — Я никогда и никому не причиняла вреда! Анна Петровна была прекрасной женщиной и талантливой певицей, и я не представляю, кто и почему это сделал! И как только в голову могло прийти!

А у девочки, оказывается, есть характер и скрытая сила. В сочетании с хрупкой внешней беззащитностью и невинным взглядом огромных зеленых глаз смотрится очень впечатляюще. Неудивительно, что Щербатов влюбился.

— Мария Ивановна, вы знакомы с Николаем Васильевичем Щербатовым? — просто и прямо спросил капитан.

Взглянув ему в глаза, Мария Ивановна так же просто и честно ответила.

— Да.

— Он за вами ухаживает?

— Да.

— Вы знали, что он был женат на убитой Анне Щербатовой?

— Да. — И вот тут выдержка девушке отказала: — Он собирался с ней разводиться!

— Он сам вам это сказал?

— Да. Он ждал премьеры. Не хотел ее расстраивать, чтобы голос не пропал, и вообще, — срывающимся голосом пояснила балерина.

— Как давно вы знакомы?

— Около года, — опустив глаза себе на руки, ответила Мария Ивановна.

— При каких обстоятельствах произошло знакомство?

— Это было прошлой осенью. Он провожал в театр жену, был дождь, он садился в машину, а я как раз шла с репетиции, зонта у меня не было, а ливень был сильный. Он просто предложил меня подвезти. Я не знала, кто он. А в следующий раз мы встретились под Новый год. У нас был шефский концерт на одном из заводов города, его жена там пела, а я танцевала. Он был за кулисами, ждал жену. Мое выступление уже закончилось, но я ждала подругу, он узнал меня, поздоровался, мы разговорились. Так вот и познакомились. Потом было еще несколько случайных встреч, а потом он вдруг встретил меня возле дома, с цветами. Я очень испугалась. Я знала, что он женат, и вообще. И потом, он намного старше меня, и… Я убежала, а он с тех пор стал регулярно присылать мне цветы, иногда бывал на спектаклях, потом были письма, и вот только в конце весны я согласилась с ним встретиться. К тому времени мне казалось, что я уже давно знаю его и почти люблю. Его письма, они были такие глубокие, такие интересные и теплые, как письма родного человека или старого друга. В них не было никакой пошлости, не было признаний в любви, и все равно в каждой строчке чувствовалось его отношение ко мне. Это было совершенно удивительно.

Мы начали встречаться, и я сама не заметила, как полюбила. Глубоко, навсегда. И Коля, он тоже полюбил меня. Он еще летом предлагал мне пожениться, но я боялась сплетен в театре, осуждения, и потом мне было жаль его жену. Но он говорил, что у нее есть старый друг, который всю жизнь ее любит, и что она собиралась выйти за него замуж, пока не встретила Николая, что Анна Петровна устроит свою жизнь. А в конце августа я узнала…

— Что вы узнали?

— Нет, это неважно. В общем, мы решили пожениться.

— Мария Ивановна, что вы узнали в конце августа? Это очень важно, не заставляйте меня принимать к вам официальные меры.

— Я узнала, что беременна, — чуть слышно проговорила балерина, отводя взгляд.

— У вас будет ребенок? — выдохнул Евгений Александрович. Вот оно, не достающее звено, вот он, спусковой крючок всей истории!

— Да.

— Когда Щербатов подарил вам шкатулку и перстень?

— На следующий день после убийства. Он сказал, что теперь нам ничто не помешает пожениться. Надо будет только подождать месяц или около того, чтобы не нарушать приличий. Я уже Колю и с дедушкой Егором познакомила.

Глава 9

7 сентября 1955 г. Ленинград

Перстень у балерины Решетниковой изъяли и предъявили Зинаиде Барышевой, Капитолине Огородниковой и домработнице Глаше, все три его опознали, причем Зинаида Андреевна твердо заявила, что в конце спектакля, когда Анна Щербатова выходила на поклон, перстень был у нее на пальце.

Подробный, тщательный опрос свидетелей, бывших в тот вечер в театре, подтвердил, что Николай Васильевич после поздравления жены с удачной премьерой вместе со всеми отправился в банкетный зал, но по дороге потерялся, в суете это не сразу заметили, не было его минут пятнадцать, вполне достаточно, чтобы дойти до грим-уборной, задушить жену и дойти до банкетного зала. В театре Николай Васильевич замечательно ориентировался и прекрасно знал закулисье.

К тому же, будучи человеком умным, он сразу понял, что, если его вдруг увидит случайный свидетель, военный мундир выдаст его даже в полумраке коридора, а потому по пути в гримерку прихватил с вешалки в чулане халат технического персонала. Потом он этот халат просто бросил по дороге в банкетный зал на какой-то стул. В театральных коридорах после спектакля было сложено достаточно всякого реквизита, среди которого халат легко затерялся. Да, собственно говоря, сразу после спектакля его никто и не искал. Даже шнурок, которым была задушена Щербатова, не было надобности куда-то прятать, его можно было просто свернуть и сунуть в карман брюк. Никто и не думал обыскивать безутешного вдовца. Репутация сыграла полковнику на руку.

Все эти факты капитан Топтунов отчасти выяснил сам, отчасти они были рассказаны полковником Щербатовым после задержания.

— А все же, Николай Васильевич, что толкнуло вас, боевого офицера, героя войны, честного человека, на убийство? Почему? Почему нельзя было просто развестись? — в конце допроса спросил арестованного Евгений Александрович. — Ведь когда-то вы страстно любили свою жену, что же случилось?

Полковник Щербатов был очень бледен, его лицо осунулось, глаза запали, и скулы выступали на лице, словно оголившиеся кости.

— Я любил ее, вы правы, так страстно любил, что чувствовал вину перед Варей и Сережей. Я не забывал их, но Аня… Она захватила меня полностью. Я готов был ради нее на все, ради ее улыбки, смеха, поцелуя. И я делал все для нее, но со временем стал замечать, как моя милая, ясная, искренняя, светлая девочка меняется. Становится легкомысленной кокеткой, ленивой, избалованной, комнатной куклой, — с горечью рассказывал Николай Васильевич. — Я замечал все это, но не переставал любить ее, просто я все больше превращался в верного пажа, в придворного, в обслугу. Я очень хотел детей, Аня знала об этом, но боялась, что беременность помешает ее работе. Она не хотела оставлять сцену даже на год, на полгода. Она не отказывалась категорически заводить детей. Но в разговоре со мной приговаривала, что, если Бог даст, тогда она, конечно, родит.

Время шло, ничего не менялось, мы все больше отдалялись друг от друга, я все еще любил ее, но уже скорее по привычке. И особенно, когда она пела. В эти минуты я мог простить ей все. У нее был удивительный, волшебный голос. Он завораживал, заставлял забыть обо всем… Возможно, мы так и жили бы до самой старости, но однажды дождливым сентябрьским днем я встретил Машу. Она стояла под козырьком служебного входа, как маленький нахохлившийся воробышек. Такая тоненькая, с огромными сияющими глазищами и смотрела на дождь как на вселенское чудо, словно никогда не видела этой удивительной красоты. И знаете, мне вдруг тоже показалось, что дождь какой-то необыкновенный. Особенный, серебристый.

Я подвез ее до дома. Даже имени не спросил. Думал, просто подвез незнакомую девчонку, и все. Но забыть ее не мог. А потом мы снова встретились, и я понял, что влюбился. Я боролся с собой, уговаривая себя, что все пройдет, что это наваждение, что у меня есть Аня, что я люблю ее. Но я ее уже не любил. И в один прекрасный день я поехал к Маше. Только не подумайте, что она сразу сдалась, — с теплой улыбкой проговорил полковник. — О нет. Мне пришлось долго ее завоевывать. Но это был счастливый период в моей жизни, в ней снова появился смысл. Сперва мы стали друзьями, потом любовниками. В начале наших отношений речь о разводе не шла. Я очень любил Машу, но меня мучило чувство вины перед женой. Я больше не любил ее, но еще жалел. А потом я узнал, что за последние три года Аня трижды делала аборты. Узнал случайно. В начале августа я встретил на улице знакомого доктора, он спросил у меня, как Анино самочувствие. Представляете, она сделала несколько дней назад третий по счету аборт, а я, слепой идиот, и не знал. Мы только вернулись из Ялты с отдыха, и она едва с поезда сразу же помчалась к врачу!

Не знаю, как я тогда сдержался, но мне хватило выдержки расспросить доктора обо всем подробно. Услышанное меня ужаснуло. К тому времени я уже всерьез задумывался о разводе. Я знал, что без скандала не обойдется. Что Аня, привыкшая к сытой, бездельной жизни, будет сопротивляться изо всех сил. Что, возможно, мне придется пожертвовать карьерой, а Маше уйти из театра, но я был готов идти на эти жертвы. А Маша могла заранее перейти на службу в другой театр. Но, узнав о том, что Анна хладнокровно убила троих наших детей, я… я… — Руки Николая Васильевича непроизвольно сжались в кулаки. — Я вдруг понял, что не смогу жить с мыслью, что где-то рядом со мной, в моей прежней квартире, обвешанная драгоценностями, которые я дарил, живет припеваючи разнаряженная, беззаботная, холеная тварь, убившая моих детей. Во мне проснулась такая лютая ненависть, которую я испытывал только к врагу на фронте, когда освобождал наши выжженные села, когда проходил по разрушенным городам, — голос полковника звенел от напряжения. А капитан Топтунов с сочувствием и состраданием смотрел на этого сильного, попавшего в ловушку собственных страстей человека. — Не знаю, как я смог взять себя в руки и не придушить ее в тот же день. Но как-то смог. Я хотел сказать ей, что все знаю, что не прощу ее, но слова комом застревали у меня в горле. И тогда я уехал к другу, там пил два дня, пока боль не притупилась, и я смог контролировать себя. И пока я водкой заливал свое горе, Маша узнала, что беременна! Представляете, какое счастье?!

Это решило все. Я понял, что не хочу скитаться с будущей женой по углам, тесниться в маленькой комнате в коммунальной квартире, не хочу выяснять отношения с Анной, не хочу ради нее поступаться интересами будущего ребенка. И как только понял все это, выход нашелся сам собой. Осталось продумать детали.

Знаете, что самое удивительное? Решение об убийстве мне далось так легко, я даже сам удивился. Оно показалось единственно верным, правильным и естественным. У меня не было ни колебаний, ни сомнений. Оставалось продумать детали и выбрать способ. Но ведь я с самого начала хотел ее придушить? — спокойно объяснял полковник. — Так что с этим решилось быстро. Надо было выбрать время и место. Не делать же это дома? Садиться в тюрьму я не собирался. Тут мне очень помогла моя собственная выдержка. Никто, даже Анна, не догадывался о моих планах и настроениях, все считали меня образцовым супругом, — с невеселым смешком проговорил Николай Васильевич, а капитан вспомнил профессора консерватории Шимкевича. — Я решил дождаться премьеры. Дать Анне умереть на пике успеха, в минуту счастья. Последний подарок.

Это было очень просто. Когда все повалили в банкетный зал, я незаметно свернул в нужный коридор, вошел в грим-уборную, спрятался за ширмой, приготовил шнурок и стал ждать. Она вошла сияющая, абсолютно счастливая, с охапкой цветов в руках, уселась перед зеркалом, любуясь собой. И вот тут я выключил свет, вышел из-за ширмы и придушил ее.

Сказано это было простым будничным тоном. Как о каком-то прозаическом деле. Пришел на кухню, поставил чайник. Взял нож, отрезал колбасу.

Жутко.

— У меня есть одна просьба, — после продолжительной паузы заговорил полковник.

— Слушаю вас.

— Я прошу вас вернуть шкатулку и перстень Маше. Это наши фамильные ценности. Они передавались в семье со времен Екатерины Второй. Это очень важно, чтобы они перешли к моему ребенку.

Николая Щербатова расстреляли. Ребенок родился уже после его смерти, и он так и не узнал, кто же у него родился, сын или дочь.

Зинаида Барышева развелась с мужем и вскоре снова вышла замуж. За военного.

Глава 10

18 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

— Наталья, почему ты не рассказала полиции о том, что Илья был запойным игроком? — сидя за завтраком напротив дочери, поинтересовалась Зоя Дмитриевна. — Я все больше думаю о случившемся и все больше удивляюсь. Ведь этот сотрудник приходил к нам не твои сказки выслушивать о том, каким он был в детстве славным мальчиком, а когда вырос — заботливым сыном. К слову сказать, он таким никогда и не был.

— Мама, как ты можешь? Он же твой единственный внук! — воскликнула Наталья Алексеевна, чувствуя, как слезы выступают у нее на глазах, а в горле встает знакомый ком, который не дает дышать, говорить, жить.

— Я любила Илью такого, какой он был. И мне тоже тяжело, но я хочу помочь полиции, — сухо проговорила Зоя Дмитриевна. — А потому, думаю, им стоит знать о внуке всю правду. Ты еще не забыла, что случилось осенью, как нас всех едва не оставили без жилья, без денег, да о чем это я? Если бы Илья не взял кредит и не расплатился с долгом, нас бы вообще убили. За такие-то деньги!

— Мама, он же не нарочно, и потом он сам расплатился с долгами, а те люди просто хотели его поторопить, никто бы нас не убил, это были простые угрозы! Илья же все тебе объяснил. Это был просто способ психологического давления.

— Да? Интересно, как бы ты рассуждала, если бы любимый сынок не раздобыл так срочно денег. И кстати, по поводу самостоятельного решения проблем. Это я помогла ему покрыть тот кредит.

— Мама! Почему ты раньше ничего не говорила? — Наталья Алексеевна выглядела потрясенной.

— А что бы это изменило? Вот именно, ничего, — закончила она после короткой паузы. — Я заплатила, но предупредила, что больше такого не будет. А ты знаешь, я свое слово держу. Так что можно только гадать, во что твой сынок мог вляпаться на сей раз.

— У него не было долгов, ты знаешь. Наоборот, он собирался ехать на отдых, и вообще, разве ты не помнишь, он приезжал к нам в четверг с цветами, с пирожными.

— Ну, коробка пирожных из «Метрополя» — это не показатель благосостояния, — язвительно заметила Зоя Дмитриевна. — А денег он у тебя не просил взаймы?

— Мама!

— Как бы то ни было, а полиции про картежные увлечения Ильи рассказать надо все. Ты как считаешь, Андрей? — обратилась она к сидящему по правую руку зятю.

Завтракала семья, как всегда, в комнате за большим овальным столом. Стол был покрыт простой белой скатертью, но очень свежей, с крахмальными жесткими углами. Завтрак был не просто накрыт, он был сервирован. Так повелось со времен хозяина дома, покойного Алексея Николаевича. Это он, женившись на Зое Дмитриевне, обустраивал квартиру, заводил традиции, устанавливал порядок жизни в семье, собирал коллекцию живописи и пластики. И после его смерти вся семья с особым трепетом берегла заведенный им порядок. Завтрак всегда сервировался кузнецовским сервизом в нежных бирюзовых тонах, с позолотой. Эти чинные застолья слегка тяготили выросшего в обычной ленинградской семье Андрея Сергеевича. Ему очень не хватало простых посиделок на кухне, разномастных чайных чашек на столе. Большой сковороды с яичницей, с которой мама, одетая в старый халат и фартук, стоя возле плиты, раскладывает всем по тарелкам еду.

Андрея Сергеевича угнетали эти напыщенные застолья, и, когда тещи и жены не было дома, он любил попить чайку на кухне, включить радио погромче и поговорить по «душам» с домработницей Зои Дмитриевны Татой. Да, у Зои Дмитриевны еще и домработница была. Предмет вечной зависти матери Андрея Сергеевича. Та вечно напоминала сыну, в какую удивительную семью ему повезло попасть, и неизменно хвасталась перед знакомыми такой родней.

— Андрей, я тебя спрашиваю, ты что, не слышишь?

— А? Простите, Зоя Дмитриевна. Задумался.

— Я говорю, что надо сообщить полиции о нездоровом увлечении Ильи карточными играми.

— Да, конечно. Им надо обязательно об этом знать. Помните, что было прошлой осенью? Мы не можем быть уверены, что это не повторилось, — поправив очки на носу, торопливо согласился с тещей Андрей Сергеевич.

— Вот видишь, Наташа? Я сегодня же сама поговорю с этим капитаном. Он показался мне вполне компетентным, хотя и выглядит несколько потрепанно, но это, наверное, от непростой жизни и от того, что служит честно, не ворует.

— Хотите, Зоя Дмитриевна, я сам могу после работы заехать к ним в отделение? — предложил Андрей Сергеевич.

— Не надо. Будет проще и результативнее сперва ему позвонить, к тому же у меня времени предостаточно, я сама с ним поговорю.

Андрей Сергеевич не испытывал к теще горячей любви, к теплым чувствам она не располагала, но уважал ее за ясный, острый ум и твердый характер. По твердости духа Зоя Дмитриевна им всем могла дать сто очков вперед.

— Вот, Никита Александрович, раздобыл, — кладя перед капитаном распечатку, бодро доложил Толик Жуков. — Гордеева Ксения Игоревна, тридцати одного года. Телефон, адрес. Не замужем, имеет дочь. Это я уж по своей инициативе подсуетился, — скромно хлопая глазами, отметил Толик.

— Молодец. Надеюсь, не переработался. — Не оценил его стараний капитан. — Ладно, Гордеевой я сам займусь, а ты продолжай искать, где играл в карты Колесников. Может, он играл не только в казино, но и на квартирах, в общем, все проверь. Особенно интересно, кому он столько проиграл, что пришлось квартиру закладывать? И у кого он так по-крупному выиграл перед смертью? Иди, работай.

Ксения Гордеева? Ну, давайте познакомимся с дамочкой поближе. Капитан без труда нашел ее страницу ВКонтакте, выйдя на нее через айфон все того же Колесникова.

Насмешливая шатенка, с длинными густыми волосами, спортивная, ах да, она же работает управляющим в фитнес-клубе. Что ж, элегантная, очевидно, умная, не чета тем девчушкам, с которыми Колесников обнимался по клубам. С такой пиво в спорт-баре пить не станешь, сморщит презрительно нос и уйдет, только ты ее и видел. А Колесников, судя по всему, дамочкой дорожил. Для него она серьезное повышение. Может, повзрослел наконец?

Ладно, позвоним Ксении Игоревне, побеседуем с ней. Да, и фитнес, в котором она трудится, не так уж далеко, за пятнадцать минут, если повезет, можно доехать.

— Ксения Игоревна? А вы по какому вопросу? — настороженно поинтересовалась хорошенькая блондинка в очень обтягивающей футболке и легинсах, с надписью «дежурный администратор» на бейджике.

— По личному, — заговорщицки наклоняясь к блондинке, сообщил капитан.

Блондинка оглядела его с сомнением, но от комментариев воздержалась. Зато капитан Ушаков вдруг зарделся от ее взгляда как красна девица, ни к месту вдруг вспомнив, что давненько не был в спортзале, что жена в последнее время все чаще подшучивает над его наметившимся пивным животиком. А еще он вспомнил, что ему давно пора подстричься, а времени все не хватает, и что вчера он, доставая из багажника Васькин велик, испачкал куртку, а почистить забыл. Больше он ничего припомнить не успел, потому что со стороны залов к нему навстречу вышла Ксения Гордеева.

— Добрый день, это вы хотели меня видеть?

— Добрый день. Капитан Ушаков, следственный отдел. Мы можем продолжить беседу в вашем кабинете?

— Разумеется, — удивленно глядя на капитана, согласилась Гордеева. — Прошу вас.

Капитан шел вслед за дамочкой и любовался ее длинными ногами, упругой походкой и величественной осанкой. Гордеева была очень хороша, для Колесникова даже слишком.

— Присаживайтесь, слушаю вас, — устраиваясь за рабочим столом в маленьком безликом кабинете, предложила Гордеева.

— Вы знакомы с Ильей Андреевичем Колесниковым?

— Да. А что с ним случилось?

— Как, разве вы не в курсе? — в свою очередь, удивился капитан. — Его убили, завтра похороны.

— Убили? Илью? — На лице Ксении Гордеевой недоумение сменилось ужасом. — Как это случилось? Кто?

— Мне бы тоже хотелось это знать.

— Я не имею понятия, кто мог это сделать, — с подозрительной торопливостью ответила Гордеева. — Я даже не знала, что он умер. Я звонила ему несколько раз вчера и позавчера, он не отвечал, даже заехала к нему вчера вечером.

— Были вчера у него и не заметили, что квартира опечатана?

— Я не поднималась наверх, позвонила в переговорное устройство, никто не ответил. В парадную я не входила, какой смысл, если его нет дома?

Объяснение звучало логично. Слишком логично.

— Когда вы в последний раз видели Колесникова?

— Сейчас скажу точно, — пытаясь справиться с волнением, проговорила Гордеева. — Думаю, в воскресенье днем. Да, точно. Мы встретились около четырех, вместе пообедали в ресторане. Илья был веселый, беззаботный. Вечером собирался встретиться с друзьями.

— А вас он почему же с собой не взял?

— Ну, во-первых, у меня дочь, ее не с кем было оставить вечером. А потом в понедельник мне на работу и дочь в школу надо отвезти, и еще, мне не очень хотелось знакомиться с компанией его друзей.

— Почему же?

— Мы очень разные люди, у нас разные интересы, — неопределенно ответила Ксения.

— Но ведь с самим Колесниковым вам было интересно?

— С Ильей, да. Но меня не привлекает распитие пива, бородатые шутки и компания малолетних девиц в придачу.

— То есть в компании Ильи имелись малолетние девицы? А вы не ревновали своего знакомого?

— Нет. Илья наелся этим общением еще до меня. Так что они не составляли мне конкуренции. — Последнее заявление выглядело весьма самонадеянным, даже несмотря на великолепную форму, в которой пребывала Гордеева. Все же молодость есть молодость.

— Значит, вы преспокойно отпускали его на встречи с друзьями?

— Да.

— Как давно вы знакомы с Колесниковым?

— Около полугода.

— И где познакомились?

— Здесь, в фитнесе.

— Кто был инициатором знакомства?

— Разумеется, он. У него был абонемент в наш клуб, он регулярно приходил на занятия, я тоже иногда тренируюсь в зале, там мы и познакомились.

— То есть вначале он не знал, что вы сотрудник клуба? — уточнил на всякий случай капитан.

— Думаю, что нет. Хотя какое это имеет значение? Он никогда не просил скидку на абонемент, бесплатные занятия или дополнительные полотенца, — чуть раздраженно пожала плечами Гордеева. — А теперь, может, вы все же расскажете мне, как и где Илья погиб?

— А вы не хотите позвонить его родным и спросить у них?

— Нет. Во-первых, я с ними незнакома, а во-вторых, задавать такой вопрос его матери или отцу? Вам не кажется это верхом бестактности? — неприязненно взглянула на него Гордеева.

Капитан ей определенно не нравился. Что ж, он к этому и не стремился, скорее наоборот, подсознательно хотел вывести Гордееву из себя, вывести из зоны комфорта, как сейчас принято говорить. В спокойном состоянии, такая как она, вряд ли сболтнет лишнего, а вот сгоряча может.

— Значит, на похороны вы не пойдете?

— Пойду.

— А как же вы узнаете, где и когда они проходят?

— Надеялась, что, может, вы мне сообщите? — вопросительно взглянула на него Ксения Игоревна.

— Увы, я не располагаю информацией, — пожал плечами капитан.

— Сомневаюсь. Ну, что ж, придется обратиться за информацией в его фирму, уж там, наверное, знают.

— Вы знаете телефон его фирмы? — с интересом спросил капитан.

— А что, это великая тайна? Да, знаю. Однажды, в начале знакомства, мы с Ильей заезжали туда вместе, он хотел похвастаться.

— Тогда понятно. И последний вопрос, где вы были и что делали в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое апреля?

— Как я вам уже сообщала в начале нашей беседы, с воскресенья на понедельник я была дома, с дочерью, спала.

— Свидетелей у вас нет?

— Кроме моей восьмилетней дочери, нет. Извините. Не предполагала, что мне понадобится алиби, иначе бы всю родню пригласила. А еще парочку коллег, — язвительно проговорила Гордеева.

Раздражить дамочку у капитана получилось, а вот добиться какого-то толку — нет. Он помолчал немного, размышляя, чтобы еще спросить у гордой Гордеевой, и, не придумав ничего умнее, спросил:

— А как вы попали в фитнес-клуб? Бывшая спортсменка?

— Да. Окончила институт имени Лесгафта, тренерский факультет. Диплом предъявить?

— Думаю, не стоит, — окончательно сдался капитан.

— Так, когда и где пройдут похороны?

— Я действительно не знаю, — с сожалением развел руками капитан.

«А надо бы знать. И даже съездить понаблюдать со стороны на мероприятие», — заметил себе капитан, — было бы любопытно взглянуть на желающих проститься с покойным.

— Ну, что, Никита, встречался с Гордеевой? — спросил входящего в кабинет капитана Захар Игнатов.

— Да. А ты с компаньоном встречался?

— Да.

— Обменяемся информацией?

— Да. — Между капитаном и Захаром Игнатовым царили полное доверие и взаимопонимание, даже чувство юмора у них было одинаковым.

— В таком случае приступай.

— Никита Збруев прибыл в Петербург вчера вечером, остановился в собственной квартире. Сегодня с самого утра уже был в офисе по уши в делах. Там я его и застал. Збруев поведал, что действительно в последнее время имел разногласия, так он и выразился, «разногласия», с Колесниковым. Покойный крайне мало времени уделял работе. Точнее, совсем не уделял, в то время как он, Збруев, сидя в Испании, находил возможность принимать активное участие в ее работе. Тем не менее доходы между соучредителями делились строго пополам. Такое положение вещей его не устраивало, и он был намерен этот вопрос решить. Он неоднократно предпринимал шаги, чтобы серьезно поговорить с Колесниковым, но тот всячески от серьезных разговоров уклонялся. Тогда Збруев решил приехать в Петербург, чтобы окончательно решить вопрос, вплоть до полного разделения фирмы. Он был готов выкупить долю Колесникова или продать ему свою. И ничего больше. Простое деловое решение. Конфликт, не выходящий за рамки офисных переговоров. Правда, Колесникова не устраивало ни одно из предложенных к рассмотрению решений, ну, так поэтому Збруев и собирался лично приехать в Петербург. Смерть Колесникова его приезд ускорила на несколько дней. Это все. Сотрудники фирмы его слова подтверждают, — развел руками Захар.

— Негусто.

— Чем богаты. Ну, а у тебя что?

— Ксения Гордеева, управляющая фитнес-клубом, уверенная в себе, энергичная, красивая, умная, напористая, бывшая спортсменка. Что у них было общего с Колесниковым, лично мне непонятно. Она не стремилась познакомиться с его друзьями, так же как и Колесников не стремился представлять им Гордееву. По ее словам, она знала, как он проводит свободное время и с кем, я имею в виду, в том числе молодых девиц, и не возражала.

— Действительно, необычно, — согласился Захар. — Если только она не врет.

— Вот именно. Но поймать на вранье столь уверенную в себе особу, не располагая конкретными фактами, дело почти безнадежное, — вздохнул капитан.

— А алиби?

— Алиби, считай, что нет. Спала в ночь убийства дома с восьмилетней дочерью. Девочку, сам понимаешь, допрашивать нельзя.

— Н-да. Негусто мы с тобой наработали. А? — удрученно потирая подбородок, проговорил Захар. — Так нам, пожалуй, от начальства по шапке попадет. Полковник тебя еще не дергал?

— Нет пока. Но это дело времени. Я вот что подумал. Завтра похороны Колесникова, надо бы съездить, посмотреть, понаблюдать.

— Поехали, у меня других идей все равно нет. Кстати, у тебя, по-моему, мобильник звонит.

— Точно. Куда же это я его засунул? — хлопая себя по карманам и хлопая ящиками стола, засуетился капитан. — Ушаков, слушаю! — отыскав наконец телефон, нервно ответил Никита Александрович.

— Добрый день, вас беспокоит Зоя Дмитриевна, бабушка Ильи Колесникова, вы были у нас несколько дней назад.

— Да, да. Конечно. Добрый день, — сигнализируя Захару бровями, все еще суетливо ответил капитан.

— Мне надо с вами поговорить. Вы сможете приехать к нам сегодня?

— Разумеется. Я могу быть у вас через час.

— Вот и хорошо. Приезжайте, — удовлетворенно распорядилась Зоя Дмитриевна.

— Бабка Колесникова звонила. Хочет что-то сообщить. Поеду. Очень здравомыслящая старуха, — снимая с вешалки куртку, пояснил капитан.

— Проходите. — Зоя Дмитриевна лично открыла дверь капитану. — Моих нет дома, и дочка, и зять на работе. Идемте в комнату. — Сегодня Зоя Дмитриевна была облачена в черное, очевидно, траурное платье, с большой брошью на левом плече. Строгая, но элегантная. — Проходите, садитесь. Не буду утомлять вас светской болтовней, думаю, у вас достаточно дел и без меня, а потому сразу к делу. — Капитан согласно кивнул. — Илья был заядлым картежником. Вы не удивлены?

— Нет. Мы уже установили этот факт.

— Отлично. Вижу, вы не бездельничаете. А вы знаете, что осенью этого года Илья сильно проигрался и даже был вынужден заложить квартиру, которая, к слову, была приобретена на мои деньги, — впилась в капитана взглядом Зоя Дмитриевна.

— О том, что закладывал, знаю, о том, что куплена на ваши деньги, нет.

— И куплена, и выкуплена, — подтвердила Зоя Дмитриевна. — Это только для своих приятелей Илья был крутым бизнесменом. А на деле, так, средней руки. На жизнь хватало, но не больше. А хотелось больше. Много больше.

— Из-за этого он стал играть?

— Нет, конечно. Просто был легкомысленный, слабовольный, избалованный мальчишка. А эту квартиру я покупала ему, когда он еще был женат на Полине. У них уже Ваня родился, а жили в квартире, которая Полине от бабушки досталась. Знаете, неуютная такая, запущенная двушка в блочном доме. Парадная обшарпанная, сомнительные соседи. Не хотелось, чтобы ребенок рос в таком окружении, — как показалось капитану, с сожалением проговорила Зоя Дмитриевна. — Но пока в квартире шел ремонт, они разбежались. Полина осталась у себя, а Илья с одобрения матери въехал в новые хоромы.

— Вам не понравилось такое решение?

— Нет. Но поделать ничего не могла. Я очень легкомысленно оформила квартиру на Илью. А поскольку покупала квартиру я, то она не могла быть поделена между супругами при разводе, как совместно нажитое имущество. Это я уже потом узнала. Вот так.

— Вы хотели помочь правнуку?

— Ну, почему хотела, я помогала и помогаю. И теперь эта квартира достанется Ване.

— По наследству?

— Не только. Когда выкупала у банка квартиру, я поставила Илье условие, я выкупаю квартиру, Илья переоформляет ее на меня. Деваться ему было некуда, он согласился, — хлопнула ладонью по ручке кресла Зоя Дмитриевна, словно подчеркивая жесткость своей позиции.

— Вот как?

— Да. Но это еще не все. Точнее, не главное.

— А что же главное?

— Главное, что нам угрожали. Да, — кивнула Зоя Дмитриевна. — Мой внук проиграл так много, что угрожать стали нам. Точнее, его родителям и сыну.

— Кто? Вы заявляли в полицию?

— Господин капитан, Никита Александрович, кажется, — с горькой усмешкой проговорила Зоя Дмитриевна, — неужели вы так наивны?

— Простите, — залился краской капитан Ушаков.

— Да, моя простодушная, незнающая жизни дочь побежала в полицию писать заявление. Ее даже слушать не стали. Сказали, приходите, когда кого-нибудь убьют.

— Простите, — только и смог он выдавить из себя.

— Н-да. Так что долги пришлось срочно покрывать. К тому же какой-то человек выкрал Ваню из школы, с продленки.

— Как это?

— А вот так. Учительница зазевалась, заболталась с коллегами, а когда опомнилась, Вани уже не было на площадке. Как потом выяснилось, его просто прокатили вокруг квартала на очень красивой машине, а потом попросили передать привет папе. На привете очень настаивали. Когда Полина пришла за сыном, его еще не вернули. Представляете, что она почувствовала? — со злой горечью проговорила Зоя Дмитриевна. — Наталья, как всегда, попробовала придумать безобидное объяснение этой истории, а я была вынуждена срочно покрыть его долги. Но после этой истории я жестко предупредила Илью, чтобы больше он на меня не рассчитывал, а если еще раз поставит под удар ребенка… вышвырну его из семьи.

— Сколько же он проиграл, если даже денег, вырученных за такую хорошую квартиру, не хватило на покрытие долга? — несколько озадаченно поинтересовался капитан.

— Сорок пять миллионов.

— Сколько? — охрипшим голосом переспросил Никита Александрович. Нет, он, конечно, был опытный опер, а не школьник. И прекрасно знал, какими суммами оперируют некоторые сограждане, но семейство Колесниковых на олигархов не тянуло. Колесников хоть и имел фирму, но доход от нее был весьма умеренный. Мать его работала учительницей музыки, отец научным сотрудником. Для такой семьи сорок пять миллионов — космическая сумма. Даже продав все квартиры и машины, они бы такую не собрали. А ведь еще как-то жить надо?

— Сорок пять миллионов, — сухо повторила Зоя Дмитриевна.

— Как же вы рассчитались?

— Спасибо покойному мужу. Все, что вы здесь видите, копии. — Она провела рукой, показывая на стены, завешанные под самый потолок картинами. — Мне пришлось все срочно продать и заказать копии. У нас часто бывают гости, не хотелось, чтобы голые стены вызвали ненужное любопытство.

— Как же вам удалось в такие сжатые сроки, и не страшно было, такие деньги? — с интересом глядя на Зою Дмитриевну, спросил капитан.

— К счастью, еще живы некоторые из знакомых мужа. Они помогли. Но наши отношения с Ильей были раз и навсегда испорчены. Муж, собирая эту коллекцию, всегда говорил мне: когда его не будет и случится нужда, чтобы я смело все продала. Потому что нет ничего ценнее жизни. Своей и своих близких. Он никогда не ставил барахло на первое место. Но одно дело — война, блокада, смертельная болезнь, а другое — карточные долги.

— Согласен с вами. А как к этому относились его родители?

— Родители! Андрей человек неплохой. Но, попав в нашу семью, в наш дом, он как-то потерялся, отошел на второй план. А моя дочь, она славная девочка, послушная, воспитанная, но какая-то инфантильная. Мой муж был намного старше меня, и Наташа была для него поздним долгожданным ребенком. Мы ограждали ее от всего, берегли, лелеяли, растили тепличный цветок. Такой она и выросла. И сына своего так же растить пыталась. Тряслась над ним, пылинки сдувала. А он же не красна девица, он должен быть мужчиной, защитником, добытчиком, а выросло не пойми что. Наталья смотрит на него сквозь розовые очки и слезы умиления вытирает. Точнее, вытирала. Ей говорят, он у тебя азартный игрок, из-за карточного стола не вылезает, а ей что карты, что детское лото, все едино.

— Насколько мне известно, Илья так крупно больше не проигрывал?

— Нет. Он играл аккуратно, но он ИГРАЛ. А незадолго до гибели объявился у нас радостный с цветами и пирожными, хвастался, что очень много выиграл, что теперь сможет и дом себе купить, и квартиру, поехать на Мальдивы, вернуть мне долги, еще что-то городил, да я не помню. Могу сказать одно: пока моя пустоголовая дочь умилялась, я думала только о том, как и у кого он выиграл такие деньги? Меня с детства приучили к мысли, что в этой жизни за все надо платить. Я не верю ни в подарки, ни в выигрыши. Это иллюзия, за все надо платить. Так или иначе, деньгами, здоровьем, успехом, жизнью, своей или близких людей, — с какой-то отрешенностью проговорила Зоя Дмитриевна, потом поймала на себе взгляд капитана и прежним деловым тоном продолжила: — Я позвала его в свою комнату и потребовала объяснений. Но Илья не сказал, у кого он выиграл, и вообще не захотел говорить на эту тему, а быстро собрался и уехал. Больше мы его живым не видели.

— Все ясно. А как вы думаете, кто из его знакомых может знать это?

— Не имею представления. Илья был взрослым человеком, жил отдельно, нас своим вниманием не баловал. Его друзей я не знаю.

— А вы знаете его девушку, Ксению Гордееву?

— Девушку? Дорогой мой, после развода с Полиной Илья пустился во все тяжкие. У него столько этих девушек было, и не сосчитаешь, и, уж конечно, он нас не знакомил с ними. Какой смысл? Сегодня — одна. Завтра — другая.

— Но Ксения Гордеева была серьезным увлечением, кажется, он даже собирался на ней жениться?

— Это она вам рассказала? — с насмешкой уточнила Зоя Дмитриевна.

— Нет, его друзья.

— Те оболтусы, с которыми он на бильярде шары гоняет и пиво пьет? — тем же тоном проговорила Зоя Дмитриевна.

Ни внук, ни его друзья определенно не вызывали у Зои Дмитриевны ни симпатии, ни уважения.

— В общем-то, да, — вынужден был согласиться капитан.

— Он был законченным эгоистом, не способным на серьезные отношения. Он даже с сыном своим месяцами не виделся, хотя Ваня его очень любит и невероятно похож на отца. А ведь мальчику необходимо мужское внимание, — назидательно проговорила Зоя Дмитриевна. И капитан с ней целиком и полностью согласился.

— Так у кого же мне все-таки узнать, где и с кем мог играть Илья?

— Я подумаю и позвоню вам.

Глава 11

28 апреля 1983 г. Ленинград

— Как думаешь, откуда его несло? — глядя на лежащий на палубе труп, спросил капитан Бирюков у криминалиста Димы Куликова.

— Гм. Пока не знаю. Течение сильное, если бы не буксир и не бревна, могло вообще в Финский залив унести.

— Да уж, — почесал макушку капитан. — Хорошо бы понять, сам он или помогли.

— А ты обратил внимание, что у него на груди двух пуговиц на рубашке не хватает? — закуривая сигарету, спросил Дима, поворачиваясь спиной к свежему апрельскому ветерку.

— Ну, пуговицы. Их могли и раньше оторвать. Может, он подрался с кем-то, потом пошел к водице, лицо сполоснуть и ухнул вниз, — дернул плечом капитан.

— Ну-ну. Надейся, — усмехнулся Дима и, выбросив за борт сигарету, полез в чемоданчик за перчатками.

Возле тела капитану делать было пока нечего, и он отправился опрашивать команду буксира, обнаружившую и вытащившую на палубу этот «подарочек».

— Петр Кузин его увидел, он как раз вахтенным был, — рассказывал капитану боцман Сушилин. — Петь, поди сюда! Ну, он в воде пузом вниз болтался, ясно было сразу, что утопленник. Петька капитану доложил, тот меня кликнул, вытащили.

Негусто. А с другой стороны, что он еще ожидал услышать?

Капитан задал еще парочку вопросов команде и пошел взглянуть, как дела у Димки.

— Я закончил, грузите тело, — поднимаясь с колен и отряхивая брюки, велел Дима, — остальное позже, в отчете.

— Личность убитого установлена. Полушевич Геннадий Олегович. Одна тысяча сорок восьмого года рождения. В кармане утопленника был найден пропуск в бассейн. Сейчас устанавливаем место работы и проживания.

— Странная смерть для любителя поплавать в бассейне, — вертя в руках дужку очков, заметил полковник Беляев.

— Действительно, — поддакнул Саня Шубин. — Хорош пловец. Как его вообще угораздило в Неву упасть?

— А вот это, Александр Тимофеевич, нам и предстоит выяснить, — заметил полковник. — Сергей Владимирович, что говорят эксперты, сам он упал в воду или помогли?

— На сей счет у экспертов определенных выводов нет, — раскрывая лежащую перед ним папку, проговорил капитан Бирюков. — Но на теле гражданина Полушевича имеются немногочисленные гематомы, на рубашке не хватает пятой, шестой и седьмой пуговиц. Верхняя пуговица пиджака болтается на честном слове.

— Думаете, была драка? Покойного хватали за грудки? — предположил полковник.

— Возможно. Но это необязательно было перед тем, как он свалился в воду. Мог подраться раньше, потом пойти к воде, — неохотно отозвался Сергей Владимирович.

— Пьяный, может, был? — предположил Саня Шубин.

— Нет. Алкоголя в крови эксперты не обнаружили.

— Трезвый гражданин, посещающий бассейн, предположительно, хороший пловец, прилично одетый, но с тремя оторванными пуговицами упал в Неву и утонул, — подвел итог полковник. — Лично мне в несчастный случай верится плохо.

— Мне тоже, — вынужден был согласиться Сергей Владимирович.

— В таком случае, товарищи, за работу.

— Ну, что у нас с утопленником? — развалясь на рабочем стуле, поинтересовался Саня Шубин. — С чего начнем?

— Бассейн находится в Калининском районе, думаю, проживал убитый неподалеку, — проговорил, закуривая, Сергей Владимирович.

— Или работал, — предположил Саня.

— Или работал, — кивнул капитан. — Во всяком случае, начинать надо оттуда.

— Иришка, вставай быстрее, в садик опоздаешь! Ну, просыпайся, — тормошила пятилетнюю Иришку мама. — Ну, вставай, котенок. А сегодня на улице тепло и сухо, и я тебе разрешу новое пальтишко надеть и шапочку, — применила последнее средство Светлана Егоровна, отчаявшись добудиться дочку.

— Новое пальтишко? Обещаешь? — тут же вскочила, как на пружине, Иришка.

Новое белое мохеровое пальтишко с синими кантами на кармашках и на воротничке, с большими синенькими пуговками в два ряда папа подарил Иришке еще месяц назад, но мама не позволяла его носить. На улице всегда было то холодно, то сыро, то грязно, и вот наконец сухо и тепло!

— Обещаю. — Целуя дочку в розовенькую, нежную, теплую щечку, пообещала Светлана Егоровна. — А теперь обувай тапочки и бегом умываться, и зубки как следует почисти!

— Что, Свет, твой опять не ночевал? — выходя на кухню, вместо «здрасте» спросила Светлану мама.

— Нет.

— И что, долго ты это терпеть собираешься?

— Мам, перестань, пожалуйста, Иришка услышит, — ставя чайник и не поворачиваясь к матери, попросила Светлана Егоровна.

— Не волнуйся. Не услышит, она в ванной, — отмахнулась мать.

Зятя Мария Ивановна никогда не любила. Он раздражал ее буквально всем. Своей устроенностью, хозяйственностью, оборотистостью, внешностью, образованием, местом работы. Всем.

Гена был старше жены на пять лет и, когда они познакомились, занимал должность заместителя директора небольшого продуктового магазина.

— Света, кого ты нашла? Это же торгаш! У него же за душой, кроме куска вырезки, ничего нету! — сетовала Мария Ивановна.

— Ну и что, — упрямилась Света. — Разговоров о высоком искусстве мне и на работе хватает.

— Ты посмотри, что он тебе на день рождения подарил? Пять упаковок капроновых колготок!

— Да, гэдээровских, между прочим! Все девчонки чуть от зависти не полопались!

— А вот Славик Костин тебе книгу подарил «Искусство балета»! А Миша Демин — билеты в театр.

— Искусством балета я на работе сыта. А билеты в театр Гена любые может достать! Даже когда московские театры на гастроли приезжают! — отбрыкивалась Света.

В итоге они с Геной поженились. Жили сперва в его однокомнатной квартире. Потом, когда родилась Иришка, построили двухкомнатный кооператив, а совсем недавно Гена устроил какой-то хитрый обмен. И они, соединив свою двушку с маминой комнатой в коммуналке, переехали в огромную трехкомнатную квартиру в центре. И все это происходило как-то само собой. Света только вещи в чемоданы да коробки паковала. В назначенный час приезжала машина, приходили грузчики и перевозили их на новую квартиру.

А вот мама всем была недовольна. И квартирой. И путевками в Ялту. И новой мутоновой шубой, которую зять подарил ей на день рождения.

— Ну, так где же твой муженек по ночам пропадает?

— Я тебе уже говорила, — торопясь уйти с кухни, сухо ответила Света.

— Говорила. Да вот только я не поверила, — хмыкнула Мария Ивановна. — Дура ты, Светка. У него же наверняка женщина другая появилась.

— Мама, я помылась, помоги мне колготочки надеть! — вбежала на кухню Иришка.

— Пойдем, котенок! — обрадовалась Светлана Егоровна, торопясь поскорее уйти с кухни. Разговоры с матерью ее расстраивали. Расстраивали потому, что слова матери занозой застревали в ее голове, сколько бы она от них не отмахивалась.

— Добрый день, Геннадия Олеговича позовите. — Светлана стояла в телефонной будке, прижав трубку к покрасневшей от переживаний щеке и очень надеясь, что на том конце провода не спросят, кому это понадобился Геннадий Олегович.

Гена теперь работал завотдела крупного гастронома, и ему частенько звонили всякие важные люди. Но спрашивать ее ни о чем не стали.

— Его нет, — раздался сухой короткий ответ, а затем послышались короткие гудки.

Нет? Но Гена никогда не опаздывал на работу. Может, мама права? У него появилась женщина. И что тогда делать им с Иришкой? Как же быть?

Света продолжала стоять в телефонной будке, держа в руках трубку и бессмысленно глядя на телефонный диск.

— Девушка, вы закончили? — услышала Светлана неприятный голос и назойливый стук по стеклу.

Она встряхнулась, взглянула на сердитую даму в старомодной шляпке с вуалью и поспешила освободить будку. Часы над театром показывали без пяти десять, она уже опаздывала на репетицию. Подумать о своей семейной жизни было некогда, но вечером она обязательно серьезно поговорит с Геной. Уж лучше горькая правда, чем так…

Света еще несколько раз звонила на работу мужу в течение дня, но тот так и не появился.

«Хорошо, что спектакля сегодня нет!» — радовалась Светлана, спеша домой после репетиции. Теперь, после переезда, она могла добраться до дома пешком, а ведь раньше ей приходилось ехать с двумя пересадками, подбадривала себя Света. Геночка специально постарался. Сам он добирался до работы на машине. Да, у них были «Жигули» нарядного красно-оранжевого цвета. Зависть всех Светиных подруг и знакомых.

И вообще мама все выдумала, а то, что с Геной сейчас происходит, все это временное. Он умный, целеустремленный, он справится. И вообще вот закончится сезон, они уедут на море, и все встанет на свои места. Он обещал, он все ей объяснил.

— Света, в дверь звонят! — окликнула дочь из комнаты Мария Ивановна.

— Слышу!

Дверь капитану распахнула высокая, стройная, молодая женщина. Со светлыми, убранными в пучок волосами, в бледно-розовом нейлоновом халатике и смешных тапочках с помпонами.

— Добрый день. Полушевич Светлана Егоровна?

— Да. — В глазах женщины плескалась тревога.

— Капитан Бирюков. Ленинградский уголовный розыск. — Сергей Владимирович заметил, как задрожала тонкая изящная рука, которой Светлана Полушевич придерживала дверь.

— Что случилось? — с трудом выговорила Светлана, стараясь не утратить выдержки.

«Растрата? Спекуляция? Гену задержали, он не был ни у какой женщины. Что же тогда будет?» — Неслись вскачь путаные, противоречивые, несуразные мысли в ее голове.

— Полушкевич Геннадий Олегович кем вам приходится?

— Мужем.

— Позвольте войти. Неудобно на лестнице разговаривать, — мягко спросил разрешения Сергей Владимирович.

— Прошу вас, — отступая в сторону, проговорила Светлана.

Прихожая оказалась просторной, хоть и темноватой, дальше прихожей его, кажется, приглашать не собирались.

— Света, кто там?

— Это ко мне, мам, — нетерпеливо ответила Светлана, не сводя глаз с незваного гостя.

— Светлана Егоровна, я должен с прискорбием вам сообщить, что сегодня утром тело вашего мужа было выловлено из Невы. Ваш муж погиб.

— Как же так? — тиская в руке платочек и словно все еще не решаясь поверить, твердила Светлана Полушевич. — Утонул в Неве? Я не понимаю. Как же в Неве? Как это могло случиться?

Она не плакала, а просто сидела, сжав руки на коленях и теребя платок, найденный в кармане. И старалась не смотреть на чужих мужчин с неприятными отстраненными лицами. Гена утонул в Неве. Глупость какая. Разве он мог утонуть, да еще и в Неве? Никто сейчас не купается. Холодно. Он же не морж и не пьяница какой-то. Это наверняка ошибка.

— Светлана Егоровна, вам нехорошо? Может, валерьянки? — заботливо спросил капитан, наблюдая за реакцией женщины.

— Валерьянки? Нет. Спасибо. Скажите, а вы уверены, что это Гена, может, это ошибка? — наконец ожила Светлана, выходя из состояния онемелости.

— Конечно, такая возможность есть, поэтому вам сейчас надо одеться и проехать с нами на опознание.

— Прямо сейчас? Так поздно? А что я скажу маме и дочке? — как растерянный подросток, спросила Светлана.

— Скажите, что вас вызвали на работу, или вам надо срочно к подруге. Вы где работаете?

— В театре. Я балерина.

— Тогда скажите, что вам срочно нужно в театр, — посоветовал капитан.

— Вы не волнуйтесь, мы вас туда и обратно отвезем, это не долго, — встрял в разговор молчавший до этого Саня Шубин.

Светлана Полушевич ему понравилась. Тихая, тоненькая, и глаза у нее очень красивые, огромные и лучистые. И вообще. Сразу видно — человек интеллигентный, вой поднимать не стала, кричать, реветь по-бабьи. Умница, одним словом.

— Вы идите, собирайтесь, а мы вас на улице подождем, — решил капитан.

— Это он. Это Гена, — глядя на неживое, словно вылепленное из воска, лицо мужа, проговорила Светлана.

Это было жутко. Гена, ее Гена, с которым они еще вчера утром ругались из-за того, кто поведет Иришку в садик, с которым решали, какие лучше обои поклеить в гостиной, которого она целовала, обнимала, с которым прожила столько лет, лежал теперь неживой, неподвижный, какой-то сине-прозрачный. Пугающий, чужой.

Света покачнулась и почувствовала чью-то крепкую, поддержавшую ее руку.

— Пойдемте на воздух.

— Как это случилось? — вдохнув нашатырь и придя в себя, спросила Светлана на улице, стоя возле облупившейся стены морга.

— Его выловила сегодня рано утром команда буксира за мостом Лейтенанта Шмидта.

— Как он попал в воду?

— Мы не знаем. Судя по всему, ваш муж не ночевал дома. Вы знаете, где он был этой ночью? — подводя Светлану к скамье возле старого развесистого клена, спросил капитан.

— Я не знаю, — покачала она головой.

— А вас не беспокоило, что муж не пришел ночевать? Это было нормальное явление в вашей семье? — стараясь не показать неодобрения, спросил Сергей Владимирович.

— Нет. Но в последнее время такое случалось несколько раз, — словно нехотя, проговорила Светлана.

— Светлана Егоровна, уже поздно, вы пережили тяжелое потрясение, мы искренне вам сочувствуем, но все же соберитесь и расскажите нам все, что знаете о том, где и как ваш муж провел прошлую ночь. Это необходимо нам, чтобы установить обстоятельства гибели вашего мужа, — твердо, официальным настойчивым тоном проговорил капитан. Люди иногда его удивляли, а иногда откровенно сердили.

Своим легкомыслием, лживой трусостью, ложной стыдливостью, по-детски безответственным отношением к жизни. Иногда их хотелось хорошенько встряхнуть, как сейчас Светлану Полушевич.

— Если вам неудобно разговаривать на улице, мы сейчас проедем к нам и проведем допрос в кабинете, как полагается, — припугнул молодую вдову Сергей Владимирович под неодобрительным взглядом Сани Шубина. Тоже мне, поклонник балета нашелся.

— Нет, нет. Я расскажу. Извините, я… Просто не знала, как сказать. Но я, правда, не знаю, где точно он был. — Вскинула на капитана свои удивительные лучистые глаза Светлана, и его суровое сыщицкое сердце слегка дрогнуло. — Понимаете, в последнее время у Гены появилось увлечение. Точнее, даже страсть. Он стал играть в карты.

— В карты? — удивленно проговорил Саня Шубин. — На деньги? В какой-то компании? — Сергей Владимирович от такой несдержанности чуть кулаком в бок ему не дал.

— Ну да. Это началось совсем недавно, несколько недель назад. Он через знакомых познакомился с компанией. Эти люди собираются и играют в карты на деньги. Где они собираются, я не знаю. Сперва он скрывал от меня, где бывает, говорил, что задержался у друга на дне рождения, потом помогал кому-то на дачу холодильник перевозить и заночевал там, и еще что-то врал. Мы ссорились, наконец я пригрозила разводом, и он рассказал про карты. Он был там всего пять раз. Сначала даже не играл, просто смотрел, — рассказывала Светлана, постепенно успокаиваясь. — Я верила ему, потому что Гена он очень… не жадный, нет. Но прижимистый, что ли. В общем, очень осторожный с деньгами. Не любит ими сорить. Ему было просто любопытно, он же не игрок. Мне, конечно, его новое увлечение не нравилось, он каждый раз обещал, что больше туда не пойдет. А потом, неделю назад, он вернулся домой среди ночи, весь светится. Меня разбудил, достал из серванта бутылку шампанского. Сказал, что выиграл. — Глаза Светланы Егоровны словно погасли. — Это была очень крупная сумма, почти пять тысяч.

— Сколько? — внезапно охрипшим голосом спросил Шубин.

— Почти пять тысяч, — жалобно повторила Светлана. — Гена страшно радовался, говорил, что теперь мы можем или дачу купить, или новую «Волгу» взять. Он радовался, а я испугалась. Мы снова поругались. Я говорила, что такие шальные деньги просто так не даются. Что его теперь могут убить, или посадить в тюрьму, или еще что-то плохое случится. Я сердцем чувствовала, что это очень плохо. — По лицу Светланы полились крупные слезы.

— И что же ваш муж? — поторопил капитан, боясь, как бы со свидетельницей не началась истерика.

— Он пообещал больше туда не ходить. Но спустя три дня снова не пришел ночевать, а вернулся домой опять с деньгами. И знаете, что он мне рассказал? — неожиданно перестав плакать, резко спросила Полушевич.

— Нет.

— Он мне сказал, что слышал, как моя мать, она живет с нами, показывала нашей дочке, Ирочке, ей пять лет, старинную шкатулку. Она нам от отца досталась. Я его никогда не знала, он умер еще до моего рождения. Не знаю, что он сделал, но мама никогда про него не говорит и каждый раз злится, если я про него спрашиваю. Мне даже отчество от чужого человека досталось, — с обидой проговорила Светлана Егоровна.

— И что же рассказывала ваша мама?

— Она показывала Иришке шкатулку и говорила, что ее дедушка, то есть мой отец, принадлежал к старинному дворянскому роду, был князем.

— Это правда?

— Не знаю. Мне мама ничего такого не рассказывала. У нас с ней вообще сложные отношения. Но, может, и правда. Потому что шкатулка очень старинная и дорогая, с вензелем, вся серебряная, с яркими эмалями. В общем, она сказала, что дедушкину прапрапрабабушку даже Пушкин знал и написал про нее целую повесть. «Пиковая дама». Иришка Пушкина знает, мы ей часто сказки читаем.

— И это все правда про Пушкина? — снова влез Саня Шубин.

— Я же вам уже говорила, что не знаю. Но, вероятно, правда, — пожала плечами Светлана. — Но самое главное, что заинтересовало Гену в этом рассказе, касалось шкатулки.

— И что же это было?

— В шкатулке хранился старинный перстень, очень старый и дико дорогой. Мама мне до него даже дотрагиваться не разрешала. Говорила, что это опасная вещь и о ней никто знать не должен. Так вот Иришке она сказала, что этот перстень принадлежал той самой Пиковой даме. И еще добавила, что именно он приносит удачу в картах, в нем был весь секрет. Но Иришке, понятно, до карточных игр и взрослых книжек дела нет. Она картинки на эмали рассматривала, а бабушку больше не слушала, а вот Гена, наоборот. Он этой историей заинтересовался и решил ее проверить. Ну, в смысле, перстня и карт. С мамой он разговаривать об этом не стал. Она Гену всегда недолюбливала, он просто взял перстень потихоньку и все. Разыскал через знакомых эту вот компанию картежников. Сперва просто так туда ходил, присматривался, играть учился, а потом рискнул и сразу пять тысяч выиграл. Ему повезло, и тогда он захотел испытать удачу еще раз. Я его отговаривала, как могла. Мне почему-то все время казалось, что это опасно. Почему, сама не знаю. Но он меня уверял, что там собираются приличные люди, даже ученые есть, и артисты, и переводчики, и вообще приличные люди. Сперва он возвращался домой в час, в два ночи, а когда играл второй раз, пришел домой под утро. Я очень волновалась, всю ночь не спала, боялась, что с ним что-то случилось. А он пришел веселый, довольный. Сказал, что у меня богатое воображение. Меня это разозлило. У меня вечером был спектакль, а я после бессонной ночи была в плохой форме. Мы сильно поругались, и он пообещал больше не ходить в эту компанию.

— Что было дальше?

— А дальше, спустя дней пять, снова домой не пришел. А наутро говорил мне, что нашел прекрасную дачу, в Лисьем носу, что она одному известному артисту принадлежала, артист умер, и родственники ее продают. Дача шикарная, с мебелью, в ней можно и зимой жить. Участок очень хороший, залив рядом. Но нам на нее пока не хватает, а раз у нас есть этот перстень, то грех не воспользоваться, и бояться тут нечего.

— И что, он снова выиграл?

— Он выиграл ровно три раза. Как и обещала мама, но ему все еще не хватало на эту проклятую дачу. Я ему говорила, что она не нужна нам, что я не хочу ее покупать, что мне не нужны эти деньги, но его уже было не остановить. Он пошел туда в четвертый раз и все проиграл. Все! Все, что выиграл, и даже нашу машину! — воскликнула Светлана Егоровна. — Я даже обрадовалась, наплевать на машину, лишь бы он больше туда не ходил, надеялась, что это его остановит.

— Не остановило?

— Нет. Он сделался словно одержимый. А еще мама со своими вопросами, намеками, замечаниями, зачем мы только съехались?

— Так что же случилось вчера вечером?

— После работы, я полагаю, он снова поехал в эту компанию. Утром домой не вернулся, я подумала, что сразу на работу поедет, звонила ему туда несколько раз. Потом подумала, может, этот притон милиция закрыла, и его задержали. Потому что у них на работе какие-то неприятности, может, ОБХСС работает. Знаете, такое случается. В последнее время Гена совсем не интересовался работой, а это очень плохо. А под вечер я уже была готова звонить в морги и больницы, но тут вы появились.

— Какой раз, по счету, играл ваш муж прошлой ночью?

— Пятый.

— А на что он играл? Где взял деньги?

— Я не знаю. Когда вчера утром он уходил на работу, он мне поклялся не ходить туда больше. И обманул. — На этот раз Светлана уткнулась носом в платочек и заплакала всерьез и надолго.

Сергей Владимирович взглянул на Саню Шубина, кажется, у них появился реальный шанс закрыть дело.

— Пожалуйста, найдите убийцу Гены, это наверняка кто-то из тех людей, с которыми он играл в карты. — Всхлипнув, вынырнула из заплаканного платочка Светлана Полушевич.

— Простите, но из ваших слов можно было сделать вывод, что ваш муж, окончательно проигравшись, сам бросился в реку. — В очередной раз не сдержался Саня Шубин.

Вдова утопленника ему нравилась, но нельзя же так беспардонно разрушать чужую надежду. Оперативники — они тоже люди.

— Нет, нет. Что вы! Гена бы никогда так не поступил! Во-первых, он хорошо плавает, а во-вторых, мы с ним как-то разговаривали… — Смутилась вдруг Светлана.

— Смелее, — подбодрил ее капитан Бирюков.

— Ну, в общем, одного его знакомого поймали то ли на растрате, то ли на недостаче. Я в этом не разбираюсь. Но был суд, у этого человека все отняли, правда, сидел он недолго, но у семьи ничего не осталось, буквально ничего. И тогда я в шутку спросила, а вдруг у нас так все отберут, что же мы делать будем? А Гена мне совершенно серьезно ответил, что все это ерунда. Деньги — вещь наживная. Отберут, снова заработаем, жизнь на этом не кончается. Обнял меня и сказал: «Главное, чтоб ты меня, бедного, не бросила», — горько вздохнула молодая вдова. — Так что Гена никогда бы не стал из-за денег с собой кончать. И потом, он же очень хорошо плавает. Он два раза в неделю в бассейн ходил и в школе еще плаванием занимался, и в институте. У него даже разряд есть.

— Очень интересно, — кивнул капитан. — А скажите, Светлана Егоровна, кто из знакомых помог вашему мужу найти компанию картежников, да еще и такую интеллигентную. Артисты, ученые…

— Я как-то не спросила у него. Но мне показалось, это кто-то с работы.

— Хорошо, с коллегами вашего мужа мы пообщаемся, а вы составьте нам список его друзей, знакомых, помимо работы. И родственников в том числе. А сейчас давайте мы вас домой отвезем, время уже позднее.

Глава 12

29 апреля 1983 г. Ленинград

— Думаю, первым делом пообщаться с тещей покойного. По словам Светланы Полушевич, именно ее мать натолкнула Геннадия Полушевича на идею карточной игры. К тому же, по признанию Светланы Полушевич, теща с зятем не ладили, — заметил капитан Бирюков.

— Предполагаете, что это теща зятя в Неве утопила? — иронично улыбнулся полковник.

— Нет, конечно, но помните дело Клинцевича, как там теща виртуозно избавилась от нелюбимого зятя? — корректно одернул начальство капитан.

— Н-да, — кашлянул смущенно полковник. — Ладно, действуйте.

— А старший лейтенант Шубин займется работниками магазина. Список знакомых, друзей и родственников утопленника мы еще вчера получили от Светланы Полушевич.

— Ну, что ж. Работайте. Главное, как мне кажется, это выйти на компанию картежников. Самая простая и очевидная версия связана, на мой взгляд, именно с ними. Заманили состоятельного, азартного Полушевича, обобрали, а когда он пригрозил обратиться в милицию, скинули в реку. Предложили, допустим, выйти из машины, подышать свежим воздухом, подошли к парапету и бултых. Отсюда и оторванные пуговицы, и небольшие гематомы на теле.

— Очень правдоподобно, — согласился Сергей Владимирович. — Жаль, мы не знаем, где именно его сбросили в воду. Эксперты очень размыто предполагают, что это, скорее всего, было сделано ниже Кировского моста. А там и жилых домов по пальцам перечесть, да и гуляющих, судя по времени убийства, а часы у утопленника были обычные, водопроницаемые и встали на трех пятнадцати, в это время года не встретишь. Не белые ночи. Так что на помощь очевидцев рассчитывать не приходится.

— Да. Жаль. Но ты все же пошли стажера вашего, забыл, как фамилия?

— Жора Тарасов.

— Во-во. Тарасова. Вроде парнишка сообразительный. Пусть пройдется по всем жилым домам вдоль набережной, причем до самых верфей. А вдруг его уже за мостом Лейтенанта Шмидта скинули?

— Это вряд ли. Тогда бы его с буксира раньше заметили. Или вообще не заметили. Он бы в темноте мимо проплыл, — с сомнением заметил капитан.

— Может, и проплыл бы, а может, за бревна зацепился. Сам же докладывал про бревна.

— Ну да. Ладно, пусть поработает. Ноги молодые.

— Вот это дело, — одобрил полковник. — Свободны, товарищи.

Жора Тарасов, спрыгнув с подножки автобуса, с галантной улыбкой протянул руку и помог выпорхнуть из автобуса стайке хорошеньких девушек. Рядом располагался Институт культуры, и студенточки как раз спешили к началу занятий. В ярких плащах и курточках, кудрявые хохотушки. Жора проводил их озорным взглядом.

Потом перебежал площадь и, выйдя на набережную, поглядел в таящую в утренней весенней дымке даль. Затем достал из кармана листок, на который выписал все жилые дома на Дворцовой и Адмиралтейской набережных и Набережной Красного Флота.

Получилось немало. А он никогда не задумывался, как много народу проживает в такой исторической части города. Ему-то, наивному, казалось, что здесь, кроме дворцов, музеев и всяких там НИИ, и нет ничего. Ошибочка. Жора застегнул до самого горла «молнию» на куртке, пригладил вихры и двинулся на обход территории.

Самым обидным для Жорки в этом деле была его бессмысленность. Нет, конечно, начальству виднее, кто ж спорит? Но искать свидетелей в девять часов утра, когда все нормальные граждане уже на работе сидят, было законченным идиотизмом. Это даже он понимал. Но когда он попробовал заикнуться об этом капитану Бирюкову, тот даже слушать не стал. Мол, велели, выполняй, на то ты к нам и приставлен.

На Дворцовой набережной жилых домов оказалось не так мало, вот только жильцов дома застать ему не удалось. Всего семерых и отыскал, и все пенсионеры. Все плохо видят, плохо слышат, а по ночам спят. Ни одного бессонница не мучила, вопреки принятому мнению. Видно, у всех семерых совесть была спокойна.

На Адмиралтейской набережной домов оказалось и того меньше. Жора уже пересек Сенатскую площадь и, оглядев шеренгу домов по Набережной Красного Флота, вдруг почувствовал острый приступ голода. Он тревожно взглянул на часы и увидел, что, пока обследовал парадные, носился вниз-вверх по лестницам, звонил в чужие квартиры и беседовал с неторопливыми пенсионерами, незаметно подошло время обеда. И даже почти вышло, а на набережной, как на грех, ни одной столовой или пирожковой не наблюдалось. Только Дворец бракосочетания, с нарядными «Волгами» перед ним. На крыльцо Дворца вышла очередная пара смущенных новобрачных, за ними вереницей потянулись гости.

«Счастливые», — с завистью подумал Жора, слушая песнь своего голодного желудка. Сейчас в ресторан поедут. Натрескаются до отвала. А что делать бедному оперу?

В короткой схватке с чувством долга здоровый аппетит одержал «полную и безоговорочную победу». Эта фраза намертво засела в Жоркином мозгу еще со школьной парты. Но теперь его интересовала не прочно забытая школьная программа, а ближайшие точки общепита.

Жорка оглянулся, вокруг, как назло, ни души, вдали возле Медного всадника маячили молодожены и туристы, спросить, где находится столовая, пирожковая или хотя бы кафе-мороженое, было решительно не у кого. Пришлось идти наугад.

Ближайшую столовую Жора нашел только на улице Майорова, к этому времени он так проголодался, что готов был съесть поднос на раздаче. Но солянка, котлета с пюре, компот и три пирожка все же сумели насытить молодого оперативника и поднять ему настроение.

Обратно на набережную сытый, довольный Жора добрел только в пять часов, он никуда не торопился. Позвонил из автомата Юльке и договорился вечером с ней встретиться. Потом перекурил на лавочке в Александровском саду, поглядывая сквозь прищуренные веки на сверкающие блики солнца на мелкой невской волне, прикидывая, когда лопнут тугие пузатые почки на деревьях, лениво с насмешливой высокомерностью поглядывая на расфуфыренных молодоженов возле Медного всадника. Вот уж никогда бы не стал так позориться. Прогулки эти с гостями, фотографирование, все на тебя таращатся. И невеста рядом с занавеской на голове. Глупость!

Наконец Жора решил, что достаточно отдохнул и, пройдя под величественной аркой, соединяющей здания Сената и Синода, ему всегда нравилось это сочетание слов, Сенат-Синод, направился по Красной улице разыскивать дома, выходящие окнами на набережную.

— Из милиции? А чего случилось, опять Мишка Фомкин из семнадцатой нахулиганил? Спер чего или так, подрался? — пропуская Жору в квартиру, интересовался поджарый высокий старик, нет, скорее все же не старик. А просто очень пожилой гражданин в майке и старых трениках.

— Нет, гражданин Фомкин здесь ни при чем. Окна вашей комнаты выходят на набережную? — перешел сразу к делу Жора.

Это был уже третий по счету дом, и стажеру уже наскучило задавать людям одни и те же вопросы.

— Ну.

— Скажите, вы вчера ночью ничего примечательного в окно не видели? — без всякого интереса спросил Жорка.

— Вчера ночью? Ах, вот вы чего, — скребя заросшую щетиной худую щеку, сообразил жилец. — Ну, видал. Как раз к окошку покурить подошел. Не спалось. Закурил, спичку в форточку бросил, и тут как раз он вылезает. Сперва подумал — мерещится. Фонари, свет такой бледноватый, вода темная, а тут он.

— Кто он? — насторожился Жорка, чувствуя, что наконец-то повезло.

— Мужик, а точнее, парень. Больно уж ловкий, да и одет модно. Куртка такая короткая, как сейчас молодежь носит. Брюки. Мокрое, конечно, все было, но все равно видать. Да и фигура такая вся спортивная. В общем, вылез.

— Как вылез, откуда? — нахмурился Жорка, силясь понять, о чем толкует товарищ в трениках. Полушевич должен был не вылезать, а наоборот. О чем ему тут толкуют?

— Ну, как откуда? Из воды. Вон, аккурат, на тот спуск, что у меня из окна видать. На руках подтянулся, ногу закинул и вылез. Тяжело небось было, да и вода холодная. Так что он как вылез, так бегом и припустил.

— Так. Стоп. А теперь еще раз все сначала. И подробно. И, кстати, может, мы к вам в комнату пройдем, вы мне все в окно покажете? — сообразил предложить Жора, до этого топтавшийся в темной прихожей.

— Не прибрано у меня, — с сомнением проговорил мужик в трениках, — ну, да ладно, идем уж.

В комнате было действительно не прибрано. Хотя прибирать тут было особо и нечего. Старый полированный шкаф, пустой сервант, стол, два расшатанных стула, изрядно потертый диван, череда бутылок вдоль стены. В основном поллитровок, вот собственно, и все. Этот скромный антураж безошибочно сообщал даже такому еще молодому и неопытному оперу, как Жора Тарасов, о своем владельце, что тот был разведен и пьющ.

— Ну, вот тут я курил, — чуть смутившись, пояснил хозяин комнаты, подводя Жору к окну.

Стекла были пыльные, мутные, давно не мытые, оставалось только удивляться, как в них что-то удалось рассмотреть, да еще и ночью.

— Вы вот сюда встаньте и во-от туда глядите. — Поставил Жору справа от окна хозяин комнаты. — Видите спуск? Вот аккурат там он и вылез. Потом по ступеням поднялся, куртку до самого ворота застегнул и резво так побежал по набережной.

— А куда побежал, к Медному всаднику или к мосту Лейтенанта Шмидта?

— К мосту. Я его и видел-то минуты две, не больше.

— Хорошо, опишите этого купальщика. Во что был одет, как выглядел?

— Да я ж не разглядывал, да и темно было.

«Ну да, а еще и стекла грязные», — согласился про себя Жора.

— Ну, хорошо, вот роста он, например, какого был?

— Ну, так сразу и не скажешь, — озабоченно нахмурился хозяин комнаты, — ну, пожалуй, с меня.

— Значит, высокий. Комплекция какая? Худой, толстый?

— Да нет. Нормальный. Как ты, наверное.

— Значит, средней, — записывал, пристроившись на краю стола, Жора. — Одет был в куртку?

— Да.

— Куртка какая? Короткая? — припоминал рассказ свидетеля Жора.

— Да.

— Светлая, темная, может, цвет разглядели?

— Да какой там цвет. Мокрая она была. Но, пожалуй, что темная. А брюки и вовсе не разобрать, они у него к ногам прилипли, — тужился вспомнить подробности хозяин комнаты.

— Хорошо, а какая прическа была? Волосы какие? Светлые, темные, длинные, короткие?

— Ну, пожалуй, что средние, такие вот как у вас примерно. А светлые или темные и не разобрал.

«Очень полные и конкретные сведения», — отметил про себя с досадой Жора.

— А больше вы никого на набережной не заметили? Может, машину видели или прохожих?

— Да ну, откуда? Ночь же была.

— А, кстати, в котором часу это было, ну, хотя бы примерно?

— Примерно? Примерно в начале четвертого. Я, когда встал покурить, на часы глянул, да впотьмах точно не разобрал, но три было уже точно.

«Вот и весь результат девятичасовой беготни по городу», — кисло размышлял Жора, топая к остановке.

Но вот капитана Бирюкова его информация отчего-то очень обрадовала.

Теща покойного Полушевича была маленькой, сухонькой, с очень прямой спиной, вытянутой жилистой шеей и гладко зачесанными волосами. В ней безошибочно угадывалась бывшая балерина.

— По поводу Геннадия? Да, разумеется. Проходите. Прошу в мою комнату, — с королевским величием распорядилась Мария Ивановна.

Глаза у Марии Ивановны были такие большие и светлые, как у дочери, только лучистости в них не наблюдалось, скорее уже на дне их угли тлели.

— Вот, всю жизнь прожила в коммунальной квартире, а на старости лет, спасибо зятю, в отдельные хоромы перебралась. — Взмахивая сухонькой ручкой, объяснила Мария Ивановна, но сказана эта фраза была таким тоном, словно Мария Ивановна претерпела обратные изменения. — Конечно, мы в комнате живем вместе с внучкой, но все же своя кухня и туалет с ванной свои, — вздохнула дама так, словно в душе тосковала по местам общего коммунального пользования.

— Я вижу, вы не очень довольны переездом? — решился начать разговор Сергей Владимирович.

— Ну, что вы, — преувеличенно бодро ответила Мария Ивановна. — Хотя, признаться откровенно, я бы предпочла оказаться в отдельной однокомнатной квартире, чем на жилплощади зятя.

— Он что же, обижал вас? — проявил заботу капитан.

— Нет. Но жить мне с ними не нравилось.

— Это почему же? Родные люди, если вдруг заболел, есть кому стакан воды подать, внучка опять же рядом, — развивал тему капитан.

— Внучка — это, конечно, хорошо. Но вся эта меркантильная суета, эти говяжьи вырезки, шляпки, тряпки… Я всю жизнь служила искусству. И вдруг филиал гастронома, — презрительно фыркнула Мария Ивановна.

— Значит, зять вас раздражал своей хозяйственностью. Своей приземленностью?

— Ах, если бы знали, какие молодые люди ухаживали за Светланой! А она выбрала этого галантерейщика.

— И что, много кавалеров было?

— Хватало, — слегка обиделась кажущимся недоверием капитана Мария Ивановна. — И из театра молодые люди, и из училища. И со старого дома ребята. За ней даже известный тенор ухаживал. Он, конечно, постарше Светы был, но очень приятный, интеллигентный мужчина. К тому уже заслуженный. А она выбрала Гену.

— А что же, он разве плохим мужем был или зятем? Я слышал, он вам шубу ко дню рождения подарил, на курорты семью каждый год вывозил и вам путевки доставал.

— Вот именно. Доставал. Он только и делал, что все время что-то доставал. А разве этот скарб, — Мария Ивановна указала рукой на дефицитную финскую стенку, стоящую в комнате, — может сделать человека счастливым?

— Но мне показалось, что ваша дочь была вполне счастлива с мужем, разве не так?

— Да, Светлана сама просто не понимала, что задыхается в этой удушливой рыночной среде.

— И вам, что же, совсем не жалко вашего зятя? Все же он был отцом вашей внучки и, насколько я понял, хорошим отцом. — Мария Ивановна капитану Бирюкову нравилась все меньше.

Злобная, капризная старуха. К тому же избалованная. Шуба ей не та. Да если бы он наскреб теще на шубу, та бы от счастья разрыдалась, да только нет у капитана таких средств. Да и жена Лена не меньше бы обрадовалась, купи он ей дубленку австрийскую. Да где взять и дубленку, и деньги?

— Жалко, конечно. Человек все ж погиб, — равнодушно проговорила Мария Ивановна.

— Теперь Светлане тяжело будет одной внучку поднимать, — внимательно наблюдая за Марией Ивановной, посочувствовал капитан.

— Ничего, я помогу. Да и потом, она еще молодая, может снова замуж выйти.

— С ребенком? — словно сомневаясь, проговорил капитан.

— Ничего, если мужчина любит, и с ребенком возьмет, — не усомнилась Мария Ивановна.

— А что, у Светы уже и жених есть?

— Нет, но некоторые из ее прежних кавалеров так до сих пор и не женились, может, у них на этот раз сладится.

Ах вот как. Не успели еще Геннадия Олеговича схоронить, а уже нашлись кандидаты на его место. Очень интересно. Причем сама Светлана Егоровна об этом, кажется, и не догадывается.

— И что же, хорошие люди, из театра? Или из бывшего двора?

— Поживем — увидим, сейчас чего загадывать, — вдруг недовольно поджала губы Мария Ивановна, давая понять, что разговор на эту тему окончен.

— Ну да, ну да, — покладисто покивал Сергей Владимирович, решив, что этот вопрос он прояснит чуть позже. — А я, собственно, вот по какому вопросу. Говорят, у вас есть шкатулка старинная, которая, по легенде, принадлежала самой Пиковой даме, ну, той, что послужила прототипом пушкинской героини.

— Да, шкатулка есть. Она досталась мне от Светиного отца. Собственно, он завещал ее Светлане, но поскольку мы живем вместе, да и вообще… Светин отец принадлежал к старинному дворянскому роду, разумеется, после революции все это скрывалось, но, передавая мне шкатулку, незадолго до смерти, он рассказал мне всю правду. Потому что знал, что не доживет до рождения дочери. Он даже не знал, кто у него родится, мальчик или девочка.

— Понятно. Но в шкатулке, по нашим сведениям, хранится старинный перстень, который, по легенде, помогает в карточной игре. И именно этот перстень и эта легенда сподвигли вашего зятя попытать счастья в картах.

— Первый раз слышу, что Геннадий интересовался нашей семейной историей. Он никогда не спрашивал меня ни о шкатулке, ни о перстне. Сомневаюсь даже, что он знал о его существовании. Его интересовал только день сегодняшний, а не старинные небылицы.

— Ну, а внучке своей вы это предание рассказывали?

— Ирочке? Не припомню. Но вполне возможно. Она у нас плохо ест, так вот, чтобы накормить ее, чего только не придумаешь, каких только сказок не расскажешь. Может, и про шкатулку что-то говорила, — как-то очень легко, беззаботно согласилась Мария Ивановна.

Теща Полушевича Сергею Владимировичу откровенно не нравилась, но представить себе, что она глухой ночью сбрасывает зятя в Неву, да еще и борется с ним, было по меньшей мере нелепо. Это как минимум.

Но внутреннее чутье подсказывало капитану, что с тещей дело нечисто. Может, она на зятя бывшего воздыхателя Светланы Полушевич натравила? Надо будет внимательно изучить круг бывших поклонников Светланы Егоровны.

А с тещей Полушевичу не повезло. Вздорная, неблагодарная особа. Может, в молодости звездой балета была? Да нет, не похоже, скорее непризнанным дарованием.

Саня Шубин стоял, прислонившись к теплому стволу высокого старого тополя, с сигаретой в руке и не спеша наблюдал за черным ходом гастронома, того самого, в котором трудился покойный Полушевич. Гастроном был большой, пять или шесть отделов, располагался на Измайловском проспекте.

Снабжался гастроном хорошо, то и дело к нему подъезжали на разгрузку машины с продуктами, и бригада скверно выбритых личностей в синих замурзанных халатах принималась за дело. А иногда к заднему входу подъезжали легковые автомобили, из них выходили озабоченные граждане, ныряли бочком в темный зев магазинных задворков, а возвращались довольные, со свертком или пакетом в руках. Все это было занимательно, хотя и не имело прямого отношения к гибели Полушевича. Во всяком случае, пока.

— Эй, гражданин, вы куда? — окликнула Саню крупная тетка в белом халате поверх ватника и с зычным голосом. — Я вас спрашиваю, вы куда собрались? Вход в магазин с улицы. Петрович, холодильник закрыть не забудь! А свеклу вона рядом с крупой ставь, вдоль стены, я пересчитать должна! — крикнула она через плечо бригадиру грузчиков.

— Я к вашему директору. К товарищу Абрамкину.

— А вы кем ему приходитесь? — перекрывая путь в недра магазина, упорствовала тетка. Видно, доступ в магазин лишь на первый взгляд был столь прост.

— Я ему прихожусь оперуполномоченным Ленинградского уголовного розыска. Старший лейтенант Шубин, — доставая документы, представился Саня, с удовольствием наблюдая, как меняется в лице эта глыба в халате. — А вы, простите, кем будете?

— Товаровед, Зуева Эмма Давыдовна.

Воздушное имя Эмма категорически не сочеталось ни с глыбоподобной фигурой товароведа, ни с ее громовым басом. Впрочем, в жизни случаются еще и не такие несуразицы.

— Так что, Эмма Давыдовна, проводите меня в кабинет директора?

— Безусловно, — припечатала тетка и пошагала по заставленному ящиками и коробками коридору. — Вот, извольте, — останавливаясь перед плотно закрытой дверью со скромной серой табличкой «Абрамкин Я.Б.»., проговорила провожатая. — Яков Борисович, тут к вам из уголовного розыска! — возвестила она с пафосом и торжественностью профессионального герольда, распахивая скромную дверь.

— Из уголовного розыска? — приподнял удивленно брови невысокий, лысоватый Яков Борисович. — Ах да. Это, вероятно, из-за Геннадия Олеговича! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь, — откладывая в сторону ручку и прикрывая папку с бумагами, любезно пригласил хозяин кабинета. — Геннадий Олегович был очень хорошим человеком и ответственным работником. Его отдел всегда выполнял план, дисциплина в отделе была превосходная, никаких нареканий, жалоб, в этой связи Геннадию Олеговичу было вынесено несколько благодарностей. Даже сейчас он у нас висит на доске почета, — не дожидаясь вопросов, с энтузиазмом рассказывал Яков Борисович. — И вообще я должен вам с гордостью сообщить, что наш гастроном не первый год побеждает в районном социалистическом соревновании, и даже имеем переходящее Красное знамя, оно у нас в красном уголке стоит, можете полюбопытствовать.

— Благодарю, непременно, — кивнул Саня. — Но сейчас меня интересуют не выдающиеся успехи вашего коллектива, а конкретно гражданин Полушевич. Расскажите, с кем из сотрудников он поддерживал наиболее близкие отношения. Может, у него были друзья в магазине?

— Да, разумеется, у нас очень дружный коллектив.

— Я не про коллектив, а про личные отношения, — гнул свое Саня. Яков Борисович был на редкость «непонятлив». Пришлось кое-что разъяснить. — Товарищ Абрамкин, на данный момент следствие придерживается версии личных мотивов в убийстве вашего сотрудника, а есть возможность, что это вообще был несчастный случай или самоубийство. Так что, будьте любезны, назовите мне фамилии сотрудников, с которыми наиболее близко общался покойный. Или же мне придется обосноваться в вашем красном уголке под знаменем и провести подробный допрос всех сотрудников, возможно, мое пребывание в магазине затянется на несколько дней, — многозначительно глядя на директора, пригрозил Саня. — Так что будем следствию помогать или нет?

— Ну, что вы такое говорите? — промокая вспотевшую лысину, пробормотал Яков Борисович. — Разумеется, я всегда готов, всей душой. Дружеские отношения Геннадий Олегович поддерживал с заведующим бакалейным отделом Юрием Михайловичем Полянским и с Дмитрием Викторовичем из овощного. Они оба сейчас на месте, вы можете пройти и побеседовать с ними. Вторая дверь направо. А впрочем, я сам вас провожу, — встрепенулся Яков Борисович, шустро выпрыгивая из-за стола.

Юрий Михайлович оказался подтянутым молодым человеком, лет тридцати, с густыми черными, модно подстриженными волосами, в белом открахмаленном халате, из-под которого были видны настоящие джинсы.

Яков Борисович также отметил для себя наличие джинсов и неодобрительно нахмурился. Сам он был облачен в строгий серый костюм и крахмальную, голубую рубашку с галстуком.

— Юрий Михайлович, это вот товарищ из уголовного розыска по поводу Геннадия Олеговича. Лейтенант… — наморщил лоб Яков Борисович, — Шубин Александр…

— Тимофеевич, — помог ему Саня. — Старший лейтенант Шубин Александр Тимофеевич.

— Простите, — слегка покраснел директор. — Что ж. Не буду вам мешать.

— Присаживайтесь, — указал Сане на стул хозяин кабинета, в отличие от директора, Юрий Михайлович не был склонен к излишнему официозу, а вел себя подчеркнуто просто.

Сам Юрий Михайлович присел на подоконник под открытой форточкой, подтянул к себе пепельницу и закурил, словно подчеркивая этим неформальную атмосферу.

— Угощайтесь, — предложил он любезно Сане, протягивая пачку «Мальборо».

Угоститься было соблазнительно, но Саня все же удержался. Будет он еще всяким пижонам подражать.

— Вы о Гене хотели поговорить?

— Да. Мне сказали, вы с ним дружили?

— Скорее приятельствовали. Сидели в одном кабинете. Вот его стол, — кивнул он направо. — Ну, и возраст у нас примерно один. Иногда заходил после работы где-нибудь посидеть. Вот, пожалуй, и вся дружба.

— Скажите, а вы знали о том, что в последнее время Геннадий Олегович увлекся карточной игрой?

— Еще бы. Сперва он нас пытал, нет ли у нас знакомых, которые всерьез в карты играют. Но лично у меня таких не имелось. Потом он внедрился в какую-то компанию и каждый день нам хвалился, с какими людьми там познакомился. Мол, и артисты, и ученые, даже несколько фамилий нам с Димкой называл. Димка вон за тем столом сидит. Кстати, это он Генку с той компанией свел. Не сам, конечно, а как-то через знакомых.

— Любопытно. А дальше?

— Дальше? Ну, Гена сперва не играл, говорил, присмотреться надо. Он вообще парень осторожный был. Не понимаю, чего его к картам потянуло? Ну, а потом играть начал и даже выиграл. Но сколько выиграл, помалкивал. Поэтому, думаю, немало. Я даже, глядя на него, стал задумываться, не рискнуть ли и мне. В общем, Гена ходил веселый, стал подшучивать, не пора ли машину поменять, «Жигули» не солидно. Меня его болтовня раздражала. А недавно пришел мрачнее тучи. Разговаривал сквозь зубы. Ну, думаю, все, пруха закончилась. И точно, в обед денег в долг попросил. Мы, ясное дело, одолжили, — самодовольно усмехнулся Юрий Михайлович. — Ну, а вчера нам сообщили, что Генка утонул. Вот, собственно, и все.

— А где именно он играл, вы не знаете?

— Нет. Но вроде у кого-то на квартире. Вы лучше у Димки спросите, он его сосватал.

— Может, вы пригласите сюда вашего коллегу?

— Разумеется. Всегда готов помочь родной милиции, — легкомысленно пошутил Юрий Михайлович, спрыгивая с подоконника.

Дмитрий Викторович оказался человеком совсем иного склада. Никакой насмешливости, скорее понурое уныние. Рыжеватый, в очках, в строгом костюме, как и директор, руки в карманах, брови нахмурены. Собранность, ответственность, надежность. Вот что излучал Дмитрий Викторович.

«Карьерист, — решил Саня. — Наверняка метит на директорское место в ближайшем будущем».

— Добрый день, — протянул он руку гостю. — Мне сказали, вы хотите со мной побеседовать?

— Совершенно верно, — взял такой же сухой, деловой тон Саня. — Я хотел знать подробности, как и через кого вы свели Геннадия Полушевича с подпольными игроками в карты?

— С подпольными игроками в карты? — в ужасе переспросил Дмитрий Викторович. — Нет, нет. Вы ошибаетесь! Это полная ерунда! — Бледное, слегка одутловатое лицо Дмитрия Викторовича пошло неровными красными пятнами.

— Как, разве не вы познакомили Полушевича с картежниками? А вот у нас имеется другая информация.

Дмитрий Викторович нервно и недружелюбно взглянул в сторону двери, за которой несколько минут назад исчез его коллега.

— Боюсь, вы все не так поняли, — нервно потирая ладошки, промямлил заведующий овощным отделом. — Понимаете, у меня есть один знакомый, точнее, он знакомый жены. Он занимается проблемой вероятностей, или что-то в этом роде, и в связи с этим он очень интересуется всякими играми, в том числе карточными. Я как-то давно рассказывал о нем коллегам, ну, просто в дружеской беседе, как бы между прочим, — словно через силу рассказывал Дмитрий Викторович. — А недавно, с месяц назад, Полушевич пристал ко мне с просьбой познакомить меня с этим знакомым. Я сперва отказывался, не понимал, зачем ему это нужно, но он настаивал, просил, и я, в конце концов, согласился. Мы встретились в кафе, я их познакомил и ушел, мне в тот день нужно было к зубному, я очень торопился. О чем они там говорили, я не знаю.

— И что же, вы даже не поинтересовались на следующий день, как прошла встреча?

— Ну, почему же? Поинтересовался. Полушевич сказал, что хорошо. И все. Вы поймите, и Геннадий, и тот мой знакомый — нормальные законопослушные граждане, почему мне надо допытываться, как прошла встреча и о чем они говорили? Это не мое дело. — Дмитрий Викторович ощутимо нервничал, и голос его то и дело прыгал, то вниз, то вверх.

— Послушайте, товарищ Рогулин, успокойтесь, — вздохнув, проговорил Саня, понимая, что с взвинченным неврастеником договориться будет непросто. — Мы вас ни в чем не обвиняем и не подозреваем. В конце концов, все мы время от времени обращаемся к знакомым с просьбой посоветовать врача, мастера, еще кого-нибудь. — Неопределенно взмахнул рукой Саня. — В этом нет ничего противозаконного. Так что успокойтесь и просто расскажите все, как было, лично к вам у нас нет никаких претензий.

Дмитрий Викторович недоверчиво пытливо взглянул на Шубина, но, встретив честный спокойный взгляд, немного расслабился и после минутных колебаний все же решился на откровенность.

— Хорошо, я все расскажу, — немного успокаиваясь, проговорил Дмитрий Викторович. — Хотя я и так почти все рассказал. — Улыбнулся он пугливой скупой улыбкой. — Все так и было. Единственное, я знал, что тот мой знакомый математик часто играет с компанией каких-то знакомых в карты. И, кажется, даже на деньги. Кто эти люди и на какие суммы они играют, я никогда не интересовался. Гена об этом знал и поэтому просил меня свести с этим человеком. Я сперва упирался, но он так пристал, что я, в конце концов, согласился. Я умышленно не лез в их дальнейшие дела, но Гена сам рассказал, что его приняли в компанию. Потом он ходил очень веселый, и мы с Юрой подумали, что ему повезло выиграть. А потом все вдруг изменилось. За несколько дней до смерти он пришел мрачнее тучи, ничего объяснять нам не стал и даже занял у нас небольшую сумму денег. А потом мы узнали, что он погиб. Это все. Честное слово.

— Верю, — весомо проговорил Саня. — А теперь сообщите мне, пожалуйста, имя и адрес вашего знакомого математика, с которым вы свели Полушевича.

Дмитрий Викторович без особого энтузиазма достал из внутреннего кармана записную книжку и продиктовал Сане имя и номер телефона.

— Адресом, извините, не располагаю.

Глава 13

19 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

Похороны Ильи Колесникова проходили на Богословском кладбище. Народу собралось, на удивление, много. Были все сотрудники фирмы, включая бухгалтера. Компаньон Никита Збруев, были уже известные капитану приятели покойного — Рябов и Борисов, Артем Пылев, еще несколько незнакомых мужчин, парочка девиц, они держались ближе к Борисову и Рябову, несколько пожилых пар, очевидно, родственники, Полина с мальчиком. Они держались возле Зои Дмитриевны, и, когда облаченная в кружевную мантилью Наталья Алексеевна протягивала к Ване руки, мальчик тут же нырял за спины мамы и прабабушки, что очень ярко характеризовало взаимоотношения в этом семействе. Чуть в стороне, отдельно ото всех, стояла Ксения Гордеева.

Она была одна, в больших очках с темными стеклами, в черном элегантном пальто, с убранными в прическу волосами, дамочка смотрелась величественно и шикарно. Даже Зоя Дмитриевна обратила на нее внимание, взглянув скорее с недоверием, нежели с любопытством.

Пафосных речей не было, все прошло тихо, посемейному.

Капитан с Захаром пристроились в хвосте похоронной процессии и на пути с кладбища успели по одному опросить ранее незнакомых им приятелей Ильи Колесникова.

Увы, ничего перспективного им накопать не удалось.

— А Гордеева эта — ничего. Стильная девица. Интересно, каким видом спорта она занималась? Как думаешь? — плотоядно глядя вслед идущей в конце процессии Гордеевой, размышлял Захар. — Для гимнастки крупновата. Высокая, и вообще. Легкая атлетика? Тоже вряд ли, у них конечности, как жгуты, тонкие и мускулистые, а у нее с формами все в порядке.

— Может, наросли? Она же не вчера из большого спорта ушла, — равнодушно пожал плечами капитан.

— Нет. Тут надо подумать, а давай, кто угадает, каким она видом спорта занималась… ну, скажем… Точнее, кто проиграет, тот проставляется. А? На бутылку пива.

— Совсем делать нечего? — укоризненно взглянул на него капитан.

— А что делать? Идей-то никаких, версий стоящих тоже. Так хоть развлечемся, — пожал плечами Захар.

— Ладно. Только как теперь это выяснить? Вон она уже в машину села, — кивнул в сторону отъезжающей Гордеевой капитан.

— Ну, как-нибудь да узнаем, — отмахнулся Захар.

— Никита! Она фехтовальщица! Шпажистка! Ты понимаешь? — ворвался в кабинет Захар, потрясая бумагой.

— Кто? И что я должен понять? — устало спросил капитан Ушаков, отрываясь от бумаг.

— Ксения Гордеева — шпажистка! Никита, да включи ты мозг! Шпага, понимаешь? Длинная, острая, тонкая, а девица ею виртуозно владеет.

— Захар! Да ты гений, — встрепенулся наконец капитан. — Откуда узнал?

— Да в университет имени Лесгафта сгонял, и вот даже справочка имеется. Выписка из личного дела. — Снова помахал бумажкой Захар.

— Как же ты вовремя! — с любовью глядя на Захара, промолвил капитан. — Мне через пять минут к начальству на ковер с материалами по делу идти. Я уж думал все, устроят мне трепку, а тут такой подарок! Обидно, что я сам старый дурень до этого не додумался, — с сожалением вздохнул капитан.

— Ладно уж, пользуйся моей добротой. Бери справку, потом сочтемся, — великодушно разрешил Захар.

— Ну, что с мертвой точки-то хоть сдвинулись? — спросил у подчиненных полковник.

— Сдвинулись, — стараясь скрыть облегчение в голосе, проговорил Никита Александрович. — Мы разрабатывали несколько версий: коллеги, казино и девица покойного. Сегодня стало известно, что в прошлом Ксения Гордеева была мастером спорта по фехтованию. Шпажистка.

— Ничего себе, — не сдержался полковник. — Так надо же ее задержать, или у вас есть какие-то сомнения?

— Ну, никаких улик против нее нет, только вот эта информация, — сдержанно проговорил капитан.

— Ну, так проведите у нее обыск, задержите ее, допросите построже. Или у вас другие подозреваемые на примете имеются?

— Других нет. Но, может, задерживать Гордееву рановато? Стоит сперва подготовиться. Оружие поискать.

— Гм. Ну, что ж, вам виднее, делайте как считаете нужным, главное, не тяните и проверьте, она в ближайшее время не собирается покидать страну, а то потом ищи ветра в поле. Может, хоть подписку возьмете? — ворчливо поинтересовался полковник.

— Хорошая мысль, — оживился Захар, — подписка никогда не помешает.

— Ну, спасибо тебе на добром слове, — усмехнулся полковник. — Все, идите, работайте.

— Слушай, а что ты на самом деле думаешь делать с Гордеевой? — входя в кабинет, поинтересовался Захар. — У нас против нее действительно ничего нет.

— Думаю, хорошо бы обыск провести, только вот хватит ли у нас оснований для получения санкции? — задумчиво потер лоб капитан. — Хорошо бы найти людей из окружения Колесникова, которые были знакомы с Гордеевой, и наоборот.

— Слушай, ты сам говорил, что они в фитнесе познакомились, так, может, побеседуешь с тамошними сотрудниками, а? Хорошо бы найти какую-нибудь девицу, которая Гордееву не выносит, — размышлял вслух Захар.

— А давай ты туда съездишь? — оживился капитан. — Тебя там никто не знает, даже Гордеева, ну, и потом, ты у нас парень видный, культурный, тебе проще общий язык с девицами находить.

— Ох, и хитрый ты, Никита. Ну да уж ладно, съезжу. И даже прямо сейчас. А ты, может, на всякий случай все же выяснишь, где и у кого Колесников выиграл в карты. И кстати, а сколько он выиграл? Все кругом орут: много, много! А сколько это «много»? Миллион? Два? — натягивая куртку, рассуждал Захар.

— Думаю, больше. Со слов Зои Дмитриевны, а она старушка надежная, выходило, что Колесников собрался покупать загородный дом, вроде новую квартиру, в отпуск за границу собирался, — припоминал капитан. — Выходит, миллионов десять, а может, и все пятьдесят. Потому что вроде обещал бабушке долги отдать, а задолжал он ей ни много ни мало сорок пять миллионов.

— Не хило, — покачал головой Захар. — Но, на мой взгляд, Колесников был личностью не того масштаба, одно дело — продуть такие деньжищи, тем более что и не свои. А другое дело — выиграть. В общем, не знаю. Для кого и конура — хоромы, а кому и вилла на Мальдивах — сарай, — пожал плечами Захар. — Я пошел, а ты разбирайся.

Капитан только крякнул.

Выходило, что Захар взвалил на него самый сложный участок работы, а сам отправился девочкам глазки в фитнесе строить. А он тоже хорош, повел себя как последний лопух. Но делать было нечего, и Захар был прав, карточную сторону дела надо было разъяснить.

А кстати, про участки работы, спохватился капитан, доставая телефон из кармана.

— Да, — услышал он через минуту ленивый голос Толика Жукова.

— Здорово, лейтенант, ты чего такой довольный? Чем занят?

— Загораю у Петропавловки, — простодушно ответил Толик. — Ветерок. Солнышко, лафа.

Толик только что не урчал от удовольствия.

— Лейтенант Жуков, вы что, забылись, что находитесь на службе? — начальственно рыкнул на него капитан.

Безалаберность и нахальство Жукова просто ни в какие рамки не укладывались, он даже не считал нужным соврать, что делом занят. Каково?

— А я, между прочим, на службе, — не моргнув глазом, продолжал нагличать Жуков. — Пасу тут одного типа. Сейчас говорить не могу. Вот вернусь в отдел и доложу, — пообещал Толик и отключился.

— Каков наглец! — хлопнул ладонью по столу капитан, то ли с восхищением, то ли с раздражением, а может, и с тем и другим пополам.

Ксюша сидела на кухне с чашкой кофе и бутылкой коньяка, поминала Илью, задавая себе страшный, не имеющий ответа вопрос. Неужели проклятье сработало?

Неужели Илья не послушался ее, надел перстень в четвертый раз? А если нет, то кто и за что убил?

Илья был легковеснее воздушного шарика. Яркий, веселый, беззаботный, добрый, щедрый, жутко безалаберный и неприспособленный к взрослой ответственной жизни. Создавалось впечатление, что ему никак не удается повзрослеть. Кому он мог помешать? Бездельник, лоботряс, душа любой компании. Какой-нибудь ревнивец не простил отбитую у него девчонку? Чепуха. Мужчины давно уже не убивают из-за женщин, только из-за денег. Тогда его могли убить из-за выигрыша. Он мог разорить человека, мог создать кому-то серьезные проблемы. Это было больше похоже на правду. Но в этом случае у Ильи должны были отобрать деньги, иначе в чем смысл?

Но, насколько поняла Ксения, у Ильи ничего не пропало, а деньги как лежали в сейфе, так и лежат, никто его не взламывал, там же должен лежать перстень, и, когда все немного утихнет, ей придется пойти туда и забрать его.

Неужели Ирка была права, и это она во всем виновата? Да нет. Чушь это все. Ну, какие проклятия, какие волшебные перстни в наше время?

А Илья в эту легенду верил, и его дед тоже. Пойти в полицию и рассказать все?

Ксюшины размышления прервал телефонный звонок. Незнакомый номер.

— Да, слушаю?

— Здравствуйте, Ксения, — прозвучал незнакомый мужской голос.

— Здравствуйте.

— Мне нужен перстень, — без всяких экивоков, сухо, по-деловому заявил незнакомец.

— Что? — Ксения так растерялась, ей даже показалось, что она ослышалась.

— Перстень. Тот самый. И немедленно.

— Простите, с кем я говорю? — Старая спортивная закалка помогла ей быстро собраться и овладеть собой.

— Неважно. Мне нужен перстень. Завтра в пять часов в торговом комплексе «Галерея», на третьем этаже, я сам подойду.

— Не затрудняйтесь, я не понимаю, о чем вы говорите, и вообще, мне кажется, вы или псих, или ошиблись номером, — голос Ксюши звучал твердо.

— Ваша дочь учится в гимназии номер двести два, во втором «А» классе, — ласково проговорил незнакомец. — Симпатичная девочка, вся в маму.

При этих словах Ксюша испытала такой выброс адреналина, что, будь этот подлец в зоне ее досягаемости, проткнула бы насквозь и ни на секунду не задумалась.

— В пять в «Галерее», — сухо повторил он и отключился.

Кровь стучала в висках. Мысли мчались галопом, метались, путались. Нет, так не годится. Прямо сейчас с Лизой ничего не случится. Это ясно. Но девочку надо срочно спрятать.

Где? Олеся! Точно. Сегодня же мама с Лизой сядут на самолет. Визы есть, билеты она немедленно закажет. Их надо убрать из города.

А с другой стороны, надо ли так паниковать? Постепенно успокаиваясь и приходя в себя, задумалась Ксюша.

Судя по всему, тип, с которым она разговаривала, действует в одиночку. Перстень компанию не предполагает. Далее. Откуда он вообще узнал о нем? Может, это Иркина шутка, сестрица решила ее встряхнуть таким образом? Нет, Ира никогда такое не придумает. Значит, чужой. Кто, откуда узнал о перстне?

Последний раз перстень всплывал в далеком восемьдесят каком-то году, третьем, втором? Тогда погиб Ирин отец. С тех пор их семья жила тихо-мирно, никаких неприятностей в их жизни не наблюдалось. Далее появился Илья. Он сам заговорил о перстне, попросил его на время, обещал поделиться выигрышем, она, дурочка, согласилась.

Ксения никогда не верила в старое семейное предание, считая его красивой легендой. Не верила в силу перстня. И когда Илья пристал к ней с просьбой одолжить, согласилась в виде шутки. Потом Илья выиграл, затем еще и еще. Ровно три раза.

А после он погиб. И теперь этот звонок. Вывод может быть только один. Илья кому-то проболтался. Напился и, пребывая в счастливой эйфории, проболтался такому же карточному маньяку, как и он сам.

Этот тип не крутой бандит, но в своей страсти может пойти на что угодно. Шутить с ним не стоит, но с ума сходить тоже не из-за чего.

Придя к такому заключению, Ксюша немного успокоилась и стала думать, как лучше ей поступить.

Он игрок. Значит, готов рисковать, способен на необдуманные поступки, непредсказуем, умеет блефовать, но в то же время должен быть расчетлив, и вообще надо собрать о нем больше сведений, а для этого надо выиграть время.

Она пойдет на встречу. Надо купить похожий перстень. Не исключено, что Илья по глупости описал его и довольно подробно. Ничего, сейчас можно что угодно найти в продаже. Главное, чтобы он выглядел старинным. А еще надо позвонить Сашке.

Доброму, надежному, верному Сашке. Пусть подстрахует. Вдвоем они этого хорька быстро скрутят. А мама с Лизой пусть посидят дома, этого достаточно.

— Да не болтался я! Я работал! — бесстрашно огрызался на капитана Ушакова Толик Жуков, он вообще в силу отсутствия фантазии и неразвитости абстрактного мышления был очень смел. — Вы же сами хотели, чтобы я выяснил, где и как Колесников выиграл бабки. Я и выяснял.

— На пляже у Петропавловской крепости?

— Да.

— Ну и как, выяснил? — сухо уточнил капитан.

— Естественно, — не моргнув глазом, заявил Толик.

— Вот как? Ну, выкладывай, — прокручивая в голове все возможные кары, которые он сможет обрушить на голову зарвавшегося Жукова, велел капитан.

— Пожалуйста. Значит, так, сперва Колесников играл в различных казино, отдавая предпочтение этим трем. — Толик выложил перед капитаном распечатку. — Два из них принадлежат одной компании. Я навел справки, все три казино приличные, играют в основном люди состоятельные, с положением. Никаких громких скандалов, разборок, потасовок.

— Ну, — с удивлением глядя на Толика, поторопил капитан.

— Шумных скандалов, связанных с этими казино, нет, но кое-какие слухи по городу ползают. Я кое с кем созвонился, поболтал о том о сем, пивка попил и вот что выяснил, — небрежно развалясь на стуле, рассказывал Толик. — Во всех трех казино игра идет не чисто, шарики намагниченные, карты крапленые, но администрация строго следит, чтобы гости, проигрывая, не заподозрили подвоха, сильно не пережимают, но всегда в плюсе. Но бывает так, что казино решает обобрать какого-нибудь завсегдатая, по какому принципу его выбирают, не знаю, но разводят такого типа очень технично на крупные суммы. Вот как нашего Колесникова. И вот тут за него берутся очень жестко, не соскочишь, или плати, или похороним. Причем угрожают не должнику, какой смысл его убивать, с покойника денег не получишь, угрожают его родным. Жене, детям. В такой ситуации последнее с себя снимешь, а с долгом рассчитаешься.

— Вот как? — заинтересованно потер подбородок капитан Ушаков. — И кому именно проиграл Колесников?

— Да это уже не столь важно. С долгом он рассчитался и в казино после этой истории ни ногой.

— А вот скажи мне, казино всегда ведет себя так порядочно, получило долг и гуляй на все четыре, даже если у человека еще осталось что пощипать?

— Хм, — усмехнулся краем губ Толик. — В том-то и дело. Но Колесникова почему-то отпустили. Кто-то за него заступился. Кто, неизвестно.

— Любопытно. Ну, а дальше?

— Дальше Колесников, как я понимаю, какое-то время не играл, очень переживал эту историю, но долго бороться с собой, видно, не смог. Разыскал компанию, которая частным образом на квартире регулярно играла в картишки на деньги. Причем суммы у них в ходу были самые серьезные.

— Очень интересно, прямо-таки захватывающе, — совершенно искренне похвалил капитан. — И что же дальше?

— В этой компании Колесников появился всего за неделю до смерти, сперва присматривался, играл по маленькой, осторожно, и только последние три раза играл на полную катушку. И раздел всех догола. Игроки даже заподозрили, что он катала.

— Любопытно. А подробности? Имена, адреса, суммы?

— Все есть. Этим сегодня и занимался.

— Ну, Толян, ты даешь. Беру все свои слова обратно. Да ты просто титан сыска.

— Ну, а то?! — самодовольно усмехнулся Толик, улыбаясь во весь рот. От этого лицо его разъехалось в разные стороны, образовав перевернутый овал, отчего шея стала казаться еще тоньше. Комическая личность. Никакого серьезу. Хоть и молодец.

— Ну, так что? Как считаешь, мог кто-то из тех, кого обыграл Колесников, его убить?

— Ну, Никита Александрович, вы даете? Когда бы я успел еще и это выяснить? Я и так вон сколько всего за сутки провернул.

— Да, Толик, извини, а как тебе это удалось? — сообразил спросить капитан.

— Если честно, друг один помог. Только я не скажу, как его зовут и кто такой, я обещал, — строго, даже категорично заявил Толик. — Его за такие дела за ноги подвесят. А он мой друг, и вообще у него семья.

— Ладно, никого подвешивать не будут, рассказывай, — согласился капитан.

— В общем, он сперва настройщиком игровых автоматов работал, потом смекнул, что зарплата у него маленькая, а деньги вокруг крутятся большие, и с работы ушел. Но не просто, а с кое-какими наработками, и после этого стал по игровым залам ходить и джекпоты снимать. Недолго, правда. В один прекрасный день его служба охраны за шиворот схватила и к руководству в кабинет, а там грозный дядя чуть ли не с паяльником. Выкладывай, мол, как тебе это удается? Ну, чего ему делать? Жизнь дороже. Покаялся, поплакался, обещал все рассказать, если отпустят подобру-поздорову. А они не только не отпустили, но и на работу приняли в какой-то специальный отдел. В общем, он теперь в казино работает и много чего о них знает. Это я с ним на пляже встречался. В открытую он боится.

— Ясно. И откуда он про Илью Колесникова знает?

— Он не знал, но по моей просьбе проверил в базе данных на постоянных игроков. Есть такая. Но с ноября месяца Колесников в казино ни ногой.

— Ясно. Ну, а как ты про остальное выяснил?

— А тоже друзья помогли. Во-первых, тот же приятель подсказал, что такие, как Колесников, играть все равно не бросят, зависимость у них, а во-вторых, сказал, что надо поискать компании, которые на частных квартирах собираются. Ну, я поработал с телефоном Колесникова, прочитал все сообщения. Проверил все контакты и вышел на одного типа по фамилии Сушкин.

— Когда ж ты все успел? — не сдержав восхищения, спросил капитан.

— Работал день и ночь, — скромно потупившись, ответил Толик. — А вы орете, Жуков такой, Жуков сякой, — в голосе Толика звучала почти детская обида.

— Извини, Толя, был не прав, ты у нас крутой опер, без шуток, молодец. — Капитан был человек справедливый и всегда был готов признать собственные ошибки, считая, что такое поведение укрепляет его авторитет как начальника.

— Ладно, — повеселел Толик. — Короче, вычислил я этого Сушкина еще вчера. Поразнюхал про него среди коллег и соседей. Сегодня вот собираюсь войти с ним в непосредственный контакт.

— А он кто такой, чем занимается?

— Ну, вообще он работает директором крупной строительной базы «Покупай и строй». Видали, наверное. Ими все выезды из города охвачены, на каждой трассе по ангару.

— Конечно, сам там кое-что для дачи покупал.

— Ну, вот.

— Слушай, Толь, а ты еще кого-нибудь из этой компании вычисли. Поскромнее, попроще, — задумчиво почесал подбородок капитан.

— Ну, в общем, да. Только Сушкин у меня наиболее разработанный.

— А кто там еще имеется?

— Ну, владелец гостиницы, один спортсмен, потом владелец автосалона, артист, банкир, один мутный тип и вроде еще какой-то брокер.

— Интересная компашка. Как это туда наш Колесников затесался, вроде не того полета птица?

— Порекомендовал кто-то. Я так думаю. А вообще давайте Сушкина сюда вызовем и как следует потрясем. А?

— Гм, — задумался капитан.

— Да вы не бойтесь, Никита Александрович, он сейчас сильно выступать и возмущаться не будет, у него на базах недостача.

— Какая еще недостача?

— Опять чисто сплетни. У меня у сестры приятель мужа там работает менеджером. Так вот чего-то у них в последнее время дебет с кредитом не сходится. Никто толком ничего не знает, но вроде как Сушкин этот денежки казенные тиснул. Как, понятия не имею. Потому что инкассаторы их из касс забирают, а половина клиентов по безналу рассчитывается. Но что-то такое произошло. А, может, он товар стырил, не знаю, сор из избы никто не выносит, а Сушкин этот мрачнее тучи ходит. Все перешептываются, боятся, как бы база не разорилась, а их всех без выходного пособия на улицу не выкинули.

— А может, это из-за того, что он нашему Колесникову крупную сумму проиграл?

— Конечно, может. Говорю же, допросить надо! — оживился Толик.

— Ладно, давай вызывать твоего Сушкина, а ты все же присмотрись к остальным игрокам, на всякий случай. А вообще ты, Толян, молодец.

— Уф, жарища сегодня на улице, — входя в кабинет, поделился Захар Игнатов, бросая свою куртку в угол. — У меня на айфоне восемнадцать градусов показывает, а по факту, так, наверное, все двадцать, а я, как дурак, машину на солнце оставил.

— Ага, а я, как дурак, в автобусе парился, — подпустил коллеге шпильку Толик Жуков.

— А ты еще слишком молод для личного транспорта, — не остался в долгу Захар.

— Так, коллеги, прекратите пререкания. Захар, докладывай, — начальственным тоном распорядился капитан, не дожидаясь, пока взаимное подкалывание не перерастет в конфликт.

Захар тут же собрался и приступил к рассказу.

— Короче. Гордеева — шпажистка, все еще практикует, регулярно тренируется у себя в фитнесе, а еще дает частные уроки для нескольких любителей, в том числе среди них имеются два актера. Оружие хранится в клубе, у нее в кабинете, кабинет, понятно, закрыт, так что я его не видел, но оружие — чисто спортивное. То есть с тупыми наконечниками, таким человека не убьешь. Я специально в магазин спорттоваров заезжал посмотреть. Есть ли у нее дома оружие, работницы клуба не знают. О романе Гордеевой и Колесникова сотрудники в курсе. Роман закрутился прямо в клубе, но после того как они начали регулярно встречаться, Колесников в клуб ходить перестал. Девчонки говорят, что Гордеева не хотела сплетен.

— И?

— Это все.

— Негусто. Бери вон пример с Толика, он за сутки столько информации собрал, впору второе дело открывать. — Толик высокомерно взглянул на Захара.

— Сомневаюсь, — ответил тот сухо.

— Дома у Гордеевой оружие может быть?

— Ну, теоретически, — пожал плечами Захар.

— А как сложно превратить спортивную шпагу в боевую?

— Не знаю. Там такой наконечник, — начал на пальцах объяснять Захар, — если его свинтить, ну, или как-то сдернуть, то, наверное, можно лезвие заточить. Я же не мастер. Пес его знает, из какого материала оно сделано.

— А вот это плохо, пес знает, а ты нет, — поддел его капитан. — Ты, Захар, полдня девицам глазки строил в спортклубе, а результат для дела нулевой. Завтра занимаешься только Гордеевой. Задача — найти оружие.

— А вы с нашим гениальным лейтенантом чем займетесь? — стараясь скрыть обиду, спросил Захар.

— Картежниками.

Глава 14

30 апреля 1983 г. Ленинград

— Ну, Сань, чего удалось накопать?

— Накопал телефон человека, через которого Полушевич вошел в карточный клуб. Выяснил, где этот тип живет и работает. Сегодня собираюсь им вплотную заняться. А у тебя что?

— Имел вчера удовольствие познакомиться с тещей покойного. Мерзкая, доложу я тебе, особа. Зятя откровенно ненавидела, при том что он к ней, судя по всему, относился очень неплохо. Шубы дарил, на курорты отправлял.

— На курорты отправлял, да за такого зятя любая теща в драку полезет! — пошутил Саня.

— А вот эта не лезла. Наоборот, считала зятя ограниченным торгашем, недостойным ее дочери, за которой ухаживали гораздо более достойные люди. Кстати, дамочка совершенно уверена, что Светлана Полушевич в скором времени наконец-то найдет свое женское счастье и составит достойную пару. Так что сегодня собираюсь выяснить, кто именно ухаживал за Светланой Полушевич в молодости и кто из прежних ухажеров еще лелеет надежду на взаимность. Ну, а у вас, стажер Тарасов, как успехи? — скептически взглянул на сидящего в сторонке Жору капитан.

— Кусков Николай Антонович проживает на набережной Красного Флота. Вот тут все запротоколировано, — протягивая капитану листок, докладывал Жора. — Встал ночью покурить и увидел, как какой-то парень вылезает из воды. Парень был высокий, спортивного сложения. В куртке и брюках. Он вылез из воды, поднялся по ступенькам на набережную и бегом припустил в сторону моста Лейтенанта Шмидта. Больше на набережной не было ни души. По словам свидетеля, это было в начале четвертого утра. Или около того. Это все, больше никого найти не удалось, — похоронным тоном закончил Жора.

Капитан смотрел на него задумчиво, подперев кулаком щеку.

— А знаете, Тарасов, — проговорил спустя минуту капитан. — Из вас может выйти толк. Вот, ей-богу. Вы как считаете, Александр Тимофеевич?

— А что? Может быть, может быть, — пародируя какого-то неуловимо знакомого киногероя, проговорил Саня Шубин. Кажется, доктора Ватсона.

— И как это вам, стажер, удалось разыскать свидетеля? — с едва уловимой иронией спросил капитан.

— Обыкновенно, — не зная обижаться на начальство или не стоит, буркнул Жора. — Прошел по всем домам и подъездам от площади Суворова до площади Труда.

— Трудолюбивый, — заметил Саня Шубин, кивая в сторону Жоры.

— Старательный, — согласился капитан.

— А что вы издеваетесь? — не выдержал Жора. — Что мало нашел, что ли? Так больше не было.

Старшие товарищи переглянулись, снисходительно улыбаясь.

— Да нет, Жор. Ты молодец. Мы и на такой результат не рассчитывали, — нормальным тоном проговорил капитан. — Это мы так, по-дружески подтрунивали. Не обижайся. А теперь давайте подумаем, что будем дальше делать. Значит, Саня, ты продолжаешь разрабатывать картежников. Я займусь бывшими поклонниками Светланы Полушевич, а ты, Жора… Ты, Жора… Вот что, попробуй-ка ты втереться в доверие к теще Полушевича!

— Это как?

— Как хочешь. Лучше ненавязчиво. Авоськи помоги из магазина донести или там дверь придержи в подъезде, поразнюхай, поразведай, — с огоньком в глазах наставлял капитан. — Может, она что интересное сболтнет, или вот еще. Разыщи ее подруг, которые ее давно знают, поразведай про эту семейку, про Светлану с матерью, про ее таинственного мужа и отца Светланы, и так далее. Я, конечно, сомневаюсь, что старушка могла зятя самостоятельно утопить, гематом на голове покойного не обнаружено, снотворного в крови — тоже, но все же, вдруг у нее помощник был. Дамочка с норовом, злобная и высокомерная. В общем, поработай с ней. Меня она уже невзлюбила, а ты ей, может, понравишься.

— Светлана, здравствуй! Давай помогу. — Чья-то сильная рука одним движением отняла у Светы сумку с продуктами.

— Костя? — удивленно проговорила Светлана, останавливаясь посреди тротуара. — Откуда ты тут взялся?

— Ну, так просто, решил навестить.

— Навестить? — бесцветным голосом уточнила Света. — Тебе звонила мама и рассказала о том, что Гена умер?

— Ну, в общем, да.

— И ты приехал меня поддержать? По-дружески?

— Да, — твердо ответил Костя. — Поддержать, по-дружески.

Светлана окинула его высокую фигуру, подтянутую, с безупречной военной осанкой. Нарядную белую фуражку, черный плащ. Загляденье. Красавец. Вон, все мимо проходящие девушки оборачиваются.

— Костя, я уже много лет назад тебе все объяснила, — со вздохом проговорила Света. — А сейчас у меня тяжелое время. Умер муж. Муж, которого я очень любила, несмотря на то что тебе наговорила мама. Я сейчас не хочу никого видеть, ни с кем разговаривать. Тем более заводить отношения и крутить романы. У меня горе, понимаешь ты? — не выдержав, воскликнула Светлана. — Оставьте меня все в покое!

Она вырвала из его рук сумку и, едва сдерживая слезы, побежала к дому.

Что за люди? Как мама так может? За что она Гену так не любила? За что портила их жизнь? Почему сейчас не оставит ее в покое? Почему ненавидела отца и никогда не рассказывала о нем? Может, она вообще сумасшедшая? Может, у нее какой-то пунктик на мужьях? За что она так мучает ее? За что? Зачем только Гена квартиру обменял, жили бы сейчас втроем и бед не знали, а теперь? Свете от матери даже деться некуда!

Последняя мысль заставила ее споткнуться на бегу. Она в отчаянии поставила сумку прямо на тротуар. Куда же податься? Как ей теперь жить? С мамой? Нет. Она этого не выдержит! Она может поменять квартиру? Надо срочно менять квартиру! Сразу же после похорон.

«Прости, Гена. Ты ее так любил, так радовался, так все обустраивал»… — всхлипнула Светлана. Последние дни она постоянно ревела. На улице, на работе, в магазине, дома. Сегодня ее вызывал худрук театра и ласково, проникновенно уговаривал взять отпуск, съездить отдохнуть, отвлечься. Даже путевку на море предлагал.

Может, поехать? До конца сезона остался месяц, в городе ее ничто не держит, взять Иришку и уехать. Пусть мама сидит одна в городе и думает о своем поведении. А Светлана окрепнет, наберется сил, успокоится и, вернувшись в город, решит все свои проблемы.

Да. Надо так и сделать. И плевать, что не сезон, что море холодное, что денег нет, на все плевать. Ах, если бы Гена не проиграл все деньги… Они могли бы с Иришкой снять дачу на лето и жить там до сентября. А теперь что делать, уму непостижимо? Хорошо хоть директор гастронома обещал взять организацию похорон на себя. А поминки можно скромно провести дома.

Светлана высморкалась, подхватила сумку и, не глядя по сторонам, побрела к дому. В нескольких шагах позади неторопливой походкой шел высокий морской офицер с хмурым лицом.

— Света, это ты? — услышав звук захлопнувшейся двери, окликнула из комнаты Мария Ивановна. — Ты одна? — выходя в прихожую, не сдержала удивления Мария Ивановна.

— А ты ждала гостей? — постаралась сдержать раздражение Светлана.

— Нет. Просто показалось. — На лице Марии Ивановны читалось откровенное разочарование.

— Скажи мне честно, ты уже всем позвонила? — Глядя матери в глаза, спросила Света. В конце концов, она взрослая женщина, сама мать, она даже успела стать вдовой. Какое мама имеет право вмешиваться в ее жизнь?! — Зачем ты это делаешь? Кто тебя просит? Неужели ты не понимаешь, что я никого не хочу видеть, мне никто не нужен! — почти переходя на крик, спрашивала Светлана.

— Прекрати эту истерику и подумай о ребенке, — поджимая губы, презрительно бросила Мария Ивановна.

«Ах, вот как? Ладно», — зло подумала Светлана.

— После похорон мы с Иришкой уезжаем на море. После возвращения в город я буду разменивать квартиру. И это не истерика, — твердо, слегка дрожащим от переполнявшей ее решимости голосом проговорила Светлана. Ждать ответа она не стала, а сразу прошла на кухню.

А вечером, лежа без сна, думала о Гене, о себе, о Косте, о том, как ей жить дальше.

Зачем мама позвонила Косте? Зачем?

Светлана и так чувствовала себя виноватой перед ним, много лет боялась случайно встретить на улице. Они дружили все детство и юность. Их почему-то считали женихом и невестой. Мама это всячески поддерживала. Мама Кости заранее видела в Светлане будущую невестку. Они все это решили без нее, все это было словно само собой разумеющееся. Для всех, кроме Светланы. И, возможно, если бы не Гена, она бы вышла за Костика и прожила с ним всю свою жизнь, по инерции, потому что так решили за нее, не представляя, что может быть другая, более яркая, счастливая жизнь с другим человеком. С любимым.

Когда она вышла за Гену, все восприняли это как предательство. Почему, если никто и никогда ни о чем ее не спрашивал? Даже предложения ей Костя не делал. Видно, тоже считал все само собой разумеющимся.

«Ну вот, а она взяла и вышла замуж за другого!» — с мстительной радостью подумала Света.

А может, с Геной случилась беда, потому что мама не одобрила ее выбор? Вот ведь Таня Голубева недавно рассказывала в театре, что через какую-то свою подругу нашла старушку в Ленобласти, и та, едва взглянув на Таню, сразу же сказала, что на ней сглаз и проклятие, и поэтому она замуж не может выйти, и проклял ее кто-то из близких. И ведь точно, едва старушка этот сглаз с Татьяны сняла, ей один старый поклонник тут же предложение сделал.

Света всхлипнула и перевернулась на другой бок, погладила рукой прохладную пустую подушку. Господи, что за глупости ей в голову лезут?

Ну, почему? Почему она не остановила Гену? Почему не запретила? Могла бы устроить скандал, могла притвориться больной, могла отобрать этот злосчастный перстень, а она бездействовала. Привыкла, что все само уладится, точнее, что Гена сам все уладит. И что теперь? Светлана снова всхлипнула от жалости к себе.

Может, мама и права, и действительно, стоит снова выйти замуж, например, за Севу Кучерова? Дипломант международных конкурсов, солист, за границу на гастроли ездит. И так и не женился. А как он красиво ухаживал за Светой в училище! Стихи писал, цветы дарил. Все девчонки завидовали.

Или все же за Костю? Он всегда был самым верным ее другом, всегда ее любил. К тому же морской офицер, льготы, зарплата, надежный тыл…

Математика Воробьева Саня Шубин разыскал без труда. Он изволил работать преподавателем на кафедре Института механики и оптики. Прежде чем перейти к непосредственному контакту, Саня понаблюдал за объектом.

Объект вел себя обыкновенно. В перерывах между лекциями торчал в курилке с коллегами и аспирантами, пил кофе в буфете, сидел на кафедре. Выглядел он тоже обыкновенно. Простенький, заношенный костюм, со следами мела на карманах и рукавах. Криво повязанный галстук, немодная роговая оправа очков, вытянутое бледное лицо с опущенными вниз уголками губ, лицо зануды и неудачника.

Как он попал в компанию элитных картежников? Или эта непрезентабельная внешность так, для маскировки?

«Ну да, это мы все узнаем», — азартно рассудил Саня, направляясь к своей жертве.

— Александр Федорович? — догоняя шагающего по институтскому коридору математика, окликнул Саня. — Разрешите вас на минуточку.

— Что, простите? Да, конечно, — привычно с прищуром разглядывая собеседника, охотно остановился Александр Федорович. — Вы, очевидно, с вечернего отделения?

— Нет. Я уже выпускник, — улыбнулся Саня, коря себя за неуместную язвительность.

— Простите, не узнал.

— Нет, нет. Это вы меня простите за неуместную шутку, — придавая лицу серьезное выражение, проговорил Саня. — Старший лейтенант Шубин, Ленинградский уголовный розыск. Мы могли бы с вами побеседовать, так сказать, с глазу на глаз?

— Разумеется. Но о чем? — слегка пугаясь, поинтересовался математик.

— Об одном вашем знакомом. У вас, насколько я заметил, сейчас окно в расписании, может, мы выйдем во двор?

— Да, конечно, как будет угодно. — Манеры Александра Федоровича были безупречны. — Так о ком же вы хотели поговорить? — нервно теребя пачку сигарет, поинтересовался он, едва собеседники покинули стены института.

— О Геннадии Полушевиче, — коротко сообщил Саня, наблюдая за лицом математика.

— О ком? — на мгновение нахмурился Александр Федорович. — Ах, о Геннадии. Извините, сразу не сообразил. Мы плохо знакомы, даже фамилию его сперва не вспомнил.

Никакого облегчения при этом на лице математика не отразилось.

— Ну, что ж. Если вы все же вспомнили, расскажите мне, как вы познакомились с Полушевичем?

— Познакомился? — в очередной раз переспросил Александр Федорович, все еще теребя в руках сигареты и так и не решаясь закурить. — Нас один знакомый общий познакомил.

— Какой именно знакомый и с какой целью?

— Так сразу и не вспомнишь… — Принялся выкручиваться математик, но, взглянув в серо-стальные глаза Сани, пошел на попятный. — Дима Рогулин. Они вместе работают с Полушевичем, а мы с женой Рогулина на одной кафедре преподаем.

— Зачем же вы понадобились Полушевичу, или это он вам понадобился?

— Нет, нет. Зачем? — замотал отчаянно головой математик. — Я — ему.

— И зачем же? — тормошил пугливого математика Саня.

— Ну, понимаете ли… — заблеял служитель точных наук, — я увлекаюсь теорией вероятности, так, по-любительски, и иногда бываю в одной компании, в общем, они играют в карты. Очень приличные люди, ничего такого… Ну, и я из чисто научного интереса… И в общем, Полушевич очень просил меня познакомить его с этими людьми.

— Зачем?

— В карты хотел поиграть. Когда мы познакомились, он, кажется, даже не умел толком играть. Но мне не жалко, я его познакомил. Вот и все.

— И все?

— Ну да. А что? — В унылых глазах математика, словно птичка в клетке, билась тревога.

— Пока ничего. А когда вы в последний раз видели Полушевича?

— Пару дней назад, двадцать восьмого, кажется. Как раз в этой компании.

— И что же интересного произошло двадцать восьмого апреля?

— Ничего не произошло. Все играли, я пробыл там пару часов и уехал, мне с утра на работу надо было, у меня как раз первая пара. А что? — снова тревожно поинтересовался математик.

— Пока ничего, — снова уклончиво ответил Саня. — Полушевич играл в тот вечер?

— Да, кажется. Да, играл.

— А вы?

— Я? — в очередной раз переспросил Александр Федорович. — Я… немножко. Буквально чуть-чуть. Мне на работу надо было…

— Да, да. Я помню. Первая пара, — сухо прервал его Саня. — Сколько вы проиграли в тот вечер?

— Что проиграл? — Эта манера математика повторять вопросы начинала порядком действовать Сане на нервы. Еще раз переспросит, и он его арестует.

— Именно. Сколько?

— Но, я не… Откуда вы узнали?

Саня только закатил глаза.

— Ну, у меня было… семьдесят пять рублей. Больше у меня не было.

— Семьдесят пять? — не контролируя себя, переспросил Саня. — Какой же у вас оклад, если вы за один вечер продули семьдесят пять рублей?

— Двести десять. Я недавно защитился, — промямлил Александр Федорович.

— Поздравляю, — мрачно проговорил Саня. — Итак, вы за один вечер продули почти половину оклада, широко живете. И как часто вы посещаете эту компанию?

— Не знаю. Несколько раз в месяц.

— А точнее?

— Может, раз в неделю, может, два.

Саня приподнял недоверчиво брови.

— Три-четыре раза в неделю.

— И каждый раз играете?

— Нет, что вы! — На этот раз голос математика звучал уверенно, и даже иронично. — Откуда у меня такие деньги?

— Действительно. Учитывая размеры ваших проигрышей… Откуда же вы черпаете средства на жизнь?

— У мамы беру, — скосив взгляд в сторону, с тяжелым вздохом поведал Александр Федорович.

— Слушайте, вы взрослый человек, с высшим образованием и даже с ученой степенью, вы что, не соображаете, что вы делаете? Зачем вам это надо? — с укоризной спросил Саня.

— Я все понимаю, я же не дурак, — кисло улыбнулся Александр Федорович, закуривая наконец сигарету. — Сколько раз я обещал маме, давал себе слово. Но больше недели продержаться не мог. Не играть, так хоть посмотреть. Это какое-то наваждение, болезнь. Меня неудержимо тянет туда.

— Но вы же иногда, должно быть, и выигрываете?

— О, что вы! — Отмахнулся Александр Федорович, кажется, сознавшись в собственном пороке, он почувствовал небывалое облегчение и теперь с удовольствием разговаривал с Саней. — Это иллюзия. Выиграв сегодня рубль, завтра ты обязательно проиграешь два. Это неизбежно.

— Теория вероятности?

— Нет. Уж скорее теория подлости.

— Вы в курсе, что Полушевич, придя в ваш клуб, сперва здорово выиграл?

— Ну да. Повезло ему феноменально. Он выигрывал три дня подряд. Это редкое везение. Но, как и следовало ожидать, везение его было не бесконечно. На четвертый день он продулся.

— Это было при вас?

— Ну да.

— Вот что, пойдемте вон на ту скамейку, и вы мне подробно расскажете, кому именно он проиграл, у кого до этого выиграл, и вообще, что у вас там творится, в этом клубе. Заодно напишите мне фамилии игроков и адрес, где вы собираетесь.

— А я не всех знаю по фамилиям, кого-то только по именам, — идя с Саней к скамейке, сообщил Александр Федорович.

Капитан Бирюков, засунув руки в карманы модного югославского плаща, шагал от метро к театру энергичным упругим шагом, оптимистично поглядывая по сторонам на сверкающую воду канала, на набухшие почки старых тополей вдоль набережной, на тоненькие сочные травинки, пробившиеся между гранитных плит, солнечные блики в окнах домов. И на сами дома, стряхнувшие по весне вековую пыль, умытые весенними дождиками, помолодевшие, выставившие напоказ прихотливую лепнину антаблементов, чугунное кружево балконов, пилястры и капители колонн.

Сергей Владимирович любил свой город, любовался им, гордился. И, хотя ему не довелось бывать в других старинных прославленных городах мира, он был твердо уверен, что живет в прекраснейшем из них.

Сергей Владимирович легко перебежал улицу, свернув за угол, легкомысленно по-мальчишески насвистывая, прошагал по аллее к памятнику Глинке и уже через несколько минут открывал тяжелую дубовую дверь театра.

Разговаривать со Светланой Полушевич дома в присутствии матери было нецелесообразно, а потому придется снять даму с репетиции.

Сергей Владимирович шагал по закулисью, впитывая запахи, звуки, прислушиваясь к разговорам, заглядываясь на балерин в репетиционных юбочках и полосатых вязаных гетрах, с завистью поглядывая на худощавых, мускулистых, подтянутых танцоров. Сам Сергей Владимирович был слегка полноват и невысок ростом. С любопытством наблюдая за повседневной рабочей суетой костюмеров, режиссеров, рабочих сцены и еще бог весть кого, о чьих профессиях капитан Бирюков имел весьма смутное представление.

Погуляв по коридорам и напитавшись атмосферой, Сергей Владимирович наконец добрался до кабинета замдиректора, с которым успел познакомиться прежде и наладить рабочий контакт.

— Пригласить ее сюда? У меня тут за кабинетом небольшая комнатка, вы можете устроиться там, — радушно предложил Аркадий Владиславович, снимая трубку внутреннего телефона. — Алла Николаевна, пожалуйста, пригласите ко мне в кабинет Светлану Полушевич. И подайте нам три чашки чаю. Или, может, вам кофе? — прикрыв ладонью трубку, уточнил Аркадий Владиславович.

— Нет, нет. Благодарю, ничего не нужно.

— Чаю, — еще раз подтвердил Аркадий Владиславович.

За прошедшие со дня смерти мужа несколько дней Светлана Полушевич очень изменилась, осунулась, подурнела. И сейчас, когда ее волосы были убраны назад в гладкую прическу, а лицо лишено косметики, это было особенно заметно. Большущие глаза покраснели, наверное, много плачет, и лицо выглядит нездорово. А ведь завтра у них похороны.

«Надеюсь, в театре ей помогут», — размышлял Сергей Владимирович, наблюдая за Светланой.

— Добрый день. Вы хотели меня видеть? — усаживаясь перед капитаном, устало спросила Светлана. — Появились какие-то новости об обстоятельствах смерти мужа?

— Нет. Пока ничего нового. Идет следствие. Ведутся проверки, — уклончиво ответил капитан.

— Тогда что же?

— У меня есть к вам несколько вопросов. — Скрыть от Светланы смысл их было невозможно, хотя и очень хотелось. Конечно, вдова горюет, и, очевидно, искренне, но вдруг она не захочет делиться своими личными тайнами со следствием, если заподозрит, что ее знакомым грозят неприятности? Но деваться было некуда, других надежных источников информации не было. — По словам вашей матери, до замужества у вас было много поклонников и некоторые из них до сих пор так и не женились, и ей они представлялись более достойными кандидатами на роль вашего мужа.

В лице Светланы Полушевич что-то неуловимо изменилось.

— Вы думаете, что кто-то из них утопил Гену? — глядя прямо в лицо капитана, спросила Светлана. — Или это мама все придумала?

— Нет, — покачал головой капитан. — Точнее, мы не исключаем такую вероятность, как и любую другую. Наша задача — проверить все возможные версии, даже самые невероятные. — Капитан не собирался убеждать Светлану в том, что ее мать преднамеренно убила ее мужа. К тому же это, скорее всего, вообще неправда, но, как уже сказал капитан, проверять придется все версии.

— Мама преувеличила, — подавив вздох, проговорила Светлана. — Их было всего трое. Ребят, которые всерьез за мной ухаживали. Один из них сейчас счастливо женат. А вот двое действительно до сих пор холосты, и после смерти Гены оба проявили ко мне внимание и сочувствие. Костя Тучин, Константин Сергеевич, он морской офицер, окончил военно-морское училище, сейчас служит, и Всеволод Кучеров. Это солист нашего театра, очень талантливый танцовщик. Только знаете, мне бы не хотелось, чтобы вы… ну, как-то в лоб. Они оба очень хорошие, честные, порядочные люди. И потом театр, — со вздохом проговорила Светлана, — в общем, сплетни — это очень неприятно и очень у нас популярно. Мне бы не хотелось, чтобы у Севы из-за меня были неприятности.

— Разумеется, — покладисто кивнул капитан, он тоже не хотел доставлять неприятности солисту и талантливому танцовщику. — Я побеседую с ним вне стен театра.

— Спасибо. И знаете, — неуверенно проговорила Светлана, теребя край тонкой юбочки. — Я теперь плохо сплю по ночам и все время думаю о Гене и вообще, и я тоже думала о Косте и Севе. Костя вчера встретил меня возле дома, но я не стала с ним говорить. Мне показалось ненормальным, что не успел Гена погибнуть, как… ну, в общем, словно стервятники слетелись, и мама… Это она позвонила Косте. И все-таки я не думаю, что это он. А еще я просматривала костюмы Гены, надо было что-то выбрать для похорон, и в кармане одного пиджака нашла обрывок телеграммы. Она у меня с собой в сумочке, в гримерке.

— И что же это за телеграмма?

— Ничего особенно на первый взгляд, но в ней Гене назначали встречу именно двадцать седьмого апреля.

— Телеграммой? Любопытно, — подсобрался капитан. — И кто же назначил вашему мужу встречу таким несовременным способом?

— Пифагор.

— Кто?

— Пифагор, — серьезно повторила Светлана. — Увидев подпись, я сперва подумала, что над мужем кто-то подшутил, но потом вспомнила. Когда-то давно, мы еще только поженились, Гена рассказывал об одном очень влиятельном человеке. Мы как раз обсуждали с ним покупку новой мебели, нам не хватало денег, мы построили кооператив, и вот Гена в шутку сказал, что у него есть знакомый человек, который может ссудить любую сумму, хоть миллион, только у него проценты высокие. Мы тогда посмеялись, я подумала, что это просто так, шутка, и спросила, а не может нам его знакомый на дачу денег ссудить, тысяч двадцать — двадцать пять. А Гена ответил совершенно серьезно, что может. Но человек этот такой, что к нему с пустяками обращаться нельзя. Вот если у нас, не дай бог, случится безвыходная ситуация, тогда да, а так он рисковать не будет. И сказал это таким тоном, что я даже испугалась. И стала допытываться, что это за человек. Он прямо мне не ответил, но сказал, что его настоящего имени никто не знает. Зовут его просто Пифагор. И чтобы обратиться к нему с просьбой, нужно дать телеграмму. И что адрес, по которому надо слать телеграмму, сам по себе большая ценность, и ему, Гене, его сообщил какой-то товарищ в обмен на большую услугу.

— Что за товарищ?

— Не знаю. Гена не сказал, а мне тогда было все равно. А теперь вот я думаю, может, он хотел занять денег у этого самого Пифагора для игры? Надеялся отыграться. А сам… — Тут Светлана всхлипнула, а капитан сухо кашлянул, чтобы не дать ей окончательно разреветься. — Простите.

— Спасибо, что сообщили о телеграмме. Если у вас появятся новые сведения, сразу же звоните нам в отдел, я немедленно приеду. А теперь пойдемте за телеграммой.

Глава 15

З0 апреля 1983 г. Ленинград

Жора сидел на скамейке в крошечном сквере напротив дома, где проживали Полушевичи, и, глядя на окна, с безысходной тоской размышлял, как именно ему втереться в доверие к злобной старухе.

Время тимуровцев уже давно миновало, и предложение донести старушенции сумки до дома могло лишь напугать ее до полуобморока. Если, конечно, она вообще таскает эти самые сумки, раньше продукты из магазина ей зять приносил, а теперь дочка вполне может справиться. И что ему делать?

Погода была хорошая, солнышко пригревало, в скверике, где сидел Жора, чирикали воробышки, подскакивая к самым его ногам и склевывая невидимые человеческому глазу крошки, чуть поодаль ворковали жирные голуби, распушив сизые перья, обхаживали своих подружек.

Голубей Жора не любил, были они неряшливые, наглые и однажды в детстве нагадили прямиком маленькому Жоре на макушку. Вспомнив старую обиду, Жора топнул сердито ногой, и вся птичья голосистая компания шумно вспорхнула с площадки на соседние кусты.

«Жаль, капитан старухе не понравился, а то бы приударил за ней, а она бы ему всю душу раскрыла», — усмехнулся Жора своей крамольной мысли.

— Вы позволите, молодой человек? У вас тут свободно? — раздался у Жоры над ухом старческий голос. Он тут же по инерции выпрямился, подобрал ноги, приняв приличную позу.

— Да, да. Пожалуйста.

— Вы извините, молодой человек, мы тут с товарищем поместимся? — добродушно улыбаясь, устраивался на скамейке морщинистый старичок в интеллигентной шляпе и пальто. — Ну что, Степан Афанасьевич, партеечку? — доставая из кармана компактную шахматную доску, бормотал старичок, обращаясь к своему другу.

Тот был поплотнее, покряжестей, в модной куртке с капюшоном и кепке.

— Не зябковато вы сегодня оделись, Степан Афанасьевич? — расставляя фигуры, заботливо поинтересовался первый старичок.

Жорка подвинулся на самый краешек скамьи. Томное его одиночество было безвозвратно нарушено. Может, к Полушевичам двинуть?

— Да вот Клавдия пристала. Надень новую куртку, да надень, зря, что ли, зять с дочкой подарили? — продолжали беседовать старики.

— Тогда, конечно. А вы слыхали, какая у Марии Ивановны беда с зятем? Утонул. В Неве утонул, вот ведь ужас-то, — завздыхал старичок в шляпе.

Жорка навострил уши.

— Слыхал. Пьяный небось был. Это где видано, чтобы нормальный человек в Неву свалился? И куда только милиция смотрит? — сердито буркнул в ответ старик в кепке.

— Не скажите. Геннадий-то у них положительный был. Как приехали в наш дом, ни разу его пьяным не видел.

— И что с того? Давно ли они к нам переехали? И много ли мы его видели? — не сдавался старик в кепке, Степан Афанасьевич, кажется. — Ходи, Денис Михалыч.

— Пожалуйте. Ну, самого Геннадия Олеговича я знал плохо, а вот с Марией Ивановной знаком, и не плохо. Милейшая дама, тонкая, интеллигентная, бывшая балерина, между прочим.

— Тоже мне, интеллигенция. Ногами дрыгала в каком-нибудь мюзик-холле, — презрительно фыркнул Степан Афанасьевич.

— И ничего подобного, — обиделся Денис Михайлович, — в театре танцевала. А вы, простите, глупости городите.

— А и танцевала, так и что с того? Зять-то у нее торговый работник был. Вона, в какую квартиру вчетвером въехали. Сразу видно, ворюга. И машина у него, и жена у него в шубах да дубленках австрийских разгуливает. У меня Клавдия, чтобы Люське такую купить, в «Пассаже» девять часов в очереди простояла. О!

— Да при чем тут дубленка? — не сдавался Денис Михайлович. — Разве человека по дубленке меряют? Вы меня просто удивляете, честное слово. Вон Витька Котиков из седьмой квартиры, вечно пьяный, мать бьет и пенсию отнимает. Вот это я понимаю бессовестный хулиган, как его только общественность терпит! А Геннадий Олегович всегда вежливый, внимательный, опрятный, всегда поздоровается, раза два сумку мне помог на этаж поднять.

— Потому и здоровался, и помогал, потому что боялся, что поймают и посадят!

— Чего боялся? Кого? Меня, что ли? Глупости вы говорите, Степан Афанасьевич, — сердито воскликнул Денис Михайлович, поднимаясь. — Не буду я с вами сегодня играть, — захлопнул свою доску и, сунув в карман, торопливо пошагал из сквера.

— Подумаешь! Фу ты ну ты! — буркнул ему вслед Степан Афанасьевич. — Переживем как-нибудь.

— А о ком это ваш приятель сейчас говорил, не о Полушевичах? — пододвигаясь поближе к желчному Степану Афанасьевичу, спросил Жора.

— Ну, а тебе чего?

— Да не, ничего. Просто мой брат когда-то со Светкой гулял. — Соврал, не моргнув глазом, Жора. — Да она за него не пошла. Генку выбрала.

— Да? — Подозрительно прищурился Степан Афанасьевич. — А кто у тебя брательник?

— Военный, на подлодке плавает. — Не растерялся Жора, вспомнив, что у Светланы Полушевич был какой-то моряк в прошлом.

— Ну да, что ей подводник, его небось на службу куда-нибудь на Север отправили, в Мурманск, или там еще куда подальше.

— Точно, в Мурманск. — Не стал спорить Жора. — А что это вы про Геннадия говорили, утонул он, что ли?

— Точно. Два дня назад. Говорят, в Неву упал и утоп. Видал? В Неву! Сколько на свете живу, отродясь такого не слыхал. Не иначе пьяный был.

— Наверное. Говорят, Мария Ивановна очень его недолюбливала. У нас очень все удивлялись, что они вдруг съехаться решили, — разошелся в своих фантазиях Жора.

— Да. Вот и Клавдия моя говорит, что Марья все время зятя своего пилила. Тот ее на машине до дома довезет, дверь, как принцессе, откроет, а та только фыркнет в ответ. Артистка, видишь ли! — В каждом слове Степана Афанасьевича сочился яд, Жоре даже самому захотелось последовать примеру интеллигентного Дениса Михайловича и ретироваться поскорее из сквера, да служебный долг не позволял.

— Не знаю, чем Мария Ивановна недовольна. Я так считаю, повезло Светке. Муж завотдела гастронома! Это ж весь дефицит тебе, считай, на дом приносят, хоть колбасу, хоть джинсы. — С искренней завистью проговорил Жорка, давно лелеявший мечту о настоящих американских джинсах.

— Вот-вот. Наша-то Люська за инженера вышла, а что с него толку? Оклад — копейки, если что купить надо, телевизор или, скажем, коньки ребенку. Тут же к нам бегут, взаймы брать. Взаймы это, конечно, хорошо, а отдавать чем? Так вот Клавдия то платьице внучке подарит, то лыжи, то покрывало им купит вьетнамское, то Люське костюм финский достанет, так и живем. А Светка одета, как картинка, и девчонка их, и Марья сама, в новых сапогах модных, да при шубе. Горя люди не видали, вот что я скажу, вот и фыркают.

— Ну да, — согласно покивал Жора. — А Марья Ивановна подружилась здесь хоть с кем-нибудь?

— Марья-то, да нет. Вот только с Денисом, ухаживает он за ней. Старый пень, а туда же. Жена у него лет пять назад померла. Сердце. Бобылем живет. А вообще ты не смотри, что он старый, — оживившись, повернулся к Жоре Степан Афанасьевич, — он в молодости знаешь кем был? Чемпионом! Чемпионом мира по плаванию, и даже в Олимпиаде участвовал! О, какие у нас в доме люди живут. Но это, конечно, в молодости, — вздохнул Степан Афанасьевич. — Перед пенсией он тренером работал, то ли сборную тренировал, то ли еще в каком-то важном месте. Секретное что-то, он рассказывать не любит, но пенсия у него большая, это я точно знаю, такую абы кому не дают, — вздохнул завистливо Степан Афанасьевич.

Жора припомнил интеллигентного Дениса Михайловича и пришел к выводу, что осанка у него, несмотря на возраст, спортивная. Спина прямая, плечи широкие, и вообще смотрелся он весьма представительно, со спины и не догадаешься, что старик.

— А сколько же ему лет?

— Шестьдесят три, кажись. А так и не скажешь, что значит спортсмен, — поднял вверх палец Степан Афанасьевич. — А ты чего так пенсионерами интересуешься, рано тебе еще о пенсии, — усмехнулся Жорин собеседник.

— Да я не пенсионерами, я чемпионом. Интересно же, не каждый день чемпиона мира на улице встретишь. А как его фамилия, я бы в библиотеку сходил, почитал о нем?

— Ну, это другое дело. Зайцев его фамилия. Денис Зайцев. А только вряд ли ему светит с Марьей-то. Она моей Клавдии как-то говорила, что в старом доме за ней тоже один солидный человек ухаживал, давно уже, и что вроде как замуж зовет, а она ломается. Цену себе набивает, — неодобрительно скривился Степан Афанасьевич. — Так-то вот. Ну, мне пора, режим, — поднимаясь со скамьи, крякнул Степан Афанасьевич. — Бывай, парень.

— И вам не болеть, — тихонько буркнул себе под нос Жора так, чтобы пенсионер не услыхал.

Эх, маху он дал, не разглядел как следует Зайцева этого.

«Но чемпион мира по плаванию — это вам не фунт изюма, хотя шестьдесят три года — возраст не малый. А Полушевич опять же утонул», — размышлял Жора, глядя зачарованно на арку дома, в которой скрылся его недавний собеседник.

«А чемпион ухаживает за тещей Полушевича, а теща ненавидела зятя», — Жора так усиленно работал мозгами, что даже вспотел.

Зайцев хоть и старый, но ростом, кажется, повыше Полушевича, тот на столе в морге вообще выглядел каким-то тщедушным, хотя тоже вроде спортом занимался.

Интересно, если Зайцева одеть в модную короткую куртку и брюки, можно его издали за молодого человека принять? Свидетель, которого Жора нашел, человека, выбравшегося из воды, разглядел плохо, только куртку, брюки и высокий рост. И то, что тот, выбравшись из воды, побежал вдоль набережной. Что ж, Зайцев, наверное, тоже мог бы побежать, не стометровку же он на время бежал, а та, для согрева.

«Надо идти докладывать капитану», — решил Жора, а смысла к старухе Марье Ивановне идти вообще нет. Разве что попробовать выяснить, кто за ней в старом доме ухаживал, чтобы уж полная картина была.

— Марию Ивановну Решетникову? Да, конечно, знаю. Столько лет в одной квартире прожили, — сидя напротив Жоры, рассказывала милая худенькая старушка, маленькая, седенькая. И очень уютная. — Мы с семьей, когда въехали в эту квартиру в конце пятидесятых, Марья уже здесь жила, Светланке тогда годика четыре было, наверное, и дед Егор еще жив был.

— Это отец Марии Ивановны?

— Да нет. Сосед просто. Родители ее в войну померли, и у деда Егора все умерли, вот они как-то и сроднились с Машей, одной семьей жили. Он ей со Светой помогал, садик, ясли и по хозяйству. И сейчас ребенка одной растить тяжело, а уж в те годы… Вот Егор ей и помогал.

— А что же отец Светланы тоже погиб?

— Вот чего не знаю, — покачала головой старушка. — Про Светиного отца в их семье никогда не говорили. Сомневаюсь, что Света о нем хоть что-то знала. Знаю только, что умер он, и, кажется, даже до Светиного рождения.

— А что же Мария Ивановна замуж больше не выходила? Она же молодая была, когда у нее ребенок родился?

— Да, вот так судьба сложилась. И ведь такая интересная женщина была в молодости, и ухаживали за ней. А вот почему-то замуж не вышла.

— А что, вы и кавалеров ее знаете?

— Ну, теперь уж какие кавалеры, в ее-то возрасте. Но один мужчина к ней многие годы захаживал. Не знаю уж, кавалер или так, знакомый. Обычно он в Новый год и на Восьмое марта приходил, а еще в дни рождения, ее и Светин. Посидит часик. Подарки вручит и уходит.

— А кто такой, как зовут?

— Вот этого не знаю. А только живет он возле Никольского собора. Это я точно знаю, потому что в церковь хожу, — стыдливо пряча глаза, призналась старушка. — И вот сколько раз была у заутрени, всегда его встречала. Он с собачкой в садике гулял.

— А может, мы с вами завтра до церкви прогуляемся, покажете мне этого с собачкой? — с надеждой спросил Жорка.

— Ой, завтра не выйдет, правнучка у меня болеет, в садик не ходит, дочка с внучкой на работе, вот я в няньках. А ты сам сходи, не ошибешься. Мужчина такой видный, на вид лет шестьдесят с хвостиком, в светлом берете, одет хорошо, а собачка у него маленькая, рыженькая, мордочка острая, сама пушистая, точно шарик, ну, вот прям, как игрушечная, — с умильным выражением лица рассказывала старушка. — Не перепутаете. А зовут его Алексей Николаевич. Вот фамилии не знаю. Ой. А чего же вы у самой Марии Ивановны не спросите, у меня же и адрес ее новый есть, она мне на всякий случай оставляла.

— Неудобно. У нее же зять умер, похороны и все такое, — напомнил Жора, радуясь, что старушка попалась разговорчивая и недалекая, лишних вопросов почти не задавала.

— А, и правда, старая совсем стала, не соображаю ничего, — смутилась старушка.

— А в какое время он с собачкой гуляет? — сообразил уточнить Жора.

— А часиков в полдесятого всегда на месте.

— Итак, товарищи, — скрывая за непривычной официальностью хорошее настроение, начал совещание капитан Бирюков, — приступим. Саша, что у нас с карточным клубом? — Задавая этот вопрос Сане Шубину, Сергей Владимирович был глубоко и твердо уверен, что бы не нарыл Саня, его информация это так, тьфу, на фоне телеграммы, найденной Светланой Полушевич.

— Ну, что, разыскал я этих игроков, не всех, правда, пока, вот список имен, кое-кого уже вычислил, один артист, один известный ученый, есть художник и скульптор. Оба члены Союза, а вот остальные пока — темные лошадки. Известны только имена-отчества. Играют в основном в мастерской художника Свистунова. Но, бывает, собираются на даче у военного, ни звания, ни фамилии пока не вычислил, адрес дачи тоже пока не установил, но находится где-то в Агалатово. Мой информатор бывал там один раз, далеко ехать, от станции пешком топать надо. В общем, пока вопрос открыт. А так, в клуб входит девять человек, включая математика Воробьева. Собираются примерно раз в неделю, но, бывает, что и два раза, а бывает, раз в месяц. Четких договоренностей нет, зависит от множества факторов. Но с появлением в их обществе покойного Полушевича играли несколько дней подряд.

— Кто проиграл ему больше всего?

— Некий Семен. Кто такой и чем занимается — неизвестно. А еще художник Свистунов и некий Борис Карлович, то ли врач, то ли скорняк, математик не в курсе.

— Хм. Негусто.

— Ну, так и времени на большее не хватило. А сам-то чего накопал, вижу по глазам, чего-то надыбал, — усмехнулся Саня.

— Кое-что, — усмехнулся капитан. — В общем, так, вот телеграмма, которую Светлана Полушевич нашла в кармане пиджака покойного мужа.

Саня, как старший по званию, первый подтянул к себе бумагу.

— Ну, и кто такой этот Пифагор? На, Жор, взгляни.

— А Пифагор — личность, можно сказать, легендарная. Константинов Валерий Эммануилович. Наш полковник его еще лейтенантом знал. Это главный процентщик и банкир криминального мира, — с весомой значимостью произнес Сергей Владимирович. — Даже удивительно, как к такому незначительному и законопослушному человеку как Геннадий Полушевич попал адресок. Пифагор живет тихо, с законом в конфликт не вступает, дела имеет только с очень ограниченным кругом людей. Так просто с ним не связаться, надо знать пароль, и так далее.

— А почему он тогда Пифагор, если он скорее на старуху процентщицу похож? Странная кличка, — повертев в руках телеграмму, спросил Жора.

— Это потому, что в молодости Пифагор учился на физико-математическом факультете Ленинградского университета и даже, кажется, в аспирантуре. Но его оттуда турнули с волчьим билетом, потому как его отца, генерала советской армии и героя войны, вдруг обвинили в предательстве и шпионаже в пользу западных держав и пустили в расход. Мать арестовали и сослали, а сам Пифагор был изгнан из университета, из комсомола, долго не мог найти работу, его даже дворником никуда не брали, пока каким-то образом не попал в криминальную среду. И тут его таланты раскрылись самым неожиданным образом. Он очень быстро завоевал авторитет в уголовном мире. Организовывал очень сложные многоходовые преступления с точнейшим расчетом, в которых никогда не принимал личного участия. Долгое время его вообще считали фигурой мифической, несуществующей. Пока однажды по роковой случайности наш с вами полковник Беляев, тогда еще старший лейтенант, не арестовал его, но, к сожалению, доказать его причастность к серьезным делам сыщикам не удалось, а потому он отсидел какой-то незначительный срок. А выйдя на свободу, ушел в тень, словно исчез, а всплыл уже спустя годы, и тоже в основном как существо мифическое, о котором многие слышали, но никто не видел. Так что эта телеграмма, которая Полушевичу была отправлена на работу, можно сказать, музейная редкость.

— И что, будем брать этого Пифагора? — оживился Жора.

— Как и что мы ему предъявим? Встреча Полушевичу была назначена двадцать седьмого апреля, в день его гибели. И найти теперь Пифагора будет делом нелегким, ни его адреса, ни пароля мы не знаем, у нас есть ответ Пифагора, но эта телеграмма была отправлена по чужому паспорту с Главпочтамта, мы уже проверили, — со вздохом проговорил капитан. — Хотя у полковника есть одна идея. Поработать придется всем. Ну, а у тебя, Жор, что, подружился со старушкой? — По тону, каким был задан вопрос, любому, в том числе и Жоре, было ясно, что задание стажеру было выдано не серьезное, так тренировочка, и никаких надежд на него никто не возлагал. В смысле, пользы для следствия. А потому Жоре было особенно приятно сейчас докладывать капитану и задиристому Сане Шубину о результатах своей деятельности.

— Не подружился, — коротко ответил Жора, намеренно давая возможность Сане и капитану повеселиться.

— Ну, брат, что ж ты так? — тут же прицепился к нему Саня. — Вроде видный парень, а старушку закадрить не смог, как же ты с девушками будешь знакомиться?

— Да, Жор, дал ты маху, а я на тебя так надеялся, — покачал печально головой капитан.

«Комики нашлись. Ладно, погодите», — помалкивал, слушая старших товарищей, Жора. Еще тренер по боксу ему говорил, что самая сильная Жоркина черта — это выдержка.

— Жор, а ты ей глазки строить пытался?

— Жор, надо было старушке сумки донести, про погоду поговорить, в крайнем случае, про искусство, ты же у нас парень образованный, — не отставал от Сани капитан.

— Не вышло, извините. Очень жесткая конкуренция. Соперники обошли, — сокрушенно вздохнул Жора, дождавшись паузы.

— Какие еще соперники?

— Серьезные, — невинно хлопая глазами, ответил Жора.

— Какие еще соперники? Слушай, Тарасов, прекращай свои шуточки и давай по существу, — тут же посерьезнел капитан.

— Чемпионы мира, преимущественно… по плаванию, — с тем же невинным видом сообщил Жора.

— Чемпионы? По плаванию? — насмешливо уточнил Саня. — Ну, Жорка, чувствую, не туда ты учиться пошел, надо было тебе в литературу двинуть или хотя бы в театральный.

— Погоди, Сань, — отмахнулся от него капитан. — А ты давай по делу, шутник нашелся.

«Ага, а как сами только что насмехались, забыли?» — припомнил про себя Жора, но вредничать больше не стал.

— И чего, проверил ты этого Зайцева? — выслушав Жоркин рассказ, спросил капитан.

— Да. Точно, чемпион мира, и даже в Олимпиаде участвовал, но занял только восьмое место. Сложнее с его дальнейшими занятиями, удалось только выяснить, что он служил на военно-морском флоте. Сейчас на пенсии, но выглядит хорошо, подтянутый, соседи говорят, до сих пор спортом занимается, пробежки по утрам делает и всякое такое.

— Интересно. Если бы не Пифагор… а впрочем, со счетов все равно сбрасывать не будем. А завтра ты, Георгий, с утра пораньше направляешься на Главпочтамт, будешь вместе с коллегами из местного отделения и Алексеем Грачевым искать телеграмму, отправленную Полушевичем, предположительно, двадцать шестого — двадцать пятого апреля, Пифагору. Точнее, любую отправленную им телеграмму. Полковник считает, что он отправлял ее именно с Главпочтамта и наверняка по своему паспорту. Все же он работник торговли, а не профессиональный аферист, да и бояться ему было нечего, закона он не нарушал. Вот таким образом, а мы с Саней займемся карточным клубом, это звенья одной цепи.

— Так завтра же Первое мая, праздник! — не поверил своим ушам Жора.

— Вот и хорошо, народу на Главпочтамте будет немного, сотрудники вам помогут в поисках, — утешил его капитан.

— А как же демонстрация, и вообще? И до скольких там сидеть?

— До результата. И не кисни. Мы все завтра без праздника. Ясно?

— Да.

— Ни да, а?

— Так точно.

Глава 16

20 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

— Никита Александрович, я Сушкина доставил. Заходи, — по-свойски велел Толик грузному лысоватому господину лет пятидесяти, в хорошем костюме и с дорогими часами на запястье.

— Это что еще за панибратство? «Заходи». Вы с кем разговариваете? — тут же скандально заявил Сушкин, топая к столу капитана. — Я, между прочим, уважаемый член общества, а не шпана подзаборная.

— Да, ты, Сухой, так не нервничай, лейтенант — парень молодой, в голове еще ветер гуляет. Ты-то уж должен понимать? — в несвойственной ему манере проговорил капитан.

— Чего, какой еще Сухой? — замедляя шаг, пробормотал Сушкин, вглядываясь в капитана.

— Что, не узнал? Я тебя вот тоже не сразу. Да и на Сухого ты теперь не больно-то похож, скорее на жирного.

Толик с интересом наблюдал за происходящим.

— Ушаков, ты, что ли?

— Ну, слава богу, а то я думал склероз у тебя, — усмехнулся капитан. — А ты, я вижу, примерным гражданином стал, костюм, галстук, должность приличная. Налоги небось своевременно платишь?

— А что мне до сорока лет с пушкой по городу бегать? — тяжело опускаясь на стул, солидно спросил Сушкин. — Те, кто вовремя не поумнел, давно уже на кладбище отдыхают.

— Это ты верно заметил, — согласился капитан. — Ну, как поживаешь, семья, наверное, дети?

— Все, как положено. И налоги плачу. А потому не понял, за каким лешим меня в ментуру дернули?

— Совсем не догадываешься?

— Вообще не в курсах, — пожал могучими плечами Сушкин.

— Я слыхал, ты в картишки любишь играть? — закинул пробный шар капитан.

— Ну, и чего? Не наказуемо. На свои играю, не на казенные, — заметно расслабился Сухой.

— А еще я слышал, ты недавно крупно проигрался.

— Карты дело такое, сегодня выиграл, завтра проиграл, — без всякого интереса заметил Сушкин.

— Не скажи. Говорят, Илья Колесников тебя почти догола раздел, и на базе у тебя с финансами не все благополучно.

— А вот базу мою попрошу не трогать, уж она к вам точно никакого отношения не имеет. База частная, не государственная, а вы не ОБХС, — нагло ответил Сушкин.

— Согласен. А что все-таки с Колесниковым?

— С Колесниковым? Да ничего. Жутко ушлый парнишка попался, за три дня нас так умыл, до сих пор думаю, как с долгами рассчитаться.

— Чтобы рассчитаться с Колесниковым, тебе пришлось в долги залезть?

— Ну да. Я тебе все-таки не Билл Гейтс. Живу не бедно, но лишних бабок нету.

— Сколько же ты проиграл?

— А чего это я должен перед тобой отчитываться? Тебе-то что? — тормознул Сушкин, с прищуром глядя на капитана.

— А то, что Илья Колесников был убит в своей квартире в ночь с четырнадцатого на пятнадцатое апреля.

— Опаньки. — Осел на стуле Сушкин. — И что, на меня решили повесить? Ну, так тут вы мимо. Во-первых, у меня алиби. Во-вторых, я понятия не имею, где этот тип живет.

— Начнем с алиби, — не стал спорить капитан.

— Когда я в третий раз подряд ему продул и подсчитал убытки, домой не поехал, а поехал в бар и пил там до утра, до полного забвения. Можете хоть сейчас туда позвонить, — махнул рукой в сторону телефона Сушкин.

Видимо, с алиби у него и впрямь все обстояло благополучно, если только он в состоянии алкогольного опьянения сам не забыл, как убил Колесникова.

— Давай телефон, — кивнул капитан.

— Нет, номера я не знаю, я же туда пить хожу, а не по телефону разговаривать. Бар «Не жди меня» на Будапештской. По интернету номер узнай и позвони. Фамилию мою они, может, и не знают, но ты меня сфоткай и фотку скинь, тогда точно опознают. — И он приосанился для снимка.

— Толик, сфоткай его и найди телефон бара. Выясни, короче, был он там или нет. А мы пока побеседуем.

— О чем?

— Кто еще играл с Колесниковым? Кто ему проиграл, и, кстати, что проиграл ему ты?

— Коммерческая тайна. А еще с ним играл Данила, это банкир, у нас все просто в компании, по именам. Потом Кирилл, Володя — это артист, он в сериале играл «Темные переулки», может, видел? А еще Семен Семенович. Он у нас в возрасте, потому по отчеству. Сразу скажу, вне игры мы не общаемся. Так что максимум, что могу сообщить, это телефоны, и то, номера Семеныча у меня нет.

— Никита Александрович, — окликнул капитана Толик. — Подтверждают, что гражданин Сушкин, по имени они его, конечно, не знают, но по фото опознали, он у них часто бывает. Так вот, подтверждают, что он пил у них всю ночь, примерно с половины двенадцатого и до шести утра. Потом они его в такси загрузили, он лыка не вязал.

— А я что говорил? А это мне еще доехать надо было с Загородного проспекта, где мы играли, до Будапештской, — радостно уточнил Сушкин. — Так что вот вам номера телефонов, и адье.

— Не спеши. Ты у нас важный свидетель по делу об убийстве, так что никакого «адье» не будет, — остудил его пыл капитан. — Давай-ка выкладывай, кто привел к вам Колесникова, кто сколько ему продул и как народ это воспринял? В подробностях.

— По поводу кто и сколько — не ко мне вопрос, я, когда свои убытки подсчитал, больше ни на что внимания не обращал. Кто как воспринял, понятия не имею. Могу только предположить, что вряд ли кто обрадовался. Кто привел Колесникова? Кажется, Герман, это у нас страховщик, но сам он его не знал, какие-то знакомые порекомендовали. Герман нам только шепотом сообщил, что Колесников раньше в казино играл, но там его на серьезные деньги выставили, а без игры он не может. Вот и приняли на свою голову.

— Ладно, Сушкин, пока свободен, но если что вспомнишь, то вот визитка, — с неохотой проговорил капитан, протягивая визитку старому знакомцу.

Увы, не срослось.

— Никита! Гордееву надо брать! — вбегая в кабинет с сияющим лицом, сообщил Захар. — Она могла раздобыть оружие, настоящее, боевое. Больше того, у нее был выбор.

— Та-ак. Рассказывай.

— В общем, я разыскал подругу Гордеевой, точнее, бывшую подругу…

— Как это тебе удалось?

— Ну, залез ВКонтакт, нашел страницу Гордеевой, обнаружил список ее близких друзей, разыскал парочку, собрал на них сведения, обе оказались не замужем, списался, назначил свидание…

— Да ты провернул титанический труд! — с усмешкой заметил капитан.

— А ты думал? Вчера весь вечер ВКонтакте сидел. Ты думаешь, мне очень интересно было? Я бы лучше футбол посмотрел. — Не оценил его юмора Захар. — Короче. Ближе к делу. У Гордеевой был тренер, Самсонов Николай Яковлевич. Она у него с восьми лет тренировалась. И они до сих пор поддерживают близкие отношения. Она его с днем рождения поздравляет, они созваниваются. В общем, дружат. Ему уже шестьдесят, он сейчас директором детской спортивной школы работает. Так вот у этого тренера имеется коллекция старинного оружия.

— Ты его сам видел?

— Нет, конечно. Регина показывала на фотографии. Регина — это бывшая подруга Гордеевой. Сама Гордеева этого, правда, не знает. Но Регина ее буквально ненавидит, потому что Гордеева у нее мужика когда-то отбила и женила на себе, правда, они потом все равно разошлись, дочка, кстати, от него, но Регина Гордееву до сих пор не простила. Потому что не замужем и во всем винит Гордееву.

— Во дает, после стольких лет? — крякнул Толик.

— Женщины, — философски заметил капитан. — И чего?

— У тренера недавно был юбилей, Регина тоже приезжала его поздравить, они с Гордеевой вместе у него занимались. Гордеева у них была чемпионка, любимица тренера, самоуверенная, целеустремленная, по мнению Регины, она вполне могла бы убить человека.

— Ну, это как раз понятно, — снисходительно улыбнулся капитан.

— Согласен, — признал Захар. — И тем не менее. Есть одна фотка, они всей компанией на фоне стены с оружием. Знаешь, ковер, на нем закреплены шпаги, сабли, кинжалы. Вот фотка, Регина мне скинула. По ее словам, все оружие в идеальном состоянии.

— И что, ты думаешь, что Гордеева пришла к тренеру и попросила его одолжить шпагу, чтобы с Колесниковым поквитаться? А тот ей, типа, бери деточка, только на место повесить не забудь, но сперва смой кровь хорошенько. — Не оценил версию Захара капитан.

— Нет, но она могла без спросу взять. А потом тихонько на место вернуть, — предположил Захар.

— Шпагу, потихоньку, без спросу? — показал руками размер шпаги капитан. — Сомневаюсь.

— А что, если это была не шпага? — спросил Толик, внимательно рассматривавший добытую Захаром фотографию.

— А что?

— Ну, что-то поменьше. Тут на стене много чего имеется. А может, у него есть еще экземпляры, которые он на стене не хранит? Например, здесь самое лучшее и интересное, а где-то в шкафу остальное? А если он спортшколой руководит, то там наверняка полно всякого инвентаря валяется без присмотра. Ну, в смысле, никто его каждый день не пересчитывает. Гордеева что-нибудь взяла, заточила, и вперед. А после убийства Колесникова вообще выбросила. Если кто-нибудь этой шпаги хватится через полгода. Пойди, свяжи ее с Гордеевой.

— А что, по-моему, мысль. Молодец, Толян! — чуть не впервые в жизни согласился с коллегой Захар, Толик даже дар речи утратил от неожиданности.

— Ну, в принципе… думаю, стоит поговорить с тренером. Только лучше я сам с ним пообщаюсь, так сказать, не предвзято, — решил капитан. — И еще, а где именно Гордеева могла заточить шпагу, не привлекая внимания?

— А сама дома не могла справиться? Отвинтила эту штуку на конце шпаги и бруском заточила, — предположил Захар. — Ладно, бред, согласен.

— Да мало ли где можно это сделать? Вот у меня племяшка фигурными коньками занимается. Так ей приходится чуть не перед каждой тренировкой коньки затачивать. А там лезвие, будь здоров, металл крепкий. Если конек заточить можно, может, и шпагу можно заточить, или, допустим, у нас в доме магазин на первом этаже, так бывает, там мужик с точильной установкой приезжает, им всякие топоры точить, так мать всегда к нему спускается ножи поточить, мясорубку, — задумчиво рассказал Толик. — Вдруг у Гордеевой знакомый точильщик есть?

— Тоже надо выяснять, — согласился капитан.

— А может, со всех сторон навалимся? Тренер, Гордеева и спортшкола? — предложил Захар.

— Думаю, не стоит сообщать тренеру, в какой связи нас интересует его коллекция, — задумчиво проговорил капитан. — Не надо связывать наш интерес с Гордеевой. Что думаешь?

— Ну, естественно. А в спортшколу я сам могу съездить поговорить, например, с завхозом. А?

— Нет. Это будет подозрительно, Самсонов подумает, что мы под него копаем, и замкнется. Лучше уж с ним самим все выяснить.

— Ну, а саму Гордееву брать не будем? Кстати, а что там с пальчиками? — оживился вдруг Захар. — Что говорят криминалисты?

— Да, ее пальчики в квартире Колесникова есть. Ну, так она это и не отрицает. Они встречались, она бывала у него. Там есть пальчики его родителей, бабушки, домработницы. А что толку?

— Да, — с сожалением заключил Захар, доставая из кармана мобильник. — О! — приподнял он многозначительно брови, взглянув на экран. — Да, Региночка, слушаю внимательно, — заворковал он в трубку. — Что случилось? Как? Когда? Где? Выезжаю!

— Что там у тебя? — с тревогой глядя на Захара, спросил капитан, едва тот закончил разговор.

— Гордеева в реанимации!

— Извините, пожалуйста, вы из полиции? — хватая за рукав капитана Ушакова, спросил молодой мужчина, высокий, спортивного сложения, в темной ветровке с капюшоном и джинсах.

— Да.

— Вы из-за Ксюши? Я был там, когда с ней случилось несчастье. Я думаю, это не случайность, — наклонившись к капитану, тихо сообщил парень. — Давайте отойдем от родственников. Ксюша позвонила вчера вечером, ой, простите, — прервал сам себя парень. — Меня Александр зовут. Пахомов Александр Михайлович. Мы вместе с Ксенией в одной команде были, за город выступали и в юношеской сборной. Короче, старые друзья. Вчера вечером мне позвонила Ксюша, сказала, ей нужна помощь. Я, конечно, сказал, что нет проблем, что нужно? Она сперва не хотела объяснять, но все же пришлось, иначе я никак не мог понять, что мне делать, — взволнованно объяснял парень, то засовывая руки в карманы, то, наоборот, вынимая их и не зная, что с ними делать. — В общем, вчера утром Ксюше позвонил один тип и потребовал у нее одну ценную вещь, фамильную ценность. А Ксюша незадолго до этого дала эту вещь на время какому-то знакомому, а того убили. Ксюша уверена, что вещь осталась у этого знакомого, но она все равно не хотела отдавать ее, а хотела подсунуть незнакомцу подделку. Но самое главное, этот тип угрожал Ксении, что, если она не отдаст эту вещь, то он похитит Лизу, Ксюшину дочку. Назвал школу, в которой она учится, и класс.

— Ничего себе! А почему Гордеева сразу же не позвонила нам? У нее был мой номер телефона.

На лице парня отразилось некоторое сомнение, но, внимательно посмотрев на капитана, он все же произнес:

— А много наших с вами сограждан всерьез надеются на помощь полиции или реально ее получают?

Ответить на этот вопрос капитану было нечего. Потому что, если он, Захар, и даже Толик Жуков честно тянули лямку, сказать тоже обо всех своих коллегах капитан не мог.

— Ясно. Дальше.

— Так вот. Ксении нужна была подстраховка, она хотела выследить этого человека и прижать его к стене, она не думала, что это кто-то очень крутой. Иначе бы он сперва похитил Лизу, а потом только требовал эту вещь. И еще она думала, что ее убитый приятель проболтался об этой ценности по пьяни и глупости, что, скорее всего, это кто-то из его знакомых.

«Любопытно. Оказывается, Ксения Гордеева была девушкой очень не глупой, а скорее даже умной, расчетливой, хладнокровной и смелой. В общем, была бы совсем молодец, если бы ее самодеятельность не закончилась так плохо», — подумал капитан.

— Хорошо. Что это за вещь?

— Понятия не имею. Ксения не говорила, — твердо и уверенно ответил Александр, и капитан ему почти поверил.

— Хорошо. Что было дальше?

— Этот тип назначил Ксении встречу в пять часов в торговом комплексе «Галерея» на Лиговском проспекте, знаете, наверное?

— Разумеется.

— Он не указал точное место. Точнее, сказал, на третьем этаже. Мы приехали заранее, на моей машине, Ксюша была одета в такую же, как у меня, кенгуруху с капюшоном и специально надела темные очки. Мы с ней поднялись на четвертый этаж и стали прогуливаться. Она надеялась вычислить в толпе этого типа. Но мы никого не вычислили. А в пять часов она сняла черную кофту и очки, осталась в белом свитере, включив громкую связь на втором телефоне, который у нее в нагрудном кармане лежал, поехала вниз на третий этаж. По громкой связи я мог слышать все, что она говорит, — пояснил Александр. — Я пока остался на четвертом этаже, оттуда очень удобно наблюдать. Через минут пять позвонил этот тип и велел ей спуститься на первый этаж и зайти в магазин «Окси-докси», взять с вешалки любую вещь и идти в примерочную. Я спустился вниз и пошел за Ксюшей, но только на расстоянии.

— Просто какой-то шпионский триллер, — не удержался от комментария капитан.

— Что делать? Не мной придумано, — вздохнул Александр. — Но до примерочной мы так и не добрались. Ксюша встала на эскалатор. Знаете, там есть такой круглый атриум, с одной стороны эскалаторы, с другой лифт, я не спеша двигался от лифта к эскалаторам, все время вглядываясь, не наблюдает ли кто-нибудь за Ксюшей. И из-за этого пропустил момент, когда она начала падать. Народу на эскалаторе было не очень много, Ксения молодая девушка, здоровая, с прекрасно развитым вестибулярным аппаратом, тренированная, не беременная, не пьяная. Она просто не могла вот так взять и упасть сама! Это невозможно, — воскликнул Александр. — Но в тот момент я ни о чем не думал, просто видел, как Ксюшка кувырком летит вниз по ступеням. Я бросился к ней, расталкивая всех на бегу, через две ступеньки сбежал по эскалатору. Она уже лежала внизу. Я растолкал всех, чтоб не вздумали трогать, вызвал «Скорую», проверил пульс. Это уже потом в больнице стал обдумывать, что стряслось. Врачи сказали, что если бы не ее спортивное прошлое, она успела сгруппироваться, то, скорее всего, она бы не выжила после такого падения. Переломы, кровоизлияния, сотрясение, в общем, все жутко, — покачал он головой.

— Так. Значит, тот тип просто выманил Гордееву из дома в удобное место, чтобы убить?

— Да нет, в том-то все и дело! Когда Ксения упала, спустя минут пять позвонил ее мобильник. Звонил этот неизвестный, очень раздраженный и прошипел в трубку что-то в роде: «Где ты застряла? Забыла, что я говорил?» Как-то так. А я сорвался и заорал, что она умирает, что эта сволочь ее убила. Бред, конечно, и глупость, не надо было так орать, только спугнул его, наверное, но я ничего не соображал, у меня был такой шок. Боялся за Ксюшу. Он, наверное, здорово испугался моего вопля, но, думаю, что к падению Ксюши он отношения не имеет, это точно. И знаете, что еще? Я тут пока сидел, родственников ждал и окончания операции, все думал. Надо проверить видеокамеры в торговом комплексе. Вдруг какая-нибудь зафиксировала, как это произошло?

«Молодец парень», — похвалил про себя Пахомова капитан.

— Хорошая мысль. А кстати, вы кем работаете?

— Каскадером, у нас своя творческая группа. Между прочим, в очень крутых проектах работаем, даже с иностранными киностудиями сотрудничаем, — не удержался от хвастовства Александр.

— Поэтому вас Гордеева позвала на помощь?

— Нет, конечно. Просто по тому, что мы с ней старые друзья, — с обреченным выражением глаз сообщил Пахомов.

«Влюблен в Гордееву, причем давно и безнадежно», — заключил капитан. Ну, ничего, если сейчас не оплошает, может, что-нибудь у них и получится.

А вслух добавил:

— Ты не бросай ее сейчас. Ей очень твоя поддержка нужна, и вообще… это твой шанс, — торопливо добавил капитан и поспешил прочь от удивленно вытаращившегося Пахомова.

Глава 17

1 мая 1983 г. Ленинград

— Вот она, телеграммка! — довольно потрясая желтоватым бланком в руке, радовался полковник Беляев. — А? Соображать надо! — окидывал он подчиненных самодовольным искрящимся взглядом. — А то думают, наверное, что начальство только штаны в кабинете просиживать умеет, а дела раскрывать это они только могут, желторотики. — Ну, что ж. Предлагаю не фантазировать, назначить Пифагору встречу на платформе и взять его там, потому как по адресу вот по этому, куда мы телеграмму шлем, сам гражданин Константинов наверняка не проживает и даже не бывает никогда. А потому поручим местным участковым выяснить все аккуратненько на месте. А мы с вами постараемся выманить Пифагора из берлоги и взять его без шума и пыли. А на встречу к нему я сам пойду, благо, в лицо знаю, не разминемся.

— А вдруг он вооружен будет? — нахмурился капитан, не одобрявший начальственной удали.

— Пифагор? Никогда в жизни, — покачал головой полковник. — Да и зачем ему? Для чего? Он же не бандит с большой дороги, у него занятие тонкое, шума не терпящее.

— Ну, а вдруг, как свои же грабанут? — предположил Жора.

— Пифагора никогда. Свои же вычислят и похоронят. Нет, бояться мне нечего, все пройдет тихо, гладко. Более того, если Пифагор и имеет отношение к гибели Полушевича, то сделал это не своими руками. И доказать его причастность к убийству будет делом нелегким, — сурово нахмурил брови полковник.

— А зачем он нам тогда вообще нужен? — скис Жора, весь день вчера просидевший на Почтамте среди кип телеграмм, квитанций и прочего хлама. И ведь, как назло, среди работниц Главпочтамта ни одной хорошенькой почтальонши не нашлось, а он из-за этой телеграммы свидание с Юлькой отменил. А еще с утра, по собственной инициативе, успел съездить к Никольскому собору, выследить знакомого Марии Ивановны, того, что с собачкой, и даже проследил за ним и адрес узнал, а у дворника и его фамилию. Больше ничего не успел, а явившись на Главпочтамт, получил нагоняй за опоздание от Грачева. Как будто бы он не делом занимался.

Телеграмму отстучали, что-то про бабушкин юбилей и прочую глупость, на имя Сидоровой Анны Ивановны. А на следующий день весь личный состав был рассредоточен по вокзалу. Кто с газеткой, кто с рюкзаком, кто в панаме, кто в куртке, кто с пирожком, кто с чемоданом. В пять часов на платформе появился полковник, этакий благообразный гражданин средних лет, в светлом плаще и с журналом «Советский экран» в руке.

Жора сидел поодаль на скамье, обняв стоящий на коленях рюкзак, и, сосредоточенно хмурясь, глядел на маленькую шахматную доску, стоящую поверх рюкзака. Жора «решал» шахматную задачу. Так он сам для себя придумал. Но любопытство и волнение то и дело заставляли его отрывать взгляд от доски и пытливо оглядывать платформу.

«А с другой стороны, что тут такого? — сам себя утешал Жорка. — Может, он девушку ждет?»

Стрелки приближались к роковой отметке, напряжение на платформе, словно окутанной невидимой сетью взглядов, мыслей, эмоций, все больше накалялось, Жоре даже стало казаться, что температура воздуха повысилась. Он то и дело дергал ворот спортивного свитера.

Ровно в семнадцать часов на вокзал прибыла электричка из Белоострова, жиденький поток пассажиров потянулся из вагонов.

— Добрый вечер. Я от Анны Ивановны с поклоном, — услышал полковник тихий приятный голос и, резко обернувшись, увидел перед собой Пифагора.

— Приветствую, Валерий Эммануилович, — подхватив Пифагора под руку, не менее вежливо и любезно ответил полковник.

— Простите, мне кажется, произошла ошибка, — тут же поменял тон Пифагор, стараясь выбраться из рук полковника.

— Никакой ошибки, Валерий Эммануилович. Неужели вы меня не припоминаете? А ведь мы с вами встречались лет этак двадцать назад.

— Простите, но вы ошиблись, — останавливаясь посреди платформы, категорично возразил Пифагор.

Но сотрудники уголовного розыска уже стекались к ним со всех сторон, оттесняя их от спешащих к выходу с вокзала пассажиров.

Когда ровно в пять часов электричка из Белоострова остановилась возле платформы, Жорка совсем забыл о маскировке, а вместо этого азартно, с горящими сыщицким задором глазами стал просеивать толпу, потянувшуюся на перрон, и все равно едва не пропустил Пифагора, а заметил его лишь, когда полковник прихватил под ручку какого-то гражданина. Гражданин стал выворачиваться, что-то настойчиво втолковывая полковнику, и Жорка с безмерным удивлением узнал в нем… Алексея Николаевича, того самого, с собачкой, что утром у Никольского выслеживал!

— Так, где ты его откопал, ухажера этого? — спеша по перрону, вслед за задержанным к служебным машинам, нервно переспрашивал капитан Бирюков.

— Ну, я же вам говорю. Бывшая соседка рассказала. А вчера с утра я специально ездил следить за ним. — В третий раз втолковывал капитану свою историю Жора.

— А мне почему не доложил?

— А что докладывать? Я же только адрес и фамилию успел выяснить, а какой с этого толк, у нее куча знакомых и коллег, мы же всех не задерживаем.

— Ладно. Значит, как его зовут?

— Селезнев Алексей Николаевич. Проживает на Римского-Корсакова, дом… Забыл. Но у меня записан и дом, и квартира.

— Ох, Тарасов, быть тебе в угро после окончания университета, лично на тебя заявку составлю, чтобы к нам распределили, и попробуй отвертеться, — пригрозил капитан, без всякой шутливости, и Жорка, спешащий за ним по пятам, расплылся в довольной улыбке.

Капитан, насколько успел заметить Жорка, трепаться не любил, а значит, точно его к себе заберет!

— Присаживайтесь, Валерий Эммануилович, — пригласил полковник Беляев входящего в кабинет Пифагора.

— Благодарю вас, но вынужден настаивать, чтобы этот бессмысленный фарс закончился. Я, кажется, ясно и четко заявил, что моя фамилия не Константинов, меня зовут не Валерий Эммануилович. И, кстати, вот мои документы, — доставая из внутреннего кармана пиджака паспорт, сердито заявил задержанный.

— Паспорт. Ну, надо же. Селезнев Алексей Николаевич, — раскрывая документ, прочитал полковник. — Что ж, любопытно. Сергей Владимирович, передайте паспорт на экспертизу. И пригласите криминалиста, надо снять отпечатки пальцев у гражданина Селезнева для установления его личности. А стоит ли, Валерий Эммануилович? — обернулся к задержанному полковник. — Может, мы избавим друг друга от этой ненужной суеты? К тому же вопрос, по которому вас сюда доставили, возможно, и не стоит таких хлопот.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — нахохлился Селезнев-Константинов.

— Послушайте, Валерий Эммануилович, или если вам больше нравится, Алексей Николаевич, ведь вы же умный человек, опытный, юридически подкованный, так к чему нам эти сложности? Ведь вы же понимаете, что личность мы вашу все равно установим, к чему тратить наше с вами общее время? — почти ласково уговаривал полковник, складывалось ощущение, что он питает к задержанному какие-то особенно теплые чувства.

— Ну, хорошо, предположим, я повторюсь, предположим, я был бы тем человеком, за кого вы меня принимаете, — словно через силу, после длительного раздумья, проговорил Селезнев-Константинов. — Что вам от меня нужно?

— Ну, вот, приятно иметь дело с умным человеком, — улыбнулся полковник. — Так вот, вы нам понадобились в связи с расследованием обстоятельств гибели Геннадия Олеговича Полушевича. Знаком вам такой?

— Нет, — ровным голосом ответил задержанный.

— Что ж, вполне возможно, вы не успели с ним близко познакомиться, но! Двадцать седьмого апреля вы встречались с ним на Финляндском вокзале. Вот его фото, вот ваша телеграмма. Припоминаете?

— Прежде чем мы перейдем к моим воспоминаниям, я бы хотел понять, что случилось с молодым человеком и какие ко мне в этой связи могут быть вопросы? — не спеша брать в руки фото, спросил осторожный Алексей Николаевич.

— Рано утром двадцать восьмого апреля тело гражданина Полушевича было выловлено из Невы. Явных следов насильственной смерти на теле обнаружено не было, в данный момент ведется проверка обстоятельств его гибели, — пояснил полковник.

Жора, которому разрешили присутствовать на допросе, очень волновался в своем углу, боясь, как бы полковник не сообщил преступнику лишней информации и как бы этот самый преступник не выкрутился из крепкой хватки правосудия.

— Ну, хорошо, давайте побеседуем. Предположим, что я действительно встречался с неким молодым человеком на вокзале именно двадцать седьмого числа.

— Зачем он просил вас о встрече?

— Ну, скажем так, у меня есть кое-какие сбережения, и иногда я помогаю людям, остро нуждающимся в средствах. Одалживаю деньги, так сказать.

— А не боитесь, что не вернут? — встрял не к месту в разговор Саня Шубин, за что полковник одарил его таким многообещающим взглядом, что Саня мгновенно замолк, покрывшись нездоровыми красными пятнами. А капитан Бирюков показал ему вдобавок увесистый кулак, обещая нагоняй со своей стороны.

— Я имею дело только с порядочными людьми, которые обращаются ко мне по рекомендации, — тем не менее удостоил Саню ответом задержанный.

— Значит, Полушевич к вам тоже обратился по рекомендации?

— Совершенно верно.

— Могу я поинтересоваться, кто именно рекомендовал ему обратиться к вам?

— Этот человек не имеет к интересующей вас истории никакого отношения.

— Хорошо, — не стал настаивать полковник. — Значит, Геннадий Полушевич хотел занять у вас денег?

— Да.

— О какой сумме шла речь?

— О достаточно крупной, — дал очередной размытый ответ Селезнев-Константинов, но, взглянув на полковника, добавил: — Он хотел занять десять тысяч.

— Немаленькая сумма, неужели вы были готовы ссудить ее без залога? — с сомнением уточнил полковник.

— Нет. Такую сумму я могу ссудить только под залог.

— И он его принес?

— Да.

— Значит, деньги вы Полушевичу одолжили? — Каждое слово из задержанного приходилось тянуть клещами.

— Нет.

— Почему же?

— Меня не устроил его залог.

— Он был не достаточно солидным? — в очередной раз уточнил полковник и, взглянув на задержанного, горячо добавил: — Послушайте, Константинов или Селезнев, как вам больше нравится? Мне надоело вытаскивать из вас каждое слово, коли вы уж начали разговор, так будьте откровенны и извольте изложить всю историю без понуканий, или мы пойдем по пути установления вашей сомнительной личности, и уж как минимум подделку документов я вам точно обещаю. А теперь я слушаю, — последняя фраза прозвучала резко и требовательно, как приказ. И, кажется, подействовала.

— Ну, хорошо, — поджав губы, согласился Пифагор. — Я расскажу. Я не знал этого человека, Полушевича. Он назначил встречу, я приехал, он попросил денег взаймы и показал мне залог. Я узнал эту вещь и отказался ссужать ему деньги. Он кипятился, настаивал, объяснял ситуацию, в которую попал, но помочь ему я не мог, а другого залога у него не было.

— Что это был за залог?

— Старинный перстень с крупным голубым карбункулом. Очень ценный.

— Почему же вы отказались его взять?

— История долгая, — откидываясь на спинку стула, проговорил Пифагор, а после секундной паузы, словно решившись на что-то, продолжил: — Но уж коли у нас с вами пошел такой откровенный разговор, я расскажу вам ее. Пожалуй, расскажу.

— Мой отец был кадровым военным, еще до войны был у него старший товарищ и командир генерал Щербатов. До войны мы жили в одном доме, дружили семьями. Был у Щербатовых сын Николай, постарше меня, дружили мы с ним, точнее, был он мне вроде старшего брата, опекал, защищал, уму-разуму учил.

Семья моего друга происходила из старинного дворянского рода графов Щербатовых, сейчас об этом модно сообщать тихим шепотом по секрету. А в те времена за такое родство могли без разговоров к стенке поставить, но Николай мне доверился. Однажды я был у него в гостях и увидел старинную шкатулку, большая такая, серебряная, с яркими эмалевыми медальонами. Николай показал мне ее, а потом нажал на скрытую пружину, верхний медальон на шкатулке открылся, как крышечка, а под ним оказался тайник. В нем лежал большой старинный перстень с огромным голубым камнем. Даже я, будучи тогда мальчишкой несмышленым, понял, что перстень очень старинный. Николай тогда рассказал, что перстень принадлежал его прапрапрабабке княгине Голициной. Той самой, с которой Пушкин писал Пиковую даму. В повести Пушкин все выдумал, точнее, выдумал про три карты, а секрет старой княгини был не в картах, а в этом самом перстне. Его княгине подарил известный в ту пору в Европе авантюрист и алхимик Сен-Жермен. По словам Николая, перстень приносил удачу, в том числе в карточной игре, но использовать его можно было не более трех раз. Княгине это удалось, а вот прочие, кто пытался им воспользоваться, ее любовники, внук, кузен, не справились с искушением и трагически погибли. Каждый раз княгиня возвращала себе перстень, снимая его с мертвой руки.

Легенда произвела на меня сильное впечатление, и я ее запомнил.

Мой отец прошел всю войну. Имел звание Героя, и ордена, медали, был дважды ранен, последний раз под Берлином в конце войны, но вернулся живым. Отец Николая был уже в возрасте и в Великой Отечественной не участвовал. Николай тоже был военным, ушел на фронт в первые дни войны, а перед уходом на фронт всю семью в эвакуацию отправил, родителей и жену с сыном, но их состав разбомбили, они погибли, а моя семья уцелела. И вот когда Николай с фронта вернулся, мы его очень поддерживали. Отец его к себе в штаб фронта перевел, мать опекала, как родного, пока он жену свою вторую не встретил.

Редкая была красавица, артистка, в опере пела. Голос был волшебный. Николай с ней ожил. В этот период мы с ним меньше общались, оба взрослые люди, у каждого своя жизнь, заботы, виделись по праздникам. А потом отца арестовали, обвинили в шпионаже, в предательстве и расстреляли. Этот ужас обрушился на нас с матерью страшным кошмаром. Сообразить ничего не успели. Мать тоже арестовали и сослали в лагерь. А меня погнали с работы, с квартиры, из перспективного ученого, счастливого сына, успешного человека я в одночасье превратился в бездомного, безработного сироту. Мне некуда было пойти, и вот тут Николай мне здорово помог. Поселил у себя. Помог с работой. Устроил разнорабочим в театр, не бог весть что, после научного сотрудника университета, но для меня в той ситуации и это было счастьем, а потом выбил для меня комнату.

А вскоре в семье моего друга произошла трагедия. В театре оперы и балета была премьера «Пиковой дамы» Чайковского, Анна Щербатова исполняла главную партию. Успех был грандиозный. Николай сидел в первом ряду с огромным букетом и влюбленными глазами смотрел на Аню. А после спектакля ее убили в собственной грим-уборной, она даже костюм снять не успела.

Но самым ужасным оказалось то, что сделал это Николай. Он страстно мечтал о детях, но у них с Анной все не получалось, и вдруг он узнал, что за годы их совместной жизни втайне от него она сделала несколько абортов. Для него это было предательством, убийство. Убийство его детей. Он не смог простить ее. К тому же незадолго до этой трагедии он встретил другую женщину. Балерину. Она служила в том же театре, что его жена. Девушка ждала от Николая ребенка. Все совпало странным образом, и беременность его возлюбленной, и известие о страшном предательстве жены. Мне кажется, у него случилось временное помешательство, к тому же незадолго до убийства он подарил жене тот самый перстень, зачем, понятия не имею. Она носила его, практически не снимая. Он был на ней в момент убийства, а потом пропал, и именно он помог милиции раскрыть это убийство.

Когда все это случилось, мне разрешили свидание с Николаем. К уголовным преступникам наш закон был снисходителен. Он рассказал мне все и попросил не бросать его возлюбленную и их ребенка. Николая расстреляли. А я познакомился с Машей. Она была удивительной девушкой с невероятными искрящимися глазами, — тепло улыбнувшись, проговорил Пифагор. — Мы познакомились, я стал навещать ее, помогал чем мог. Вскоре у нее родилась дочка. Даже сейчас тяжело одной поставить на ноги ребенка, а в те годы это было почти подвигом. Маша отказывалась брать деньги, но я все же сумел убедить ее, что это средства, оставленные мне для них Николаем, и хотя она так и не сумела его простить, и даже Светлане не рассказывала об отце, деньги все же брала. Замуж Маша так и не вышла, думаю, не смогла справиться с потрясением от поступка Николая. Хотя я знаю, что за ней многие ухаживали. Виделись мы нечасто, раза четыре в год. Дни рождения, Новый год и Восьмое марта. Перстень и шкатулка все эти годы хранились у нее. Время шло, девочка выросла и вышла замуж. Мы общались все реже, зятя Маши Решетниковой я никогда не видел, да и к чему мне это?

— Решетниковой? Марии Решетниковой, тещи Геннадия Полушевича? — не выдержав, воскликнул полковник.

— Вот именно. Представьте мое удивление, когда, придя на встречу с незнакомым молодым человеком, я вдруг увидел тот самый перстень. Ему я отказал, а сам позвонил Маше и между делом поинтересовался, кто у нее зять и что случилось с перстнем Николая. Но с самим молодым человеком я больше не встречался. И более того, на следующие сутки имею твердое алиби, — последнее заявление было сделано сухим, неприятным тоном. — В какое время погиб молодой человек?

— Около трех ночи.

— Трех ночи? — растерянно повторил Пифагор. — Увы, боюсь, что на это время мое алиби не столь безупречно. — Озадаченно потер он лоб. — Но в любом случае вы знаете, что я к убийствам не имею никакого отношения, — неожиданно взглянув в глаза полковнику, заявил подпольный ростовщик.

— Знаю, что не имели, — усмехнулся краем губ полковник, подчеркнув слова «не имели». — А скажите мне лучше, почему вы все же отказались принять перстень в виде залога? Неужели только из-за сентиментальной памяти о друге?

— О Николае? Конечно, нет. Столько лет прошло, какие уж тут сантименты? Но, мне кажется, я достаточно ясно объяснил свои мотивы. Я бы не взял этот перстень, даже если бы нашел его на тротуаре. Я бы не принял его даже в качестве подарка. Это по молодости лет история перстня показалась мне этакой забавной и сказочкой, а прожитые годы убедили меня в том, что окружающий нас мир гораздо сложнее, чем объясняют нам учебники, и наука не так уж всемогуща, как пытаются нам доказать современные Коперники и Ньютоны. Нет. Я бы никогда не взял этот перстень. Он проклят.

Жорка, сидящий в сторонке за спиной Пифагора, разочарованно покрутил пальцем у виска. Может, этот тип в молодости и был тайным гением криминального мира. Но к старости крыша у него явно поехала, а мозги подраскисли. Тоже мне, сказочник. Перстень Пиковой дамы! Три карты! Проклятие. Вот ведь бред. Но Пифагор словно почувствовал идущую от Жорки волну недоверия и насмешки.

— Понимаю, вам мои слова кажутся старческим бредом, но на всякий случай уточните, сколько раз ваш Полушевич воспользовался перстнем?

— По словам его жены, он трижды выигрывал, причем очень большие суммы, после чего обещал завязать и не сдержал слова. Играя в четвертый раз, он спустил весь выигрыш, а в пятый раз проиграл машину и все их сбережения.

— Ну вот, — взмахнул рукой Пифагор. — А в шестой раз его убили. А проклятия никакого нет. Это совпадение, — с сардонической насмешкой заметил он.

— Проклятие к делу не пришьешь, — прервал его веселье полковник. — Скажите, какие отношения были у Марии Решетниковой с зятем?

— Как я уже вам рассказывал, виделись мы нечасто и близких доверительных отношений между нами не было. Она никогда не жаловалась на зятя, но из отдельных ее замечаний у меня создалось впечатление, что зятем Маша недовольна. При этом лично у меня сложилось впечатление, что Свете с мужем очень повезло. А что касается самой Маши… знаете, мне, кажется, рана, которую ей нанес Николай, до сих пор не зажила. Она искренне любила его, верила ему, считала его самым замечательным, добрым, порядочным человеком на свете. Ну, а как же? Дважды Герой войны, боевой офицер, полковник, красавец, умница, образованный, интеллигентный. Идеальный мужчина. И вдруг убийство? Он задушил жену шнуром. Маша с Аней служили в одном театре. Она знала все подробности убийства, но ей и в страшном сне не могло присниться, что это сделал человек, которого она любит, который ее обнимает, целует, от которого она ждет ребенка. Для нее это был ужасный шок. Я думаю, если бы это было возможно, она бы избавилась от ребенка, не стала бы рожать от убийцы. Но срок был уже большой. Да и аборты в то время были запрещены. И вот с этой раной она жила всю жизнь, и свое недоверие к мужчинам, лекало своей жизни, если так можно выразиться, она перенесла на дочь.

— Что вы имеете в виду?

— Ну, дело было не конкретно в этом молодом человеке. Выбери Светлана другого кандидата, Маша бы не одобряла его. Она всегда будет уверена, что рано или поздно муж Светланы предаст ее, или совершит преступление, или сделает еще что-то плохое. Это стереотип ее мышления, и он никогда не изменится. На месте Светланы я не стал бы съезжаться с матерью. Молодым надо жить отдельно, тогда их семейная жизнь имеет шансы сложиться счастливо, — закончил задумчиво Пифагор.

— А у вас есть дети? — неожиданно поинтересовался полковник.

— Да, дочь. Она еще очень молода, я поздно создал семью, — тепло улыбнувшись, проговорил Пифагор. — Хорошая девочка, в следующем году оканчивает школу при консерватории. Пианистка.

— Ну что, товарищи, версия Пифагора отпадает. Думаю, с этим согласны все? — обращаясь к сидящим вокруг стола сотрудникам, проговорил полковник.

— Да уж, старикан, кажется, ни при чем, — кивнул Саня Шубин.

— Что у нас остается?

— Умышленное убийство, убийство непреднамеренное, несчастный случай и суицид, — оптимистично перечислил капитан Бирюков.

— Да, скверно, что до сих пор ни одна версия не отпала, — мрачно согласился полковник. — А что у нас с подозреваемыми?

— «Карточный клуб», бывшие ухажеры Светланы Полушевич, поклонник Марии Ивановны Решетниковой, бывший чемпион по плаванию. В принципе это могло быть обычное ограбление, если предположить, что на момент убийства перстень был на покойном Полушевиче. Судя по словам Пифагора, вещь была весьма и весьма ценная и заметная.

— А кстати, почему до сих пор нет ясности с этим проклятым перстнем, где он?

— Действительно, — нахмурился капитан, — еще в начале следствия я спрашивал у Решетниковой о перстне, она сказала, что с ним все в порядке, он у нее в шкатулке, но сам я это не проверил!

— Плохо, Сергей Владимирович, очень плохо. Это важная улика, — попенял полковник, — а у нас до сих пор нет с ней ясности.

— Извините, Иван Осипович, сегодня же разберусь с этим вопросом.

— Ну вот и хорошо. А теперь за работу. А вы, Тарасов, молодец. Повезло вам товарищи со стажером, — одобрительно высказался полковник напоследок.

— Ну, товарищ стажер, — входя в кабинет и усаживаясь на рабочее место, проговорил Саня Шубин, — какие ваши мысли — идеи по поводу дальнейших разыскных действий?

— А при чем тут я, — не растерялся Жора, — мое дело солдатское, как начальство прикажет, так и будем действовать. — Похвала полковника и обещание капитана Бирюкова забрать его к себе в отдел после распределения придали Жорке уверенности в себе, и теперь шуточки Шубина так его не раздражали, он и сам пошутить умеет. Тоже мне, Геннадий Хазанов нашелся.

— Серега, ты смотри, какой у нашего стажера звонкий голос прорезался! — скрывая обиду, воскликнул Саня, не ожидавший такого отпора.

— Да ладно вам обоим, — отмахнулся капитан, — а ты, Сань, сам напросился. Так что нечего пузыриться. Все! — повысил он голос, видя горячее Санино желание поквитаться со стажером. — Закончили. Давайте по делу. Сань, ты, как было запланировано, занимаешься картежниками, а мы с Жорой проверим личности ухажеров Светланы Полушевич и поклонника ее мамаши. А сейчас по домам. Жора, завтра без опозданий.

Глава 18

4 мая 1983 г. Ленинград

— Вот что, Жор, мы с тобой первым делом сделаем, выясним, где находится перстень. Не знаю, почему, но все в этой истории вертится вокруг него.

— Сергей Владимирович, вы же не верите во всю эту ерунду о проклятии и прочей чепухе? — с сомнением уточнил Жора.

— Нет, конечно. Но Геннадий Полушевич в эту легенду поверил, и, возможно, не без участия тещи. Ох, чувствую, что почтенная Мария Ивановна приложила руку к гибели зятя. Вот только удастся ли нам это доказать?

— А картежники?

— На мой взгляд, слишком уж это очевидно. Словно нам их специально подсунули. Карточные игры, тысячные проигрыши, азарт… Но проверить, безусловно, стоит, часто самая очевидная версия и есть единственно верная. Жизнь не так уж и замысловата, и штампы в ней зачастую срабатывают.

— Перстень? Не понимаю, что вы прицепились к этой безделице? — раздраженно дернула худенькими плечиками Мария Ивановна.

Сегодня на ней было светлое бежевое платье модного фасона с игривым пестрым платочком на шее, смотрелась Мария Ивановна в нем очень элегантно и даже аристократично. Например, Жорина мама по дому в таких нарядах никогда не ходила.

— Какое отношение перстень имеет к моему зятю? И вообще, мне кажется, товарищ следователь, что беспокоить семью, когда у нас только вчера были похороны, бестактно.

— Я не следователь, а оперуполномоченный. Но в остальном я совершенно с вами согласен. И если бы не крайняя надобность, ни за что бы не стал вас тревожить, — разливался соловьем Сергей Владимирович.

Мария Ивановна поджала губы и, сделав приглашающий жест, прошествовала в гостиную.

— Присядьте, я сейчас.

— А платье у старухи не очень и траурное. В таком скорее уж в театр или на танцы, — шепнул капитану на ухо Жора, которому Мария Ивановна страшно не понравилась. Вздорная, избалованная каракатица, еще и графиню из себя строит.

— Вот, извольте, — ставя перед капитаном на стол шкатулку, похоже, ту самую, которую описывал вчера Пифагор, проговорила Мария Ивановна.

Она незаметно нажала куда-то, и верхний овальный медальон с Венерой и Амуром открылся.

— Хм, — заглянув внутрь, нахмурилась Мария Ивановна. — Перстня нет.

— Позвольте? — оттеснил ее капитан. — А когда вы в последний раз его видели?

— Не помню. Может, месяц, может, два назад. Я не проверяю его ежедневно. И вообще эта старинная вещь, громоздкая, на палец его не наденешь, так что привычки его регулярно доставать у меня не было.

— Разумеется, конечно, — закивал капитан. — Но, помнится при нашей первой встрече я уже задавал вам вопрос о перстне, объяснял, что ваш зять, услышав, как вы рассказывали внучке семейное предание о перстне, позаимствовал его для карточной игры. Тогда вы заверили меня, что перстень на месте.

— Я не помню ничего подобного, — захлопывая шкатулку, категорично заявила Мария Ивановна.

— Странно. Мы беседовали с вами, сидя вот на этом самом диване, и вы ответили на мой вопрос вполне конкретно.

— Возможно, тогда я была в шоке от происшедшего и плохо понимала, о чем идет речь, — берясь за шкатулку, ответила Мария Ивановна.

— У меня такого впечатления не сложилось, — не сдавался капитан. И Жора его настойчивостью даже немного восхищался. — Вы выглядели абсолютно спокойной, искренне признались мне, что зятя не любили и даже радовались, что теперь ваша дочь сможет составить хорошую партию.

Мария Ивановна смотрела на капитана в упор, ее большие выразительные глаза метали в него громы и молнии, а на лице было написано страстное желание треснуть гостя шкатулкой по голове. Это как минимум. Но Мария Ивановна сумела справиться с эмоциями, и голос ее, когда она заговорила, прозвучал весьма сдержанно:

— Вы говорите ерунду. Возможно, я и не была в восторге от выбора дочери, но всегда с уважением относилась к Геннадию Олеговичу. И я искренне сожалею о его безвременной кончине.

— Мария Ивановна, наша с вами беседа нигде не запротоколирована, никуда не представлена и не подшита, но мы оба знаем, о чем именно шла тогда речь. Мы оба в ней участвовали, вы и я, — мягко, но четко проговорил капитан. — Не унижайте себя и меня этими бессмысленными увертками. Не стоит.

Жорка капитану за его выдержку был готов аплодировать, лично он в душе своей уже рвался в бой с криками: «Как вам врать не стыдно, старая женщина, какой пример внучке подаете!» — и прочее в том же роде. По сути, бессмысленное сотрясание воздуха. А от вкрадчивых, тихих слов капитана Решетникова залилась ярким стыдливым румянцем. Есть, значит, совесть!

— Возможно, я тогда просто не придала вашим словам значения.

— Ясно. Что ж, благодарю вас за помощь и еще раз извините за беспокойство, — вежливо попрощался капитан.

Жорка только буркнул что-то невразумительное.

— Итак, Георгий, перстня у Решетниковой нет, — выходя из наполненного аммиачными парами подъезда на свежий весенний воздух, проговорил капитан. — Уже кое-что. Надо бы нам получить точное описание этого перстня. Давай поступим так, поезжай к Пифагору, точнее, к гражданину «Селезневу», как он теперь себя величает, и попроси его составить подробное описание этого перстня, пусть нарисует его. Думаю, что от него в этом вопросе будет больше толку, чем от гражданки Решетниковой. А я займусь поклонниками Светланы Полушевич. Идет?

— Да. То есть так точно.

Весь день Саня Шубин носился по городу, собирая сведения о членах карточного клуба. И даже встретился с генерал-майором в отставке Скворцовым, как наиболее надежным из всей компании. Правда, ради этого пришлось Сане ехать за город, генерал на майские праздники уехал с семьей на дачу.

— Значит, утонул? — потирая крупный квадратный подбородок, проговорил генерал. — Ну, надо же. Я вашего молодого человека видел дважды, он произвел на меня хорошее впечатление. Воспитанный, выдержанный. Везло ему фантастически. Я-то сразу смекнул, что надо карты сбрасывать, такое везение — вещь не случайная. А вот Вадим Свистунов и Карен — те сцепились с ним, да, как я слышал, он их почти догола раздел.

— Да, первые три раза Полушевичу везло, а в четвертый раз он проиграл все, что выиграл раньше. А в пятый — все, что имел.

— Ничего себе. Значит, не выдержали нервишки, — покивал лысой шишковатой головой генерал.

— Полной уверенности у нас в этом нет, — нехотя сообщил Саня. — Накануне гибели он активно искал деньги взаймы, к тому же пытался заложить старинный перстень, которому, по слухам, цены нет. Когда тело вытащили из Невы, перстня на Полушевиче не было.

— Вот оно что, — понимающе кивнул генерал.

— Миша, — выглянула на террасу очень приятная полненькая женщина в толстой вязаной жилетке, — что вы на улице мерзнете? Я самовар поставила, и Варя булочек напекла. Идите чайку попейте, мы вам с молодым человеком мешать не будем.

— Ну, что, не побрезгуете с подозреваемым? — подмигивая Сане, спросил генерал.

— Да что вы, я вовсе…

— Шучу. Идемте чайку попьем и разговор закончим. Знаете, хоть компания наша сложилась давно, но близко мы друг с другом незнакомы, вне карточной игры не общаемся, может, разве что Вадим с Митей. Они приятели, один — художник, второй — скульптор. Еще со студенческих лет знакомы. На мой взгляд, очень приличные ребята. Вадим недавно в каком-то всесоюзном конкурсе победил, получил большой заказ, его-то он вашему Полушевичу и проиграл.

— А у приятеля его откуда деньги?

— Гм, он, видите ли, на кладбище подрабатывает. Памятники делает, надгробия. Нет, вы не подумайте, все официально. У меня недавно товарищ от инсульта умер, так я его семье посоветовал к Мите обратиться. Отличный памятник сделал, и все по квитанции. А так он, конечно, и другими вещами занимается. Серьезными. Но деньги в основном на кладбище зарабатывает, — смущенно пояснил генерал.

— Ясно, спасибо, Михаил Павлович. А вот Карен, он кто такой?

— Карен, вообще-то он человек солидный, в возрасте уже, но как-то так уж повелось… Отчество у него больно заковыристое, и, когда мы познакомились, все путались, получалось неудобно, вот он и предложил просто по имени обращаться.

— Понятно, а кто он по профессии? Чем занимается?

— Вот тут я, пожалуй, затруднюсь. Мы же при приеме в клуб справку с работы не требуем, — улыбнулся генерал. — Но, мне кажется, он то ли настройщик музыкальных инструментов. То ли их реставрацией занимается. С определенностью могу сказать, что-то в этом роде.

— Он очень состоятельный человек?

— Ну, что значит состоятельный? Вы поймите, мы же советские люди, и никто из нас миллионами не ворочает. И признаться, обычно мы играем на небольшие суммы. Так, для интереса. А вот когда появился ваш молодой человек, вот тут всех словно эпидемия азарта охватила. Я даже на себе почувствовал. Но я человек пожилой, калач тертый, смог вовремя остановиться. У Мити тогда с деньгами было напряженно, и то пытался у нас перезанять, а вот Вадим, Карен и еще Зиновий Абрамович, те просто голову потеряли.

— Зиновий Абрамович? Про него вы прежде не упоминали.

— Да? Это наш старейшина. Милейший человек. Интеллигент, большая умница, врач-стоматолог. Точнее, протезист, кажется. Уже к семидесяти, а все еще работает, — с большим уважением отозвался генерал. — Азартен, как мальчишка! Жена его очень наши собрания не одобряет. Даже дома его запирать пробовала. А вообще компания у нас пестрая. Мы вот с Зиновием Абрамовичем уже люди пожилые, Вадим с Митей — молодежь, Александра Федоровича как-то непонятно куда определить, ну а Карен человек средних лет. Ах да. Совсем забыл, у нас же еще Максим Романович имеется. Он, правда, нечасто бывает, но все же. Ему что-то около сорока. Научный работник. Где трудится, точно не скажу. По-моему, в каком-то «ящике». А еще Борис Семенович, этот по торговой части, есть еще Станислав Янович Томский, артист, в Малом драматическом играет. Да вы его, наверное, знаете, известный человек, сейчас на гастролях, а у Бориса Семеновича язва, уже месяца полтора не появлялся. Ну, вот и все. Да вы чай-то пейте и на булочки налегайте, не стесняйтесь, — вспомнил о хозяйских обязанностях генерал. — А сегодня у наших сбор, у Мити в мастерской, так что сходите, полюбопытствуйте. Познакомьтесь. А только мое мнение, никто из них как бы ни проигрался, сколько бы денег ни спустил, ни за что бы на человеческую жизнь не покусился. Мы хоть все и разные, и кроме карт нас ничто не связывает, а все равно, порядочного человека, его сразу видно.

Вот на этот счет у Сани было собственное мнение. А булочки у генерала были и вправду вкусные, с корицей и с изюмом. Пальчики оближешь.

— Да нет, товарищ старший лейтенант. Михаил Павлович, наверное, неправильно меня понял, — суетливо потирал маленькие пухленькие ручки с коротенькими живенькими пальчиками Карен Врамшапухович. Отчество у товарища Заваряна действительно было сложно произносимым. — Я не настройщик, я скорняк, — слегка заикаясь от волнения, объяснял он Сане Шубину. — У меня жена аккомпаниатор, в Ленконцерте работает, у нас в доме несколько инструментов, рояль, скрипка, дочка на ней занимается, виолончель, это сын играет, к нам часто настройщики приходят, а сам я — нет. Сам я скорняк, в меховом ателье на Невском работаю. У меня и характеристика с места работы есть, я победитель социалистического соревнования. У меня и грамоты есть, и вымпел.

— Карен, позвольте без отчества, боюсь, напутаю.

— Конечно, конечно. О чем же речь? — угодливо заулыбался скорняк.

Из чего Саня сделал единственно возможный вывод, что шубы он шьет с большой экономией шкурок, которые соответственно пускает на пошив левых шуб, а еще наверняка шьет на дому для «своих». И вообще мутный тип. А все семейство у него на музыкальных инструментах играет, дети в музыкальной школе учатся.

«Гении малолетние», — неодобрительно подумал Саня.

Его младший брат, например, после школы целыми днями во дворе в футбол гоняет с приятелями своими, пока мать с работы не придет и домой чуть не за ухо затащит, за уроки этого лоботряса еле посадишь, а купи ему пианино? Сколько он на нем раз сыграет? Вот. А тут виолончель, скрипка! Есть в этом что-то ненормальное.

— Вот и хорошо, — сказал Саня вслух, строго поглядывая на скорняка, беседовали они на тесной кухоньке скульпторской мастерской. — А теперь расскажите мне о вашем знакомстве с Геннадием Полушевичем и о том, как вам удалось у него отыграться?

— А какое у нас особенное знакомство было? Никакого. Его Александр Федорович привел, он первые несколько вечеров сидел и больше присматривался, потом играть начал, да так, что у меня рубашка насквозь от его игры промокла! Я даже стал сомневаться, не шулер ли он. В первый же вечер чуть не догола раздел. Ребята подтвердить могут! Даже Зиновий Абрамович, пожилой, уравновешенный человек, и то пострадал.

— А зачем же вы с ним второй раз играть сели, и третий?

— Как зачем? Отыграться хотел, — эмоционально, жестикулируя руками, воскликнул забывшийся скорняк, видимо, воспоминания о размерах проигранной суммы до сих пор щекотали его нервы. — Мы обычно на такие большие суммы не играем, так, по маленькой, а тут! И потом, всем известно, везение рано или поздно кончается. А мастерства у него не было, едва карты в руках держать научился.

— И, в конце концов, вы отыгрались?

— Да! Мальчишка совсем зарвался, такие суммы на кон ставить стал, у меня, верите ли, лысина на макушке дыбом встала. А чем закончилось? Все спустил. Вчистую. Пешком домой ушел!

— А кому, кстати, досталась машина Полушевича?

— Мне. Нет, мне она, конечно, не нужна, у меня своя есть, но проиграл — плати. Ребята деньги взяли, а я уж ладно, согласился на машину. У меня знакомые ребята есть, они как раз собирались машину покупать, ну, вот я и подумал… — снова сдуваясь и теряя уверенность в себе, закончил скорняк.

— Так, так. Проверим. Где сейчас находится машина Полушевича?

— В гараже у знакомых. Мы же не успели ее переоформить. Он просил подождать неделю, обещал достать деньги, чтобы выкупить ее, я согласился. К чему мне хлопоты с продажей чужой машины?

— И я так думаю, — сухо ухмыльнулся Саня. — Ну, а когда вы видели Полушевича в последний раз?

— Когда я его видел? Сейчас соображу, — натужно морщил лоб Карен Врамшапухович. — Он заходил к нам, ну, в смысле, сюда в мастерскую, двадцать седьмого вечером. Просил меня подождать с деньгами, говорил, что ему обещали на днях такую сумму. А еще хотел отыграться. Но мы знали, что денег у него нет, а в долг мы не играем.

— Скажите, а перстень он вам не предлагал в качестве залога или на кон поставить. Старинный такой, с голубым камнем?

— Нет. Перстень не предлагал. Нет, — энергично качал головой скорняк.

— Хорошо, пока можете быть свободны, а сюда пригласите Зиновия Абрамовича, неудобно задерживать пожилого человека, — распорядился Саня Шубин.

— Добрый вечер, молодой человек. — Зиновий Абрамович был полной и законченной противоположностью товарища Заваряна. Заварян был невысокий, кругленький, смуглый и лысоватый, а Зиновий Абрамович — высокий, худой, с кудрявой, немного смахивающей на распушившийся веник, головой. У скорняка были маленькие хитрые, прячущиеся за густыми низкими бровями глазки, а у Зиновия Абрамовича глаза были большие, печальные, слегка слезящиеся, как у старой больной собаки, а точнее, как у бассета. Есть такая порода собак, у Саниного приятеля такой живет, очень редкая, ценная порода. И взгляд у нее, как у Зиновия Абрамовича, или наоборот?

— Присаживайтесь, гражданин. Как ваша фамилия?

— Гуревич. Зиновий Абрамович Гуревич. Ветеран труда. У меня и удостоверение имеется. Я честный труженик, а не авантюрист.

— Никто в этом и не сомневается, — успокоил его Саня, продолжая рассматривать узловатые руки дантиста с сильными цепкими пальцами. Такими пальцами, наверное, можно зубы без клещей рвать. Зацепил и дерг. Такими руками вполне можно человека задушить. Да, но Полушевича никто не душил, даже явных следов борьбы эксперты не обнаружили. А смог бы Зиновий Абрамович толкнуть его в Неву? А что, старичок безобидный, Полушевич от него подвоха не ждал, стоял, допустим, у парапета, дышал воздухом. А тут его ра-аз, за лодыжки и кувырк в реку, а там течение, а может, он еще о воду в момент падения ударился.

«Так что ветерана труда мы пока со счетов сбрасывать не будем», — решил Саня и продолжил допрос:

— Расскажите мне о вашем знакомстве с Геннадием Полушевичем, — попросил Саня.

— А что ж тут, собственно, рассказывать? — нервно дергая подбородком, проговорил Зиновий Абрамович. — Его привел Александр Федорович. Представил как своего знакомого. Сразу он играть не стал, а когда вступил в игру, начал выигрывать. Как-то прямо-таки невероятно, фантастически выигрывать! — При этих словах в мутноватых, слезящихся глазах дантиста зажглись сатанинские огоньки. — Это было невероятно, как в каком-то кино. Он выигрывал, поднимал ставки, снова выигрывал, снова поднимал, а мы, как цирковые кролики, послушно вынимали деньги из карманов. Лично у меня на покрытие проигрыша не хватило, пришлось писать расписку, — обиженно сообщил Зиновий Абрамович. — Он обчистил нас как профессиональный шулер! Ему шла такая карта! — От воспоминаний о феноменальной везучести Геннадия Полушевича у Зиновия Абрамовича на лбу выступил крупный пот, который он нервно промокал большим клетчатым платком. — Дома был грандиозный скандал. Я хотел скрыть от жены, но Таточка всегда все узнает. Боже, что было! Но заплатить долг все равно пришлось. Я бы, наверное, не удержался и на другой день сел отыгрываться, но жена меня одного не отпустила. Так что я просто отдал деньги, и мы ушли.

— А дальше? Ведь Полушевич появлялся в вашем клубе еще несколько раз.

— Ах да. Ну, конечно. Когда он играл в третий раз, я все же смог прийти и снова проиграл. Это было подобно наваждению. Но вот зато в третий раз, — повеселел и оживился Зиновий Абрамович, — я полностью отыгрался, и даже был в плюсе! Ну, а потом он больше не играл, у него не было денег. Он просто зашел ненадолго, извинился перед Кареном, тому достался в залог его автомобиль, обещал в ближайшее время достать денег. Посидел немного и ушел. Это все.

— А вы долго играли в тот вечер?

— Нет. Признаться после недавних стрессов, связанных с этим молодым человеком, игра нам показалась пресной, и мы быстро разошлись.

Дантиста Саня до поры до времени отпустил, впрочем, вся эта компания вызывала у него одинаковую степень недоверия.

«Жулье, стяжатели и шулеры», — вот что думал о них Саня.

Приятели художники, точнее, художник и скульптор, мнения его не изменили. Оба в джинсах, у одного даже куртка джинсовая. Оба такие из себя раскрепощенные, вальяжные, раскованные, люди искусства, как же! А при этом очень даже спортивные ребята, высокие, крепкие, и хотя в отличие от скорняка и дантиста они никакого трепета перед Саней не демонстрировали, ну, так это от молодости и глупости, и от излишней самоуверенности, а не от большого ума.

Твердого алиби у них, как и у прочей компании, не было.

«А может, они Полушевича коллективно утопили?» — размышлял Саня, идя к метро. Хотя Жоркин свидетель говорит, что видел одного парня. А что, если этот парень не топил Полушевича, а наоборот, увидел тело в реке и хотел спасти, не вышло, и он вылез на берег и побежал домой?

А что, версия. Найти бы этого парнишку. Может, по радио дать объявление? Нет, глупо, а вдруг это все же был убийца? Если это был убийца, тогда Заварян и дантист вне подозрений, на молодого спортивного парня ни один из них не тянет. Тогда художник, скульптор и чокнутый математик, есть в нем все же что-то ненормальное. Особенно оно проявляется, когда речь о картах заходит.

Глава 19

20 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

— В общем, все запуталось. Во-первых, Гордеева. По словам ее приятеля Пахомова, ее столкнули с эскалатора намеренно, и в принципе я склонен ему доверять. Он здоровый, крепкий мужик, спортсмен, каскадер, с нервами и фантазией у него все в пределах нормы, придумать такую историю он не мог. Толик Жуков сейчас в Торговом комплексе опрашивает свидетелей. К тому же я запросил видеозаписи со всех камер, которые установлены в этом атриуме, будем надеяться, что момент падения Гордеевой попал на видео. Дальше этот звонок от неизвестного с требованием отдать ему фамильную ценность Гордеевой, которую она одалживала покойному Колесникову и которая до сих пор у него. В смысле, у него в квартире. Мать Гордеевой и ее отец сейчас не в том состоянии, чтобы с ними что-то обсуждать, но я разговаривал с ее сводной сестрой Ириной Полушевич, так вот…

— Погоди, как ты сказал? — перебил Никиту Александровича полковник.

— Со сводной сестрой.

— Нет. Фамилия как?

— Полушевич.

— Полушевич… Полушевич… Что-то знакомое показалось. Ладно, давай дальше.

— Короче, похоже, речь идет о фамильном перстне. Он перешел к ним от деда. А его семья была в родстве или происходила, я уж признаться не углублялся, от княгини Голициной, той самой, что у Пушкина была Пиковой дамой. А вообще перстню чуть не тысяча лет. Так вот, по словам Полушевич, несколько дней назад она обнаружила пропажу перстня и сразу поняла, что его взяла сестра, больше он никому не нужен, дорогой, очень громоздкий и проклятый.

— Что?

— Проклятие на нем лежит, и вся семья в это верит, — усмехнулся капитан. — Она разговаривала с Ксенией, и та сказала, что одолжила перстень знакомому, но обещала на днях вернуть. Думаю, речь шла о Колесникове.

— С этим ясно, но зачем Гордеевой понадобилось одалживать кому-то этот перстень? Я понимаю, подарить, продать, я не знаю, заложить, но в чем смысл одалживания, он хотел им перед кем-то похвастаться?

— Да нет. В том-то и дело, — снова придав лицу полное скептицизма выражение, проговорил капитан. — По словам все той же Ирины Полушевич, перстень этот приносит удачу, особенно в игре, особенно в карточной. Пушкин о перстне не знал, поэтому в повести придумал какой-то фокус с картами, а на самом деле все дело в перстне. Так вот, его можно надеть не более трех раз, если наденешь четвертый, все, кранты, потеряешь все, что выиграл, а если и тут не остановишься, погибнешь. Поэтому к перстню никто старается не прикасаться, и вообще не очень им дорожат. Но все же хранят, как память о предках, — видя странное выражение на лице полковника, продолжал торопливо объяснять капитан. — Чушь, конечно, но сама Полушевич в это верит.

— Погоди… погоди… Перстень Пиковой дамы, а фамилия, ты говоришь, Полушевич? — снова перебил его полковник. — Вспомнил! В восьмидесятых, я еще стажером был, мое первое дело! Убийство Полушевича. Его в Неву скинули, там тоже был перстень! И дело все вокруг перстня крутилось! — обрадованно проговорил полковник. — Как говоришь, зовут мать этой Полушевич?

— Светлана Николаевна.

— Точно! И перстень там был, и карты, и выигрыш, и проигрыш. Отец этой Ирины стащил у ее бабки, своей тещи, этот перстень и выиграл. Какие-то сумасшедшие по тем временам деньги. Потом проиграл, пытался отыграться, и в итоге его из Невы выловили!

«Ну, ты подумай, во как жизнь сюжет закрутила? А я уже и забыл о том деле», — положив щеку на ладонь, углубился в воспоминания полковник.

— Так вы думаете, что эти дела как-то связаны? — с сомнением уточнил капитан.

— Да нет. Вряд ли. Единственное, что их объединяет, это перстень. А кстати, вы нашли того, кто требовал у Гордеевой этот перстень?

— Захар Игнатов этим вопросом сейчас занимается. Судя по всему, действовал какой-то дилетант. Думаю, Гордеева права, Илья Колесников проболтался кому-то о перстне, вот его знакомый и решил тоже испытать судьбу.

— А кто же все-таки убил самого Колесникова?

— Вопрос. Это могла сделать Гордеева, теперь я уверен, что для нее не проблема достать любое оружие, например, с помощью того же Пахомова, он для нее что хочешь сделает и никогда не предаст.

— Значит, мог и сам убить. Колесников был его соперником…

— Теоретически мог, хотя сомневаюсь, хороший он парень. Если только Гордеева заставила… В любом случае алиби его мы проверим.

— Правильно.

— Еще убить мог тот, кому понадобился перстень. Убить убил, а перстня не нашел. Может, Колесников его застал, когда тот искал этот несчастный перстень, и пришлось убить хозяина квартиры? Хотя, учитывая позу, в которой был найден убитый Колесников, вряд ли. В общем, личность второго подозреваемого мы сейчас устанавливаем. Ну, и, наконец, человек, столкнувший Гордееву с эскалатора. Он убил Колесникова, затем убил Гордееву. Здесь не совсем ясно с мотивом. Месть? Желание овладеть перстнем?

— Или и то и другое, — заключил полковник. — Допустим, он проиграл Колесникову, повредился рассудком, а тут еще узнал, что все дело в перстне, и решил отомстить не только Колесникову, но и Гордеевой, как хозяйке перстня. В любом случае все крутится вокруг этого перстня. Может, он и впрямь заговоренный? Кстати говоря, дед этой самой Полушевич тоже из-за перстня с жизнью расстался. Забыл я уже подробности той истории, но что-то такое было, — потирая лоб, сообщил полковник. — Нам историю перстня и деда этой Полушевич рассказал один криминальный авторитет. Очень любопытная личность. Он в криминальном мире кем-то вроде мозгового центра был, а потом стал подпольным банкиром, или ростовщиком, что ли? Очень любопытная личность. Сам был из семьи военных, очень образованный, математик, кажется. А квартира у него была, закачаешься. Я там был один раз, Эрмитаж отдыхает.

— А где квартира была? — с замиранием сердца спросил полковника Никита Александрович.

— На Мойке, недалеко от Мариинского театра. Красивый такой дом, на первом этаже в парадной фонтан, не работал, конечно, но все равно красиво.

— Георгий Викторович, а как была фамилия этого авторитета? А? Вспоминайте, пожалуйста!

— Как была фамилия? Гм. Поди, вспомню, он же свидетелем проходил, да и лет прошло немало… Помню только его кличку — математик греческий. Архимед. Нет! Пифагор! Точно.

— А фамилия как? Селезнев? — не выдержал капитан.

— Точно!

— Илья Колесников его внук, — четко, весомо, сказал, как отрубил, капитан.

— Никита, доставил я нашего загадочного Робин Гуда, любителя чужих ценностей. Этот идиот на свой паспорт симку купил и с нее звонил Гордеевой, так что вычислили в три счета.

— А чего не в два?

— В три. Его дома не было, пришлось в офис кататься, там и взяли голубчика, едва под стол не забился, когда нас увидел.

— Ну, давай его, заводи, — разрешил капитан, принимая по возможности грозный вид.

В кабинет ввалился толстый, потный, похожий на борова Николай Рябов.

— Ба. Знакомые лица! — не удержался капитан. — Не чаял так скоро с вами свидеться, господин Рябов. Присаживайтесь. Что, Николай Евгеньевич, игра на бильярде уже наскучила, захотелось поиграть в казаков-разбойников?

— Не понимаю, о чем вы, — поджав губы и подобрав под себя толстые, похожие на окорока, ножки, категорически заявил Рябов, глядя куда-то вдаль за окном.

— Так уж и не понимаете? А кто звонил Ксении Гордеевой? Кто требовал у нее перстень, кто угрожал похитить дочку?

— Что за ерунда? Какая еще Ксения, какая дочка? Это какая-то ошибка. Я вообще не понимаю, за что меня задержали, и, кстати, требую адвоката.

— Строго, очень грозно, но глупо. Факт исходящих звонков с вашего номера на номер Ксении Гордеевой несложно подтвердить с помощью мобильного оператора. Ваше присутствие в Торговом комплексе подтвердят камеры слежения, а Ксения Гордеева опознает ваш голос. У нас также имеется свидетель, который может подтвердить, что вы назначили встречу Гордеевой в Торговом комплексе, а затем велели ей прийти в примерочную кабину магазина «Окси-Докси», а затем, не дождавшись ее там, звонили ей…

— Хватит! — нервно выкрикнул Рябов. — Это была просто шутка! Ясно? Шутка. И ничего больше. Она красивая женщина, я просто хотел познакомиться. С виду я неказист, решил таким образом привлечь к себе внимание.

— Пригрозив похитить ребенка?

— Это какая-то ошибка. Я действительно назначил ей встречу в Торговом комплексе, но ни о каких похищениях речи не шло.

Рябов оказался на редкость скользким и сообразительным типом. А у капитана не было фактов. Точнее, их было мало. Разве что…

Пришлось писать Захару эсэмэску:

«Срочно вызови Александра Пахомова. Скажи, мы нашли типа, угрожавшего Гордеевой, пусть немедленно рулит к нам на опознание. Срочно!»

— Откуда же вы узнали о перстне Ксении Гордеевой? Точнее, перстне, принадлежащем ее семье?

— Извините, снова не понимаю. Какой перстень? Я просто назначил свидание в Торговом комплексе, вот и все, подпустив немного интриги. И больше ничего, — не попался на удочку Рябов.

— Николай Евгеньевич, мне кажется, вы напрасно запираетесь, в заявлении, сделанном Ксенией Гордеевой, ясно говорится о том, что вы угрожали ей, требовали отдать вам перстень в обмен на безопасность ее несовершеннолетней дочери. Это не шутки и не розыгрыш. И кстати, у нас имеются основания считать, что именно вы столкнули Гордееву с эскалатора, поняв, что она нарушила ваше требование и пришла на встречу не одна. А это уже покушение на убийство, — глядя на бледнеющее лицо Рябова, сообщил доверительно капитан. — Поэтому я вам предлагаю пройти в соседний кабинет и наедине с собой поразмыслить о своем прошлом и будущем. Анатолий, проводите господина Рябова в четырнадцатый кабинет, под охраной, разумеется.

— Слушай, Захар, у нас на него, по сути, нет ничего, давай думать, как этого хряка к стенке прижать, — озабоченно проговорил капитан, едва за Рябовым закрылась дверь. — Главное, заставить его признаться, что он знал о перстне и требовал его.

— Почему?

— Потому что он ключ ко всему. Все вокруг него вертится. Ты пока за Рябовым ездил, кое-что пропустил, — и капитан быстро в двух словах ввел Захара в курс дела.

— Н-да. В кино ходить не надо. Знал бы Пушкин, как все повернется, он бы не повесть, роман написал, — откинувшись на спинку стула и отставив в сторону изящно изогнутую руку, заметил Захар с видом заправского эстета.

— Захар, нам сейчас не о Пушкине, а о Рябове думать надо, как будем его раскручивать? Он уже про адвоката вспомнил.

— Ну, а что, он прав, нет у нас ничего, кроме трех телефонных звонков. Его слова против слов Гордеевой. При условии, что она оклемается и вспомнит хоть что-то.

— Спасибо, просветил. Делать что будем?

— А зачем ты Пахомова вызвал? Он, кстати, уже мчится на всех парусах.

— Вот за этим и вызвал, чтобы он Рябова пуганул. Очень надеюсь, что, когда он ворвется в кабинет, сразу на Рябова набросится, может, успеет разок по физиономии съездить, пока мы его не оттащим.

— Ох, и хитер ты, Никита. Решил чужими руками жар загрести?

— А что остается, если мои руки законом связаны? А Пахомов в состоянии аффекта, главное, чтоб не подвел, — усмехнулся капитан.

— Ну, так я его встречу внизу и морально подготовлю, — ответил ему такой же улыбкой Захар.

— И помни, главное, чтобы Рябов признался, что знает о перстне, дальше мы его дожмем.

— Ну, что, Николай Евгеньевич, вы припомнили, как все было? — доброжелательно глядя на Рябова, спросил капитан.

— Так я вам уже все рассказал, больше мне вспоминать нечего, — пожал плечами Рябов.

— А что же насчет перстня? Вспомнили, откуда вам о нем известно? И зачем он вам понадобился?

— Извините, вынужден повториться, ни о каком перстне ничего не знаю.

Тут дверь кабинета распахнулась, и в него стремительно влетел Пахомов, видно, Захар успел с ним «поработать», потому как у Пахомова желваки на лице буквально прыгали, и кулаки были крепко сжаты.

— Этот? — рявкнул он, едва заметив Рябова и не дожидаясь ответа, буквально бросился на толстяка, схватив за грудки.

— Александр Михайлович, я прошу вас держать себя в руках, — ласково попросил капитан, с удовольствием наблюдая, как тот трясет Рябова, точно жирную, бесформенную тушу. У Рябова от страха, неожиданности и начинающегося удушья лицо приобрело выразительный винно-красный оттенок.

— Господин Пахомов, возьмите себя в руки, — интеллигентно попросил Захар, стоявший в сторонке возле двери. Недоброжелатель мог бы подумать, что он стоит на стреме.

Рябов хрипел, таращил глаза, беспомощно размахивал руками.

— Да, уберите же его, что ему надо? — всхлипывал он. — Мне дышать нечем.

— Александр Михайлович, — снова попросил капитан, — не надо так волноваться. Отпустите, пожалуйста, свидетеля.

— Да, отцепите его! Я расскажу все! — сообразил наконец только что получивший увесистый удар по челюсти Рябов.

— Что вы хотите нам рассказать? — не двигаясь с места, лениво поинтересовался капитан.

— Все. Про перстень… — пытался скосить на капитана глаза задыхающийся Рябов. — Мне про него Илья рассказал!

— Замечательно, — одобрил его искреннее желание помочь следствию капитан. — Александр Михайлович, пожалуйста, отпустите Рябова, мы должны зафиксировать его показания. Александр Михайлович!

Но Пахомов его, кажется, не слышал, пришлось Захару отлепиться от стенки и отодрать его от подозреваемого. При этом лейтенант сам едва не получил хороший удар в челюсть.

— Ладно, ладно, все, — потирая кулаки и все еще тяжело дыша, проговорил Пахомов, оставляя в покое несколько потрепанного Николая Евгеньевича. — Все, я в порядке.

— Тогда, будьте любезны, подождите в коридоре, попейте водички, успокойтесь, мы вас вызовем, — настойчиво попросил капитан. — Итак, слушаю вас, Николай Евгеньевич.

— Мне про перстень Илья рассказал. Мы как раз его выигрыш отмечали, он на радостях напился, ну, и стал болтать, как деньги потратит, как теперь заживет, потом вдруг сказал, что деньги не все его, что поделиться надо. Ну, я подумал, что он в карты нечестно выиграл, что ему кто-то помог, — не переставая промакивать лицо платком и отдуваться, рассказывал Рябов. — Думал, может, он с каким-нибудь шулером связался и с ним на пару выиграл. Тут он мне про Гордееву и перстень рассказал. Я сперва посмеялся. Но Илья совершенно серьезно сказал, что про перстень этот ему еще дед рассказывал, что это перстень самой Пиковой даме принадлежал. И сказал, что он сам не очень-то верил, но, когда в карты сел играть, то ему и думать-то ни о чем не пришлось. Карты сами в руки шли. Только выигрыш со стола сгребай. Причем он мне сказал, что пробовал в разные игры играть, все равно выигрывал! — постепенно успокаиваясь, с увлечением рассказывал Рябов. — Я тогда ничего такого не планировал, просто подумал, как повезло дураку. Потом Илью убили, затем у меня сделка одна сорвалась, после я машину помял, все одно к одному, как назло. А потом я на похоронах эту самую Гордееву увидел, ну, и подумал вдруг, а что, если мне тоже сыграть? Только я не Илья, обаять такую красотку не сумею, да и деньги нужны были, вот я и придумал у нее перстень выманить. Илья мне тогда сказал, что перстень этой Гордеевой сегодня же должен вернуть, такой у них уговор был. Как только он третий раз сыграет, все. Возвращает перстень. Так что я ей позвонил, припугнул и велел принести перстень. Никого я похищать не собирался. Это же шутка такая была. Розыгрыш! — сдуваясь, закончил свой рассказ Рябов.

— Значит, вам понадобился перстень? — понимающе кивая, проговорил капитан. — Но сперва вы пытались получить его у самого Колесникова. Приехали к нему домой. Возможно, даже вместе с ним. Попросили взаймы или продать, одолжить, он отказался, и вы его убили. Потом обыскали приятеля, не нашли перстня и, разочарованный, уехали. Или вы убили его сразу, а затем без помех обыскали?

— Да вы что, с ума сошли? Не убивал я его! — нервно подскочил Рябов. — Говорю же, у меня тогда даже в мыслях не было! Сделка сорвалась, когда Илья уже мертв был! А машину я вообще позавчера разбил! Не убивал я его! И потом вы Илью не знали, попроси я у него перстень взаймы, он бы дал. Он был не жадный. И потом он знал, что я верну.

Капитан молча смотрел на Рябова с недоверчивым скептицизмом.

— Да говорю вам! Да у меня же алиби имеется! Вы что, забыли? Я же в тот вечер не один был! Проверьте! — вертелся на стуле, все больше нервничая, толстяк.

«Про алиби он и раньше говорил, только никто его пока не проверял», — припомнил капитан.

— Хорошо, господин Рябов. Подпишите ваши показания, и пока… мы вас задержим. А алиби ваше мы, разумеется, проверим, — решил капитан.

— Ну, что думаешь, это он? — спросил капитана Захар.

— Думаю, вряд ли. А ты?

Захар неопределенно пожал плечами.

— Понимаешь, если бы не падение Гордеевой, я был бы уверен, что это Рябов. Ну, почти, уверен. Потому что плохо себе представляю, как эта туша могла нанести такой точный и сильный удар, даже если Колесников спал во время убийства. Да и вообще, что-то он рыхлый какой-то. Ну, и главное, это падение. Да и раскололся он как-то слишком быстро, если бы думал, что мы его можем в убийстве Колесникова обвинить, помалкивал бы, — рассуждал вслух капитан.

— Никита Александрович, там видеозаписи из «Галереи» доставили, — заглянул в кабинет Толик Жуков.

— Отлично, давайте смотреть, заодно Пахомова надо позвать.

Видеозаписи высоким качеством не отличались, на многих из них не был виден эскалатор, на некоторых его то и дело заслоняли проходящие по «Галерее» люди.

— Так, что-то мало толку с этих записей, — ворчал Толик Жуков, тянувший шею из-за спин старших товарищей.

— Погоди, вот здесь, кажется, неплохо видно, — остановил его капитан. — Вот, к эскалатору подходит Гордеева, за ней еще люди, вот! Вот он момент падения. Слушайте, надо его увеличить. Слишком размыто и далеко. Давайте по новой, — распорядился капитан.

— Надо Вадика позвать из экспертного, он сможет, — предложил Захар. — А мы пока можем другие записи посмотреть.

— Давай сперва эту еще раз прогоним, — не согласился капитан. — Значит, вот она встает на эскалатор, за ней какие-то девицы, парень, это кто? Мужчина? Или женщина?

— Мне кажется, мужик, — нагнувшись ближе к экрану, проговорил Захар.

— А мне кажется, женщина, — не согласился Пахомов.

— Так вот, видели, перед самым падением, возня какая-то, — ткнул в экран пальцем Толик.

— Точно. Я же говорил, ее столкнули.

— Ну, где твой Вадим? — нетерпеливо спросил капитан.

— Сейчас, он же не может все бросить и рысью примчаться, — огрызнулся Захар.

— А может, эту запись пока отложить и другие просмотреть, вдруг еще что-то интересное попадется?

— Давайте. Смотрим все, отмечаем интересное. Потом будем пересматривать, — согласился капитан.

— Я думаю, надо найти записи, где хорошо видно всех, кто вместе с Гордеевой ехал на эскалаторе, — предложил Захар.

— Точно. Давайте все просмотрим, выберем нужные записи и попросим Вадима увеличить их, может, он четкость сможет улучшить.

Вадим, невысокий, сутулый очкарик, воплощал в себе общее представление о зацикленных на гаджетах подростках, тщедушных, замкнутых в себе, асоциальных обитателей виртуальных миров. С той лишь разницей, что Вадим был счастливо женат и имел троих детей, которых близко к компьютеру не подпускал.

— Ну, давайте, что тут у вас, — сказал он, устанавливая на столе собственный агрегат.

Вадим щелкал по клавиатуре, то выдергивая отдельные кадры, то снова закрывая, открывая вкладки, какие-то файлы, а остальные собравшиеся только рты открывали, тыкали пальцами, не успевая показать на картинку, как она уже успевала свернуться.

— Не ерзайте. Мешаете, — коротко одернул их Вадим. — Идите лучше покурите, чем в спину дышать, — велел он сгоравшим от нетерпения коллегам. Пришлось послушаться. — Ну вот. Можно смотреть, — позвал он их минут через пятнадцать.

— Смотрите, смотрите! Видели? Ксюша стояла ровно, спокойно, потом резкий наклон вперед, потеря равновесия, и она падает! — Александр Пахомов взволнованно показывал на экран.

— Да. Вы заметили, кто из стоящих позади людей толкнул ее?

— Давайте я вам на замедленной скорости прокручу, — предложил Вадим.

Он не только увеличил изображение, но и улучшил каким-то образом четкость.

— Вот, вот сейчас… — бормотал Пахомов, напряженно вытянув шею.

— Точно. Был толчок, и я заметил. Стоп, стоп. Вот сразу за Гордеевой народ перестраивался. Причем почти на самой верхней точке эскалатора.

— Давай, Вадим, еще раз, — велел капитан.

— Вот, в кепке! Видели? Этот человек в куртке стал перестраиваться, словно хотел спуститься вниз пешком, создал небольшую суету и толкнул Ксюшу!

— Точно. Смотрим еще раз.

Они несколько раз прокрутили запись, пытаясь разглядеть новые подробности и человека в кепке.

— Нужны записи окрестных магазинов, тех, что на третьем этаже. Надо выяснить, откуда взялся этот в кепке, и, может, разглядеть его получше. И еще, где та запись со второго этажа, та, где Гордеева уже лежит перед эскалатором?

— Сейчас найдем. Вот.

— Смотрите, падает Гордеева, вот соскакивает человек в куртке, затем девушки, вы появляетесь, еще собираются люди. Человек в кепке, сойдя с эскалатора, просто ушел. Никто не обратил на него внимания, — указал на экран капитан. — Смотрим еще раз, смотрим на человека в кепке. Ну, что думаете?

— Надо найти другие записи, ничего толком не видно. Кепка, козырек, — пожаловался Толик Жуков.

— Смотрите. Вот здесь. Идет Ксения. А вот тут, видите! Он следил за ней! — продолжал горячиться Пахомов.

— Видим. Похоже, так и есть, — кивнул, соглашаясь, капитан. — Стойте! Стойте! Назад. Здесь. Я знаю, кто это.

Вадим вывел на экран нужный кадр.

Человек в кепке повернул голову, взглянул на витрину.

— Это женщина.

Пожилая женщина с суровым лицом, прямым носом и волевым подбородком, с седыми коротко стриженными волосами, смотрела на них с экрана.

— Кто это?

— Бабушка Ильи Колесникова, — откидываясь на спинку стула, объяснил капитан.

— Постой, Никита, но зачем ей это? Откуда она вообще знала Гордееву?

— Александр Михайлович, — пропустив вопрос Захара мимо ушей, обратился капитан к Пахомову, — мы вам очень благодарны за помощь, на сегодня вы можете быть свободны. Дальше мы уже сами.

— Да, но…

— Не волнуйтесь. Теперь мы уже со всем разберемся. И можете не сомневаться, виновные будут наказаны. — Спровадить Пахомова им удалось с трудом. — Итак, коллеги, — плотно закрыв дверь кабинета, заговорил капитан. — Что мы имеем? Первое, убит Илья Колесников, который незадолго до смерти с помощью «волшебного» перстня, выиграл крупную сумму денег. Далее мы имеем покушение на подругу Ильи Колесникова Ксению Гордееву, владелицу этого самого «волшебного» перстня. Мы имеем приятеля Ильи Николая Рябова, который шантажировал Ксению Гордееву, дабы выманить у нее этот самый перстень. И еще семья Ильи Колесникова не одно поколение знала о существовании «волшебного» перстня. Что является связующим звеном всех преступлений?

— Ну, перстень, ясно же, — пожал плечами Толик.

— Да. Причем я бы даже сказал, связующим звеном, общей деталью, — поправил сам себя капитан. — За что убили Илью Колесникова?

— Хотели отобрать перстень? — снова ответил Толик.

— Предположим. Но, насколько я понял со слов Пахомова, перстень по-прежнему в квартире Колесникова. Вероятно, там же остался и выигрыш. В квартире имеется сейф, мы его не вскрывали, думаю, что и деньги, и перстень там. Надо завтра же проверить. И квартиру убийца, между прочим, не обыскивал. Это еще один факт в пользу невиновности Рябова. Если бы он убил Колесникова из-за перстня, то непременно обыскал бы квартиру.

— А почему тогда убили Колесникова? — беспокоился Толик Жуков, но капитан на него внимания не обращал.

— Далее. Ксения Гордеева. Рябов хотел забрать перстень, но он не покушался на Гордееву. Столкнула ее с лестницы Зоя Дмитриевна. Но она не охотилась за перстнем.

— А что ей было надо?

— Вот! — поднял палец вверх капитан. — Что ей было надо? — Он подпер щеку рукой и задумчиво уставился в стену. — Логично было бы предположить, что она мстила Гордеевой за убийство внука, но теперь после всего случившегося я сильно сомневаюсь, что Гордеева убивала Колесникова. Со слов Рябова, пылкой любви между ними не было, значит, мотив ревности отпадает. Опять-таки, со слов Рябова, Колесников готов был вернуть Гордеевой перстень и выплатить ее долю. Таким образом, очевидных мотивов для убийства Колесникова у Гордеевой не было.

— А у его бабки были? — насмешливо спросил Толик.

— Вот именно. Какой мотив мог быть у бабушки, чтобы убить внука? Мм? Что думаешь, Захар?

— Слушай, я ее даже в глаза не видел, но то, что она хотела Гордееву прикончить, это факт. Почему бы ей и внука не убить? Может, у нее на старости лет крыша поехала?

— Да нет. С крышей у нее все в порядке, поговорил бы ты с ней. Такая железная особа, о-го-го! — вздохнул капитан. — И я бы сказал, что у нее запала на убийство внука хватит, но для этого должна быть очень веская причина. Скажем, предательство, в высоком смысле слова, или… — капитан замолчал, о чем-то глубоко задумавшись, а очнулся от дум бодрым и энергичным. — Так, Захар, Толик, завтра надо срочно выяснить, что делала Зоя Дмитриевна в ночь убийства Колесникова. Опросите дочь, зятя, домработницу. Только так, чтобы Зоя Дмитриевна вас не видела и не слышала. Лучше на работе. А домработницу на улице подловите. Дальше. Надо опросить жильцов дома Колесникова, окрестных собачников, молодежь в подворотнях и так далее, должен же ее был кто-то видеть, как-то она до внука в ту ночь добралась? Может, приехала заранее? В шесть вечера? В семь? И ждала его в квартире? Это ее квартира. Уверен, у нее и ключи имеются. А я к полковнику.

Глава 20

5 мая 1983 г. Ленинград

— Ну что, товарищи, докладывайте, как ваши успехи по делу Полушевича? Пятое мая, как-никак, День Победы на носу, а что начальство любит к праздникам? — оглядывая по очереди сотрудников, спросил полковник Беляев.

— Победные рапорты, — без всякой веселости ответил капитан Бирюков.

— Именно. Так что у нас насчет победы?

— Пока ничего, — все так же сдержанно проговорил майор. — Время убийства — середина ночи. Все подозреваемые теоретически спали дома, поди, докажи, что это не так.

— И сколько же у вас подозреваемых?

— Достаточно. Одна из версий, по которой я работал, поклонники Светланы Полушевич и ухажер ее матери. Один из поклонников отпал сразу. Артист балета на редкость эгоцентричная личность, этот бы и пальцем не шевельнул ради другого. А уж пойти на убийство ради женщины и речи нет. К тому же у него алиби, ночь убийства он провел с одной из поклонниц.

— Ну вот. Уже что-то.

— Это почти все, — криво усмехнулся майор. — Другой кандидат Тучин Константин Сергеевич. Военный, пловец, служит в секретном подразделении. Для него утопить Полушевича в Неве не сложнее, чем котенка в луже. Причем он вполне мог бы утопить его так, что тело бы не всплыло, и вообще убить его десятком разных способов. Я общался с его начальством. При этом характеристики у Тучина самые положительные. Уравновешен, выдержан, кандидат в члены партии, пользуется уважением товарищей, исполнителен, надежен. В общем, отличник боевой и политической подготовки. В ночь убийства ночевал дома. Мать его алиби подтверждает. Что, в общем, и неудивительно.

— Других свидетелей нет?

— Нет. Но вот вопрос, зачем военному, пловцу топить Полушевича, привлекать к себе внимание, нырять в холодную Неву, если он мог бы его профессионально убрать и на суше, не привлекая к себе внимания. Опять же характеристики. Да и беседовал я с ним. Хороший парень, порядочный. В Светлану действительно был влюблен почти с детства, не женат, но вот, чтобы убить ради своих чувств, к тому же совершенно не ясно, как к нему относится сама Светлана. Он пытался с ней увидеться, ждал возле дома, она его прогнала.

— Да. Сложная ситуация. А что еще у вас есть?

— Есть бывший чемпион по плаванию Зайцев, сейчас ему шестьдесят три года, на пенсии. Перед пенсией тренировал сборную города по плаванию. Опять-таки исключительно положительная личность. Пять лет назад у него умерла жена. Есть сын, живет отдельно. Много учеников, среди них два чемпиона мира. В ночь убийства спал дома один. Внешне подходит под описание человека, выбравшегося из Невы, данное свидетелем Кусковым, проживающим на набережной Красного Флота. Высокий, спортивного сложения.

— Гм. Еще есть подозреваемые? — кисло поинтересовался полковник.

— Есть. Вот Шубин сейчас доложит.

— Ну, давай, Шубин, слушаю.

— Я работал по «карточному клубу». Вот список его членов, подчеркнуты чертой подозреваемые. Они играли с Полушевичем, проиграли ему. Потом отыгрались, виделись с ним в вечер его гибели.

— Карен Заварян, скорняк, работает в ателье на Невском проспекте, у начальства на хорошем счету, общественник, передовик и прочее. Имеет очень музыкальное семейство. Коллегам по клубу врет, что он настройщик музыкальных инструментов. Это официальная сторона его личности, — усмехнулся Саня. — В свободное от работы и общественных нагрузок время строчит на дому шубы, шапки, занимается реставрацией. Обслуживает в основном работников Ленконцерта, филармонии, консерватории, этих со скидкой, туда планируют поступать его дети. Считается очень хорошим мастером, попасть к нему не просто, только по рекомендации, кого попало не берет, предпочитает народных или заслуженных артистов.

— Это все интересно, но скорее для ОБХСС. А к убийству он отношение имеет? — тормознул увлекшегося Саню полковник.

— Сложно сказать, — тут же утратил пыл Саня. — Мне удалось установить, что все разы, что Полушевич появлялся в клубе, перстень был у него на пальце, не заметить такое крупное украшение было невозможно. А за картами с ним сидели не дилетанты. Художник. Скульптор, эти по роду профессии хорошо разбираются в предметах искусства, перстень тоже своего рода произведение. Далее, старый дантист-протезист, золото вообще его хлеб насущный. Кстати, его он регулярно скупает с рук для протезов избранным клиентам. Потом скорняк, у этого жена на витрину ювелирного магазина похожа, причем вещи все больше старинные, дорогие, по-настоящему ценные, так что этот тоже не с Луны упал. Единственный олух среди них — это математик Воробьев, но у него проблемы с психикой на почве игры. Этакое легкое помешательство, и вообще он смахивает на великовозрастного дитятю. Как что, сразу «мама». В ювелирке не разбирается, но мог услышать чей-то комментарий о ценности перстня и попытаться ограбить Полушевича, чтобы иметь деньги для игры.

— Ну, с мотивами все более-менее ясно, а что с возможностями?

— Тут тоже все интересно. В вечер гибели Полушевича они разошлись рано, игра не клеилась. Мастерская этого скульптора, где собиралась компания, находится на набережной реки Пряжки, место малолюдное. Вечером там с транспортом вообще напряженно. До ближайшей остановки еще пешком топать и топать. Дантиста Гуревича подвозил на машине скорняк Заварян, он довез его до площади Труда. Высадил и сразу уехал.

— До площади Труда? — заинтересовался полковник.

— Именно. Можно предположить, что подавленный, безмашинный Полушевич пешком шел от мастерской в сторону Невы, тут его могли заметить и Гуревич, и Заварян, попробовать отобрать перстень, и в результате скинуть в воду.

— Воробьев шел пешком до Садовой улицы, если не врет, но приятели подтверждают, что он всегда отправляется домой таким маршрутом, даже зимой. Если никто не подвезет. В этот вечер его никто не подвозил. Потому что скульптор Борисов и художник Свистунов задержались минут на двадцать, обсуждали какой-то заказ скульптора, у обоих имеется личный транспорт. У художника подержанный «Запорожец», а скульптор себе недавно купил «Москвич-408». В общем, приятели попрощались и, вырулив на набережную Пряжки, разъехались в разные стороны. Никто не мешал каждому из них свернуть в сторону Невы, приметить Полушевича и утопить его. Алиби на момент убийства Полушевича нет ни у кого.

— Что же делать будем?

— Может, обыск у всех провести, у кого перстень, тот и убийца? — предложил молчавший до сих пор Жора.

— Долго искать придется, Жор. Перстень вещица мелкая, ее можно спрятать на работе, на даче, сдать в камеру хранения на вокзале, вручить на хранение приятелю, — не оценил его идею майор. — К тому же для получения санкции на обыск нужны серьезные основания, а у нас их нет. Ты лучше расскажи, как твоя встреча с Пифагором прошла?

— Нормально, — пожал плечами Жора. — Квартирка у него, конечно, класс. В комнате огромная хрустальная люстра, повсюду картины. Высоченные потолки, метров пять, может? А в парадной, вы представляете, на первом этаже, прямо посередине фонтан мраморный. Правда, он сейчас не работает. Но до революции точно работал. Здорово, да?

— Очень здорово, — насмешливо осадил его Саня. — Ты к делу переходи.

— Я и так по делу, — буркнул сердито Жора, как он успел уже разобраться, Шубин был совершенно равнодушен к прекрасному, эстетическое начало в нем было совершенно не развито. — Вот описание перстня, а вот рисунок, — достал он из кармана пиджака свернутую трубочкой школьную тетрадку. — Между прочим, этот Пифагор сказал, что дела мы не раскроем, если только это не будет угодно перстню. Он сказал, что проклятие, наложенное на перстень, работает самым непредсказуемым образом, и кого проклятое украшение решит погубить, а кого помилует — никогда не известно. Только в случае с игроком в карты можно твердо сказать, что он погибнет.

— А больше он тебе никаких сказочек не рассказал?

— Больше не рассказал, — огрызнулся Жора.

— Так, Шубин, Тарасов, угомонитесь, — цыкнул на них капитан. — Давайте лучше думать, что дальше делать. Иван Осипович прав, начальство с нас спросит, и очень скоро. Какие идеи?

С идеями у коллектива было напряженно. Пришлось вернуться к скрупулезной перепроверке алиби подозреваемых.

— Добрый день, а вы к кому? — приоткрыв на цепочке дверь, спросила Саню Шубина пожилая дама с высоко взбитой прической и ярко накрашенными губами.

— К вам, — галантно улыбнувшись, сообщил Саня. — Вы Ираида Семеновна Воробьева?

— Совершенно верно, — все еще строго и недоверчиво проговорила дама.

— Старший лейтенант Шубин, Ленинградский уголовный розыск. Разрешите войти.

— Уголовный розыск? — удивленно захлопала густо накрашенными ресницами дама, не спеша распахивать дверь. Но тут щелкнул замок соседской квартиры, и гражданка Воробьева поспешила пустить гостя в квартиру. — Итак, что вам угодно? — строго спросила Воробьева, недоброжелательно сверля Саню взглядом.

— Мне угодно поговорить о вашем сыне.

— Об Алике? Но при чем тут мой сын и уголовный розыск? Он преподаватель, кандидат наук! — Голос у Ираиды Семеновны то поднимался до неприятной писклявости, то опускался до хрипловатого баса.

— Надеюсь, ни при чем, но задать несколько вопросов я должен.

— Ну, что ж, проходите. Только снимите обувь, вот тапочки, — недовольно поджав губы, распорядилась Ираида Семеновна. — Слушаю вас, — устроившись в стареньком, покрытом пледом кресле, проговорила хозяйка.

На стене над головой Ираиды Семеновны висел большой черно-белый фотопортрет хозяйки, позволявший оценить, сколь хороша она некогда была. А она была действительно хороша.

Саня оторвал взгляд от портрета и, кашлянув для порядка, приступил к делу.

— Ираида Семеновна, ваш сын регулярно играет в карты в одной и той же компании, недавно один из игроков был убит, вам это известно?

— Убит? — всплеснула руками увядшая красавица. — Ужас какой! Я так и знала, так и знала! Карты! Ну зачем, зачем ученому, математику, талантливому человеку из хорошей семьи это плебейское, это вульгарное увлечение? — закатывая глаза, вопрошала она не то себя, не то Саню, не то кого-то повыше. — Ну, я понимаю, шахматы, Алик так хорошо в них играл, даже в турнирах участвовал, ну, я понимаю, шашки, кроссворды, да мало ли существует развлечений для интеллигентных людей? Но карты? Вы говорите, кого-то убили? — обратилась она к Сане, словно только что вспомнив о нем.

— Совершенно верно.

— Там была драка? Поножовщина? — Ираида Семеновна на глазах бледнела.

— Нет, что вы. Просто один из игроков утонул при невыясненных обстоятельствах. В Неве, — пояснил Саня.

— Ох, ну, что же вы сразу не сказали? — с укоризной заметила несчастная мать. — Как вы меня напугали! У меня же сердце! Вот что, пойдемте на кухню, мне надо что-то съесть. Что-то сладкое, чтобы заесть стресс. — Она с трудом выбралась из кресла, и они с Саней перебрались на небольшую, тесно заставленную кухню. — Сейчас я заварю чай. И еще у меня есть сливовая настойка, вам, наверное, нельзя?

— Ни в коем случае, — покачал головой Саня.

— Вот и хорошо. А я выпью, — довольно кивнула Ираида Семеновна. — А еще у меня есть мармелад и коробочка ассорти. — Чем дольше она хлопотала на кухне, тем лучше становилось ее настроение. — Ах, если бы вы знали, каким славным мальчиком был в детстве Алик. Такой славный, послушный мальчик. И в институте — отличник, умница. Его покойный папа очень им гордился. А потом вот это неподходящее увлечение. Может, надо было его женить? — Ставя чайник, размышляла вслух Ираида Семеновна. — Но мальчик еще слишком молод.

— Скажите, пожалуйста, — решился прервать Ираиду Семеновну Саня, — а в котором часу вернулся домой Александр Федорович двадцать седьмого апреля.

— Двадцать седьмого апреля? Дайте припомнить.

— В этот день он играл в карты, — пришел ей на помощь Саня.

— Ах да. Припоминаю. Точно не скажу, но определенно не позже двенадцати. Я не разрешаю мальчику возвращаться после полуночи. Во-первых, это неприлично, во-вторых, очень опасно, и транспорт уже не ходит.

— Значит, двадцать седьмого апреля он вернулся в двенадцать часов? — уточнил Саня.

— Ну, возможно, и раньше. В тот день у меня была мигрень, я приняла лекарство и пораньше легла. Денег у мальчика не было, поэтому я была относительно спокойна, — неторопливо рассказывала Ираида Семеновна, накрывая на стол. — Молодой человек, вы не поможете достать мне вон тот чайничек, с мелкими розочками. Это любимый чайник Аличкиного папы. Мы всегда завариваем в нем чай, когда гости. К сожалению, теперь это бывает нечасто.

Саня поднялся с места и достал с верхней полки требуемый чайник.

— Ой, что это в нем? Застряло, — тряся перевернутый чайник, бормотала Ираида Семеновна, и рюшечки на блузке подпрыгивали в такт ее движениям. — Хм, какой-то сверток?

Саня без особого интереса вытянул шею. Ираида Семеновна развернула небольшой кулечек из писчей бумаги, и на кухонный стол выкатился с едва слышным стуком золотой перстень с крупным голубым камнем.

Александр Федорович Воробьев сидел посреди кабинета на стуле, неприкаянно вытягивая шею и окидывая присутствующих тоскливым затравленным взглядом.

— Так откуда же у вас взялся этот перстень, Александр Федорович? Я жду от вас честного, прямого ответа, — в третий раз повторил свой вопрос капитан.

Доставленный в угро гражданин Воробьев долго испуганно потел, таращил глаза, бормотал что-то невразумительное, звал маму и категорически отказывался отвечать на вопросы. В конце концов, ему накапали валерьянки, дали понюхать нашатыря и только после этого снова приступили к допросу.

— Александр Федорович, отмалчиваться бессмысленно, в ваших интересах помочь следствию, — ласково проговорил капитан под одобрительным взглядом Сани Шубина. — По сути, нам и так все уже известно, но для вас будет лучше рассказать все самому, это будет учтено на суде. Мы всей душой хотим вам помочь.

Математик поднял на капитана полные страдания глаза и, увидев в них сочувствие, прерывисто вздохнув, достал дрожащей рукой сигарету. И закурив с помощью Сани Шубина, приступил к сбивчивому нескладному рассказу.

— Я не хотел этого, честное слово. Вообще не хотел, не думал даже. Правда, — делая судорожные затяжки, объяснял Воробьев. — Просто шел домой в тот вечер и думал, как жить тяжело. Что денег вечно не хватает. Что у других вот машины, жизнь интересная, а у меня ничего. И вот шел и не видел, куда иду, и вышел к Медному всаднику, и даже сам не понял, как вышел. А потом вижу, в свете фонарей какой-то человек идет, на улице больше не души, только я и он, присмотрелся и узнал Геннадия Олеговича.

Я его догнал, а он даже не сразу меня узнал. Тоже весь потерянный, огорченный, но оно, конечно, и понятно. Мы с ним до Невы дошли, встали у парапета, разговорились. Странный у нас разговор получился. Мы с ним каждый о своем говорили, горячились, жаловались, а друг друга вроде как и не слушали. А потом он перстень достал, и вот тут я вдруг обо всем забыл, стоял и смотрел на перстень как зачарованный, таким он мне удивительным показался, невероятным, будто вся вселенная в нем отражалась. Словно затягивало меня в глубь камня. Я попросил посмотреть, он дал. Я вертел его в руках и налюбоваться не мог. А он все говорил, говорил, я его не слушал, на перстень смотрел. А потом он сказал, что ему пора, и попросил перстень вернуть. И вот тут что-то странное на меня нашло. Мне вдруг стало жалко его отдавать. Подумалось отчего-то, что этот перстень сумасшедших денег, наверное, стоит, а мне очень деньги нужны. И что Геннадий этот, по сути, счастливчик, а мне вот всю жизнь не везет. Он стал требовать перстень, а я его в руке сжал и не отдаю. Тогда он отбирать стал, а я все равно не отдаю. Мы драться стали. Я в первый раз в жизни дрался, точнее, и не дрался, а так, отмахивался. А потом я сам не понял, как это вышло, разозлился, схватил его на руки и бросил в воду. Я никогда ничего подобного не делал, у меня и сил столько нет, а вот как-то вышло, — растерянно развел руками Воробьев. — Я тут же пожалел, хотел его вытащить, помочь ему. Он же не утонул, его просто течением сносить стало, и там же парапет, не выберешься! Я очень испугался. Побежал вперед к мосту, там впереди спуск к воде был, я вниз по ступенькам побежал, и Геннадий туда же греб, но его все время сносило, я ему руки протягивал, вытащить хотел, но руки были скользкие, он ухватился. А удержаться не смог, и устал, наверное, очень, и вода была холодная. Я так старался, что даже сам в воду упал. А когда упал, о Геннадии уже не думал, испугался, что сам могу утонуть, и действительно, еле-еле из воды выбрался. Когда осмотрелся, Геннадия уже видно не было, я очень испугался. Да и холодно было, и я побежал, только не к Медному всаднику, а к мосту Лейтенанта Шмидта, и все время на воду смотрел, но Геннадия больше не видел, а потом я остановил какой-то фургон хлебный, он как раз от булочной отъезжал на площади Труда, и он меня пожалел, и до дома довез, и даже батоном угостил. А перстень так у меня и остался. Я уже дома, когда успокоился, все обдумал и понял, что его спрятать надо и никому о случившемся не рассказывать. Я знал, что мне никто не поверит, что я убивать не хотел. — И тут Александр Федорович скрючился и заплакал тихо, отчаянно, безнадежно.

А перстень по окончании следствия вернули владелице — Марии Ивановне Решетниковой.

Глава 21

21 апреля 2019 г. Санкт-Петербург

— Жаль, я тогда в восемьдесят третьем не познакомился с этой дамой, — с сожалением проговорил полковник. — Даже не видел ее ни разу. А ты внимательно изучил то дело?

— Да, с самого утра с ним работал, — кивнул капитан Ушаков.

— И что думаешь, есть связь?

— Кроме перстня? Сомневаюсь. Предположить, что Светлана Полушевич, спустя столько лет, вдруг решила отомстить Селезневым за то, что те отказались дать ее мужу взаймы, и убила Илью Колесникова, я не могу. Глупо и не логично. Ирина Полушевич? Она, конечно, женщина решительная, но, во-первых, у нее алиби, а во-вторых, за что? За то, что Колесников позаимствовал их семейную реликвию?

— То есть связывает эти два дела только перстень? — разочарованно уточнил полковник Тарасов.

— Увы.

— Ладно, тебе виднее. Но, а что же ты думаешь по делу Колесникова?

— Георгий Викторович, разрешите сперва все проверить, а уж потом доложить?

— Хитришь, Никита Александрович, — улыбнулся полковник, — ну, да ладно, давай проверяй. Подожду до вечера.

— Ну, ребята, рассказывайте, — бросая на стул куртку, предложил капитан, с вожделением откупоривая бутылку холодной воды.

— Все в порядке, ты был прав. Бабка Колесникова действительно приезжала к нему в воскресенье вечером. Соседи видели ее около восьми.

— А что они раньше-то молчали?

— Раньше? Раньше мы их спрашивали, кого они видели в ночь убийства, а не вечером. К тому же мы искали убийцу, а не близких родственников. Когда она ушла, неизвестно.

— А что же дома, не заметили ее исчезновения, дочка? Зять?

— Дочка с зятем в выходные ездили на дачу, вернулись около девяти часов, Зоя Дмитриевна встречать их не вышла. Они решили, что она уже легла. Ну, или просто не в духе, и беспокоить ее не стали. Чувствуется, что старуха всех держит в кулаке, — усмехнулся Захар. — А в понедельник утром их домработница встретила Зою Дмитриевну возле дома, было около восьми. Домработница очень удивилась. Но Зоя Дмитриевна сказала, что ей с утра не спалось, и она решила прогуляться, погода-де хорошая.

— А такое прежде случалось? Домработница не удивилась?

— Домработница, как и остальные члены семейства, Зою Дмитриевну побаивается. А потому вопросов лишних задавать не стала. Прогуляться так прогуляться. Не ее дело.

— Гм. А как она была одета, я имею в виду Зою Дмитриевну?

— Спросил. В синей легкой куртке и брюках.

— Они встретились возле дома или на подходе? Может, возле остановки, где именно?

— Ты имеешь в виду, не видела ли домработница, как Селезнева из такси вылезала? Нет. Домработница подходила к дому и увидела, что ей навстречу со стороны улицы Римского-Корсакова идет Селезнева. После этого я побеседовал с дочерью Селезневой, и та припомнила, что утром не слышала, как мать выходила из квартиры, только как вернулась. Прежде такого не случалось, но в принципе Зоя Дмитриевна живет как хочет, никому отчета не дает. Хочет гулять в семь утра, значит, пойдет.

— А зять?

— Зять тоже ничего не слышал, хотя просыпается рано. Он любит позавтракать до прихода домработницы. Сам возится на кухне, быстро ест и уходит на работу. Так вот, встав в половине седьмого, он не слышал, как Зоя Дмитриевна уходила, и вообще не видел ее.

— Очень хорошо. Толик, у тебя что?

— У меня тоже все не плохо. Соседка Селезневых видела, как утром в понедельник Зоя Дмитриевна выходила из автобуса, и очень удивилась, откуда она может в такую рань возвращаться. На дачу они всей семьей на машине ездят, в поликлинику еще рано, этот факт ее очень удивил, поэтому она его и запомнила.

— С автобуса какого маршрута сходила Зоя Дмитриевна?

— Вот, у меня тут записано, — роясь в кармане, проговорил Толик. — Но я уже проверил, он идет до дома Колесникова, совершенно точно! И еще, я нашел на Кирочной одного дворника, он двор убирает, в котором Колесников жил. Дворник хоть по-русски еле изъясняется, но по фото Селезневу узнал и даже вспомнил, что видел ее в понедельник утром, потому что в понедельник им начальство проверку устраивало, кто-то из жильцов пожаловался, что двор плохо убирают, и начальство им шеи мылило.

— Как же этот плохо говорящий по-русски дворник тебе такую длинную историю поведал? — усмехнулся капитан.

— А бог его знает! — пожал плечами Толик. — Может, жестами?

— Ты его данные записал?

— Я его паспорт сфоткал и регистрацию. Во, смотрите, — достал он из кармана мобильный телефон.

— Во сколько он ее видел?

— В начале восьмого.

— Значит, мы можем выстроить цепочку. В воскресенье в двадцать часов Зою Дмитриевну видят входящей в квартиру Колесникова.

— Входящей в подъезд, — уточнил Захар.

— Да. Дальше. Дома ее в этот вечер не видят. Зато утром ее заметили выходящей из дома Колесникова, далее, выходящей из автобуса, который курсирует прямиком к дому Колесникова, и, наконец, домработница видит ее идущей к своему дому, — подвел итоги капитан. — Эх, найти бы оружие…

— Кстати, по поводу оружия! — встрепенулся Захар. — Зять Селезневой рассказал, что в кабинете его покойного тестя имеется коллекция старинного оружия. В том числе там есть кинжалы, стилеты, ножи, пики и еще чего-то. Он в кабинете бывает редко, коллекцию знает плохо и, если там что-то пропало, может об этом и не знать. Но факт остается фактом, оружие у Селезневых имеется. И, кстати, когда я стал расспрашивать об оружии, Колесникову-старшему стало плохо с сердцем, он пробормотал: «Неужели это она…» и едва не помер. Пришлось вызывать «Неотложку», но, пока она ехала, он велел мне записать его показания и подписал их.

— Герой, — хмыкнул Толик.

— Испугался, что до суда может не дожить, — пояснил Захар. — Но я это сказал к тому, что сам Колесников-старший в возможность убийства собственного сына бабкой поверил сразу. Больше он, правда, говорить не мог, да и медицинские работники меня вытолкали за дверь, чтобы я его больше не волновал.

— Ничего себе. Что ж ты раньше молчал?

— Хотел все по порядку выложить.

— Знаете. Мне почему-то думается, что в семье наверняка есть опись коллекции. Каталог. Уж больно у них там всего много, — задумчиво проговорил капитан. — И живопись, и скульптура, и оружие, может, еще и монеты есть и драгоценности. Так что, если раздобыть каталог, оружие можно вычислить, даже если она от него избавилась.

— Точно. Если недосчитаемся колюще-режущего предмета, он и есть орудие убийства! — весело поддакнул Толик. — Я только одного не понял, за что же она все-таки внука пришила?

— Да, это хороший вопрос. Слабовата наша позиция. Мотива нет, оружия нет, — кисло заметил капитан.

— Зато у нас есть доказательства покушения на Гордееву, — подбодрил его Захар.

— Да, точно.

— Так что Селезневу надо задерживать. А уж тут мы на нее поднажмем, глядишь, старушка и сломается, — продолжил Захар.

— Эта старушка точно не сломается. Видел бы ты ее, — отмахнулся капитан. — Но задержать ее надо, а в это время провести в квартире обыск, изъять все оружие, какое найдем, каталог коллекции, может, еще что найдем.

— А вообще, я думаю, Зоя Дмитриевна не простила внуку того проигрыша, когда ей пришлось квартиру его выкупать и когда сыну Колесникова угрожали… — Вспомнил вдруг капитан. — Я помню, как сказал ей, что с тех пор Илья Колесников, кажется, больше не проигрывал, а она мне ответила, что, «да, но он играет». И так это сказала…

— И что из этого следует?

— Не знаю, просто вдруг вспомнил, — пожал плечами капитан. — Ладно, надо идти выписывать санкцию на обыск и задерживать Зою Дмитриевну, — протягивая руку к звонящему телефонному аппарату, заключил капитан.

— Ушаков, к тебе тут пришли, Селезнева Зоя Дмитриевна. Пускать? — сообщил дежурный.

— Сама пришла, — взглянул на коллег полными удивления и даже некоторого испуга глазами капитан. — Запускай.

Зоя Дмитриевна, прямая, подтянутая, со спокойной уверенностью во взгляде и движениях, вошла в кабинет как в собственную гостиную. Подав вставшему ей навстречу Захару пальто, она уверенно подошла к столу капитана и, не дожидаясь приглашения, уселась на стуле.

— Здравствуйте, Никита Александрович.

— Здравствуйте, Зоя Дмитриевна. — Капитан решил не спешить, а дать возможность Зое Дмитриевне начать разговор. Понять, с чем она пожаловала, не открывая своих карт.

Повисла неловкая пауза.

— Вы даже не спросите, зачем я пришла? — первой, нарушая молчание, насмешливо спросила Зоя Дмитриевна.

— Зачем вы пришли? — пошел на уступку капитан.

— Из-за этой девушки, Ксении Гордеевой, которую я столкнула с эскалатора, — глядя капитану в глаза, проговорила Зоя Дмитриевна. — А еще из-за моего зятя. Он сегодня попал в больницу с инфарктом, боюсь, моей дочери будет не по силам пережить вторую потерю. Я хочу, чтобы он выздоровел. Он все знает обо мне и Илье. Это я прочла у Андрея во взгляде, когда мы с Наташей приехали к нему в больницу. Я пообещала ему пойти в полицию и все рассказать. А я всегда держу свое слово.

Толик с Захаром во все глаза смотрели на Зою Дмитриевну.

— В общем-то, технически нам почти все понятно, — проговорил капитан, стараясь скрыть распиравшую его радость от столь неожиданно наступившей развязки, — но чего я не могу понять, так это, за что вы убили Илью, ведь он был вашим внуком?

— Почему я убила собственного внука? Ужасно, да? — усмехнулась Зоя Дмитриевна, потом молча, не спеша достала сигареты, закурила, словно размышляя, как с ней такое произошло. — Как я уже говорила, Илья был славным ребенком, но инфантильным, избалованным, как и моя Наталья. Он жил играючи, не о чем не волнуясь, ни думая о завтрашнем дне, у него не было обязательств, ответственности, этакий мотылек. Само по себе это было не страшно, пока он не увлекся игрой. Для человека со слабой волей любой порок губителен. Наркотики, азартные игры, алкоголь, да что угодно. К алкоголю Илья был равнодушен, наркотики, слава тебе Господи, его тоже миновали, но вот азарт. Тут он оказался совершенно бессилен. Игра поглотила его, а потом был тот самый проигрыш, о котором я вам уже рассказывала. Я бы ни за что не стала вмешиваться, если бы не Ваня. Я люблю этого мальчика. Он очень похож на Алексея, это мой покойный муж. Ваня такой же волевой, такая же умница. Он учится в физико-математической школе. Отличник, — с гордостью проговорила Зоя Дмитриевна. — Когда он родился, Илья с Полиной мало им интересовались, им хотелось жить прежней жизнью, веселье, компании, удовольствия. Наталья работала, родители Полины тоже. С мальчиком много времени занималась я или нянька. Потом был развод, Полина пошла работать, Ваню не сразу удалось устроить в сад, и я снова оказалась с правнуком. Я не очень сентиментальный человек, скорее сухой и жесткий. Такой меня сделала жизнь. Но Ваня, он растопил мое сердце, заполнил пустоту, образовавшуюся после смерти мужа.

Алексей был намного старше меня, двадцать лет разница. Немало, — глядя преимущественно на капитана, рассказывала Зоя Дмитриевна. — Я дочь кадрового военного. Моему отцу повезло, он пережил войну, вернулся домой живой, невредимый. Я родилась в сорок пятом, мы жили в Ленинграде, отец служил в штабе округа, моим родителям казалось, что впереди нас всех ждет только счастье. А в пятьдесят третьем отца арестовали, за компанию с его начальником. Того обвиняли в шпионаже в пользу западных держав, от отца требовали показаний, а он проявил благородство, отказался предать командира. Расстреляли обоих. А нас с матерью сослали в жуткое местечко под Магаданом. Вот тогда-то я, вероятно, и утратила всю мягкость и нежность, как-то очерствела. Выживать нам приходилось не хуже, чем в войну. Холод, голод, болезни, а еще и всеобщая ненависть. Мать скончалась в пятьдесят седьмом, вскоре после реабилитации, мы даже в Ленинград не успели вернуться. Меня определили в детский дом. Жуткое это было местечко. Не хуже тюрьмы. Им там не было дела до развенчания культа личности, реабилитаций и прочего, для работников детского дома я была дочерью врага народа. Дочерью предателя, и им не было дела до того, что мой отец дважды Герой, майор, честный человек. Таких, как я несчастных, там было около ста человек. Воспитатели издевались над нами как хотели, закаляя в нас волю, или ломая, взращивая в нас злобу, превращая в маленьких волчат. А потом вдруг приехал незнакомый человек из Ленинграда, в хорошем дорогом костюме, красивый, мягкий, не похожий на окружавших нас людей. Он был словно сон, словно ожившая память о прошлом. Он назвался моим родственником и забрал из детского дома. Это был Алексей, мой будущий муж. Как я потом узнала, ему пришлось дойти до горкома партии и даже кое-кому хорошо заплатить, чтобы забрать меня. Руководство детского дома было твердо намерено держать меня там до конца «срока».

Так мы познакомились. Мне было пятнадцать, ему тридцать пять.

— Но откуда он о вас узнал, зачем вы ему понадобились?

— Кем он вам приходился?

— Он был сыном того самого командира, которого не захотел предавать мой отец. Он был уже взрослым человеком, когда наших отцов расстреляли и тоже потерял многое. Но его хотя бы не арестовали, и не сослали. Он тоже остался сиротой. И поскольку Алексей уже умер, могу вам рассказать о нем правду. Теперь это уже никому не повредит за давностью лет. Потеряв все, оставшись без жилья, работы и друзей, он связался, как сейчас говорят, с криминальными элементами. Нет, он не стал бандитом с большой дороги, он стал криминальным авторитетом, как теперь говорят. Гуру преступного мира. Алексей был талантливым математиком. Уверена, не случись этой трагедии, он бы многое мог сделать для советской науки, а так… Его аналитический ум мог рассчитать и спланировать любую операцию. Так он сам их называл. Но Алексей был умен, он не опустился на дно, не выпал из обычной жизни. А воспользовавшись новыми связями, сделал себе документы на чужое имя и начал новую официальную жизнь скромного преподавателя математики, не высовывался, честно выполнял свою работу, жил тихой незаметной жизнью. Путем каких-то немыслимых обменов он получил ту самую квартиру, в которой мы сейчас проживаем и в которую он привел меня девчонкой. Алексей жил замкнуто, без друзей и привязанностей, и, наверное, очень истосковался по родной душе, от одиночества, а потому, когда я появилась в его жизни, всю свою любовь, доброту, нежность направил на меня. Он был мне отцом, старшим братом, самым надежным и верным другом. Мы оба истосковались по душевному теплу, по семье. Поэтому, когда я появилась в его жизни, Алексей решил завязать с активной преступной деятельностью. Он только давал советы, но стоили они очень дорого. Затем он занялся ростовщичеством и скупкой краденого, но не на прямую, он разработал какую-то схему, с ее помощью он, как сейчас говорят, «отмывал» украденное. Затем он стал называть это «коллекционированием» и всегда говорил мне, что при советском строе самое надежное вложение — это произведения искусства. Они всегда растут в цене, их можно скрыть от посторонних взглядов и всегда можно объяснить наследием предков.

Алексей помог мне окончить школу, поступить в университет, затем в аспирантуру, он очень гордился моими успехами. Мы сами не заметили, как наши чувства из дружбы переросли в любовь, а когда мне исполнилось двадцать три года, мы поженились, причем мне пришлось долго его уговаривать и убеждать, что, кроме него, мне никто и никогда не будет нужен. Алексей вбил себе в голову, что с моей стороны это была не любовь, а благодарность. Но все же мы поженились. А через год, в шестьдесят седьмом, родилась Наташа. Алексею было сорок три года. Поздний ребенок. Он растворился в дочери. Но, несмотря на гипертрофированную любовь отца, она выросла хорошей девочкой, вероятно, надо сказать спасибо пионерской организации и школе. А вот с Ильей все вышло куда хуже. Он вырос законченным балбесом. Хорошо, дед не дожил, — со вздохом проговорила Зоя Дмитриевна. — Когда он проигрался вчистую, то сразу же прибежал ко мне, я ему отказала в деньгах, но вот, когда угрожать стали Ване, мне пришлось заплатить. Разумеется, я не продала все, как рассказала вам. Хватило двух небольших полотен, бриллиантового гарнитура и некоторого количества наличных.

— Почему вашу семью так легко оставили в покое? — не удержался от вопроса капитан.

— Сработали старые связи мужа. Перед смертью он передал мне все дела и свел кое с кем, объяснил, к кому я могу обратиться в случае неприятностей. Его имя еще помнят в определенных кругах, — многозначительно проговорила Зоя Дмитриевна. — Мне помогли, нас оставили в покое. Но Илья не угомонился, эта история его ничему не научила. Наоборот. Он решил взять реванш и не придумал ничего лучше, чем воспользоваться перстнем.

— Чем воспользоваться? — на этот раз не удержался от вопроса Захар Игнатов.

— Перстнем. Забавно, да? После всего, что вы от меня тут услышали, вдруг какой-то «волшебный» перстень, — в очередной раз усмехнулась Зоя Дмитриевна. — И тем не менее. Алексей иногда рассказывал Наташе, а потом Илье историю перстня, в качестве страшной сказки на ночь, с тем только смыслом, что и в жизни случаются страшные и даже в некотором роде волшебные истории. Рассказывал ее в нравоучительных целях, о том, как опасно поддаваться своим страстям, полагаться на потусторонние силы. Человек всегда и во всем должен рассчитывать только на себя, доверять себе и отвечать за свои поступки. Но Илья вынес из истории о перстне совсем другое. Есть некий древний, могущественный артефакт, воспользовавшись которым ты без всякого труда можешь поправить свою жизнь. Во всяком случае, материальное положение. А для многих молодых людей его поколения деньги почему-то стали олицетворением счастья. Синонимом, как бы это дико не звучало. — При этих словах Зои Дмитриевны на лице Толика Жукова отразилось насмешливое недоверие.

— А вы верите в силу перстня? — спросил как можно нейтральнее капитан.

— А вы полагаете, что мой легкомысленный, не обладающий особыми талантами и острым умом внук выиграл у заядлых игроков тридцать миллионов силой своего ума и благодаря случайности? Счастливому стечению обстоятельств? И выигрывал три дня подряд? Не смешите меня. К счастью, Илья хорошо запомнил, что только трижды он может воспользоваться перстнем. Если не остановиться вовремя, то можно потерять все, включая жизнь. Он это знал и остановился, но я тоже знала Илью, очень хорошо знала, а потому не доверяла его благоразумию. Что такое тридцать миллионов? Что легко пришло, то легко ушло, а что потом, снова перстень? Если бы Илья не удержался и спустя какое-то время, в четвертый раз решил испытать судьбу, возмездие за его легкомыслие могло задеть близких ему людей. Мать, отца, сына. Разрушить судьбу Вани. Я не могла рисковать благополучием правнука. Мне пришлось выбирать, кого спасать на этот раз, и я выбрала Ваню. За ним будущее нашей семьи.

— А как же вы узнали о перстне? — решился перебить Зою Дмитриевну капитан.

— Когда Илья явился к нам с видом победителя и стал хвастать, я сразу заподозрила неладное. Вызвала его к себе и учинила допрос. Сперва он выкручивался, но потом во всем сознался.

С тех самых пор, как он проигрался и потерял квартиру, по факту она стала моей, Илья не находил себе места. Ему требовался реванш. Он хотел доказать всем, и себе в том числе, что чего-то стоит. И этот балбес не взялся за продвижение своей фирмы, не стал придумывать новые проекты, он просто разыскал перстень.

— Как это ему удалось?

— Очень просто. Алексей, рассказывая историю перстня, легкомысленно упоминал в ней подлинные имена и фамилии. Даже показывал афишу с портретом Анны Щербатовой, это оперная певица. Она была женой деда Ксении Гордеевой, и ее тоже убил перстень, по иронии судьбы она пела в «Пиковой даме» и была убита сразу после спектакля. А еще он рассказывал о матери Светланы Полушевич, которой достался по наследству перстень, балерине того же театра, и о самой Светлане, тоже балерине. Илья парень не глупый, разыскал Светлану Полушевич, проследил за ней, выяснил, что у нее имеются две дочери. Младшая, Ксения Гордеева, вполне подходила ему по возрасту, имела привлекательную внешность, и он решил закрутить с ней роман, а потом, так или иначе, выпросить у нее перстень. Очевидно, что его план сработал.

— А зачем вы пытались убить Ксению Гордееву?

— Эгоизм и инстинкт самосохранения, который, как выяснилось, даже с годами не слабеет. Когда мне стало ясно, что вы подозреваете Гордееву, я подумала, что так или иначе она сумеет себя оправдать, или вы докопаетесь до истины, и тогда я подумала, что мертвая Гордеева себя защитить не сможет, а у вас появится шанс легко и быстро закрыть дело. Увы, подвел возраст, силы уже не те. Девушка выжила.

— Но как? Как вы, интеллигентная женщина, в таком преклонном возрасте смогли убить своего внука? Я молчу о моральной стороне дела, но чисто технически, он же был крепким молодым мужчиной? Да еще таким точным ударом? — глядя на нее с укоризной и любопытством, спросил капитан.

— Очевидно, вы невнимательно меня слушали, — взглянула на капитана, чуть приподняв презрительно бровь, Зоя Дмитриевна. — Мое детство. Я, девочка из семьи военного, родившаяся и выросшая в Ленинграде, на книжках Сергея Михалкова и Агнии Барто, сказках Киплинга и Уайльда, ходившая на концерты в филармонию, вдруг оказалась в глухом городишке, с клеймом дочери врага народа. На нас с матерью смотрели как на прокаженных. В первый же день в новой школе меня избили. Мне было девять. Я сидела избитая в дровяном сарае, боясь идти домой. Не хотела испугать маму. И вот там, в сарае, посидев до позднего вечера, я переосмыслила всю свою жизнь, попрощалась со старой и начала новую. Я выбрала себе компанию законченных хулиганов, сперва они защищали меня. Потом научили защищаться самой, к моменту маминой смерти я уже превратилась в законченного сорванца. В хулигана, в маленького разбойника, так что выживать в детском доме мне было легче. К тому же и на новом месте я нашла себе приятелей из местной шпаны. Если бы Алексей не забрал меня из детского дома, я бы, наверное, закончила свою жизнь в тюрьме за грабежи, мошенничество, если только не за убийство, — закуривая новую, по-мужски крепкую сигарету, говорила Зоя Дмитриевна. — Так что кое-какие навыки у меня остались еще с детства. К тому же в середине девяностых, когда в стране царил настоящий беспредел, я пошла на курсы самообороны. Это были жесткие курсы, я там многому научилась. Для того чтобы постоять за себя, не всегда требуется физическая сила. Иногда достаточно силы воли и ловкости. Для убийства Ильи мне не понадобилось ни того ни другого. Он же не боялся меня, не ожидал ничего плохого. Он сидел в кресле, я подошла вплотную, выкинула из-за спины руку со стилетом, у мужа имелась небольшая коллекция оружия, и все. Он даже испугаться не успел.

— А Ксения Гордеева? — спросил капитан.

— Все просто. Я приехала к ее дому. У меня есть машина, и я иногда вожу ее, хотя и очень редко, — пояснила Зоя Дмитриевна, капитан даже не удивился, такая уж это была женщина. — Приехала к ее дому. Она как раз выходила из подъезда. Я проследила за ней, сперва до дома того молодого человека, что был с нею в Торговом комплексе, затем до самого комплекса. Приехав в него, они стали вести себя странно, мне показалось, что они выслеживают кого-то, потом разделились. Девушка встала на эскалатор, а парень остался стоять на галерее, и тут меня осенило.

— Вы столкнули ее с эскалатора?

— Именно, она упала, а я спокойно ушла. Не надо было мне трогать девочку, — со вздохом проговорила Зоя Дмитриевна. — Это меня Бог покарал, хотела ее дочку сиротой оставить, вот он меня и покарал, — качнула она с сожалением головой. — Жаль ее, надеюсь, полностью поправится. А я, старая грешница, остаток дней буду грехи свои замаливать.

— Ага, в тюрьмах теперь и часовни есть, и церкви, — влез с неуместным смешком Толик Жуков.

— Ну, это вряд ли. Учитывая мой возраст, да с хорошим адвокатом, у меня есть все шансы дожить свою жизнь на свободе, максимум поселение, ну, так мне не привыкать, — остудила его пыл Зоя Дмитриевна. — Я вот только за Наталью переживаю, как бы она умом не тронулась. Надеюсь, она сможет найти утешение во внуке, да и Андрей ее поддержит. Жаль, что нельзя от нее скрыть, как все вышло. А, может, ей какой-нибудь зарубежный контракт организовать на год, чтобы она на суде не присутствовала? Что вы думаете на этот счет, Никита Александрович? — почти по-родственному обратилась к полковнику Зоя Дмитриевна.

Остальные сотрудники отдела смотрели на железную старуху во все глаза. Нечасто встречается подобный яркий типаж даже в их богатой впечатлениями работе.

Эпилог

Зоя Дмитриевна была права. Суд при рассмотрении дела учел возраст подсудимой, многочисленные справки о ее здоровье, представленные адвокатом, безупречное прошлое подсудимой, характеристики, благодарности, грамоты, накопленные Зоей Дмитриевной за годы работы и учебы. Весь этот архив был представлен суду и подшит к делу. Пока шло судебное разбирательство, Зоя Дмитриевна находилась под домашним арестом.

Ее дочь с зятем не смогли находиться с ней в одной квартире и не простили ей убийство сына и временно переехали к родителям Андрея Сергеевича. Зоя Дмитриевна их поняла и ни на чем не настаивала. Даже наоборот, зная свою дочь, привыкшую к сытому комфорту, и понимая, что долго жить в тесной скромной квартире тестя с тещей она не сможет, купила им отдельную просторную квартиру с хорошим ремонтом в центре города. Этот подарок супруги приняли как должное.

Полина с Ваней переехали в квартиру Ильи, где опять-таки за счет Зои Дмитриевны был сделан свежий ремонт в светлых, жизнеутверждающих тонах. Она же оплатила правнуку поездку в Британский языковой лагерь на лето, и вообще, как держала под контролем жизнь всей семьи, так и продолжает это делать.

Ксения Гордеева полностью поправилась. Александр Пахомов, как и положено верному другу, все время был рядом. Помогал Ксюшиной семье, возил ее дочку на тренировки и соревнования, чем заслужил дружбу и доверие девочки и искреннюю благодарность Ксюшиной мамы. Подобная самоотверженная преданность не осталась без награды. После Ксюшиной выписки Александр отважился сделать своей давней возлюбленной предложение и получил от нее долгожданное согласие.

Николай Рябов в этой истории отделался сильным испугом, синяки, наставленные ему Александром Пахомовым, быстро сошли, а любовь к сладкой халяве в нем осталась. Нет-нет, да и вспоминал он о «волшебном» перстне, жалея, что так топорно повел дело.

Сам перстень вернулся к законным хозяевам и занял привычное место в громоздкой серебряной шкатулке, украшенной изящными эмалями, чьи краски со временем ничуть не потускнели.

— А знаешь, Никита Александрович, о чем я часто думаю последнее время? — спросил полковник Тарасов капитана Ушакова однажды вечером, когда они оба засиделись вечером на службе. — Об этом перстне. Ну, помнишь, по делу Колесникова?

— Еще бы.

— Вот до чего странная у перстня судьба. Этим перстнем владели четыре, даже пять женщин, не считая самой Пиковой дамы, забыл, как ее там звали?

— Графиня Голицина.

— Вот-вот. Его носила на пальце оперная певица Анна Щербатова в пятьдесят пятом году. И ничего с ней не случилось. В человеческом смысле. Этот перстень не толкнул ее на преступление. А вот ее муж, полковник Щербатов, оказался менее стоек. Далее перстень перешел к его возлюбленной — балерине Марии Решетниковой — и хранился у нее долгие годы. И как бы трудно ей ни приходилось одной с ребенком, ей ни разу в жизни не пришла в голову мысль воспользоваться перстнем. А вот ее зятю пришла, и он погиб. Потом хранителем перстня стала дочь Решетниковой Светлана, и ее тоже не посетила мысль легкой и быстрой наживы с помощью перстня. Хотя она, конечно, и так не нуждалась. Но обе ее дочери, уже взрослые женщины, знали о перстне и тоже к нему не прикасались. Следующий, кому пришла в голову мысль использовать перстень, был Илья Колесников. И тоже погиб.

— Вы считаете, что перстень губителен только для мужчин? — попытался уловить начальственную мысль капитан Ушаков.

— А может, женщины более устойчивы к искушениям? — усмехнулся полковник. — Почему, например, та же Мария Решетникова не рискнула воспользоваться перстнем, ты как считаешь?

— Ну, не знаю. Побоялась. Может, думала, что, если с ней что-то случится, ребенок сиротой останется? — предположил капитан.

— Именно!

— В восемьдесят третьем году Светлана Полушевич ужасно боялась за мужа, когда узнала, что он захотел воспользоваться перстнем, умоляла его этого не делать. Ей не нужны были деньги, она боялась за семью.

— То есть в женщине чувство ответственности, забота о благополучии близких превалируют над любовью к риску? Ну, это естественно. Женщина, она всегда хранитель очага, а мужчина — добытчик, тут все естественно, — пожал плечами капитан.

— Ну, каким добытчиком был Илья Колесников? Что и для кого он добывал? Он даже алименты платил через пень-колоду, — напомнил полковник.

— Ну, просто у каждого мужчины сидит внутри инстинктивное желание добиться успеха, самоутвердиться, — высказал новое предположение капитан.

— Не знаю, капитан. Что это за желание и как его назвать? Может, эгоизм? По мне, так выходит, что женщина, принимая решение, больше заботится о благополучии, счастье, безопасности других, а мужчина — о себе. Мужчина больше думает о том, как будет здорово, когда он выиграет, а женщина о том, что будет, если она проиграет.

— Ну, я же говорил, трясется, как клуша, — улыбнулся капитан. — Такая у нее генетика.

— Благодаря таким вот «клушам» и их заботам мы с тобой людьми выросли, — не одобрил его веселости полковник. — Нет, капитан, я думаю, что все дело во внутренней силе, в любви. Для эгоиста и себялюбца перстень — прямая погибель, а людям бескорыстным и добрым он и даром не нужен, вот в чем секрет!

— Георгий Викторович, а вы что же, всерьез верите в то, что он волшебный, во всю эту магическую ерундовину? — осторожно спросил капитан.

— А кто его знает? — неопределенно проговорил полковник. — Может, волшебства в нем и нет, но какое-то влияние на людей он все же оказывает, или для этого достаточно одного названия «волшебный», а дальше человек начинает сам творить свою судьбу? Как знать…

КОНЕЦ


home | my bookshelf | | Проклятие Пиковой дамы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу