Book: Родительный падеж



Родительный падеж

Мила Иванцова

Родительный падеж

Родительный падеж

Предисловие

Мила Иванцова — «народный автор». Задолго до выхода первой книги на бумаге у нее уже были свои читатели и поклонники там, где есть доступ к Интернету. Ее задевающие за живое стихи и рассказы «вылавливали» редакторы журналов и альманахов из Америки, Израиля, Германии, Эстонии и даже из Новой Зеландии. Но все чаще звучал вопрос: «Где можно купить книги?» И она почувствовала себя нужной. От рассказов перешла к большим формам.

Ее роман «Родительный падеж» в 2009 году стал лауреатом Всеукраинского конкурса романов, киносценариев и пьес «Коронация слова» в номинации «Выбор издателей».

Новое имя стремительно вошло в украинскую литературу, роман нашел своих читателей, а перо автора — новых поклонников. В течение года «Родительный падеж» был представлен в рейтингах конкурсов «Книга года Би-би-си» и «Лучшая книга года» журнала «Корреспондент» и получил много положительных отзывов как от рядовых читателей, так и от экспертов, литературных критиков.

Через год новый роман Милы Иванцовой «Витражи» опять был отмечен дипломом лауреата конкурса «Коронация слова — 2010» в номинации «Выбор издателей» и также привлек к себе внимание уважаемых литературных рейтингов и читателей, которые уже с нетерпением ждали нового произведения от Милы Иванцовой.

Книга, которую вы держите в руках, поражает достоверностью и откровенностью. Читая ее, хочется выкрикнуть: «Это правда!» И об условиях, в которых появлялись на свет те, кому сегодня уже за двадцать, и о периоде «безвременья» с пустыми прилавками и другими трудностями, и о становлении характеров, которые формировались в последние пятнадцать лет, и о настоящей дружбе, которая возникала между женщинами в палатах родильных домов и длилась всю жизнь, и о том, как складывались судьбы этих женщин и их детей. Автор ненавязчиво ведет читателя за собой от восьмидесятых годов прошлого столетия в первое десятилетие нового века.

В этом роман Милы Иванцовой похож на «эпопею времени» — возможно, слишком пунктирную, слишком закодированную для тех, кто никогда не штопал единственные колготки, не знал, что такое «дефицит», не удирал от чернобыльской радиации, не торговал на рынке, имея высшее образование… И поэтому взрослого читателя все эти подробности трогают, заставляют вспомнить, как это было, а молодому дают возможность с удивлением понять своих родителей и то время. А современные события романа, наоборот, раскрывают проблемы, насущные сейчас для детей, которые так быстро выросли. Автор словно открывает глаза поколениям во взгляде друг на друга.

Мила Иванцова не дает оценок, не навязывает собственного мнения, не судит героев и их поступки. Она просто рассказывает (или точнее — показывает) свои истории. А читатель, доверившись автору, ныряет в сюжет и переживает события вместе с персонажами. Одна читательница созналась: «После прочтения романа я продолжала думать о героях. Мне даже хотелось позвонить им и спросить, как у них там сложилось дальше».

Открою один секрет — роман подавался на конкурс под названием «Мир держится на…». А что уж автор хотела этим сказать — решать вам!

Ирен Роздобудько

Часть первая


Родительный падеж

Чистилище

В любой больнице первым противным мероприятием является заполнение персонального листка. Стараниями медперсонала он может перерасти либо в лаконичную историю болезни, либо в многотомник, которому не суждено быть изданным. Роддом не исключение. Оценив усугубляющееся состояние роженицы, опытная дежурная медсестра задает десятка полтора-два вопросов обо всем, что составители этой анкеты сочли важным для данного события. Очень актуален, например, вопрос, каким по счету ребенком в семье была сама роженица.

Перенести анкетирование на потом удается лишь тем, кому уже невмоготу и кто, собрав руками внизу переднюю и заднюю часть подола юбки (не упустить бы на пол драгоценное!), покрикивая всякое, лихорадочно ищет глазами, куда бы лечь. Этих допрашивать бесполезно. Их допросят позже или разберутся с родственниками. Тех, которые родили в дороге, в лифте или случайно, не дождавшись «скорой», дома, все же «описывают» по ходу следующих мероприятий.

Да! С собой нужно иметь паспорт и направление из женской консультации. Это святое! И все женщины, зная об этом, носят их с собой, куда бы ни шли, уже где-то за месяц до предполагаемого счастливого дня.

Но бывают несознательные личности, которые умудряются в тот самый день выйти с другой сумочкой. Вот студентка Ириша, например. Этот белокурый, кудрявый, когда-то стройный, но теперь пузатенький ангел был запуган персоналом примерно такими фразами: «Знаем мы вас, молодых! Забыла! Мы таких уже видели! Ни тебе имени, ни прописки, ни направления, а потом — шасть! А стране — подарочек!»

Муж в приемном покое уверял, что не собирается делать подарочки стране, Ириша плакала то ли от боли, то ли от обиды, а процесс шел своим чередом. Записали все со слов, поставили в карточке большой вопросительный знак карандашом, а Иришу отвели в предродовую палату на втором этаже, но поглядывали строго.

Кстати, чтобы вы случайно не подумали, что в это заведение можно было попасть в том, в чем вам бы хотелось, расскажу о форме одежды. Не без вздоха, содрогания, брезгливости и смеха сквозь слезы.

Мало кто ложится сюда заранее. А тем, кому «припекло», по большому счету не до нарядов, лишь бы скорее да благополучненько… Но обряд переодевания — это тоже святое! Все свое нестерильное и порочно-домашнее оставляется родственникам или в «хранильном шкафчике».

Взамен выдаются:

— тапки-шлепанцы, якобы кожаные, якобы прошедшие санобработку, огромные;

— косынка-треугольник х/б на голову;

— рубашка ночная х/б, безразмерная (страшная);

— халат, когда-то байковый, цвета когда-то веселого, без пуговиц, то есть запахивающийся, но и без пояса.

На наивный вопрос о поясе ответ медперсонала неопытным: «А шоб не повесилась на ем сдуру в туалете! Знаем мы всякие случаи!» На вопрос — «А как же?..» следует ответ: «А ручками придерживай, милая!»

Может, кто и не заметил, но трусов в этом списке нет. И не потому, что у роженицы есть свои. Свои брать нельзя ни в коем случае! Что уж отвечают на вопрос по этому поводу, не скажу, но явно что-то не менее аргументированное и однозначное. Трусы — это то вожделенное, что втихаря тебе передадут родные на следующий день после родов, замаскировав их под бутерброд, пачку печенья или еще бог знает что.

Но это потом. А пока — очередная малоприятная необходимость — очищение большой клизмой и… (ой, мамочки!) бритье… Сразу вспоминается анекдот, как Абрам брил Сару, которой стало пора… Он ей говорит: «Сара, сделай вот так! (и показывает ртом)». Как бы это объяснить-то словами? Хотя мужчины, бреющиеся каждое утро перед зеркалом, должны бы понять, что нужно сделать, чтобы получше выбрить сначала одну щеку, потом другую, только вряд ли это Саре удалось… Зато нашему младшему медперсоналу с их тупыми многоразовыми лезвиями «Нева» вполне удавалось. Хотя было одно ухищрение и с противоположной стороны — не доставить им такого удовольствия, управившись с этим дома до того.

У всех по-разному

Следующий этап — предродовая палата. В ней одно окно и четыре кровати, здесь обычно не задерживаются. Напротив через коридор — родзал, который пока страшная тайна… Ириша лежит тихонько, орать стесняется. Постанывает, когда невмоготу терпеть. Яблоки ест, когда легчает. Книжку читает английскую время от времени. Нянечка бурчит: «Грамотные больно стали! Рожать пришли, а гляди — книжки не наши читают. Ты, милая, так неделю не разродишься, потому что не про то думаешь!»

Рядом не на шутку орет еще одно чудо природы — молодая, экстравагантного вида даже в стандартном минздравовском халате, ярко-рыжая, с потрясающим маникюром «первородка», как здесь говорят. К ней то и дело подбегают врачи или акушерки, что-то дают выпить, что-то колют.

— Че орешь-то так? Что тебе, хуже всех, что ли? — постанывая, спрашивает Ириша.

— Нет, не хуже, наверное, — подмигивая, отвечает Анжела, — просто меня подружки научили: кто больше орет, тому и внимания больше. И правы были. Видала?! А ты читай, читай, может, поумнеешь!

Ириша обиженно отворачивается к окну и трет кулаком поясницу — скорей бы… Интересно все же, кто будет — мальчик или девочка? Хотелось бы доченьку. Такую малюсенькую, ласковую и смешную — в чепчиках, кружевах и бантиках… Впрочем, мальчики — тоже интересный народ. Но это игрушка для папы — пойдут машинки, футбол, рыбалка… Единственное, что определили точно, — не двойня. (УЗИ было тогда невиданной редкостью. Для особо приближенных.) Со сроком наврали, конечно. Сказали, что в новогоднюю ночь как раз. А вот вам — еще 24 декабря только. Будто ей, студентке, нужен был этот их больничный?! Все бегала, сессию досрочно сдавала. А может, оно и к лучшему — есть надежда дома Новый год встретить. Подошла нянечка, принесла передачку — мандарины, бульончик и записочку. И сказала, что документы ее уже подвезли, пусть не волнуется. Она уже и забыла об этой обиде, зато на этаже, как получили документы, так и успокоились и вовсе подходить перестали. Съела мандаринку, потом вторую. Поспать бы… Но какой тут сон — схватки все чаще, а врач, осмотрев, говорит, что рано еще. Из палаты в открытую дверь видны большие круглые железные часы на стене в коридоре. Как-то слишком медленно движется на них минутная стрелка.

Анжелу после стимуляции прижало так, что, взвыв не своим гласом (такого уже не подделаешь), она ухватила между ног подол рубашки и рванула на коридор. Там к ней кинулись акушерка и врач и увели в родзал. Вскоре, после суеты и душераздирающих животных криков, перемежающихся с вполне профессиональным человеческим матом, раздался писк новорожденного. Старушка-нянечка (местное радио) сообщила, что родился мальчик.


В палате появилась новенькая. Невысокая толстушка (там поначалу все толстушки) восточного типа. Познакомились. Армянка. Зовут Армида. Эта не лежала. Все ходила из угла в угол. Говорила — ей так легче терпеть, да и ребеночек скорее опускается. Только во время схваток замирала возле металлической спинки кровати, нагибалась к ней лбом, вцеплялась руками и стонала-бормотала по-своему. Подходили к ней тоже довольно часто. Обращались внимательно, заботливо. Не прошло и двух часов, как Армида родила девочку.

В предродовую никто не возвращался. Отмучавшихся, но счастливых мамаш через некоторое время увозили на каталке в послеродовую — большую-большую и многолюдную палату в конце коридора. А деток по какому-то оригинальному решению сразу же, едва показав родительницам, измерив и описав, уносили неизвестно куда и зачем. Ириша тоже стала ходить — лежать-то уже надоело, может, и правда процесс быстрее пойдет?

Вечерело. Она ходила по длинному широкому коридору, останавливаясь во время схваток, стискивая зубы и держась за живот. Когда отпускало, брела дальше, с любопытством первоклашки разглядывала все вокруг — таких же, как сама, беременных и уже родивших, которые еле бредут в сторону туалета, придерживая живот одной рукой, а халат — другой.

В торце коридора — большое окно. Там давно неподвижно стоит женщина, уткнувшись в стекло лбом и глядя на улицу. Ириша подошла к ней. На улице — никого, только снег да темный вечер. Постояла рядом. Взглянула на женщину. По лицу ее текли слезы.

— Что, очень больно? — спросила сочувственно Ириша. — Давно уже здесь?

— Два дня.

— И что — до сих пор никак?! — удивилась Ириша, прикидывая, что ее мучения тоже могут затянуться, зря она не послушала Анжелу.

— Да нет, все уже позади.

— Ой, так что же вы плачете? — спросила на «вы», потому что женщина показалась ей намного старше.

— Умер мой ребеночек. Задушили пуповиной, пока тянули, — прошептала женщина, и опять по ее лицу потекли слезы. — А теперь вот молоко прибывает… И зачем оно мне? Вряд ли будет у меня еще шанс, года не те. — Женщина всхлипнула и ушла в маленькую палату, крайнюю по коридору.

У Ириши ком подкатился к горлу от этих слов, и она похолодела от ужаса перед предстоящим. Смерть, как близкая реальность, как возможная спутница рождения, конец — неизбежность начала… Две крайние точки отрезка неизвестной пока длины. Страшно! Холодно… Одиноко… Хочется домой, к родным и любящим людям!

Повторились схватки, она вцепилась в подоконник пальцами и сжала зубы. Присела и заплакала от бессилия, боли и усталости. Так жалко себя… Через несколько минут отпустило. Придерживая живот, Ириша побрела к предродовой с непреодолимым желанием лечь и заснуть, если уж домой никак нельзя. Заглянула в приоткрытую дверь родзала — «Господи, что же они так кричат?!» Оттуда навстречу ей выбежала санитарка с эмалированным судочком в форме почки в руках. В нем было что-то ужасное — темно-кровавого цвета, мокрое и блестящее…

«Боже! Печень!» — ужаснулась Ириша. Ей стало совсем страшно.

Страшно ей было давно, как и всем, наверное, в первый раз, но сейчас ее охватил животный ужас. За этой широкой двойной дверью с выкрашенными белой краской стеклами творилось что-то необъяснимое.

Как могла быстро, дошла она до своей кровати и легла-притихла в плену своих мыслей, только шептала:

— Ребеночек мой! Деточка! Хоть бы уж скорее, и жива-здорова…

Но тут же отвлеклась от жутких мыслей — в палате опять пополнение. Новенькая была постарше ее, лет двадцати семи. Врачи говорили о крупном плоде, предлагали кесарево сечение. Та отказалась.

— Не могу я лежать долго после операции, мне помогать некому, муж сутками на работе, а еще дочка есть, четыре годика, расстроилась, что я завтра не смогу в садик на утренник новогодний прийти… Мне надо рожать естественным путем. Эх, дура, и что ж я сдобу-то так трескала?! Но уж очень хотелось! — развела руками новенькая.

Ольга, так ее звали, тоже долго не залежалась. Вторые роды, говорят, всегда скорее (в этот момент Ириша клялась всеми святыми, что с нее хватит и первых на всю оставшуюся жизнь). Примерно через час Ольгу увели в родзал. Орала она ужасно. Врачи суетились и нервничали. Ириша оцепенела и все время вспоминала женщину у окна. Через некоторое время из родзала раздался Ольгин крик низким голосом:

— Все, не могу больше! Режьте! Согласна на кесарево! Режьте!!!

А дальше, вперемежку с матом, крик акушерки:

— Ага! Режьте… когда уже полбашки торчит! Раньше надо было думать! Терпи теперь!

Порезали, конечно. Только не там, где просила. Потом зашили, как умели. Пацанчик зато здоровенный родился — четыре четыреста — богатырь! Орал долго и солидно, басом, без писка и надрыва. А Ольга плакала и приходила в себя. Старушка нянечка подошла к Ирише с новостями. Увидев ее испуг, пожалела, как могла, утешила, ободрила.

Ириша достала из своего пакета мандаринку, почистила и попросила передать Ольге в родзал — подарок за мужество.

Что-то Ириша засиделась. Думала, не покричать ли? Но вóды еще не отошли, вряд ли кто-то ею займется. Опять скажут — ходи, жди, мучайся…

Едва улегся шум вокруг Ольги — мимо предродовой провезли на каталке и бегом повернули в родзал женщину, только поступившую, но уже очень срочную. Ириша услышала краем уха — третьи роды, стремительные. Все закончилось довольно быстро по сравнению с богатырской эпопеей. Опять крики, стоны, опять местное заклинание: «Терпи! Тужься!» И вскоре — писк малыша.

«Девочка!» — почему-то подумала Ириша.

И тут раздался вопль:

— Опять девка?! Засуньте ее обратно!!! Я пацанаааа хочуууу!!!

— Господи, — взмолилась шепотом комсомолка Ириша, — Господи! Девочка, конечно, лучше, но мне бы хоть кого, лишь бы живого-здорового, и поскорее!!!


К ней через некоторое время подошла акушерка. Послушала допотопной деревянной трубочкой живот — сердцебиение плода присутствует.

— Что-то ты, дорогуша, все без толку у нас маешься. Дам-ка я тебе стимуляцию.

Принесла какой-то порошок в маленьких бумажных самодельных пакетиках. Велела принимать, запивая водой, каждые пятнадцать минут. Что делать? Придется пить. Гадость, конечно, горький до ужаса, но, может, дело хоть пойдет скорее. Запивала минералкой прямо из стеклянной бутылки, кривилась, поглядывая через дверь на еле ползущую стрелку железных настенных часов, что над входом в родзал.

«Процесс» и правда пошел. Во время очередных схваток произошло что-то странное — напрягшись от боли, Ириша почувствовала, что из нее вдруг хлынуло много горячей воды, которая разом оказалась под ней на простыне большой теплой лужей. «Воды отошли! — догадалась она. — Значит, скоро уже…» Крикнула проходящую мимо нянечку. Та подтвердила ее догадку, но сухое белье давать отказалась — все равно уже недолго лежать. Взяла полотенце с соседней кровати, подсунула под спину — накрыла лужу. Растерянная и настороженная, Ириша замерла. Схватки тоже как будто замерли — стали затихать.



«Не схватки, а прятки какие-то», — подумала она.

Привели новенькую. Без особых церемоний указали ей на свободные кровати. Чувствовалась знакомая напряженность, как тогда, с отсутствием документов. Чтобы не лежать в неловком молчании, Ириша решила познакомиться. Новенькая была молодая, лет двадцати двух, тоже напуганная происходящим с ней и вокруг. Она еще не привыкла ко всему этому чужому, когда и дурацкий наряд, и вид этой казенной мебели, и отсутствие внимания к тебе занимают слишком много места в голове, пока не переключишься на свой, такой важный процесс, ради которого, собственно, ты здесь.

— Меня Ирой зовут, а тебя? Ты что, тоже без документов умудрилась, что они чертом смотрят? — сказала Ириша.

— Света я. Нет, с документами. Просто я в разводе. Недавно. Но они почему-то думают, что я ребенка оставлю. Глупый народ… Может, я только ради малыша и жить-то буду. Должен же в жизни быть какой-то смысл, правда? Я так ее хочу. И уже очень-очень люблю…

— Ой, а ты уверена, что это девочка? — показала пальцем на живот Светланы Ириша.

— Конечно, девочка! Я знаю. Я точно знаю. Чувствую… Я ей уже даже одежки первые купила и пеленочки, все, что надо.

— Вроде нельзя, говорили, заранее покупать, — ляпнула Ириша. — Мне вот муж все купит к выписке, как забирать будет… — И запнулась. — Прости. Прости, пожалуйста! А кто же тебя будет забирать?

— Посмотрим, — сказала Светлана и вышла в коридор, придерживая халат.

С места основных событий

Опять подошла акушерка. Что-то ей не понравилось. Принесла штатив, поставила капельницу. Нельзя, говорит, теперь медлить, раз воды отошли.

Почти ночь… Затишье в родзале. Персонал в конце коридора в ординаторской ужинает, посудой позвякивает. Скоро Новый год. Наверное, отмечают. Может, больше в этом году вместе не соберутся. Капли капают. Часы в коридоре тикают. Медленно все, как во сне… Полотенце под спиной пропиталось остывшими водами. Холодно. Тянет в пояснице… Учащаются и усиливаются схватки… Пока терпится. «Интересно, — думает Ириша, — может, это я такая терпеливая? Вот так тихо себе и рожу, потому что орать неловко. Ведь чего орать, если можно просто закусить губу или сжать кулаки, чтобы ногти впились в ладошки? Это только в кино показывают, как радистка Кэт в беспамятстве в немецком роддоме кричала по-русски. Правда, она вроде контуженая была…»

И вдруг ход ее мыслей прерывает ужасный толчок боли внутри, с резким движением к выходу, нестерпимое желание обхватить колени двумя руками, прижать их к себе и тужиться, чтобы… чтобы… что…

— АААААААААААААААААААААААаааааааааааа ааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!

Хватает руками колени, забыв про иголку от капельницы, та протыкает вену и выходит наружу рядом, прошив ее, течет кровь, течет лекарство, звон брошенной посуды и топот ног по коридору, крик еще оттуда:

— Дыши глубже! Дыши глубже!!! — Подбежали, вынули из руки иглу, сбросили одеяло, заглянули. — Срочно! Головка выходит!

И под руки — в родзал, на ходу меняя мокрую рубашку на чистую, что-то возбужденно говоря, чтобы успокоить (будто такими голосами успокаивают!), быстро помогают взобраться на специальный высокий белый стол, холодный, большие круглые лампы разом загораются и бьют в глаза, где-то у ног суетятся пожилая врач и акушерка.

Какой-то момент передышки. Слушают трубочкой живот. И вдруг снова дико-раздирающая боль.

— Тужься! Тужься!!! Держись руками за стол! Тяни на себя! Ты ж с виду спортсменка! Ну, еще! Еще! Молодец! Кричи! Кричи! Да не горлом тужься, животом, мать твою!!!

— Нет. Не получилось… Ладно, отдохни минутку…

Нянечка вытирает тампоном пот и слезы с лица Ириши, гладит по руке:

— Потерпи, милая, потрудись немного еще, уже чубчик видно!

Ириша только хотела спросить про чубчик, как повторились потуги, и она с гортанным рыком, по-пионерски старательно взялась «трудиться», выталкивая то, с чем уже за время беременности сроднилась и свыклась, что, казалось, будет с ней всегда.

Вдруг двери родзала распахиваются и на каталке ввозят еще одну женщину — «скорая» привезла ее уже в родах. Врач и акушерка на миг отвлекаются к ней.

— Не бросайте меняяааааааааааа!!!! Я умруууууууууу!!!! — в ужасе кричит Ириша. Акушерка кидается обратно. Врач кричит:

— Доктора! Доктора срочно! Анестезиолога!!!


Иришин крик был таким неожиданным для нее самой, таким отчаянным и искренним, сила, разрывающая ее в этот миг, была так неотвратима… Акушерка взялась руками за что-то горячее, покидавшее тело Ириши, и, выкручивая его потихоньку, разделила одно живое существо на два.

Ириша вдруг обмякла, ослабела и притихла. Неужели — все?! Акушерка подняла перед собой маленькое смешное тельце, шлепнула его ладошкой по попке, и раздался писк, плач, крик — трудно дать этому звуку определение…

— Смотри! — показала акушерка. — Нет, ты не на глаза смотри! Вот сюда гляди — чтобы потом пацана не просила! Видишь — дочка!

— Дочка?! Как здорово! — всхлипнула Ириша, засмеялась и тут же заплакала. — Смешная такая. А почему она плачет?

— Странный вы народ, первородки! — проворчала нянечка. — Все-то вам надо объяснять. Не плачет она, это она так с миром здоровается! А вот ты чего ревешь, спрашивается?

— Я? От счастья, наверное, я не знаю, просто само плачется…

У соседнего стола возле новенькой суетилась врач, ей на подмогу призвали дремавшего где-то анестезиолога, очень высокого седого мужчину, которому порой приходилось заниматься не только наркозом, но и помогать при обычных родах, когда случался аврал. Крики новенькой доносились до сознания Ириши как будто из другого измерения, и хотя и были громкими, но уже не проникали в душу, потому что где-то рядом попискивал ее махонький родной малышик, вернее, малышечка. И этот звук был теперь куда важнее всех других на свете звуков… Дочка…

Вдруг Ириша почувствовала новые, уже потише, схватки…

— Боже! — вскрикнула она. — Это что? Двойня?!!!

— Уймись, какая двойня?! Гляди — живота-то уже нет! Это детское место отходит. Не нужна больше квартирка твоей малявочке! — объяснила нянечка. Акушерка потихоньку выкрутила из Ириши эту «квартирку», положила ее в эмалированный судочек в форме почки и велела нянечке отнести его в холодильник.

«Фух! — подумала Ириша по поводу своих прежних опасений при виде кровавой печени в судочке. — Только интересно — зачем же в холодильник-то?» Но спрашивать ничего не стала. Не было сил…

Малышке обработали пупочек, потом ее взвесили, измерили, описали, как положено, на ручку повесили на бинтике кусочек клеенки с указанием Иришиной фамилии, даты и времени рождения и того, что это ДЕВОЧКА! Мамочке тоже полагалась на руку такая же «этикеточка». Потом малышку запеленали и куда-то унесли. Как жаль… Так и не дали ни подержать, ни рассмотреть толком… Сказали, завтра, может, дадут покормить, если с обеими будет все хорошо. Вернулась нянечка. Принесла почищенную мандаринку. Сказала, что подруга из предродовой передала, Светлана, значит. Опять сработала местная традиция! Большое дело — поддержка в такой момент, пусть даже от совсем чужого человека, если уж своим близким никак нельзя быть рядом. Потом поставили капельницу. В компенсацию потерянной крови. Почему-то с глюкозой. Только уже в другую руку.

На соседнем столе родился мальчик. Орал по-мужски. А мама орала по-женски… Потом их обеих — Иришу и соседку — «штопали». Мало приятного, с учетом экономии обезболивающего, но это все были уже такие мелочи после пережитого. Принесли и зачем-то положили им на животы круглые грелки со льдом. Но и это мелочи. Погасили лампы. Временное затишье на этаже. Спать. Спать…

Где-то через час-полтора Иришу отвезли на каталке в послеродовую палату, сгрузили на кровать и она блаженно уснула. Впервые за много месяцев — на животе. Последнее, что она успела сказать, засыпая:

— Нянечка, дорогая, позвоните домой, скажите им все сами…

Новый день

Ночью из коридора порой доносились шум и суета, но все это долетало до Ириши, как из далекого космоса. Утром она проснулась в том же положении, в котором уснула, — на животе. Необъятных размеров медсестра разбудила всех энергичным воплем:

— Мамочки! Просыпаемся! Крови беру не много, но у всех без исключения!

Тело Ириши ныло от усталости, горло болело от напряжения и рычания в последний, самый ответственный момент, и еще странным было ощущение пустоты в животе. Чего-то не хватало. Кстати! А где же, интересно, ее малышка? Спросила у медсестры. Та ответила, что детей уносят на другой этаж и они находятся там все вместе в специальной детской палате. Слабенькие — под колпаком в «микроклимате», а нормальные — просто лежат в кроватках и в основном спят.

— Странно, — удивилась Ириша, — а что же они там кушают?

— Ну, что кушают? Ясное дело — глюкозу дают тем, кому еще кормление педиатры не назначили, — ответила медсестра и решительно направилась к следующей мамочке.

Ириша знала, что глюкоза — это что-то вроде сахара, но никогда не думала, что это такой универсальный заменитель всего необходимого для жизни — и крови, и грудного молока. Почему-то вспомнился ее дед, у которого было несколько ульев. Он, забирая у пчел мед, подкармливал их сахарным сиропом. Обманывал то есть… Но каждый раз приговаривал:

— Не сердитесь, давайте так: мне — и сахар и мед, и вам — и сахар и мед!

Жаль, не дожил дед до правнучки… Был бы рад…

На соседней кровати лежала Светлана, она счастливо сообщила, что все-таки была права — девочка у нее. Ириша порадовалась за обеих. Девочки — это подарок судьбы!

Палата просыпалась. Здесь было человек десять женщин разного возраста, объединенных одним общим и очень важным для них событием в жизни. Поэтому и разговоры все шли только вокруг этого. Все, пережив подобное, стремились выговориться, поделиться своим, как бы похвастаться, что ли. И разговор кружил вокруг одной темы, затрагивая порой не только свежайшие события, но и случаи с какими-то знакомыми и легенды-байки подобных заведений. Они то ахали, сочувствуя друг другу, то хохотали от души над собой и «коллегами», припоминая, например, как одна из них вчера кричала: «Засуньте ее обратно! Пацана хочу!» Или как другая материла своего «мента поганого» и обещала оторвать ему все, что отрывается, как только вернется домой… Переживая свой подвиг еще раз, разделив впечатления с себе подобными героинями, подсознательно сравнив свои эмоции и ощущения с чужими, женщины как бы успокаивались, переходя в новый этап своего бытия — материнство.

Начался обход. Вопросы, ответы, советы, то толковые, то странные. Всем интересно — когда же наконец к деткам допустят? Отвечают всем одинаково: «По состоянию вас и ребенка». Непонятно, но, в принципе, обнадеживает. К чужим разговорам с врачом Ириша не прислушивалась, но вдруг в дальнем углу большой палаты — повышение тонов, что-то неуместно агрессивное…

— Я сказала — не буду, давайте напишу расписку, я ухожу отсюда, и сегодня же! — донесся хорошо поставленный, властный голос. Все мигом притихли и замерли. Вот оно! То, о чем говорят порой с экрана, чего постоянно опасаются все сотрудники всех роддомов, подозрительно-настороженное отношение которых так ранит обычных мамаш. Вот оно…

В общей утренней кутерьме воспоминаний Ириша приметила, что женщина, поступившая рано утром, помалкивает, лежит, смотрит в потолок, что-то пьет… «Устала, наверное, совсем недавно еще родила. Сил набирается», — подумала она. Но теперь по холодным ноткам в голосе, заморозившем всякое движение в палате, стало ясно — это ОТКАЗ. Врач спросила:

— Вы не хотите перейти в отдельную палату? Я распоряжусь, чтобы ребенка положили с вами.

— Нам уроды не нужны! — прозвучало в стерильной тишине твердо и однозначно. — Я подпишу все бумаги. Отпустите меня домой!

Ириша встретилась глазами со Светланой. Обеим стало жутко…


Вскоре эта женщина все же перешла в другую палату, но, как поведала нянечка, ребеночка признавать и кормить отказалась. С ее уходом неловкое молчание растворилось в тихих рассуждениях на тему. Оказалось, что под утро у нее родился мальчик с врожденным уродством — недоразвитие одной ступни, почти полное ее отсутствие. И женщина вроде здоровая, и семья с виду нормальная, говорили сестрички. Взбрыкнули где-то хромосомы — и все. Жутко, конечно, горько. Но чтобы так — «Нам уроды не нужны!»… Говорят, муж приходил, говорил с заведующей в таком же тоне: «Один ребенок у нас уже есть, и поставить жизнь всей семьи на службу инвалиду мы не имеем морального права!» И оба родителя, посовещавшись, однозначно решили писать отказную, а остальным родственникам просили сообщить, что ребенок умер при родах.

Обговорив это событие со всех сторон, осудив большинством голосов эгоистическую позицию «сильно грамотных», палата зажила своей прежней жизнью, получая передачи и записки от осчастливленных отцов, от мам, вдруг ставших бабушками, от дедушек, называющих себя пока что в шутку бабушкиными мужьями, потому что к статусу «дед» и «баба» еще нужно было привыкнуть. Писались записки, раздавались указания по покупке необходимого и тогда еще дефицитного «приданого» для новорожденных — кому голубое, кому розовое… Начало прибывать молоко. Бывалые мамаши не дремали, они вместо того, чтобы отсыпаться после трудов праведных, сидели, согнувшись, на кроватях и старательно выдавливали из себя первые, самые ценные капли молока в двухсотграммовые майонезные баночки и… выливали в умывальник в углу палаты.

— А зачем ты это делаешь? — удивленно спросила Ириша у молодки, которая уже свыклась с третьей «девкой» и деловито мучила свою грудь.

— Зачем-зачем?! А как попрет — поймешь зачем. Чтоб густое молозиво не позабивало протоки, а то роды твои утренником покажутся против мастита, если запустишь…

— Аааа… — ответила с пониманием Ириша, впервые слыша такое умное слово, и взялась за английскую книжку. Но смысла в прочитанном она никак не могла уловить, потому что мысли ее вертелись все время вокруг другого. Во-первых, ей ужасно любопытно было опять увидеть своего малышика, а во-вторых, она все думала о том бедном ребеночке, который мало того, что с больной ножкой, так еще и мигом лишился обоих родителей. И что ему, несчастному, теперь в детдоме светит?

Со стоном поднялась с кровати, тело ныло, как раньше после хороших тренировок, замоталась в дурацкий халат без прежней брезгливости (все проходит) и собралась выйти в туалет, заодно прогуляться по коридору, оглядеть все новым взглядом. Возле двери увидела что-то лежавшее на полу, вроде тряпочки или клееночки, нанизанной на бинт. Наклонилась, подняла. Это была «этикеточка», такие в родзале вешали на руку маме и ребенку. Глянула на свою — на месте. Только хотела спросить чье, как вдруг поняла и сама — там было написано: «… (фамилия), МАЛЬЧИК, 26 декабря, 5:40, вес 3.500». Ириша положила эту штуку в карман и задумчиво вышла в коридор.

Проходя мимо предродовой палаты, увидела там одну тихо лежащую на кровати женщину, в родзале тоже было затишье. Врачи утром сменились. Вокруг новые лица. И даже освещение совсем другое. В огромное окно в торце коридора светило зимнее солнце, отражаясь от заснеженных крыш соседних невысоких больничных строений. У окна Ириша увидела силуэт вчерашней женщины. Подошла к ней. Молча стала рядом. Та опять смотрела куда-то за окно и думала про свое.

— Поздравляю с дочкой! — неожиданно сказала она Ирише. — Пусть растет здоровая, береги ее!

— Спасибо, — удивленно посмотрев ей в глаза, ответила та. — Я ее и видела-то всего пару минут, даже не разглядела как следует, унесли. А как у вас с молоком?

— Да вот, прибывает, сцеживаю. Сказали, таблетки какие-то купить, но я думаю — и так пройдет. Пить перестала. Впрочем, мне все равно… Уже…

Помолчали…

— Муж очень огорчился… У меня в молодости выкидыш был, потом долго не беременела. Второй раз еле-еле выносила с моим отрицательным резусом. И вот… тридцать мне уже, так надеялись…

— Может, еще получится… — сказала Ириша, лишь бы не молчать и как-то утешить.

Она машинально достала из кармана «этикеточку» и, глядя в окно, стала мять ее в руке, как, бывало, отвечала в институте и от волнения теребила карандаш или ручку.

— Что это у тебя? — вдруг спросила женщина.

— Это? — словно очнулась Ириша. — Это… Как вам сказать… Это — горе…

— ?

— А вы не слышали утром, что случилось? — удивилась Ириша. — Отказничок это…

Она подняла глаза на женщину, но та не смотрела на Иришу, ее взгляд замер на этом клочке, который, будучи сам по себе ничем, вдруг вобрал в себя какое-то странное смешение событий и судеб и казался сейчас Ирише похожим на название фильма, за которым бывает так трудно угадать его содержание. Она протянула ЭТО женщине. Та, подняв глаза на Иришу, медленно приняла его двумя руками.



В жизни всякое бывает

— Я с ними поговорила, с обоими. Муж мой им сказал четко: «Чтобы вас на нашем пути больше не было! Мы назад не отдадим. Вы поняли?» Так и порешили, — рассказывала Наталья, уже вечером вызвав Иришу в коридор из ее палаты. — Хорошо, что я таблеток не пила никаких… Если бы ты знала, как жадно он сосет молоко!

Она обняла Иришу, и обе заплакали…

— Будешь крестной? — спросила потом Наталья.

— Я не умею, — улыбнулась, шмыгнув носом, Ириша.

— Ну уж как-нибудь научишься, — тронула ее за плечо Наталья. — Я тоже не по этим делам. А вот муж рассказал, что его бабуля звонила, как узнала, что у нас сын родился, сказала, что сегодня католическое Рождество. А мы и не знали. Видишь, как получилось! — И они опять заплакали, обнявшись. А на улице под фонарями блестел снег.

Кто-то бросил снежком в окно.

— Мой пришел! — оживилась Наталья, оглянувшись. — Надо ему черкнуть, чтобы купил все, что нужно к выписке. Хлопот у нас теперь будет! Но, думаю, справимся. А ты иди, молоко сцеживай, а то намаешься с грудью. — Она соскользнула с подоконника и быстро пошла в свою маленькую палату, где лежала по-прежнему без соседок.

Наконец-то!

Но заняться грудью Ирише так и не пришлось. Только она вернулась, как зашла медсестра и зачитала список мамочек, которых переводят сейчас на третий этаж, к деткам. Ириша была в списке. Остальные побурчали и остались сидеть-лежать на своих местах. А названные счастливицы засуетились, перекладывая в пакеты свои чашки-ложки, бутылки с водой и соками, баночки с недопитым остывшим бульончиком, яблоки-мандарины, печенье, газеты, записки и всякую прочую дребедень, которой за сутки заполнились видавшие виды тумбочки. У Ириши и Светланы тумбочка была общая и не пустовала — к обеим сегодня уже не раз приходили, кричали в закрытые и законопаченные на зиму окна, махали руками, приносили передачи. Ириша заметила, что соседку проведывали подружки и бывший муж.

Придерживая халаты, неся свои пожитки, странная, но довольная процессия из шести женщин двинулась за медсестрой. Не так уж тяжелы были Иришины пакеты, но от их веса ощущалась боль в животе. Этого еще не хватало, кроме измученного пресса, до сих пор дерущего горла и распирающей груди, которая, впрочем, радовала своими новыми размерами.

Поднимались пешком по большой «парадной» лестнице. Здание старое, потолки высоченные, лестница тоже немаленькая — утомительный переход. Кто-то недовольно забурчал.

— Так, мамочки, кто тут недовольный — марш вниз, и до новой смены! Вот и делай добро людям! — отчеканила медсестра, которая возглавляла этот парад. Недовольных не оказалось. Их привели в пустую палату на два окна, побольше предродовой, поменьше послеродовой, и велели располагаться — через полчаса, ровно в двадцать один ноль-ноль, кормление — строго по графику. Из-за одной двери доносился разноголосый плач малышей.

«Наконец-то! — подумала Ириша и опять удивилась тому, что она — МАМА… Это было так странно. Это меняло сразу все в ее жизни. Дальше уже никогда не будет, как было. Хорошо ли это? Случается, дети, спеша вырасти, вдруг пугаются, ощутив себя однажды на пороге взрослой жизни. И мало кому удалось избежать тайного желания чуть-чуть притормозить этот процесс, задержаться еще немного в том времени, где ты еще ребенок, где о тебе заботятся, за тебя решают, а ты принимаешь это как должное, но еще и капризничаешь, недовольный своей ролью в этой игре… Она — мама. Взрослая. Теперь в ответе за своего малышика. Впереди — долгая жизнь.

— Давай займем кровати рядом! — вдруг услышала Ириша голос Светланы.

— Давай, можно будет поболтать, — сказала Ириша и вдруг ощутила дежавю — совсем недавно вроде они с подружкой так же выбирали и занимали кровати в начале смены в пионерском лагере. Смешная жизнь, как кубики с буквами, которые каждый раз складываются в разные слова из тех же самых картинок, просто порядок их другой…

Тумбочка им полагалась опять-таки одна на двоих. Новая тумбочка, новые тараканы, новая постель с уже примелькавшейся зеленой надписью «Минздрав СССР», причудливо переплетенной какими-то закорючками. Безнадежно застиранное и закипяченное, обветшавшее постельное белье шло мамочкам на прокладки. Странно вспоминать, но они были многоразовые и сдавались сестре-хозяйке под счет для дальнейшей обработки и возвращения в дело. Если учесть нетерпимость персонала к трусам, непосвященным представить принцип работы этой системы просто невозможно. Посвященным же лучше и не вспоминать, чтобы лишний раз не содрогаться.

Пока мамочки обживали новую палату, в коридоре раздался зычный крик:

— Кварц-зеленка! Зеленка! Все на выход!

Вышли. Хотя предчувствия были… Оказалось, что перед кормлением всем необходимо было смазывать грудь зеленкой, чтобы детишек ничем не заразить. Идея, конечно, оригинальная. Но ее исполнение — просто потрясающее, и на этой картине стоит остановиться подробней.

В коридоре стоит большая кварцевая лампа. Рядом — дородная медсестра в белом халате, в белой шапочке и в черных специальных очках. Напротив нее — штук пять стульев. Мамочкам, которые могли сидеть (некоторым разрешалось только стоять или лежать — после разрывов), полагалось, распахнув халаты и безразмерные рубашки, выставить свои налитые молоком груди, сесть в рядочек, закрыть глаза и минут пять посидеть так перед лампой. Те, для кого стул пока мечта, проделывали то же самое стоя. Очков, естественно, на всех не хватало. Поэтому их не давали никому, кроме медсестры, занятой на вредной работе с кварцем. Потом мамочки отходили в сторону, сменялись другими и строились в очередь на «помазанье», после чего следовали в палату, гордо неся перед собой разнообразнейшие по виду и размеру груди, с подсыхающими зелеными пятнами по центру каждой.

Ириша вспомнила, как однажды в детстве она попала в баню, в простую городскую баню в райцентре, где отдыхала с мамой летом. Тогда ее тоже поразило это художественное разнообразие и обилие форм. Она даже получила подзатыльник, потому что слишком уж громко выразила свой восторг:

— Ой, мама! Какая у этой тети большая и круглая поооопа!!!

Еще почему-то вспомнилась Сикстинская капелла… Женщины уже относятся ко всему спокойно-безразлично, даже от халатов не тошнит, и подобные процедуры не смущают, не удивляют и не смешат — надо так надо! Переживем, не то пережили. Скорей бы домой.

Вернулись в палату. По коридору пронеслась другая медсестра, велела всем снять халаты, повесить их на вешалку у двери, повязать косынки, вымыть руки и занять свои места — КОРМЛЕНИЕ! Ну, наконец-то!

В коридоре загремела большая тележка, похожая на длинный, раздвинутый для гостей стол, но на колесах и с бортиками. На этом столе — замечательное зрелище! — в ряд, плечом к плечу лежали груднички — полный стол, не меньше пятнадцати белых коконов с бирочками на пеленках. Подкатывая этот стол к двери палаты, нянечка выкрикивала фамилию мамы, та поднималась, показывала свою «этикеточку», получала долгожданный пакет и несла его на свою кровать. Выдав всем, катила чудо-стол к двери следующей палаты. Одни малыши плакали, другие безучастно дремали.

В палате их было шестеро — Ириша, Светлана, Армида и Вера (молодка, страстно хотевшая сына) — с дочками, Анжела и Ольга — с мальчишками. Выходит, на момент кормления их стало двенадцать! Каждая внимательно и с любопытством разглядывала свое счастьице, привыкая к нему, выискивая знакомые черты: «Носик папкин, губки — мои, бровки?.. Да наши бровки, чьими же им быть?!» Кроме мордашек, ничего не было видно, потому что детки представляли собой подобие «куколки» — туго спеленатые пакеты примерно одного размера, из которых выглядывали эти самые мордашки с большими щеками. Щеки у всех были приличные — нянечки умудрялись как-то так заматывать косыночки, а потом пеленки, что поджатые щечки производили впечатление довольных и сытых советских детей — лучших детей в мире.

Медсестра заглянула из коридора, настороженно зыркнула на Светлану (не откажется ли?), удовлетворилась увиденным и сообщила, что кормление длится полчаса и рассусоливать тут некогда. «Еще бы сказала, как это делается!» — подумала Ириша, но решила, как бывало раньше «в приличных гостях» за столом, не задавать вопросы, не спешить действовать, а приглядеться самой, как другие управятся с приборами. И то правда, что тут такого страшного? В кино что ли не видела: грудь дитю в рот — и процесс пошел, природа подскажет! Но ее-то малявочка безмятежно спит. И глазок не видно. Смешная — пушистые розовые, как персик, щечки, носик кнопочкой, губки бантиком… Жалко будить даже.

Мамочки приступили к делу. Кто сидя, кто лежа, опять же, чтобы швы не разошлись, пристроили малышей к груди, а те жадно засосали.

— Ёпэрэсэтэ! — взвыла Анжела. — Вот же мужичара! Как вцепился — жилы вынимает. А живот внизу как болит! Говорили мне подружки — возьми анальгину, а то как начнешь кормить, сразу матка начнет сокращаться. Это, говорят, хорошо, но болит же, блин!

Остальные тоже сказали, что чувствуется, но не так, чтобы нельзя терпеть. Ириша насторожилась. Грудь все больше наливалась и начинала побаливать. «Что же делать?» — подумала она встревоженно и опять огляделась. И тут же столкнулась с таким же растерянным взглядом Армиды. Ее дочка не спала, как-то нервно пыталась ухватить грудь, хныкала, а Армида никак не могла с ней справиться.

— Видишь, беда какая, — сказала она, — мало того что сосок у меня втянутый, не за что бедняжке ухватиться, так и молоко еще не пришло, ну совсем-совсем ничего нет…

Ириша пожала плечами, не зная, что же в таких случаях нужно делать.

— А моя вот спит… — пожаловалась она.

— Это их глюкозой кормят из сосок, чтобы не орали между кормлениями, — сказала многоопытная Вера, — вот они и спят, если сыты, а что им еще делать?

— А мне что делать? — спросила Ириша.

— Буди, а то и дите голодное оставишь, и себе застой с маститом заработаешь, кормить надо и сцеживаться, и чем больше, тем лучше, — посоветовала Вера со знанием дела.

Ириша опять огляделась — остальные справлялись без проблем, только Светлана кормила, а на пеленки малышки капали слезы…

— Живот болит? — спросила Ириша шепотом.

Светлана отрицательно покачала головой и покрепче прижала к груди малышку.

Ириша вздохнула, погладила ее по плечу и стала будить свое счастьице. Потрогала ее за носик, за щечки, даже пощекотала ей в носу кончиком бинта со своей «этикеточки» — дочка пожевала губками, чихнула, но не проснулась.

— А ты попробуй сонной ей грудь ткнуть в рот, — посоветовала Ольга, у которой богатырь уже высосал, сколько хотел, и заснул, причмокивая зеленым ротиком, — ты дай, а может, она и во сне поест!

Но малявочка явно была не голодна и даже рта не открыла. Спит с блаженным видом.

«Вот и встретились, — обиделась Ириша. — Даже посмотреть на маму не хочет. Спит…»

А вслух сказала:

— А что же мне делать-то?

— А мне что делать? — чуть не плача, спросила Армида, обращаясь к Вере как к утвержденному консультанту — третьи роды — не шутка.

— Что делать, что делать?! Бери, Ирка, Армидину корми, и дите поест, не будет кукситься, и ты сиськи разгрузишь! А твоя уж пусть спит, раз такая соня. Соней и назовешь! — И засмеялась.

Ириша вопросительно взглянула на Армиду, та согласно кивнула и осторожно протянула ей через кровать свой сверток. Ириша положила свою спящую малышку удобно на подушку и взяла протянутый кокон. Даже похожа на родную, только посмуглее, бровки черненькие, глазки, как у галчонка, темные, смотрят вопросительно. Похныкивает. А говорят, малыши в первые дни все видят вверх ногами и ничего не смыслят. Еще как смыслят! Как только Ириша поднесла грудь к ротику малышки, та — цап! — и вцепилась, засосала, жадно, голодно, как будто боялась, что отнимут. Все наблюдали за этой картиной. Армида успокоилась, по ее щекам стекли две слезинки, а глаза улыбались слегка виновато. Ириша закусила губу, так резко заныло и сжалось что-то в животе, из груди, казалось, струей лилось молоко. Насосавшись, малышка выплюнула сосок, зачмокала зелеными губками и по-кошачьи довольно прикрыла глаза…

— Спасибо тебе! — сказала Армида, когда Ириша протянула ей через кровать драгоценный сверток. — И что бы я без тебя делала?

— Да не за что, мне даже легче стало в груди. Жаль, что моя так и спит…

— Ага, — сказала Вера, — теперь проснется в детской палате, все спать будут, а она орать с голоду. Ей опять глюкозу ткнут…

— Мамочки! Сдаем малышей!!! — прокричала медсестра.

Подкатили большую тележку к двери палаты. Ириша вздохнула, встала, осторожно подняла свою малявочку, поцеловала в носик и отнесла ее на каталку. Ротик ее был по-прежнему розовый, в отличие от остальных «зеленоротых».

— Девочки! Чей-то мужик в окно снежки кидает! Ириша, твой вроде, иди глянь! — крикнула Анжела, уже усевшаяся на подоконнике.

Подошла. И правда — муж махал ей руками, посылал воздушные поцелуи и показывал сумку с передачей. Ириша тоже помахала ему. Он жестами спросил о ребенке. Она закивала и показала рукой куда-то назад. Снова вопросительный жест. Ириша оглянулась. Каталка все еще стояла у двери палаты, но медсестра, поняв ее взгляд, сказала строго:

— Не дам! Им, дорогуша, все равно не видно оттуда, вон возьми — соседка еще не сдала, его и покажи. Третий этаж, один черт.

Ольга засмеялась и протянула ей своего богатыря. Ириша тоже засмеялась, взяла большой сверток и показала в окно мужу. Тот поставил сумку на снег, поднял обе руки вверх к окну и показал: «Во! Молодец!» Потом потыкал пальцем себе в грудь: «На меня похожа!» Ириша засмеялась и закивала. Мамочки, стоявшие за спиной, тоже захохотали. Ириша отдала Ольге пацана и продолжила странный немой разговор через окно.

На улице было совсем темно. Уже половина десятого. Поблескивал снег, под окнами топтались какие-то люди, ждали новостей из родзала или записок от мамочек. Как все странно изменилось за последние два дня в ее жизни! Взять бы сейчас эту соню — и домой. А там уже идут приготовления к их возвращению, покупают «приданое» для малышки, соседка отдала им свою кроватку, нужно будет еще купить колясочку и столько всего… Ириша уже размечталась про чепчики-бантики-оборочки-куклы… Эх, еще бы умудриться досдать сессию. Еще два экзамена и два зачета. Ладно, там уж как-нибудь уладится. Сейчас не это главное. Муж послал еще пару воздушных поцелуев и пошел уговаривать нянечку в приемном покое взять передачу в неположенное время. За рубль.

Внизу остался один мужчина. Он стоял и смотрел примерно в это же окно, хотя точно понять было трудно. Как-то странно стоял — никого не звал, не махал руками, не прыгал, ничего не кричал. Стоял и смотрел вверх. Ириша оглянулась. В двух метрах от нее, возле второго окна, так же неподвижно стояла Светлана в белой косынке и смотрела на улицу.

Тележку с детьми увезли. Никаких инструкций больше не поступало. Бывалые мамочки снова взялись выдавливать из себя до последней капли остатки молока в баночки, Ириша последовала их примеру, правда, было больно и не очень получалось. Хотелось спать. День казался длинным-предлинным, просто огромно-бесконечным, и никак не заканчивался. Пришла нянечка со шваброй, стала мыть пол водой с хлоркой. Запахло бассейном. Вспомнился зачет по плаванию… Заглянула медсестра, сообщила, что следующее кормление в полночь, потом в шесть утра, а дальше — через каждые три часа и так до следующей полуночи. Строго по графику.

— Ничего себе, — сказала в шутку Ириша, — через каждые три часа! Тридцать минут на кормление, потом — сцеживание, поесть, то-се… Плотный график… Жить некогда!

— Все! Про «жить» теперь забудь! — ответила ей Вера, а Ольга закивала. — Лет через десять-пятнадцать жить начнешь, когда дети на ноги встанут и без тебя смогут обходиться!

— И то до тех пор, пока внуков не подкинут! — добавила нянечка, гремя шваброй под кроватями. Домыла, погасила свет и вышла.

Палата затихла. В высокие голые окна светила луна, в дверь с матовым стеклом проникал слабый свет из коридора. Глаза сами закрывались. Где-то рядом Ириша услышала подозрительное пошмыгивание носом. Протянула руку через проход и погладила Светлану по голове. Та уткнулась в подушку и зарыдала.

— Жалеешь? — спросила Ириша.

— Нет, я сама так решила, — ответила Светлана. — Сама. Он и не хотел вовсе. Но ничего и не сделал, чтобы я передумала. Глупый еще. Молодой. Хотя и старше меня. Рано ему было жениться. Пусть бы еще гулял. Не хочу я с ним жить. Обойдемся. И сами проживем.

— Ну, не знаю, — прошептала Ириша, — тебе виднее, но что-то ты намудрила… Хотя чужая жизнь — потемки. Значит, не любишь его. Ладно. Чего плакать-то? Спи, говорят, настроение мамы на ребенке сказывается. Может, еще и помиритесь. Всякое бывает.

— Не хочу я… Не боец он. Да и не нужны мы ему, я же видела, — ответила Светлана, погладила Иришину руку, отвернулась к стене, шмыгнула носом, зевнула и задышала ровно.

Ириша опять улеглась на живот, обняла обеими руками тощую подушку и мгновенно провалилась куда-то безо всяких сновидений. Впереди было почти два часа до следующего кормления.

Новая жизнь

Так и завертелась дальше роддомовская жизнь по часам. Эти крохотные существа, едва появившись на свет, диктовали мамочкам (в сговоре с медперсоналом) свои условия игры, а тем ничего не оставалось, как с готовностью их выполнять. «Соня» наконец удостоила Иришу взгляда своих темно-серо-голубых глаз, лениво сосала грудь, так что вполне еще доставалось и «галчонку», потому что молоко у Армиды так и не появилось. Говорят, что это большая редкость, но все же бывает. Когда у Ириши на двоих не хватало, дочь полка кормила другая мамочка, а Армида смущенно бормотала благодарности и ругала свою «бестолковую» грудь. Мужу даже боялась писать об этом в записке. Сказала, что он мужчина строгий и может не понять, его нужно подготовить. Еще в первый день, узнав о рождении дочери, он прислал записку: «Готовься через девять месяцев рожать пацана. Не успокоюсь, пока не получу сына!» Да, серьезный мужик… Для него девочка — не ребенок, женщина — не человек…

Все уже узнавали чужих родственников в окно, общались между собой, будто были знакомы сто лет. «Какие разные люди, — думала Ириша, — какие разные судьбы… Как странно, что мы все здесь встретились…»

Измерение температуры, обход врачей, кварц-зеленка, кормление-сцеживание, выписка одних, пополнение другими, новыми растерянными мамочками… День похож на день — странная и непривычная карусель. Первое кормление в шесть утра. Подъем — на двадцать минут раньше, чтобы успеть привести себя в порядок. Представляете себе, что такое шесть утра в конце декабря? Ириша за всю свою жизнь раза два-три в такое время вставала, чтобы повторить что-нибудь перед экзаменами. А тут — каждый день… Жуть. «А хотя бы в семь нельзя? — думала она. — Ну, покормить попозже в ночное кормление и поспать на часок подольше утром. Какая разница?» — ныла в ней прирожденная сова… Привычка слушаться, не задавать лишних вопросов и идти в ногу с коллективом была заложена с детства родителями и укреплена членством в разных молодежных организациях. Но молчание не означало, что ей ничего не интересно, все ясно или она со всем согласна. Просто она часто сознавала бесполезность всяких «трепыханий».

Улучив свободный момент, Ириша потихоньку спустилась на второй этаж и зашла в палату к Наталье. Та была очень рада ее видеть и скороговоркой выдала все новости. Их с мальчиком уже возили в центральную детскую больницу на консультацию к известному хирургу. Он сказал, что нужно делать операцию, обнадежил, что ходить ребенок будет, может, будет хромать, но наука не стоит на месте, есть надежда… Мальчишка славный, во всех остальных отношениях — здоровенький, ее жизнь наполнилась смыслом, и тяжелые мысли о потере растворяются теперь в заботах об этом несчастном ребенке. О ее ребенке. Приятно было видеть Наталью ожившей. Они обменялись телефонами и адресами, расцеловались, и Ириша пошла наверх, чтобы успеть к кормлению. Как будто камень упал у нее с души. «Надо же? Бывает же такое! — думала она. — А что, если бы я не подошла тогда к ней у окна? Нет, это судьба. Все равно вышло бы именно так, только другим путем».


Через несколько дней в этом «заведении строгого режима», как в шутку назвала его Вера, муж которой был милиционером, у мамочек появился новый интерес — дождаться, когда у малышиков отпадет пупочек. Это был добрый знак — при прочих благоприятных условиях он приближал срок выписки домой. Армида волновалась и рассказывала, что у нее на родине за отпавший пупочек со счастливого папочки медсестры всегда брали выкуп деньгами — такая традиция. А кто же откажется от дармовых денег?! Поэтому отдирали они эти пупочки по живому ради выкупа, чтобы не достались следующей смене. Наши бывалые мамаши успокоили ее, что здесь, слава богу, о такой традиции еще не слышали, так что процесс идет бескорыстно и естественно.

Вот что действительно волновало мамочек, так это сколько же раз в день детишек перепеленывают. Подозрение зародилось, ясное дело, у Веры и Ольги, которые заметили в полдень, что пеленки все те же, что и в 6 утра. Разматывать свое дитя без спросу было тягчайшим преступлением, поэтому народ решил схитрить — сделать метки — кто крестик карандашиком поставил, кто узелочек завязал на «этикеточке»…

В 15:00 — без изменений. В 18:00 — тоже… А кушают-то детки регулярно! Значит, обратный процесс тоже идти должен. «Коконы» были снаружи сухими, но детишки куксились и ерзали, нервничали и особо счастливыми уже не выглядели. Короче — скандал разгорелся. Молодая медсестра, проходившая во время кормления мимо палаты, сначала схватилась за косяк двери, потом за сердце, а потом взвыла, как сирена: «Вы шо там, подурели все?! Вы зачем детей поразматывали?!! Я доложу главврачу!!!»

Нарушение устава было вопиющим и массовым. Шесть коконов были однозначно испорчены. На кучах пеленок и клеенок на каждой кровати лежали грудники и дрыгали малюсенькими худющими ножками и ручками. Подложенные под попки тряпки, естественно, были мокрыми насквозь. И если бы только мокрыми! Что представляли собой эти несчастные попки, просто трудно описать. Мокрые, грязные, красные, пятнистые и воспаленные, они никак не соответствовали виду счастливо торчащих из косыночек щечек…

«Бедненькие! — подумала Ириша, не зная, что же теперь дальше делать. — Какая же она малюсенькая и худенькая без пеленок, моя девочка! А казалась такой мордастенькой и довольной… Вот тебе — форма и содержание…»

Медсестра продолжала орать и угрожать разборками.

— Закрой пасть! — рявкнула Анжела. — Ты еще угрожать будешь?! Ты бы лучше дело делала со своей сменой, а то черт знает чем вы там занимаетесь в детской! Почему дети обосранные весь день лежат?!

— Ладно, не ори, без тебя умных хватает! — пошла на попятную медсестра. — Где я тебе на всех наберусь пеленок, если нам их под счет из прачечной привозят? Что мне, самой стирать да гладить для ваших принцесс?! А разматывать все-таки не положено!

— Не можете сами до ума дело довести, отдали бы детей матерям, мы бы уж и пеленок своих из дому заказали, — вступила в спор Ольга. — Глянь на эту задницу — с нее уже кожа кусками слазит! Гестапо, а не роддом! Недаром они и сосать не хотят, не до того им, бедным!

Бунт на корабле успокоила вызванная в палату дежурная врач, которая, имея большой опыт работы, умела ублажить кого угодно, приняв сторону возмущавшихся. Она искренне поахала над бедными попками, строго выговорила медсестре, пообещала сейчас же послать кого-нибудь в прачечную и приказала немедленно вымыть, смазать и перепеленать всех малышей. Из этой палаты. Другие же пока молчат! График кормления был сорван, но цель достигнута. Минут через тридцать мамочкам вернули голодных, но чистых и сухих детей, но все равно не обещали перематывать их через каждые три часа — по техническим причинам.

«Господи, скорей бы домой! — думала Ириша, пока кормила изголодавшуюся соню. — Да, пеленок понадобится очень много… Хорошо, что удалось недавно купить простенькую стиральную машину. Правда, где же их сушить-то зимой? И батарей не хватит в доме…»

Скорей бы домой…

Приближался Новый год. Каждая мамочка напряженно ждала решения врачей о выписке. Кому же хочется праздновать в больнице, пусть даже со своим родным дитятком? Эта палата еще имела шансы разойтись по домам. Родившие позже — уже вряд ли. В ожидании выписки мамочки ознакомились с местной неписаной традицией «благодарения». Конфеты, коньяк и шампанское врачам, акушеркам и медсестрам за их доблестный труд были в преддверии праздника очень кстати. Денежное вознаграждение не обсуждалось и, скорее всего, знающими людьми было сделано или оговорено еще до того. Ириша по наивности и неинформированности думала, что медицина у нас бесплатная. Может, потому так долго и рожала, пустив дело на самотек.

Родственники носились как угорелые в предновогоднем дефиците, готовясь к их возвращению с малышами домой, но это все было где-то там, за стенами роддома, а здесь были свой график жизни и свои проблемы.

Двадцать один ноль-ноль, тридцатое декабря. Вечернее кормление. Все, как обычно. Только, раздобрившись, сегодняшняя смена вытащила из ординаторской и включила в коридоре телевизор. Перед кормлением мамочки смотрели предновогодний концерт и оставили телевизор работать.

Женщины кормили малышей. Кто сидя, кто лежа. Каждая думала о своем — о муже, о старших детях, о маме с папой, о работе, о недосданных экзаменах… Но все, конечно, думали еще и о том, что в новый год они входят уже совсем другими и что жизнь теперь будет другая. Конечно, хорошая. А какая же еще она может быть у их малявочек?!

Из коридора доносилась песня. Это был романс из фильма «Дни Турбиных». Красивый. Грустный такой… «Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда…» Ирише взгрустнулось. И чего, спрашивается? Все ведь хорошо, все просто замечательно. Но что-то ей не давало покоя. Напротив, на кровати лицом к стене, лежала Светлана, кормила свою дочку, и плечи ее вздрагивали. Она тихо вытирала слезы и мокрый нос углом косынки и старалась не шмыгать, чтобы не привлекать внимания.

«Плачет, — подумала Ириша. — Ну, чем тут поможешь? Она же и не рассказывает почти ничего. Родители не приходят. Подружки-студентки — те довольно часто, веселые, и она с ними весело так в форточку разговаривает, все прекрасно, говорит. Только Ирише сказала, что о разводе никому и не говорила пока, чтобы не волновать их зря. А еще сказала, что разрешила мужу забрать ее из роддома и отвезти домой. А уж Новый год, пожалуй, будет вдвоем с дочкой встречать… Правда, дома и есть-то нечего пока, но он что-нибудь купит. А может, встретят Новый год втроем, поймут, что не чужие друг другу, помирятся и заживут вместе по-нормальному?» — вдруг обнадежила сама себя Ириша и погладила Светлану по плечу. Та потерлась о ее руку головой, но не оглянулась.


Назавтра, после обхода врачей, расклад был такой: Ольга еще оставалась, уж больно тяжелы были роды, много швов и слегка температурит; Армида тоже остается — пупочек у девочки еще не отпал; Светлана тоже — у нее ночью поднялась температура, сказали, что из-за груди, и выписывать побоялись. Иришу, Веру и Анжелу выписали. Они очень радовались и искренне сочувствовали остававшимся. Армида тихо и привычно смирилась с судьбой, Ольга жалела, что дочка расстроится — Новый год без мамы, что без Деда Мороза. А Светлана тихо сказала Ирише:

— Значит, так должно было быть. Может, оно и к лучшему. Не придется ему разрываться между мной и его родными. Встретит Новый год с родителями, да еще и с друзьями погуляет, как раньше. А мы тут с доченькой сами встретим. Как раз кормить буду в двенадцать.

— Я буду думать о вас в полночь, честно! Ты почувствуешь, — сказала ей Ириша. — И загадаю, чтобы у вас все было хорошо.

— Спасибо, — ответила Светлана. — Оно и будет хорошо. Потому что иначе просто не может быть. Я так решила. А ты собирайся потихоньку, чтобы потом горячку не пороть.

— Вот же падло! — донесся от двери зычный Верин голос. — Нет, ну вы представляете — я ему звоню на работу, говорю, что нас выписали, что уже можно брать вещи и приезжать забирать, а он мне — его, мол, сегодня в три часа будут принимать в кандидаты в члены КПСС и только после он сможет нас забрать! Ну не твою мать, а?!

Все засмеялись. Как-то совершенно не увязывалось все это в одно целое — роддом, Новый год, КПСС…

— А я ему и говорю, — не унималась Вера, — как троих девок наколупать, ты и не членом партии сумел, а как, мать твою, жену из роддома забрать — так нечлену нельзя?! А он дал трубку их майору, тот меня еще лечит — несознательной называет…

— Так чем кончилось-таки? — спросила Анжела с любопытством…

— Чем-чем? Выматерила я и майора. Пообещал машину служебную дать. Буду ждать, а что делать? Часов в пять приедет. О, девки, кино! Тридцать первого декабря на «канарейке» из роддома, да с мигалкой, да с ветерком! — засмеялась она уже не так сердито.

И то правда — чего уж сердиться, если ничего не изменишь?

Ну, вот и все…

Ириша собрала вещи и ждала, когда за ней придут. Спустилась на второй этаж в надежде увидеть Наталью, но ее уже выписали. Ну и слава богу, значит, оба здоровы. Знакомая смена. Раздала конфеты-шампанское. На этаже — затишье. Спрашивает у нянечки:

— Что за сонное царство?

— Да укололи всем успокоительное, чтобы погодили пока рожать, не мешали Новый год встречать людям. Завтра родят, пусть поспят пока, сил наберутся!

«Ничего себе! — подумала Ириша. — Какой, оказывается, управляемый процесс — роды!» Аж страшно стало. И тут она вспомнила еще об одном своем страхе — печень в судочке…

— Нянечка, скажите, а зачем детское место относят в холодильник? Куда его потом?

— А на лекарства, детка, какие-то полезные вещества из него извлекают, все в дело идет, — сказала нянечка и, увидев, как облегченно вздохнула Ириша, добавила: — А ты небось думала, что мы его на суп домой забираем? — И подмигнула.

Ириша засмеялась, сунула нянечке денежку «на шоколадку», попрощалась и пошла к себе наверх.

— И где ты вечно лазишь?! — с порога встретила ее вопросом Анжела. — Твой вон уже приехал за тобой, заждался внизу, шуруй бегом, только смотри, ничего тут не оставь, чтобы не вернуться. Примета такая — подметай все в торбу, это тебе не море — монетки бросать!

Ириша огляделась вокруг. Да уж, возвращаться сюда в ближайшее время ей вовсе не хотелось. И так воспоминаний на всю жизнь.

— Не болтай глупости, Анжелка! Все это дурные приметы, — сказала Вера. — От судьбы не уйдешь! Я тоже трех девок не думала заводить…

Ириша распрощалась со всеми, написала Светлане свой номер телефона на пачке печенья, погладила ее по плечу и пошла с нянечкой вниз по лестнице.


В специальной комнате переоделась в свое домашнее. Расчесалась, подкрасила губы… Как здорово! В соседней комнате ей показали малышку — убедиться, что не чужая, рассказали, как обрабатывать пупочек, потом запеленали ее в новенькое свежее белье, ловко так, Ириша, пожалуй, и не сумеет сама так же. Она хотела взять большущий сверток в одеяле и кружавчиках, но нянечка ее опередила:

— Нет, я сама выношу!

Они вышли в холл, муж сделал несколько шагов им навстречу и замер с широкой улыбкой. Нянечка протянула ему сверток. Он неловко взял его двумя руками, потом перехватил иначе, подпер коленом снизу, правой рукой что-то ткнул в карман нянечке, опять бережно взял сверток, и они вышли из роддома на заснеженную улицу, где ожидал в машине сосед Акимыч.

— В добрый путь! — сказала нянечка.

— Тут такса смешная какая-то, — сказал муж, уже сидя рядом в машине, — нянечке положено за пацана пятерку, а за дочку трояк давать при получении. Я, Ириш, пятерку дал, что она у нас — уцененная какая, что ли?! — И заглянул осторожненько под кружевное покрывальце. Дочка спала и тихо чмокала зеленым ротиком.

— Нет, не уцененная, — прошептала Ириша. — Самый первый сорт!

Часть вторая


Родительный падеж

Рассыпанные пазлы

— Здравстуйте! Ирину можно услышать?

— Это я, а кто говорит?

— Поздравляю с днем рождения доченьки!

— Спасибо! А кто это? Я что-то не узнаю.

— Это Светлана. Ну, помнишь, год назад в роддоме? Помнишь, ты мне еще свой телефон записала на обертке от печенья? Поздравляю! Желаю счастья и здоровья!

— Ничего себе! Светланка! Где ж ты пропала?! Я тебя столько раз вспоминала! Что ж ты не позвонила ни разу за год?! Как у вас дела? И тебя поздравляю — у вас ведь тоже день рождения!

— Спасибо, но у нас завтра. Я же после полуночи родила. Так что мы — двадцать шестого. Как малую-то назвала? Не Соней? — смеется в трубку женский голос.

— Нет, Машенькой, а дома Марусей дразним. Вон бегает. Две недели, как оторвалась от опоры, так только успевай ловить. Маша! Маша! Куда ты побежала?! Антон, лови ее! Сейчас опять в кухне куда-то влезет. Извини, Светланка, сегодня отмечаем, гости на пороге, малая возбужденная такая, спать днем не захотела, теперь даст жару. А твоя как? Как назвала?

— Лесей. Ничего малая, тоже уже бегает. Еле справляемся.

— «Справляемся»? Сошлись? Скажи два слова, Светланка, как ты?

— Сошлись. Живем. Справляемся.

— Что-то не очень радостно ты сказала, подруга… Антон! В двери звонят, открой, пожалуйста, это, наверное, кума Наталья. Маша! Маша! Не трогай телефон! Извини, Свет, дурдом тут, не дадут поговорить. Давай встретимся? Ты где живешь? Погоди! Дай же мне твой номер! А то опять пропадешь на год. Погоди, сейчас дотянусь до карандаша… Маша! Что ж ты наделала?! Еще и смеется! Ты ж вынула провод из розетки! А мама с тетей разговаривала. От уже шкода малая! Ну, может, еще раз перезвонит. Антон, кто там пришел?

* * *

— Машенька! Раздеваемся, моя дорогая! Маме на работу пора бежать, маму детки ждут в школе, вот тебе Чебурашка, держи, будешь играться. Ну, чего ты воешь? Ты опять начинаешь? Ты ж сама просилась в садик, к деткам… Вот скоро кашку принесут, а потом на прогулку на улицу все вместе… Ну, не цепляйся, деточка, мама скоро придет, пообедаешь, и я заберу. Ну, давай наденем сандалики!

— А спать не буду?

— Нет, сегодня заберу до сна. Если будешь послушная и хорошо пообедаешь. Договорились? Ну, целуй маму! Я побежала.

— Маааа! Я тоже хочу в школу!

— Ну, моя дорогушечка, как же мы вместе? Ты лучше здесь с детками поиграй, а я заберу тебя пораньше, хорошо? Ну, отпусти мою руку! Вера Петровна! Не высаживайте Машу на горшок, она уже дома с утра все сделала, пожалуйста!

— Ну как же «не высаживайте»?! Такой порядок — все сидят в рядочек, пока завтрак принесут, а ваша, значит, уже? А если что — мне переодевать, или пусть ходит мокрая?

— Маааа!!!

— Маша, Маша, я скоро вернусь! У меня только четыре урока!

— Да идите уже, мамаша! Не дразните ребенка! Заходи, Маша, вон все детки сидят тихонько в рядочек на горшочках, тихо сидят, на тебя смотрят, а ты буянишь. Вот уж принцессу привели! Все не как у людей!

— Маааа!!!

— Маша!..

— Да идите уже! Вот морока!


— Зинченко! Наташенька! Я тебя прошу — отнеси, пожалуйста, журнал в учительскую, поставь на полку, ну, ты знаешь куда. Я должна бежать быстренько, обещала малую из яслей забрать до сна, а то будет крика. Спасибо тебе!


— Ирина Михайловна! Извините, а куда это вы так разогнались? Вас завуч ищет, там Татьяне Павловне плохо с сердцем стало, вас ищут на замену в восьмой «Б», у вас же, кажется, кроме английского еще и французский? Вот и повод освежить, чтоб не забывалось.

— Но… Мне в садик… Я обещала дочке…

— Дорогая моя! Детские садики работают до девятнадцати часов! А то и дольше! Если бы я своего сына забирала сразу после обеда, то не была бы сейчас директором школы! А вы свою слишком балуете! Строже надо! К жизни готовьте! А то принцессу культивируете! А жизнь не пожалеет! Восьмой «Б» без кабинета остался, так, берите журнал, ключи от музея Ленина, там урок и проведете. Но — за порядок отвечаете вы! Идите. Через две недели аттестация, завуч характеристики пишет — зачем вам неприятности?


— Маша! Маш! Я пришла. Домой пойдем?

— Я тебе больше не верю.

* * *

— Бабушка, ну где вы были так долго с Машей? Я уже волноваться начала, вы ж города не знаете совсем.

— Мы были в музее! — первой отвечает Маша.

— В каком музее?! — удивленно переспрашивает Ирина у своей уже старенькой бабушки, которая приехала в гости, отправилась с правнучкой погулять да где-то запропала. — Все музеи в центре, как же вы добрались? Да и не успели бы вы походить.

— Мы были в музее! — топает ногой Маша, а бабушка тихонько заносит что-то в комнату и отвечает уже оттуда:

— Ира, мы там встретили твоих соседей сверху, они обещали зайти на ужин, просто так, пообщаться… То я быстренько вареничков сделаю с творогом, ладно?

— Бабушка, а чего это ты должна еще и соседей кормить? Что-то я ничего не понимаю. Пусть заходят, конечно, мы с Татьяной и Генчиком дружим, но странно как-то.

— А мы вместе в музей ходили. С тетей Таней и дядей Геной! — снова вставляет слово Маша.

— Бабушка?! — Ирина заглядывает в комнату. — Где вы были?

— Мы были в музее! — Маша дергает маму сзади за юбку. — Там красиво-красиво! А такой большой дядя с бородой дал мне вот что — значок! Только зачем-то голову водой намочил. — И она вытягивает из-за пазухи крестик на веревочке и показывает маме.

— Ну… вы даете… — Ирина разводит руками.

— Маша, иди-ка мыть руки, будем вареники лепить! — говорит прабабушка, а когда Маша удаляется, старушка невинно смотрит на внучку, повязывая белым платком седые волосы. Ее глаза, добрые и с хитринкой, улыбаются, и от них расходятся лучи маленьких морщинок. — Ну, Ирочка, сколько уже можно — ребенок до сих пор живет некрещеный! А про музей — это чтобы она всем не понарассказывала, а то будет тебе в школе, как узнают… Не сердись, деточка. Оно не помешает. А Татьяна с Геной согласились быть крестными. Пусть зайдут, надо это отметить.

— Ой, бабушка… Ну, не ожидала я от тебя такой фантазии! Прямо Штирлиц во вражеском стане! — засмеялась Ирина. — Ну, покрестили и хорошо. Кто знает, может, оно и правда для чего-то нужно. Мы пионеры-комсомольцы в этом ничего не смыслим. Наталья со своей бабушкой Николку крестили в костеле, бабуля у нее католичка. Да еще и родились наши детки почти на их Рождество. Ну да ладно уж. Думаю, не будут ругаться из религиозных соображений?

Женщины рассмеялись. Маша вышла из ванной комнаты, показала чистые руки и повела прабабушку в кухню, потому что таких вареничков, какие умела делать старушка, не готовил никто.

* * *

— Ир, ты куда? Чего тебе не спится?

— Да сейчас я, Антоша, только выйду на балкон и гляну. Что-то там, на улице, все гудит да гудит.

— Все тебе не так! Спала бы, сколько до утра осталось, вон уже светает, а ты бродишь… И что там? Холодная, как жаба, прижимайся, погрею. Халат на рубашку не могла надеть?

— Знаешь, Антон, что-то такое странное — вертолеты летят куда-то на север, а по улице едут зеленые военные машины, раз штук пять, потом еще и еще. Как-то страшно. Может, пойдешь глянешь?

— И что изменится? Который час, Ир?

— Пять скоро.

— Ну, ты даешь! Сегодня ж суббота! Так, лежи-ка тихо! На малую смотрела? Укрыта?

— Да укрыта.

— Вот и спи! И мне дай выспаться, выходной же!


Дальше день пошел, как день. К Ирине с Антоном заехали кума Наталья и кум Игорь с крестником, все собрались, папы усадили на шеи Машу и Николку и двумя семьями направились к троллейбусу, который ехал на Крещатик, — просто так, погулять по весеннему центру города, купить детям воздушных шаров, поесть мороженого. Погода чудесная, каштаны расцветают, тюльпаны на клумбах алеют, воробьи верещат — почему бы и не отдохнуть?


Уже возвращаясь с прогулки, уставшие, но счастливые, взрослые уселись на парапете фонтана, недалеко от главпочтамта, и, угомонив детей и пристроив их у себя на коленях, улыбнулись фотографу, чтобы остаться такими навсегда.

— Вот, возьмите сдачу! Адрес я записал, фото вышлю в понедельник. Вот мой телефон, вдруг не получите за неделю — звоните. Какое у нас сегодня число?

— Антон! Какое число сегодня?

— Двадцать шестое.

— Так и запишем — двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.

* * *

— Ир, привет! Это я, Наташа. Новости есть? Никто ничего не знает, но ходят разные сплетни. Кто по приемнику поймал заграницу, кто от «органов» узнал. Так тревожно. Не советуют гулять подолгу с детьми.

— Да я тоже слышала, Наташенька, кто ж его знает, что делать? Будто ее не видно и никак не ощущается, но мало ли… На работу хожу. Готовимся к экзаменам. Вся информация на уровне слухов.

— А у меня в горле что-то дерет, хотя, может, простыла немного? Игоря вызвали сегодня на какое-то совещание, звонил, наверное, в командировку поедет.

— Туда? — встревожилась Ирина.

— Туда. Вернется вечером, расскажет, куда именно и на сколько.

— Господи… Ну, может, оно не такое уж и страшное. Вдруг то опять сплетники раздувают из мухи слона? Горбачев выступал, осуждал паникерство, говорил, что все под контролем.

— Дай-то бог. Вряд ли бы с народом так поступили. И первомайская демонстрация ж была на Крещатике, дети выступали — на весь мир показывали. Если бы правда, разве разрешили бы такой риск, а, Иринка? А у вас нет приемника, чтобы послушать, что там говорят, ты бы разобралась по-английски?

— Можно попробовать. Думаешь, они там лучше знают, чем наши тут?

— Да очень уж тревожно. И машины военные по ночам все едут, едут на север.


— Все, Ир. Поехал наш папка, — вздохнула в трубку Наталья, — говорил, что приехали специалисты из России, Казахстана, Белоруссии. Знаешь, такая тревога, аж сердце колотится, хоть Игорь сказал, что едет всего на неделю.

— Так это ж не долго, Наташенька, что надо — мы поможем.

— Да вроде ничего не надо. Денег оставил, сказал, хорошо заплатят за выезд. А ты, Ириш, слушала приемник или нет? Что там в мире говорят? А то кажется мне, что Игорь чего-то недоговаривает. Просил форточки не открывать, белье не сушить на балконе, не выходить с Николкой во двор к песочнице…

— Послушала я и Америку, и французов. Что странно — слышала, первыми заметили сотрудники французской атомной, на которых сработала какая-то проверка на те миллирентгены, но не в тот момент, когда они выходили со своей станции, а еще утром двадцать шестого по дороге на работу.

— Ничего себе!

— Вот-вот. Пищало, сообщая, что они радиоактивные! Там, за две тысячи километров от нас!

— Ир, что ж это? А как же мы? Хотя говорили, что в тот день ветер был не на Киев, может, оно и снесло весь вред туда? У нас же гляди, какая красота, — все зеленое, сочное, каштаны цветут, ничего не пищит…

— Не пищит, потому что нечему. Я не хотела тебе заранее говорить, вот Антон придет, расскажет. Он обещал на день принести тот «счетчик», который измеряет радиацию. У них в институте на кафедре гражданской обороны нашлось их несколько, так растащили — в очередь записываются, кто завтра берет. А наш физик в школе похвастался мне, что он сам вот-вот смастерит, потому что у него внуки, а надо же знать… Физики в этом больше смыслят.

Подруги помолчали, потому что прекрасный день никак не увязывался в сознании с тревогой, которая все нарастала от новостей и разговоров без понимания ситуации.

— Ира… Ир, а помнишь, был фильм — «Москва — любовь моя»? Там, в Москве, балерина была, такая славная японочка, и наш парень, скульптор, и у них любовь… Еще музыка такая чудесная. А балерина родилась в Хиросиме…

— Помню. Я его раз пять смотрела да плакала каждый раз, когда она…

— Ира… А мне сегодня в лифте соседка сказала, что драпать надо с детьми хоть куда, потому что у нас здесь та же Хиросима… Дети ж, Ирка. Как же им дальше жить?

— Давай до вечера подождем, вот Антон придет, что-то же люди там наверху думают. Потому что у нас в школе будто у всех одна цель — не сорвать конец учебного года. Указаний пока не поступало. Но говорят, может, младшие классы и распустят раньше.

— Как-то не хочется верить в те ужасы. Ну ладно, пойду еще с Николкой на рынок, хочется чего-то зелененького, да и молока домашнего купим.

— А может, Наташ, не надо зелененького?


Вечером, намерявшись вдоволь в квартире и во дворе, Ирина с Антоном с грустью поняли, что тут от радиации не спрятаться, хоть есть и чистые места, но есть и где чересчур, особенно у дороги, да и коврик возле двери был неспокойный, и даже у Ирины в прическе расселись те миллирентгены. Плюс ко всему позвонила одноклассница Антона Карина и рассказала, что к ней приехала двоюродная сестра из Припяти, а там говорят, что «временная эвакуация» не будет иметь обратного направления. Но ведь то Припять, а кто и куда будет эвакуировать трехмиллионный Киев, если ситуация ухудшится? Когда Антон обмолвился, что дома у него есть дозиметр, Карина шепотом упросила его приехать, потому что, конечно, родственники родственниками, но кто знает, сколько опасности привезли они вместе со своими вещами. И Антон поехал.


Ирина уложила Машу спать и села за тетрадки. Но мысли были о другом. Она соображала, куда бы отправить Машу хоть на месяц, пока она сама закончит учебный год и примет экзамены. Может, кума Наталья могла бы напроситься к тетке на Львовщину? Она ведь не работает. А они бы с Антоном в выходные проведывали их. Но как кума справится с двумя детьми? Николка же сам еле ходит, с ножкой вопрос еще не доведен до конца. Две операции пока не сделали из него здорового ребенка.

— Что же делать? Я бы и сама поехала, да кто отпустит из школы в конце учебного года? — разговаривала сама с собой Ирина, грызла кончик ручки с красными чернилами и никак не могла сосредоточиться на проверке контрольных работ.

* * *

— Карина, — произнес Антон уже возле лифта. — Я не хотел при ней говорить, но…

— Но что?

— Наверное, было бы лучше уговорить твою гостью избавиться от ее вещей — дозиметр зашкаливает. Это опасно и для вас, и для нее. У тебя же сын… Она надолго?

— Кто это знает? — вздохнула Карина. — Ее муж остался на атомной, он там работает уже четыре года после университета, квартиру получили, хорошая зарплата.

— Из-за этого она такая расстроенная? Глаза заплаканные…

— Да там еще хуже… Она недавно узнала, что беременна. А теперь врачи рекомендуют…

— Избавиться от ребенка?

— Да.

— Первый ребенок?

— Первый. Они так ждали, и вот наконец…

— Может, как-то обойдется?

— Не знаю. Говорят, есть риск, что ребенок родится с уродствами, гены, мутации, всякое такое — большой риск.

— Господи…

— Она плачет день и ночь. Звонил ее муж, советовались, но кто знает, как лучше? Выносить и родить калеку — разве это жизнь будет и ребенку, и родителям?

— Да всякое бывает. Хорошо, пойду я, а то мои ждут, и на работу завтра, — попрощался Антон и нажал кнопку лифта. — Держитесь.

— Бывай. Спасибо тебе.


Поздно вечером зазвонил телефон. Ирина схватила трубку в коридоре и прикрыла ногой дверь в комнату, где спала Маша. Антон выглянул из ванной.

В трубке билась в истерике Наталья. Из ее слов ничего нельзя было разобрать, а где-то возле нее плакал Николка и все повторял: «Мама! Мама-а-а-а!!!»

Через некоторое время Ирина добилась объяснений. Новости были страшные — машина, в которой Игорь ехал в командировку, попала в аварию, Игорь погиб на месте, а еще двое в больнице. До атомной так и не доехали…

* * *

В тесноватой кухне трое детишек лет пяти-шести сидят вокруг стола на стульях с подложенными на сиденья подушечками и ковыряются ложками в супе. Наталья поглядывает на них и накладывает в мелкие тарелочки «второе» — картофельное пюре с тефтельками.

— Николка! Не вытирай нос рукавом! Ешь быстренько, что ты там выбираешь?

— Я морковку не люблю! Машка, хочешь?

— Не, я тоже не люблю, — отвечает Маша и кривит губы.

— А я люблю, могу и вашу съесть! — говорит щекастая девочка, бросив взгляд в соседские тарелки.

— Еще чего не хватало, Катя! Лучше я тебе добавки дам, — отзывается Наталья. — А что мама скажет? Разве она платит деньги, чтобы ты за этими двумя поросятами доедала? Давайте, не ковыряйтесь в супе, я сейчас «второе» буду давать. Время-то идет, надо еще поспать хоть часок, зимний день короткий, скоро стемнеет, будем крутить диафильмы на стенку, пока за вами придут.

— А какао после сна? — спрашивает щекастая Катя.

— Будет вам и какао! — смеется Наталья.


После обеда дети моют руки и нехотя идут в комнату, где уже подготовлены их спальные места — Кате на диване, Маше на раскладном кресле, а Николке — на раскладушке. Девочки развешивают платья и колготки на спинки стульев, ложатся, а Николка, прихрамывая, возвращается в кухню и прижимается к маме, которая моет посуду.

— Мамочка, я тебя так люблю. Ты у меня самая хорошая!

— И я тебя люблю, сыночек, — наклоняется и целует его в кудрявую макушку мама, крепко зажмурившись, чтобы опять не накатили слезы. — Это ты у меня самый лучший! Беги спать.

— Мамочка, а у тебя есть проблемы?

— То есть?

— Ну, проблемы есть?

— А у кого их сейчас нет, дорогой?

— Так купи себе тампакс! — радостно говорит Николка, будто сообщая матери благую весть.

Наталья замирает от неожиданности, не зная, что и ответить на такой совет.

— А почему именно тампакс? — сдерживая смех, спрашивает она.

— Ну как же?! Сколько раз по телевизору говорили: «Тампакс решит все ваши проблемы!»

— Ой, мамочки! — Наталья всплескивает руками и все-таки вытирает с глаз слезы, но уже от смеха. — Ты еще крестной посоветуй, когда за Машей придет, у нее на новой работе тоже проблем хватает! А тебе не пора спать, солнышко?

— Хорошо, посоветую, — говорит доверчивый Николка, чмокает маму в руку, которая гладит его по голове, разворачивается и идет укладываться.


Вечером, цепляя над диваном белый клеенчатый экран для просмотра диафильмов, Наталья видит на обоях нарисованный помадой крест.

— Так, пионеры, это что такое?! — строго спрашивает она детей, которые уселись в ожидании сеанса.

— Да это так… просто… — отвечает Маша, внимательно глядя на люстру.

— А поподробнее можно? Николка! Что за крест и кто разрешил брать мою помаду?

— Мы больше не будем. — Мальчик опускает глаза.

— Надеюсь, потому что ремонт я не планирую. И все же очень хочу знать, зачем вы над диваном крест нарисовали, а, чертенята?

— Мы играли в больницу «Красный крест», — неохотно говорит Николка.

— Какую-какую больницу?! — переспрашивает Наталья.

— Больницу «Красный крест»! — выкрикивает Катя. — Там Мария родила Бето, а потом потеряла память! Вы что, телевизор не смотрите?!

— Мамочки! — всплескивает руками Наталья, осознав безусловный авторитет красного пластмассового ящика.

* * *

— Антон, уже пять, встаем! А то снова можем не успеть.

— Сейчас-сейчас. Холодно как… Бррр…

— Давай, одевайся. Я побегу чайник поставлю, если хочешь.

— Хотел бы, да некогда. Может, лучше в термос?..

— И что, будем пить там, на улице, на снегу, а все будут смотреть?

— Можно в подъезде соседнего дома.

Ирина хмыкнула, а Антон, натягивая брюки на спортивные штаны, обиженно забурчал:

— И чего ты хмыкаешь? Ты сделай, а там видно будет, пригодится ли.

— Ладно-ладно, сейчас. Темно как на улице, и когда уже эта зима пройдет?

— Ты одевайся скорей, да рукавицы бери и шарф, а то окоченеешь, как в прошлый раз.

Ирина, уже одетая, вернулась от двери, еще раз глянула на Машу, подоткнула ей одеяло и тихонько прикрыла двери. Они шли, подняв воротники, засунув руки в карманы, и отворачивались от ветра. На руке у Антона позвякивали в сшитой из плотной ткани сумке две двухлитровые банки, а у Ирины — небольшая торбочка, в ней — завернутый в кухонное полотенце китайский литровый термос.

Они приближались к группе таких же припорошенных снегом людей, которые притопывали, стоя под фонарем. Со всех сторон подходили одинокие темные фигуры или пары, тоже позвякивая стеклянной или металлической посудой. Где-то после шести часов должна была приехать колхозная цистерна, из которой продавалось по два литра молока на человека. Если очередь в какой-то день была слишком длинная или машина запаздывала, Антон, поглядывая на часы, нервничал, потому что стоять он мог только до семи. После — потеряв два литра, — оставлял Ирину и бежал домой, чтобы собраться на работу, одеться, позавтракать. Он паковал в портфель небольшие баночки под пластмассовыми крышечками с едой на день, которые ему готовила жена, и штурмовал троллейбус. Ирина оставалась под фонарем до победы, потому что даже два литра — это уже что-то. Хотя четыре были лучше, потому что следующая экзекуция под заснеженным фонарем откладывалась на несколько дней. Сто лет бы она не видела того молока, да еще и такой ценой, но когда в семье ребенок — куда ты без него?

Ирине на работу на десять, но надо еще разбудить и одеть Машу, собраться самой, довезти ребенка до Натальи, которая жила в трех остановках от них, а потом минут сорок двумя троллейбусами добираться до работы. Кума Наталья еле выживала с Николкой на мелкие подработки и небольшую пенсию за покойного Игоря, который не считался чернобыльцем, а потому никакие льготы семье не полагались. Ирина оставила школу и устроилась вести деловые и бухгалтерские бумаги в новой производственной структуре — кооперативе. Зарплата неплохая, но рабочий день ненормированный. Служба Антона тоже не совпадала с графиком детского сада — его «халтуры» в научно-исследовательском институте были непредсказуемы. И Ирина уговорила куму приглядывать заодно и за Машей, определив понедельную оплату. Потом к двум малышам добавилась еще Катя, дочка журналистки, и вышел мини-садик. Наталья справлялась, родители по договоренности продукты покупали сами, а хозяйка готовила, учила, воспитывала, развлекала детей.

Но что-то эта зима затянулась, была холодной, полной дефицитов и депрессивно-бесконечной. Цены росли, дети болели, больничные листы и в школе признавали неохотно, а уж в кооперативах и слышать о них не хотели. Работа и очереди изматывали, казалось, вот-вот — и силам конец, а весна не настанет никогда.


— Так чай будем пить или как? — тихо спросил Антон, наклонившись к Ирине, которая, подняв плечи и засунув руки в карманы, притопывала и разглядывала следы своих ног на снегу.

— На. — Она протянула торбочку мужу.

— Нет, вон открытый подъезд, давай предупредим, что через пять минут вернемся, и чухнем туда?

Ирина пожала плечами, ей хотелось в тепло, спрятаться куда-то от ветра, от всех этих проблем, от нормированной продажи продуктов, роста цен, дефицитов, детских болезней и вечной усталости. Хотелось куда-то назад, в свое детство, где было тепло и беззаботно, где были пионерские лагеря, а в магазине всегда продавалось молоко — или на розлив, или в треугольных пакетах, а также мороженое на палочке «Каштан» по двадцать восемь копеек, по двадцать две «Киевское», тоже в шоколаде, по девятнадцать в вафельном стаканчике, а по девять — фруктовое, которое, растаяв, превращалось в лужицу прозрачной розовой жидкости с маленькими клубничными косточками. Нет, о мороженом не надо, зубы и так щелкают, еще и голова болит. Хоть бы не заболеть, лекарств-то днем с огнем не сыщешь, еле для Маши находятся через знакомых втридорога…

— Ир, ты будто спишь на ногах, я уже предупредил бабулю, пойдем, спрячемся в подъезде, глотнем «по маленькой». — Антон засмеялся, но Ирина шла как во сне.

И темная в шесть утра зимняя улица, и этот чужой дом казались ей дурным сном, от которого можно избавиться, только проснувшись. Она хорошо сознавала, что все это ей снится и что нужно только произнести какое-то слово, какой-то пароль — и все пропадет, а потом она просто скажет: «Куда ночь, туда и сон!»


— Держись за батарею, она, как ни странно, теплая. И как не размерзлась при незакрытых дверях? Давай уже термос!

Ирина протянула Антону торбочку, но та соскользнула с вязаной рукавицы и упала на бетонный пол, приглушенно звякнув. В полутьме они увидели, как из-под холмика ткани растекается лужа чая, над которой медленно, как в кино, поднимается пар.

— Ир, ну ты совсем никакая, мало того что мы теперь без чая, так где ж ты сейчас колбу запасную достанешь?!

И тут Ирина, будто проснувшись, подняла глаза на Антона, потом глянула на лужу и вдруг начала топтать сапогами металлический саркофаг умершей колбы — одной ногой, потом другой, без слов, гневно, как порой топала, рассердившись, Маша. Антон смотрел на жену молча, потому что никогда такого не видел, — у нее был довольно ровный покладистый характер. Вот уж, наверное, накипело.

Закончив свой молчаливый танец, Ирина повернулась лицом к высоко подвешенной на крюках чугунной батарее, вцепилась в нее обеими руками, прижалась к теплому металлу лбом и завыла…

* * *

— Добрый день! Я могу услышать Ирину?

— Это я, а кто говорит?

— Поздравляю с днем рождения Маши! Шесть лет — солидный возраст!

— Спасибо. А кто это? Я что-то не узнала.

— Это Светлана. Ты когда-то мне свой телефон записала на обертке от печенья!

— Ну… ну, ты даешь! Да разве ж можно так исчезать?! То на год, то еще на пять! Светланка, я так рада тебя опять слышать! Малая прошлый раз выдернула провод из розетки, а ты не перезвонила больше. А ну, говори быстрее номер! Вот уж странная женщина!

Прижав плечом трубку к уху, Ирина потянулась к записной книжке, взяла карандаш, а сама подумала, что и правда, странная эта Светлана — если не хочет общаться, то зачем звонит, а если хочет, то почему звонит так редко? Когда-то пережитое вместе осталось в памяти на всю жизнь, и каждый год в эти дни оно прокручивается черно-белым роликом, пожалуй, у каждой из участниц событий. Хотя и разного другого случилось за эти годы немало.

— Записываю! Теперь не убежишь! Надо бы встретиться, познакомить малых.

— Хорошо, увидимся! — ответила Светлана и продиктовала номер. — У вас, наверное, опять гости? Я мешаю?

— Да нет, сидим по-семейному, нас трое да кума с сыночком. У него завтра день рождения, как и у твоей Олеси. Дети бесятся, а мы уже так, по-стариковски, телевизор смотрим, — засмеялась Ирина. — Давай встретимся? Приезжайте к нам, а? Как у тебя график? Работаешь? Чем ты вообще занимаешься?

— Да… работаю, — как-то невнятно ответила Светлана, и Ирина снова ощутила неуверенность в ее голосе.

В дверь позвонили, Маша сообщила, что пришла почтальон с телеграммой. Следом за ней появились соседи — Татьяна с Геннадием, тоже поздравить, и Ирине пришлось распрощаться со Светланой.

— Светланка, я тебе перезвоню, поговорим дольше, видишь, какой день, — одна суета, но теперь уж не спрячешься! Я тебя найду! Обнимаю! Целую малую!

* * *

— Антон! Это не дело! Пить может каждый, у кого хватит здоровья и денег. Но это не решает проблемы! Куда ты катишься?

— Ира, отстань. Ты не поймешь. Все, что я делал столько лет, — коту под хвост. То сократили штат, то расформировали отдел, то не платили полгода. Такое унижение… Люди — кандидаты наук, что там кандидаты! Профессорам не на что прокормиться. Никому не нужна наука, никому не нужны производственники. Люди живут только тем, что тянут мешки из Польши, Турции, Эмиратов и перепродают чужое на базарах. Я не для этого учился! — Он стукнул кулаком по столу, а потом, будто сам испугался этого ночного грохота, оперся локтями о столешницу, сжал тяжелую голову руками и замер.

— Иди, Антоша, спать. Будем утром думать, что делать.

— Думай, думай. Ты ж умная! А я у тебя дурачок, такая себе бестолочь с ученой степенью…

— Знаешь что, мой дорогой?! — Ирина, уже направившись было к ванной, резко развернулась. — Я тоже когда-то мечтала детей учить или переводчиком работать, по разным странам ездить, а сижу и ковыряюсь в чужих бумагах и цифрах с утра до ночи, чему-то новому учусь. И график у меня ненормированный, потому что там деньги платят каждый месяц, а есть мы еще не разучились! А почему мне не пришла мысль запить с горя, когда зарплата была двадцать пять долларов в месяц, да плюс еще пять за классное руководство, а ответственности и мороки море?! Кто первым продал за деньги свои мечты, потому что надо было что-то есть?

— А как же! Я так и знал, что ты меня куском хлеба будешь попрекать! Бизнесменша!

— Я не бизнесменша! Я — мать! Конечно, можно сидеть перед стаканом и рассусоливать о призвании и о мечтах, о стране, которая нас предала, когда построенная ею колея уперлась в никуда, можно мечтать податься в подданные к британской королеве или пойти в какую-то новую религию и заняться медитациями. Но детям не объяснишь, что вместо ужина лучше представить себе курицу! Нужно поднять задницу и что-то делать, Антон! — Она стукнула ладонью по двери и сама испугалась своего тона.

Антон, подняв голову, молча смотрел на жену, узнавая и не узнавая ее в этой решительности.

— Ты ж не такой был, я ведь тебя не первый год знаю, ну, трудно, мутно все, не видно дороги, но надо идти, что-то делать, чтобы не лежать в болоте и чтобы не шли по тебе. В такие времена нет плохой работы. Думала, завтра поговорим, но уж, извини, вырвалось. — Ирина подошла, положила руку на плечо мужа, постояла так минуту, он не пошевелился, поцеловала его по-матерински в макушку и пошла в ванную стирать Машины колготки, которые два дня кисли в тазу.


Утром Ирина собрала Машу и отправилась с ней привычным маршрутом к куме, а дальше двумя троллейбусами на работу — Антон сделал вид, что спит. После увольнения у него было много времени на раздумья о жизни, да мало было толку.

— Ир, я не знаю, что из этого выйдет, — сказал он вечером жене, глядя куда-то в окно. — Я договорился с Петровичем — он стоит на Республиканском стадионе на базаре, говорил, будто кто-то там уволился и хозяин ищет продавца. Ездить по миру с мешками я не хочу, может, и так что заработаю, попробую. Они будут привозить джинсы, куртки, а мы с Петровичем будем продавать… Вот уж не думал, что для этого учился. Да там таких, говорят, много… — Не ожидая ответа, он взял сигареты и пошел в коридор к лифту курить.

— Ну хоть так, все ж при деле, — вздохнула вслед Ирина.

* * *

— Вон, смотри, Маша, мама идет от троллейбуса, — говорит Наталья, и Маша соскакивает с качелей на площадке возле дома, мигом перелазит через заборчик, чтоб не бежать к выходу, и летит раскинув руки:

— Ма-а-а-а-а!

Ирина ставит на траву возле тропинки полную сумку, обнимает дочку, Маша щебечет о новостях дня, подходят и здороваются Наталья с Николкой и Катей, и вся компания возвращается на площадку.

— Вкусненького принесла? — спрашивает Маша, а Николка и Катя исподтишка поглядывают на пузатую сумку, занявшую место на лавочке.

— Да по дороге заяц какой-то пакет вам передал, но велел на улице в грязные руки не давать, — улыбается Ирина. — А вы давно гуляете? — спрашивает она, поворачиваясь к Наталье.

— Да давненько, а за Катей все не идут, — смотрит на часы Наталья, — может, домой поднимемся, разберемся с покупками?

— Домой! Домой! — выкрикивают дети и прыгают возле лавочки, на которую рядом с сумкой уселась уставшая Ирина. Николка тоже подпрыгивает, но на одной ноге и держась за заборчик.

— Ну, пойдемте, — соглашается она, и вся команда направляется к подъезду, набивается в лифт и едет вверх.

В лифте темно. Там было темно всегда, по крайней мере, на памяти детей. И надо успеть нажать нужную кнопку до того, как закроются двери, или точно знать на ощупь, где она — кнопка твоего этажа.


Пока дети пьют чай с маковым рулетом «от зайчика», женщины разбирают продукты из сумки. Набор скромный, но при умелых руках и фантазии можно что-то приготовить и растянуть меню на несколько дней.

— Господи! А гречка откуда?! — удивляется Наталья.

— Коллега приехала из Москвы, добрая женщина, принимала заказы. Наши просили растворимый кофе, а я подумала — да черт с ним, вот если бы гречки привезла.

— Скажи, Ириша, какие дела — где-то же она растет, может, и у нас тут, а купить нельзя? А там лучше с продуктами, говорят?

— Ну конечно. То ж столица. Правда, и мы не село, когда-то не задумывались о разнице. При новой работе у меня с деньгами стало лучше, так Антон без зарплаты сидел, но что деньги, если ничего не купить?

— Ой, а мне сегодня одна бабушка на площадке рассказывала, что выстояла страшную очередь за курицей, зато внук на три дня обеспечен шикарным меню: шейка куриная, фаршированная гречкой, котлетки из куриной грудинки, варенички с перемолотыми потрошками и шкуркой да еще супчик с крылышками и ножками!

— Бабушка, наверное, еврейская? — улыбается Ирина.

— Да. А ты откуда знаешь? — удивляется кума.

— Так кто ж еще умеет так баловать и кормить своих внуков, как не еврейские бабушки?! — Ирина воздевает руки. — Внуки — это же их самый дорогой капитал!

Женщины улыбаются, прекрасно понимая, что для них собственные малыши тоже самое дорогое, как бы трудно ни было. Все пройдет, а дети — святое.


— Ой, Наташ, забыла с тобой посоветоваться! Помнишь, как-то мне подкинули работу из клиники — переводить инструкции к лекарствам с французского? Ну, полная коробка была упаковок с таблетками, платили теми же таблетками и разовыми шприцами — гуманитарная помощь чернобыльцам от французских пожарных, помнишь?

— Да, было такое, и нам перепало, помню. Так что?

— Ну, сегодня позвонили мне на работу из той больницы, говорят, через два дня снова приедут, просили помочь с переводом. Но теперь не с лекарствами, а надо с ними два дня поездить по области, помочь развезти одежду, продукты, лекарства по сельским школам и больницам — там же, сама знаешь, еще хуже, чем тут.

— Ну а ты что?

— Да я бы с радостью, но, во-первых, надо с работы отпрашиваться, а во-вторых, — инструкции ночами со словарем переводить — это одно, а с людьми — я и не знаю… И потом — у меня второй язык не в ходу, смогу ли, сколько уж лет после института?

— Да соглашайся, если отпустят! Что ты как белка в колесе, все бегом да бегом, хоть на новых людей посмотришь, пообщаешься, расскажешь потом мне, какие они, живые французы. — Наталья обняла Ирину. — Мне бы хоть издали на тех людей поглядеть — едут бог знает откуда, везут что собрали… Надо им наше горе? Соглашайся и не думай! Где не сможешь по-французски, там по-английски выкрутишься!


— Мама! Мама! Смотри, что мы нарисовали! — Маша протягивает матери лоскут белой ткани размером с альбомный листок, а на нем акварелью нарисована ваза с цветами.

— Ой, как красиво! Кто ж это тебя научил?!

— Это тетя Наташа! Мы рисовали цветы, а она нам помогала. Она знаешь, как умеет! — И Маша убегает, а через минуту возвращается и выкладывает на покрытом клеенкой кухонном столе рисунки Николки и Кати и два уверенно сделанных по влажной ткани натюрморта «от воспитательницы».

— Ничего себе! Наталка, так ты у нас талант?! Ты где-то училась или самородок? — не скрывает удивления Ирина.

— Да нет, я только мечтала учиться. Сама рисую иногда, как рука поведет. Простыня совсем протерлась, вот я и пошила из нее наволочку, а остатки порезала на кусочки, так и развлекались с детьми рисованием, надо ж их чем-то занять, — смутившись от похвалы, ответила женщина.


Через два дня, под вечер, Наталье позвонила взволнованная Ирина и быстро-быстро выдала кучу информации:

— Наталочка, выручай! Мы только вернулись в город, люди третий день в дороге, ехали почти без остановок, меняли друг друга за рулем, спали на тюках с одеждой, а с утра я с ними по селам езжу. Нас там в школе покормили обедом, а тут они, оказывается, ни с кем не договорились о ночлеге. Поэтому разбираем по домам к себе, пусть уж простят наш комфорт, но хоть помоются. Мы с Антоном берем одну супружескую пару во вторую комнату, еще у двоих мужчин есть тут знакомые, а один «ничейный» остался, не в больнице же ему ночевать? Не возьмешь на одну ночь к себе? Чудный дяденька, приличный, немолодой, в очках, уставший такой, что приставать не будет. — Ирина хихикнула. — А я за Машей заеду, его привезу, а утром наоборот — поменяю его на Машу, а?

Наталья оторопела от такой неожиданности, скользнула взглядом по квартире, увидела себя в зеркале шкафа — только от плиты, в фартуке и с волосами, сколотыми на затылке, а на полочке серванта — фото возле фонтана на Крещатике, последнее фото всей семьей.

— Кумочка! Не молчи, ответь хоть что-то, если нет, то буду звонить еще кому-то, может, мои соседи его примут. Но ты ж сама говорила: «хоть бы издалека на них поглядеть», — а тут тебе живой француз в дом, а ты сопротивляешься! А?

— Ну давай, — выдохнула Наталья и убрала прядь волос со лба.

* * *

— Потерпи, Светланка, скоро приедем, дома будет легче, — бормотал сидевший рядом с таксистом худощавый мужчина, обращаясь к женщине, которая молча полулежала на заднем сиденье.

Они ехали из больницы домой. На женщине была зеленая куртка — китайский дешевый пуховик, джинсы и вязаная шапка серого цвета с отворотом. Потом мужчина обратился к водителю:

— Эти базары… Это просто убийцы! Кто из нас готовился к такой жизни? Кто мечтал с шести утра зимой и летом таскать ящики с овощами и катать железные бочки с подсолнечным маслом, платить то рэкету, то ментам, не зная, что светит завтра?

— Ясно, никто не собирался. Я тоже это попробовал, — вздохнул водитель, — но не смог там, хоть и не овощи таскал, а продавал чужие джинсы. Скажете, что на такси не лучше? Но у меня впечатление, что я хоть двигаюсь, еду вперед, что-то делаю, а не сижу с удочкой, выжидая карасика, который никогда не станет золотой рыбкой. Но люди торгуют, ездят, возят — есть же надо. Иногда кажется, что вся страна превратилась в один большой базар. Может, кто-то и надолго там, но большинство надеется, что это только этап выживания. А вы чего из больницы? — тихо спросил водитель у пассажира, увидев в зеркало, что женщина прикрыла глаза и будто задремала.

— Потеряла ребенка. — Мужчина махнул рукой. — Мы, правда, и не планировали в такие времена, уже одна дочка есть, но раз Бог дал…

— Он хотел дать, — вдруг тихо с заднего сиденья отозвалась женщина, — но передумал. Наверное, ошибся адресом. Потому что мы — плохие родители. Одну уже бабушка нянчит в Умани, пока мы тут на базаре, куда нам еще второго? — Она помолчала, неотрывно глядя на обивку потолка салона, а потом добавила: — От работы кони дохнут… А женщины выживают, хотя иногда теряют детей. Если я слягу или сяду дома с детьми, разве ты, Максим, нас прокормишь?

Последняя фраза прозвучала спокойно, но как приговор мужу. Тот промолчал, потом полез в карман, достал пачку сигарет, однако закурить не решился.

* * *

Вечеринка по поводу Восьмого марта на работе у Ирины уже заканчивалась. В офисном коллективе из двенадцати человек — семь женщин. Собираются так «неформально» нечасто, разве что на Новый год и на Восьмое. Поздравления, цветы, небольшая премия, стол, бутерброды, свои огурчики-помидорчики, шпроты, фаршированные яйца, колбаска, чай, домашняя выпечка, шампанское-водочка-тосты единят трудовой коллектив. Он, зародившись одним из первых кооперативов, продирался, наперекор всем трудностям, к воплощению мечты директора Степана Лозового — сети производителей и реализаторов цветочной и садовой продукции.

Шеф был лет на пять старше Ирины, успел уже испытать разного, имея за плечами высшее образование и даже кандидатскую степень, как и ее Антон, но откуда-то взялись у него движущая энергия и воля к победе. Начинал с собственных теплиц и ранней редиски, потом завел контакты с поляками, венграми, французами, которые импортировали в страну семена и посадочный материал, учился у тех, кто уже наладил подобное дело, спотыкался о таможенные и налоговые преграды, но шел с коллективом вперед.

— И как у вас на все хватает сил, Степан? — спросила Ирина, расставляя после вечеринки посуду в шкафчике и видя, как шеф еще просматривает бумаги на завтра, вместо того чтобы ехать уже домой.

— Да просто однажды я дал себе слово, что выберусь из злыдней, потому что мы с семьей достойны лучшего. И, как видишь, уже сдвинул кое-что в жизни, — улыбнулся шеф. — История и грустная, и смешная. Рассказать?

— Конечно! — Ирина закрыла шкафчик и присела на стул через стол от шефа, хоть и время уже домой, но не каждый день он, затурканный, хотел поделиться личным.

— Не тебе, Ира, рассказывать, как мыкали горе дипломированные сотрудники разных научно-исследовательских институтов, считая, что раз уж выучились, то государство это оценит и их обеспечит. Сама знаешь, на какие разные пути они стали, осознав, что как раньше уже не будет и надо что-то решать самим. Многие умные головы отправились за границу, да и сегодня едут, кто-то пошел не по специальности, кто-то по польшам-турциям с торбами, кто-то по рынкам, а кто и запил. Некоторые, правда, до сих пор гордо и преданно сидят на кафедрах, но для меня секрет, на что живут они и их семьи. Меня жизнь выкинула из НИИ на базар.

— Бывает. Антон тоже попробовал, но не смог, пошел в таксисты. Утешался тем, что даже русское дворянство в эмиграции в Париже когда-то так зарабатывало на жизнь, — вздохнула Ирина.

— С горечью в душе стоял я на рынке, торгуя какой-то второсортной импортной обувью и стыдясь смотреть в глаза покупателю. Знал цену хозяина, ниже которой нельзя продавать, а если выше — то уже в свой карман. Но как же не уступить, когда просят, когда покупатель такой же, как и я, считает те бумажки и думает, на чем бы сэкономить? Не мое это было — торговля, но хоть какой заработок, потому что институт не платил уже полгода. Стою, зима, валенки, топаю ногами, рукавицами листаю книжку, пока покупателей нет, чтоб не так грустно стоять было… А тут как-то звонит мой одногруппник Юрий, говорит — караул, выручай, приехали иностранцы, немцы-французы, по поводу закладывания основ общего бизнеса, а переводчица заболела. Ну, просит помочь, потому что когда-то родители ремнем научили меня языкам, да и в производстве соображаю, я же технарь. Я и согласился — хоть какой свежий ветер в жизни базарного торговца с ученой степенью! Отпросился на три дня у напарника, подался в переводчики. И знаешь, будто свежего воздуха вдохнул. И понимаю, что без привычки делаю какие-то грамматические ошибки, но так стараюсь, что аж сердце колотится, — и тема интересная, и люди такие улыбчивые, расслабленные, не то что наши с печатью сотен проблем на лицах. Все остались довольны переговорами, благодарили, да еще и заплатили хорошо, как для тех времен.

— Понимаю. Мне когда приходилось работать с гуманитарными миссиями, такие же ощущения — будто какая-то подзарядка посреди трудного перелета.

— Вот-вот! На те деньги купили малой сапожки, очень вовремя получилось. А через пару месяцев звонит тот самый Юрка и сообщает благую весть, что к немцам, посмотреть их производство, он уже съездил сам, а вот к французам без переводчика никак. Билет бесплатный (какие-то бонусы от французов, четыре дня в Париже, проживание в скромном отеле и питание за счет той стороны, от меня требуется только отпроситься на работе и иметь приличный вид. Я был шокирован таким предложением! О таком — на шару в Париж! — и мечтать не мог. Жена побурчала для порядка о парижанках и улицу красных фонарей и достала из шкафа мой свадебный костюм, другого не было. Ботинки, правда, были не очень, но покупать новые ради четырех дней даже в Париже было не по бюджету. Весна наступала ранняя, а там, говорят, еще теплее, потому зимнюю куртку сменил на ветровку, положил в дорожную сумку пару рубашек, носки, электробритву, бутерброды и отправился в Борисполь, где встречался с Юрием. Уже в дверях дочка заказала привезти ей французских конфет, и я пообещал, хоть и не представлял себе, что там, как и почем, а средства были мизерные, но обещали какой-то минимум выдать.

Степан улыбнулся.

— В аэропорту, а потом в городе я все принюхивался к воздуху Парижа, и мне казалось, что он и правда не такой, как наш. Огорчило меня только то, что не звучал отовсюду аккордеон, который обычно был неотъемлемым фоном парижских пейзажей на наших телеэкранах. Небольшой отельчик далеко не в центральном районе мне понравился своей простотой и аккуратностью. Меня высадили из машины возле его дверей, приятель поехал к друзьям, где и собирался остановиться, а я, считалось, мог справиться и сам, зная так-сяк французский. И справился. Что тебе рассказывать о первой загранице нашего человека?! Выучив по книжкам языки и историю, мы, попадая туда, испытываем культурно-экономический шок. Кроме встречи с тем недостижимым, о чем мечталось, мы еще осознаем свои пустые карманы и то, что мы чужие на этом празднике жизни. Я почти не спал четыре ночи. Спать можно и дома, и даже на базаре при отсутствии покупателей. А спать в Париже — это кощунство! Администраторша отеля была очень любезна и довольна, что мы могли общаться на французском, хоть и не без ошибок. Она дала мне карту Парижа, и я чуть не подпрыгнул от счастья — своя, собственная карта Парижа! Когда-то я перерисовывал от руки центр города с плана моей старенькой учительницы… Завтракал я в отеле, потом меня забирали машиной Поль и Юрий, мы ехали на завод, смотрели их линию производства пластиковой мебели, обговаривали общие проекты, потом обедали вместе в кафе, потом снова работа, а где-то после шестнадцати, оставшись один в номере, я быстро принимал душ и отправлялся любоваться легендарным городом. Небольшие деньги расходились на билеты на метро, автобусы, обзорную экскурсию по Сене. На Эйфелеву башню я не поднимался — дороговато, а в Лувр не пошел, потому что понимал: что там рассмотришь за пару часов? О том, чтобы не спеша выпить где-то кофе, тоже не было и речи, тот чертов бюджет держал меня, будто в клещах. В голове все крутилось обещание привезти дочке французских конфет, и я держал для них заначку. Но еще в первый день я заметил на тумбочке возле кровати небольшую вазочку с цветными конфетками-шариками в прозрачных обертках. Сначала я их не трогал, думал, может, это от предыдущего постояльца осталось. А когда увидел, что после уборки они остались, высыпал их в пакетик и спрятал в сумку. И, представляешь, они наполняли ту вазочку каждый день! А я каждый день пересыпал конфетки в свой пакетик. Погуляв по ночному городу, я возвращался уже на рассвете, администраторша любезно выдавала мне ключ, и я падал в своем маленьком номере часа на два поспать перед работой. Потом душ, кофе с круассаном — и на производство. В последний день я решился и потратил припрятанные на конфеты деньги. Купил у подножия Эйфелевой башни две маленькие сувенирные металлические башенки. Одну жене, другую хотел занести старенькой учительнице, которая так и не побывала ни разу в Париже. В последний день, собираясь, я пересыпал очередные конфетки в пакет, развернул одну и решил съесть. Она имела странный вкус, напоминала скорее земляничное мыло, и ко всему еще и пенилась. Но не выбрасывать же? Проглотил. Затем я освободил номер и, прощаясь с администраторшей возле выхода, решил сказать ей что-то приятное, поблагодарить. И, кроме комплиментов городу и отелю, поблагодарил за конфеты на тумбочке… За моей спиной хохотнул портье, администраторша слегка смутилась, а потом сказала, что то были не конфеты, а… контрацептивы. Кровь ударила мне в голову, но я, овладев собой, пошутил, что персонал очень переоценивает мои возможности, насыпая мне каждый день столько конфет… Дежурная тоже засмеялась и сказала, что это на случай, если бы я захотел привести к себе «даму»… Тут я сказал, что понял — надо было угостить конфетой гипотетическую «даму»! Но ведь все равно — конфета невкусная! Тут администраторша прокашлялась и, вытирая слезу, сообщила, что конфетки правда для дам, но… применяются не с той стороны. А я, красный как рак, развел руками и заверил ее на прощение, что теперь не ошибусь. В машине по дороге в аэропорт мне уже было не до смеха. Мало того что выставил себя полным идиотом, нагребая каждый день тех конфет, так еще и сообщил, что они не слишком вкусные. Но больше всего меня терзала мысль о том, что же я скажу дочке, вернувшись без французских конфет? Деньги закончились, а обмануть ее, купив сладостей дома, не выйдет. Потому что и конфет у нас тогда в продаже не было, разве что изредка соевый шоколад. Впечатления от Парижа были размазаны. В самолете я сидел рядом с немолодым толстяком французом и был рад, что не рядом с Юрием, потому что напереводился и наговорился я за эти дни на год вперед. Хотелось помолчать и подумать. Если бы я хоть раньше узнал про те дамские конфеты, я бы на чем-то сэкономил и сдержал бы слово, а тут… Когда стюардесса после завтрака начала наливать чай и кофе, мой сосед достал пакет конфет, похожих на наши морские камешки, и предложил мне, сказав, что ему нельзя сладкого, но внучка подарила на прощание, он не мог отказаться. Я посмотрел на него, как Золушка на дорогую Крестную, и спросил, могу ли я взять их в подарок моей дочке от его внучки? Француз искренне обрадовался и согласился, а у меня словно камень упал с души. Дойдя от автобуса до нашего подъезда, я остановился, нащупал в сумке пакет с «дамскими конфетами» и высыпал их в урну. Ну как бы я объяснил жене такой гостинец из Парижа?! — Степан рассмеялся и стукнул кулаком по столу. — Вот тогда я и дал себе слово, что вырвусь из того униженного состояния, любой ценой вырвусь, и что мы будем жить не хуже тех французов!

— Да, интересная история о французских конфетах, — улыбнулась Ирина. — И смешная, и грустная, и поучительная, наверное. Каждый идет своим путем. Но главное — идти. Мой Антон влюбился в автомобили, кто бы мог подумать! И вот, потаксовав, собрался работать у знакомого на СТО. Тот обещал взять, подучить, команда там неплохая, все больше появляется иномарок в городе, всем нужен ремонт, парни деньги зарабатывают, хоть и мало кто в механики собирался. Вот такое «се ля ви».

— Мне уже позже говорил один американец: «У нас плохой работы нет. Или работа есть — и это хорошо, — или ее нет». Вот и я думаю — умный человек и с руками не пропадет. Если, конечно, не усядется на чужую шею со своей ностальгией об утраченных советских перспективах. Ой, засиделись мы! С наступающим Восьмым, Ирочка!

* * *

— Светланка, привет! Это Ира. Прости, теперь уже я замоталась, хоть и есть твой номер, а дотянула аж до Международного женского! Поздравляю тебя и доченьку твою! Как вы там?

— Спасибо, ничего, живем. Малая сейчас в Умани, у бабушки.

— Поехала бабушку поздравить? — пошутила Ирина.

— Да, примерно так, — как-то невесело ответила Светлана и сменила тему разговора. — Вас тоже с женским днем! Пирожков напекли? Опять гости будут?

— Медовик испекла, полночи провозилась. Мои любят. Правда, муж сегодня работает до вечера, а кума зайдет с крестником. — Ирина засмеялась. — Так вышло, что мы, комсомольцы, все тут перекумились — кто мне ребенка крестил, кому я.

— Ну и хорошо, хоть люди вокруг тебя, друзья есть, гости придут, это здорово.

— И вы приходите, хоть и без Леси. Я не перепутала — Леся ж твоя малая? А то это уже не смешно — так и не встретились ни разу! Ты чем так занята?

— Да так… Работаем много. Вернее… — Светлана запнулась, а потом продолжила: — Работали. Сейчас думаю что-то менять в жизни. Как-нибудь при встрече поговорим. Не в праздничный же день и не по телефону! Целуй малую!

— Хорошо, Светланка, у нас уже какая-то странная традиция — праздничный перезвон раз в несколько лет! — улыбнулась Ирина. — Поздравляю еще раз! Не пропадай!

— Не пропаду, — пообещала Светлана, положила трубку и повторила уже сама себе: — Не пропаду!

* * *

— Наташ, это я. У вас какие планы на выходные?

— Да собираемся с Николкой на кладбище, ты ж знаешь — «гробки», нужно отца проведать, куличик, яиц понести, по-христиански. Я перед католической Пасхой была, прибрала на могилке, а это думали вдвоем с сыном съездить, а ты чего спрашиваешь, Ир?

— Да снова что-то там… Друг Антона позвонил, тот, что в МВД работает… ну, ты понимаешь — пожары там в лесах, ветер оттуда, дальше сама знаешь — как обычно: форточки не открывать, белье на балконе не сушить, желательно с детьми на улицу не высовываться.

— Боже мой… Опять? Да оно всегда, только «гробки», так несчастные люди пробираются в свои покинутые края, чтоб посидеть возле родных могил. Куличи, яйца, свечки… Да можно их понять. Я и не знаю, как пережила бы такое — чтоб из родного дома раз и навсегда, без права вернуться в прежнюю жизнь. Я бы просто умерла от ностальгии! Оно ж ночами будет сниться до конца жизни… Еще и не пропускают в зону, они добираются сами, как партизаны. А потом от тех свечек и костров горят радиоактивные леса и ветер несет ту чуму на нас, еще горе сеет, будто его мало… И когда оно кончится? Не первый год форточки закрываем и прислушиваемся к новостям и сплетням.

— Ой, Наталка… Умные люди говорят, что на наш век радиации хватит. А что уж она несет — того никто не знает. Иногда кажется, что все мы словно лабораторные мыши в чужих руках. Ну, не грусти, что тут поделаешь? Я предупредить звоню, лучше не высовывайтесь эти дни, зачем нарываться? Хочешь, приходите к нам, будем тут как-то развлекаться, хотя дома сидеть в такие весенние дни неестественно.

— Да нет. Если не поедем на кладбище, то уж будем дома. Посидим вдвоем тихонько. У Николки конструктор и книжки, а я хотела порисовать, чего-то душа просит. Передача была о мастерице, которая рисует батик. Ты слышала такое слово? Ой, красота! По шелку. Но там сложная технология, и ткань не всякая подходит, и краски нужны специальные, затем рисунок закрепляют, чтоб можно было потом стирать. Вот бы мне научиться! Я просидела возле экрана как зачарованная, пока рассказывали. Ну, не с нашим счастьем. Правда, такая охота взяла порисовать, да все некогда было. Вот пеленки Николкины нашла, кому они еще сгодятся? Возьму и поразрисовываю. Нормальные люди скажут — дура баба, таким играется. Да перед кем мне отчитываться? И кому от этого плохо?

— Да что ты, Наташ! Наоборот, говорят, творчество снимает стресс и реализует человека как личность! Рисуй, если душа просит. Заказываю букет! Ну, бывай, еще позвоню. Держитесь!

* * *

Вечером Антон рассказывал в кухне, как его дела на СТО, какую чудную японскую машину с правым рулем пригнал в ремонт артист нашего оперного театра. Ирина удивляется, что муж так увлекся автомобилями, раньше за ним этого не замечалось. Правда, и машины своей у них не было, вот и охоты с ней играться тоже. Но ведь Антон технарь по образованию, ему железо ближе, чем филологу. Ирина радовалась, что все при деле, что уже не так угнетает мужа несостоявшаяся с развалом Союза карьера ученого, что не увязли они в безысходности, и хотя где-то и поступились своими юношескими мечтами, но не под церковью оказались, — что-то делают, куда-то движутся. Вот еще в такси Антон поработал — тяжело, но интересно, и город хорошо изучил, и сколько историй рассказывал. Правда, и нападение пережил, когда два парня всю дневную выручку отняли да еще по шее надавали… Хорошо, что машину не забрали… Вот такая жизнь — чего только не случается.


Вдруг зазвонил телефон, Ирина выбежала из кухни в коридор, схватила трубку:

— Алло! Алло! Не слышу! Кто говорит?

Антон вышел следом — кто бы это мог звонить в десять вечера? Хоть бы ничего ни с кем не случилось. И тут Ирина, сделав круглые глаза, перешла на французский и, размахивая рукой, подбирая слова, заговорила. Она говорила громко, эмоционально, иногда смеялась, а Антон, прислонившись плечом к стене, удивленно наблюдал за этой сценой — какой-то незнакомой казалась ему франкофонная жена. Взволнованная, возбужденная, она произносила фразы довольно быстро, сбивалась, извинялась, поправляла волосы на лбу, глаза ее блестели, на щеках проступил румянец, а из всех слов муж понимал только «уви», то есть «да», «пардон», «мерси» и имена «Натали» и «Николя», которые она повторила раз пять за разговор.

Наконец Ирина повесила трубку, пожала плечами, развела руками и сказала:

— Это был Жан-Поль.

— Бельмондо? — хмыкнул Антон.

— Да нет! — Ирина ткнула его кулаком в плечо. — Ну, тот, который в прошлом году приезжал с гуманитарной миссией, ну помнишь, у нас ночевали Андре и Моник, а Жан-Поля я к Наталье пристроила, она еще волновалась, как они общаться будут.

— А, этот очкарик? Да, помню. Да вроде как-то нашли общий язык. Хотя они тогда все были такие уставшие, что упали замертво и уснули до утра.

— Ага! Это наши уснули. А Наталья говорила, что они часов до двух ночи проговорили! — засмеялась Ирина.

— Ого! Так, может, просватаешь куму за француза? И будут у нас свои люди в Европе, — тоже засмеялся Антон.

— А кто знает, как оно обернется! Вот он приветы ей передавал и пакетик какой-то для Николки передал, когда следующие гуманитарщики оттуда ехали! — Ирина поводила пальцем перед носом мужа.

— Так еще бы желательно, чтобы тот Бельмондо был одинок, без детей и очень богатый!

— Подробностей не знаю, но что он приглашает летом Николку к себе, во французскую провинцию, оздоровиться и продышаться от нашего Чернобыля — это факт! — выдала новость Ирина.

— Ничего себе! А как же кума его отпустит? Да еще и с ногой там не очень…

— Да никак не отпустит! — засмеялась опять Ирина. — Потому что он ее тоже приглашает!

— Оба-на! — развел руками Антон. — Ну, так звони куме и говори, какие учебники купить, спешить надо!

— Да нет, пускай спит, а то после такой новости точно ночь не заснет, — улыбнулась Ирина. — А с учебниками — это дело второе. Была бы мотивация, а уж способ выучить язык найдется!

* * *

Несмотря на все страхи и отговорки Натальи о деньгах, неудобстве положения бедных родственников и куче дел дома перед поступлением в первый класс, Ирина потихоньку уговорила ее принять приглашение француза.

— Ты ж не навязываешься? Сама не набиваешься? Если человек хочет сделать доброе дело, то почему бы и не согласиться? О ребенке подумай! И когда еще у тебя будет шанс устроить Николке такой отдых? А перед началом учебы — самое то!

— Да ясно, что мы о таком и мечтать не могли, но чего это он должен на нас тратиться? Да и не такие уж мы знакомые, чтобы так вдруг упасть человеку на голову…

— Наташ, сейчас много детей ездит, ты же знаешь — есть специальные организации, которые принимают чернобыльских детей в семьи, везут их отсюда автобусами, причем не только во Францию, везде есть добрые люди. И понимаешь тогда, что мы не в железном мешке живем, а что есть на планете какое-то человеческое сообщество и ты не остаешься наедине со своими проблемами… Правда, немало попримазывалось к тем организациям — не такие уж и нуждающиеся, не такие уж и больные. Те же французы спрашивали, как распределяется помощь, по какому принципу формируются группы детей, которые едут к ним в семьи. Может, потому они предпочитают личное общение и помощь не абстрактному ребенку, а конкретно твоему сыну, у которого нет отца и здоровье тоже не ахти. Кстати, вдруг вы сможете там получить консультацию европейского ортопеда? Может, это его шанс, Наташа!

Последний аргумент был самым убедительным, и женщина согласилась. Когда Господь посылает шанс, то, наверное, не использовать его — грех или глупость. Начали собирать бумаги.


Ирина ждала подругу в приемной нотариальной конторы. Николка упрямо крутил в руках кубик Рубика, подаренный когда-то французским дядей, и пытался его приручить. Ирина разглядывала людей, читала на стенах объявления и информацию для клиентов. Контора была небольшая, одна секретарша, два нотариуса, но очередь двигалась медленно. Наталья зашла в первый кабинет и там задержалась.

Вдруг из второго кабинета выплыла пышная женщина лет тридцати пяти с залакированной пышной прической. На ее декольте блеснул большой золотой крестик, она подняла руку и сообщила, чтобы к ней очередь не занимали, потому что она должна ехать в министерство. На полных пальцах Ирина заметила несколько перстней и подумала, что есть такой тип эффектных женщин, которые не проходят незамеченными — они большие, яркие, громкие, с начесом на голове, драгоценностями на груди, на пальцах и в ушах, обычно с низким сексуальным и властным голосом, вдобавок еще и курят.

Будто в подтверждение этой мысли, нотариус протянула руку к секретарше, та подала ей пачку сигарет и зажигалку.

— Перерыв пять минут! — объявила нотариус очереди и направилась к выходу на улицу.

Но тут сквозняк хлопнул дверью ее кабинета, Николка от неожиданности упустил разноцветный кубик, тот упал и отскочил, а на него уже надвигалась монументальная нотариус. Мальчик ойкнул и кинулся ей наперерез, наклонив голову и вытянув вперед руки. Ирина подхватилась за ним, все столкнулись и чуть не упали. Нотариус рявкнула что-то обидное, и именно в этот миг из первого кабинета вышла Наталья и замерла, не понимая, что происходит.

Ирина помогла Николке собрать части кубика, который развалился на детали, но не был раздавлен. Дама, чертыхнувшись, обошла эту пару и демонстративно хлопнула входной дверью. Наталья подошла к своим, быстро сообразив, что, вообще-то, не произошло ничего страшного, сложила бумаги в сумку, надела на Николку ветровку, поблагодарила Ирину за помощь, и все вышли из конторы на улицу. Дама стояла у дверей, она последний раз затянулась, выбросила окурок под дерево и критически посмотрела на двух женщин с мальчиком, который тоже зыркнул на нее исподлобья и, дав матери руку, похромал за ней.

Отойдя шагов на пять, Наталья оглянулась, потом резко отвернулась, крепче взяла сына за руку и заторопилась за Ириной на автобусную остановку — теперь надо было ехать в посольство.


Вечером, уложив сына спать, Наталья долго ходила по квартире из угла в угол, ее переполняло беспокойство — наступит и пройдет лето, поездка в незнакомую страну, и Николка и девочки из ее домашнего детсада отправятся в школу, как-то оно будет? Еще волновали воспоминания — ее собственный ребенок, погибший при родах, усыновление Николки, первые радости долгожданного и такого сложного материнства… Она останавливалась перед фотографией мужа на стене, и так хотелось сейчас, чтобы он был рядом, и не страшны были бы им те трудные времена, и не нужна была бы никакая Франция. Она ощущала вдруг навалившуюся усталость от беспомощности и бесперспективности своего существования, ее мучила совесть за то, что, взяв однажды на себя ответственность за мальчика-инвалида, она в своей сегодняшней ситуации так мало могла ему дать. Ей даже казалось, что муж, который столь неожиданно погиб, оставив их в то страшное время на произвол судьбы, предал их. Женщина гнала от себя эти мысли, понимая, что это была не его воля, а нелепая ошибка где-то там, наверху, где в те дни требовали решения еще так много человеческих судеб.

Наталья достала из шкафа свои рисунки на белых прямоугольниках ткани, их уже собралось немало. Иногда она показывала их детям, иногда Ирине и ее мужу, но не все. Зрители думали, что Наталья рисует только цветы. Но там, в глубине ящика для белья, были и другие рисунки. В минуты отчаяния какая-то сила водила ее рукой по ткани, и выходили странные сюжеты — хитросплетения плавных линий и геометрических фигур, которые обрамляли изображенных на рисунках младенцев и силуэты в позе эмбрионов, плавающих в этих линиях и фигурах, будто они заблудились во вселенной-лабиринте.

Наталья разложила все рисунки на диване — цветы на его вертикальной стенке, а космических младенцев внизу — и замерла, разглядывая свою экспозицию. Потом она подняла глаза на иконку Божьей Матери на ковре над диваном, перекрестилась и прошептала:

— Матерь Божья, царица небесная! Дай силы, помоги, сбереги!

Наталья поправила одеяло на Николке и вышла в коридор. Она присела на стул возле полочки с телефоном и набрала номер Ирины.

— Что случилось? — заволновалась та, услышав необычный голос подруги.

— Да, в общем, ничего страшного. Просто тревожно мне что-то. И еще…

— Да говори уже, не тяни! Я ж знаю, ты из-за ерунды так поздно звонить не будешь. Чего ты разволновалась? С малым все хорошо?

— Все хорошо. Я про нотариуса.

— Что? Ошибки в бумагах нашла?

— Да нет. Про ту, которая вас чуть не сбила с ног.

— Ну? Не понимаю.

— Ты ее не узнала?

— Нет. А кто это?

Наталья оглянулась, будто кто-то мог ее услышать в собственной квартире, прикрыла плотнее дверь в комнату, прижала трубку поближе ко рту и сказала:

— Это Николкина мать.

Часть третья


Родительный падеж

Другие времена

На Андреевском спуске близился к вечеру субботний весенний день. Небольшая компания молодых людей в странноватой одежде, которая выдавала их творческие наклонности, складывала свои вещи и собиралась покинуть парапет, на котором днем был разложен их товар — плетеные из цветных ниток и бисера фенечки на запястье, бисерные герданы на шею, кожаные пояса и браслеты с блестящими заклепками, эксклюзивно разрисованные чехлы для мобильных телефонов и небольшие белые листки с эскизами для татуировок.

Неподалеку от них еще оставался за своим стеллажом Саня — в народе Санчес, — продавец восточных ароматов и эзотерических сувениров, который щедро поджигал весь день специальные ароматические палочки, и ветер разносил по улице их пряный дымок. Он помахал рукой соседям, уже собравшим свои вещи.

— Ну, пока! Завтра будете?

— Нет, мы завтра на пленер в Пущу.

— На этюды, что ли? — переспросил Санчес.

— Ага! С шампурами, мясом и «Тамянкой»! — засмеялся, скрипнув кожаной курткой в заклепках, лидер веселой компании художников по прозвищу Зингер. Другие тоже засмеялись.

— Санчес, бросай этот фэн-шуй, отпросись у своего гуру и айда с нами! — мотнув головой, сказала миниатюрная девушка по прозвищу Гайка, и ее три десятка тоненьких косичек со старательно вплетенными в них яркими нитками с бусинами разметались во все стороны.

Рядом стояла темноволосая смуглая девушка, держа перекинутую через плечо полотняную сумку-торбу с папками бумаги, карандашами и красками. Она оторвала задумчивый взгляд от серого на фоне весеннего неба замка Ричарда Львиное Сердце и тоже улыбнулась:

— И правда, каждый день одно и то же, хоть бы раз учудил что-то нетипичное, вот взял бы и пошел с нами на шашлык! Или ты вегетарианец? Так мы идейных вегетарианцев уважаем. Пожарим тебе соевых стейков! — Ее брови взметнулись, и Санчес смутился.

— Да я бы охотно, Лей, но я — человек подневольный, реализатор, не то что вы — богема! Да еще и в воскресенье, когда самый выторг! Нет, как-нибудь в другой раз. А что празднуете? Или просто весенний пикник?

— А у Сервантеса на неделе был день рождения, так решили перенести на выходной, вот сегодня еще немного денег наколядовали — можно гульнуть! — ответил Зингер, закидывая на плечи видавший виды рюкзак.

Сам Сервантес, высокий, худощавый парень с длинными русыми волосами, перехваченными на лбу льняной полоской, и со старой гитарой за спиной, как-то безразлично пожал плечами, будто его это вовсе не касалось.

— Оба-на! — выкрикнул Санчес и забегал глазами по своему товару. — Сервант, поздравляю! Что ж ты молчал? Сколько тебе шарахнуло? На, держи на счастье, чтоб деньги водились! — Санчес посадил себе на ладонь небольшую керамическую жабку с монетой во рту и протянул ее имениннику.

— Спасибо! — произнес задумчивый Сервантес, взял жабку, посмотрел на нее внимательно и спросил: — Как думаешь, если ее целовать каждый день утром и вечером, станет девицей-красавицей, моей суженой?

Гайка и Зингер прыснули со смеху, а Лей посмотрела на него, будто знала больше других, и промолчала.

— Вряд ли, — ответил Санчес, — по условиям игры жаба для начала должна быть живой.

— Бееее! — изобразила отвращение Гайка.

— А как знать, кто из них живой, а кто нет? — все еще глядя на статуэтку, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь, Сервантес.

— Так! Хватит уже меланхолию разводить! Пойдемте, еще мяса надо купить на завтра, спустимся на рынок, там под вечер можно дешевле взять, что не продано, — энергично скомандовал Зингер, махнул рукой Санчесу и направился вниз по улице.

* * *

Леся Стоцкая, она же студентка-художница Лей, возвращаясь домой, знала, что, скорее всего, отца она застанет, а мама, как обычно, на работе. Хотя так было не всегда. Последние лет восемь-десять. Да, именно после третьего класса ее забрали от бабушка из Умани, и они зажили, как и должно быть, семьей — мама, папа и она — единственная их дочка. А перед этим родители проведывали ее на праздники, привозили гостинцев, какую-то одежду, иногда забирали в Киев, но тогдашнее их жилье было тесным и каким-то серым, а мама с папой уставшими и озабоченными делами. Денег лишних не было, очень уж хорошего настроения тоже. Отец был добрым, но каким-то тихим и второстепенным в семье, а мама, хоть и не демонстрировала этого, была и ее двигателем, и рулем, и горючим. Еще будучи маленькой, Леся ощущала за мамой молчаливую волю идти вперед, как и ощущала, что отец готов был следовать за женой. Хорошо это было или плохо, но уж как-то было.

Жизнь у бабушки Лесю не угнетала, разве что не хватало детского общества, и она иногда просила у родителей родить ей сестричку и привезти для компании, чтобы им с бабушкой было веселее. Родители почему-то не хотели, а бабушка говорила, что ей и так скучать некогда. Несмотря на все хлопоты, у нее всегда находилось время поговорить с внучкой, чему-то ее научить, что-то рассказать из своей жизни, и они не грустили, жили скромно, но душевно.

Говоря о зяте, бабушка, когда-то ведущий инженер-технолог химического производства, вздыхала и не скрывала, что не о такой партии для Светланы она мечтала, да уж как сложилось. Однажды даже вырвалось у нее, что Лесины родители когда-то разводились, но после рождения дочки сошлись опять, да так и живут.

Леся тоже в глубине души считала, что мама, сегодня уже заметный банковский работник, заместитель директора филиала, достаточно яркая, энергичная и умная женщина, достойна бы иметь возле себя более волевого мужчину — единомышленника и соратника. Ведь не каждый, пройдя, как она, постсоветские мытарства по базарам, нашел в себе силы на второе высшее образование, карьеру в новой сфере и мощный рывок в том возрасте, когда молодые уже наступают на пятки. Отца Леся, конечно, тоже любила, но, подрастая, понимала своим юным женским умом, что «хороший человек» — не профессия и что их семейная лодка не затонула только благодаря маминой воле и ее упрямой преданности мужу. Ясное дело, ни один ребенок не желает развала собственной семьи, но чем старше становилась Леся, тем чаще смотрела на родителей как бы со стороны и никак не могла ответить на вопрос, что же держит их уже больше двадцати лет вместе.

Под конец ее учебы в школе мать пыталась повлиять на выбор дочкиной профессии, обещая ей всяческую поддержку в учебе и гарантируя продвижение в банковском деле, но когда младшая Стоцкая настояла на творческой профессии, Светлана махнула рукой, сказав:

«Если и правда унаследовала отцовский темперамент, то лучше рисуй. Может, мужа найдешь, который тебя прокормит!» — И пообещала оплачивать учебу в институте и все околохудожественные расходы молодого дарования.


Леся поставила на кресло возле двери свою полотняную сумку с красками и эскизами, сняла кроссовки, повесила ветровку на кованый крючок и с удовольствием пошла без тапочек по холодному кафельному полу просторной и тихой квартиры. К ее удивлению, отца нигде не было, но на плите, накрытая полотенцем, ждала полная сковорода жареной картошки, в керамической миске на столе — салат из ранних огурчиков с майонезом, а рядом — записка его рукой: «Курица в холодильнике».

Леся открыла холодильник, постояла задумчиво, а когда он жалобно запищал, схватила пакет молока и быстренько закрыла холодное царство. Затем она вымыла руки, отрезала уголок пакета и пошла в свою комнату — вечер, пора бы проверить почту, ответить на письма друзей со всего мира, потому что такая уж наркота этот Инет: можешь не есть и не спать, но не засесть за компьютер — такого не бывает!

@@@

Привет! Эй, Николя! Чего молчишь? Куда подевался?

Я уже «подсела» на твои письма, как открываю почту, а от тебя ничего нет — как-то даже странно ☺ Только не выкручивайся, что не было коннекта или сломался комп! На вашей планете такого не бывает! ☺

А мы сегодня снова на Андреевском стояли. Там мне иногда приходит мысль: я, наверное, самая счастливая девушка в мире — молодая художница в самом сердце цветущего старого города… Здорово заниматься тем, что любишь!

Погода классная, завтра собираемся в Пущу, шашлык-именины. Сейчас солью с цифры на комп фотки, покажу интересные крыши и дома на Андреевском. Устала, правда, за день. Если хватит сил, отсканирую эскизы, тоже вышлю. Знаешь, такие типы попадаются… интересные. Они себе бродят или торгуются возле товара, а я сижу в сторонке да их зарисовываю. Правда, Зингер говорит, что от такого продавца мало толку, но разве ж я продавец? Я — производитель творческого товара! Хотя…

Сегодня был один прикол! Какие-то веселые парни, наверное приезжие, перебирали мои зюги для тату, а потом давай расспрашивать, кто автор, и пристали, как пьяный к радио, чтоб я тут же одному из них на плече нарисовала «вот такое». Я говорю — покупайте и идите в салон, что за детские игры — маркером по телу взрослым дядям?! А они ржут (может, выпили чего?), и вот давай им зюгу на плечо! Нет, правда, там плечи ого-го, накачанные, и черные майки без рукавов — оно эффектно, конечно, но ведь детский сад!

Ну, Зингер спросил: что тебе — жалко? Я говорю — да нет. Думаю — скорей нарисую, скорей отцепятся, а то перекрыли всю витрину. Нарисовала минут за десять. Я ж на каникулах была с Гайкой в Египте, видела, как там аборигены такое делают ☺

Так они остались совершенно довольны и дали… пятьдесят баксов! Вот дурбалаи здоровые! Пятьдесят баксов за десять минут — это даже больше, чем на панели, говорят! ☺☺ Правда, пока рисовала, колени онемели — сидела на корточках на высоком парапете, а он на тротуаре стоял. Потому что, став рядом, я тот бицепс видела, только задрав голову.

Вот такая я фартовая мастерица!

Как у вас погода?

Ну давай, не пропадай, прощаюсь!

@@@

Салют-привет! Чего шумишь? Все в порядке. Меня дома не было. Или ты думаешь, что программисты вообще из дому не выходят, а рождаются и умирают перед монитором? ☺ У нас же Пасха! Днем ездили к здешней бабушке, а теперь вернулись, и мама с мужем собираются на службу в костел, а я буду дома. И не потому, что атеист, но не выдержать мне всенощной. Я уж лучше отсюда порадуюсь, что Христос воскрес, и посмотрю по телевизору, где какая служба идет.

Ваша Пасха через две недели. Ты в церковь ходишь? С семьей или с друзьями? Пиши. Мне интересно. Классную историю рассказала про тату на плече за пятьдесят баксов! За рисунки тоже спасибо. И вообще. За то, что ты есть в моей жизни, Леся.

Что-то я сегодня слишком эмоциональный… Мужчине негоже. ☺ Наверное, из-за праздников.

Желаю тебе и твоей семье здоровья и согласия! А тебе — не закапывать талант. Чудесные эскизы! Такие лица… У тебя легкая рука, будто у карикатуриста Бидструпа!

У меня намечается один секрет, тоже немного художественный. Но я пока что промолчу, чтобы не сглазить. Но если получится… Держу кулаки!

@@@

Ой, и правда! Католики ж сегодня празднуют Пасху! Я как-то замоталась, забыла поздравить. Пусть с опозданием — поздравляю тебя и семью!

Мы празднуем условно, потому что и сами не знаем, кто мы — вроде и не атеисты, но и не слишком набожные. Говорят: «Пока гром не грянет, мужик не перекрестится» — наверное, где-то так.

И еще — мы хорошенько знаем все праздники, когда можно поесть! И на Пасху разговляемся, хоть и не говеем, и кутью едим зимой в охотку, и блины на Масленицу — эти праздники не пропускаем! ☺

Вот завтра поедем в Пущу-Водицу, это лесная зона за городом, туда ходит трамвай. Будем шашлыки жарить. Приурочено ко дню рождения нашего приятеля Сервантеса. Это не писатель, а художник. Чаще его называют просто Сервант. ☺ Хороший парень. Талантливый, вот еще взялся крутые тачки разрисовывать под заказ, неплохо платят за такой эксклюзив. Думаю набиться к нему в помощницы. И денег своих хочется, и просто интересно, это ж тебе не акварели — будут ездить мои картины по городу, людей веселить. Не люблю однообразия и серости. Хоть и кич-попсу не люблю. Надо иметь «чуйку» — ощутить гармоничный баланс, почувствовать грань и вовремя остановиться.

Ну, бывай! Поползу уже спать, а то едва жива, день какой-то длиннющий был…

Хррр… хррр… ррр… ☺

@@@

Спи. Чмок в носик!

Пусть тебе приснится пушистый розовый дракончик!

Почему именно дракончик?

Да не знаю. Так, вырвалось. И «чмок» вырвался ☺

Не бейте, девушка! Я не виноват!

Это предпраздничная сентиментальность!

Завтра-послезавтра все пройдет, и я снова стану суровым программистом-отшельником, с которым ты случайно столкнулась в Инете бессонной зимней ночью.

@@@

Жаль, что пройдет… ☺

@@@

Подслушиваешь?! ☹

А кто там храпел на всю всемирную паутину?!

А ну — в кровать!

RRRRRRRR!!!!

@@@

Упс!

Хррр… Хрррр…

Хррррр… ☺

* * *

К подъезду нового дома на Оболонской набережной подкатила черная «тойота». В весенних сумерках не видно было, кто там внутри, да и окна затонированы. Машина постояла минут пять, потом из нее вышла элегантная, слегка полноватая женщина, которая держала в одной руке деловую сумку, а в другой — букет белых нарциссов, заметных в полутьме. Она наклонилась, что-то сказала водителю на прощание, закрыла дверь и направилась к подъезду. Машина тихо отъехала.

Через несколько минут в том же дворе с лавочки на детской площадке поднялся высокий худощавый мужчина. Окурок, брошенный им на траву, упал, рассыпавшись искрами. Мужчина прошел метров десять к подъезду, постоял на ступеньках минуты три и вошел в дом.


— И где это ты бродил один? Может, купить тебе собаку на день рождения? — отозвалась из ванной жена, которая мыла там руки.

— За сигаретами выходил. Собаку? Охотничью, пожалуйста. И ружье в комплекте. А дальше — по закону жанра: несчастный случай на охоте и ты, Света, наконец — веселая вдова!

— Ясно. Наша песня хороша, начинай сначала? Максим, а может, тебе бы чем-то заняться, кроме как придумывать список моих грехов?

— А что тут придумывать?

— Еще слово — и ты нарвешься! — произнесла жена серьезно, но не повышая голоса. — Я много работаю, и все, что мы имеем, — тому подтверждение. Ребенок учится, бывает, ездит по заграницам, мы с тобой, если ты не забыл, тоже планируем отдохнуть в Египте. Я устаю, как собака, и не ищу приключений на свою… скажем, голову. Последний раз говорю — я тебе не изменяю! Секса в нашей спальне мне хватает с головой. А если тебя настолько грызут комплексы, что ты из-за кустов выслеживаешь, кто меня подвозит домой, то знай — если бы я хотела, то ты бы и не догадался. Да я не хочу!!! — повысила голос женщина, но закончила уже с улыбкой. — Что у нас на ужин? Кстати, а Леся дома? Что-то на диво тихо.

— Дома. Устала, спать легла раньше. А на ужин — курица, жареная картошка, салат из огурцов. Да ты все равно скажешь, что на ночь это тяжело. — Муж направился в кухню и краем глаза заметил на подоконнике нарциссы, уже в вазочке.

— Ну давай хоть курицу с огурцами, чтоб совесть не загрызла за те чертовы калории, — засмеялась жена, а муж начал ловко колдовать, накрывая на стол. Он любил свою Светлану, как умел, уже не один год и очень боялся потерять, потому что вся его жизнь была вокруг нее и с ней, а иначе он и не представлял и представить боялся.

* * *

В понедельник Леся прогуливала пары вместе с Сервантесом, хоть и были у нее дела в институте под конец семестра. Но очень уж ей хотелось поехать с приятелем на станцию техобслуживания, где он теперь разрисовывал чужие авто. Наконец он разрешил ей заглянуть за завесу своего секретного ремесла. Леся рисовала не хуже, хотя он в свое время окончил Республиканскую художественную школу, а она прошла только студии и частные уроки. Но тут речь шла не об акварели или масле, это была совсем новая для нее техника — аэрография. Девушку интересовали специальные краски, способ их нанесения, закрепления, ведь эти «полотна» будут ездить и пачкаться в непогоду, их будут тереть на мойках, и рисунки должны выдерживать.

Сервантес занимался этим уже больше года, сначала перенимал секреты опытных мастеров, а потом те стали отдавать ему «лишние» небольшие заказы, чтоб не отвлекаться от солидных, ответственных и хорошо оплачиваемых. И вот теперь, когда на этой станции шеф выделил ему один гаражный бокс и проверил в деле, парень ощутил себя более уверенно и самостоятельно. Ясное дело, что от его «халтуры» страдала учеба, но как-то все утрясалось — он давно уже подрабатывал то тут, то там и делился своей копейкой с матерью и младшим братом, которые жили в другом городе. Говорил, что за роспись машины клиенты платят неплохие деньги, но, понятное дело, хотят иметь рисунок не на один месяц. Заказчики ж бывают такие, что и голову открутят, если что не так. Потому есть все стимулы сделать красиво и качественно — и оплата, и последующая реклама от довольных клиентов, и морда не побита. Так рассказывал Лесе Сервантес в метро по дороге на работу.

Они дружили еще с подготовительных курсов, хотя многие и не признают дружбу между мужчиной и женщиной. Правда, в наше время даже разговоры об искренней мужской (или женской) дружбе вызывают кривые ухмылки.

Сергей Тесляр стал Сервантесом на первом курсе, когда на новогоднем карнавале появился среди факультетских художников в костюме романтика, который воевал с ветряными мельницами. Но люди по натуре ленивы и стремятся все упрощать. Потому романтический, но длинноватый ник-нейм сократился от Дон Кихота до Сервантеса, а потом и до Серванта, хотя высокий худощавый парень с волосами до плеч, перехваченными тесьмой, совсем не ассоциировался с громоздкой мебелью.

В последние дни Леся заметила перемены в настроении своего приятеля, но ни о чем не спрашивала, поскольку не имела привычки лезть в душу, знала, что сам поделится наболевшим, если захочет, а если нет — то и спрашивать бесполезно. На подходе к воротам СТО Сервантес заволновался, одернул рубашку, поправил волосы и перекинутую через плечо полотняную торбу, похожую на такую же на Лесину, только чуть побольше. На первом курсе она пошила таких три — себе, Сервантесу и его тогдашней подружке Стефке, которая вскоре бросила и его, и учебу и подалась в Европу — нянчить за деньги чужих малышей, изучать языки и рисовать этюды. А торбы они однажды поразрисовывали масляными красками — пели тогда песни, пили пиво, смеялись и рисовали что-то веселое и абстрактное. И вот теперь одна из сумок гуляет где-то по Европе, а две другие, полные необходимых художнику вещей, проходят через ворота мимо охраны на территорию частной станции техобслуживания. А там, в гараже, Сервантеса ждет синяя «Субару-Импреза», о которой он думает уже несколько дней, и даже вчера на пикнике по поводу собственного дня рождения не выходила у него из головы эта тачка и ее странная хозяйка.


— Жди здесь, Лей, я на минутку к шефу за ключами. — Сервантес оставил Лесю во дворе за воротами, а сам свернул вправо к офисному помещению.

Леся впервые была на таком предприятии и с интересом разглядывала территорию, где стояло около двух десятков более или менее покалеченных машин. Это напомнило ей приемный покой травмпункта, куда они зимой сопровождали Зингера, когда тот неудачно бахнулся на руку на катке. Там же сидела печальная очередь травмированных в ожидании приговора хирургов. Девушка достала фотоаппарат и только прицелилась по привычке щелкать все интересное, как за ее спиной резко затормозила машина.

— Ты чего в воротах стала?! Жить надоело?! — Из окна синей «субару» недовольно зыркнула на нее молодая светловолосая девушка.

Леся отошла, пропустив машину, пожала плечами и сказала:

— Коза мажористая! А какого черта ты так носишься?

Машина, уже проехав немного вперед, остановилась, потом плавно откатилась назад, открытое окно водителя поравнялось с Лесей. Блондинка с продуманным макияжем и украшениями смерила взглядом художницу в кроссовках, джинсах, рыжей трикотажной кофте-кенгуру и с льняной торбой через плечо, криво улыбнулась и ответила:

— Тороплюсь, девочка!

— Тише едешь — дальше будешь! — ответила Леся, указав рукой на очередь покалеченных машин.

Тонированное стекло поползло вверх, и машина покатилась вперед, к боксам. Леся щелкнула фотоаппаратом вслед психованной владелице тачки. Зачем? Кто знает? Иногда рука творческой личности реагирует быстрее головы.


— Вот коза малая! — услышала Леся сзади мужской голос и оглянулась. На ступеньках офисного строения стоял Сервантес с высоким элегантно одетым мужчиной лет сорока пяти. Сервантес зачарованно провожал глазами синюю иномарку, а мужчина доброжелательно улыбался Лесе, будто извиняясь.

— Не обращайте внимания. Такая уж у нее импульсивная натура, а вообще-то она компанейская.

Леся, склонив голову набок, смотрела то на этого мужчину, то на своего приятеля. Мужчина сделал несколько шагов навстречу и протянул девушке руку:

— Антон Павлович! Не Чехов, отец той гонщицы и по совместительству директор СТО. Вы — помогать Сергею? Команда? — Он улыбнулся и энергично пожал Лесину руку. При этом на среднем пальце блеснул золотой перстень-печатка, а запах очень пристойных духов защекотал девушке нос.

— Леся, — ответила она, отметив про себя сходство дочки с отцом. — Нет, пока что учиться, а там, если возьмете, то и в помощники пошла бы, — с улыбкой добавила она.

— Давайте, давайте! Женский глаз и вкус не помешают, потому что уже есть клиенты, которые хотели бы придать индивидуальность своим дорогим, но не эксклюзивным игрушкам, — засмеялся он. — А что мы, мужчины, можем знать о глубинах женских тайных пристрастий?

Леся улыбнулась и пожала плечами. Она и сама была далека от загадочных пристрастий примажоренных блондинок, считая их бестолковыми капризами сытых дамочек, которым больше нечем заняться. Хотя именно на таких, говорил Зингер, и надо зарабатывать деньги. Сервантес, переминаясь с ноги на ногу, смотрел в конец двора, где стояла синяя «субару».

— Так мы пойдем, Антон Павлович? Мария вон ждет. Надо ей показать варианты росписи и обговорить все нюансы.

— Я вас проведу, — сказал шеф, глядя на небо, на зеленеющие деревья по периметру двора и явно не желая в такой день сидеть в кабинете.


Еще на подходе к синей машине все услышали музыку, доносившуюся из открытых дверей, и увидели молодую хозяйку, которая энергично подпиливала ноготь и недовольно косилась в сторону приближавшейся компании. Она вышла из авто. Ноги у нее были длинные, каблуки — высокие, черная юбка — короткая, бордовая блузка по фигуре, декольтирована и согласована по тону с помадой и ногтями. Девушка кивнула Сервантесу, подошла к отцу и чмокнула его в щеку, а Лесю опять смерила взглядом, который перебежал с ее торбы на такую же у Сервантеса. Сопоставив их «богемный прикид», она поняла, что теперь придется иметь дело с обоими.

— Маша, вы еще не познакомились? Это Леся, художница, она будет помогать Сергею выпендривать твою машинку, — улыбнулся отец, разглядывая молодежь. — Я вижу, вы примерно одного возраста, думаю, общий язык найдете.

Маша изобразила улыбку. Сервантес в ответ помахал рукой, а Леся кивнула. Отец достал из кармана ключи и открыл гараж, а Маша опять уселась за руль, закрыла дверь, развернулась и, дав задний ход, въехала в просторное, хорошо освещенное, обитое светлой пластиковой вагонкой помещение. Творческая команда зашла следом за машиной.

Антон Павлович пожал руку Сервантесу, попрощался с Лесей, чмокнул Машу в щеку и пошел руководить. Сервантес закрыл ворота гаража и оглянулся. Леся разглядывала все вокруг, а Маша открыла багажник, достала оттуда упаковку баночного пива и беспонтово дружелюбно спросила:

— Пиво будете?

* * *

@@@

Салют-привет!

Как учеба после вчерашнего шашлыка с вином на свежем воздухе? Натура не двоилась? ☺ Голова не болела?

И вообще — как?

@@@

Привет, Николя!

Голова не болела, мы ее с утра полирнули пивом! Только не смейся и не дразнись! Не похмелялись! Просто так вышло. Приаттачилась я наконец сегодня к Сервантесу пойти с ним на его работу, ну, я тебе говорила, на СТО, где ему дали помещение и подкидывают заказчиков на роспись машин.

Я уже давно вокруг него кругами хожу, все выжидаю, когда он дозреет посвятить меня в это шаманство. И знаешь, не разочарована. Шеф отнесся ко мне дружелюбно, такой себе дяденька ухоженный, элегантный до не могу, хоть и при довольно грязном производстве. Ну, он же, ясное дело, не механик, а директор или совладелец, я не разбиралась, но контора симпатичная, не какой-то там шиномонтаж в гараже.

А! Так чего я о нем? Заказчица наша — его дочка! Яркая такая малая мажорка. Где-то наших лет, но вышивает уже на «субару», так ей того мало — давай еще и «индивидуализацию» транспортного средства. Отец, вижу, мало в чем отказывает, по головке гладит, а она ему улыбается, чмок в щечку и раскручивает его на все свои выбрыки.

А! Так про пиво же! Так это она нас с Сервантом и угостила для знакомства. Правда, для начала чуть не наехала на меня, еще и рявкнула из окна какую-то «любезность», но потом мы неплохо поладили. У нас на факультете тоже таких хватает — понты дороже денег, а что там за той ширмой — жизнь все равно помалу показывает. Эта, кажется, не дурочка и хорошая артистка, но — блондинка, что с них возьмешь? ☺ А учится в институте иностранных языков, правда, не знаю, когда она там бывает, что-то намекала на свободное посещение.

Странноватая малость — оставляя машину в гараже, забрала с собой пару плюшевых игрушек и чмокнула руль на прощание. А еще сказала, что в бардачке полно конфет и сушеных кальмаров, а в багажнике осталось пиво, и все это можно пользовать по мере надобности. ☺ Потом хохотнула и сказала, что сексом в ее машине желательно не заниматься. Сервант чуть не провалился на месте. А я ответила, что все художники — братья и кровосмешением мы не занимаемся. ☺

Кажется, это была специальная женская провокация для Серванта, потому что видно, что он из-за нее какой-то пригорошенный и даже на выходных уже был сам не свой. А может, она это заметила и решила с ходу выяснить «ху из ху». Вот такие пирожки.

Как у тебя там? Разговелись? Что интересного в жизни?

@@@

Салют-привет!

Прогрессируете, девушка!

Пиво утром в понедельник в гараже да еще и «а труа» — это так романтично!

Я тут грешным делом подумал — хорошо бы, чтоб у твоего Сервантеса закрутился роман с той мажорской блондинкой. А то мне как-то некомфортно представлять вас наедине в закрытом изнутри гараже даже за работой… ☺

А о самом разрисовывании хоть что-то узнала или за пивом некогда было? Чему научилась мадемуазель художница?

@@@

Дразнись-дразнись!

Вот рассержусь и не буду писать тебе свои новости! И одичаешь ты там наедине со своим компом и программами. И будешь сидеть одинокий, потому что не каждая девушка умеет приручать программистов!

Бу!

@@@

Ну, прости, прости!

Это я от зависти. Хотел бы быть вместе с вами…

Ну, рассказывай, что делала-видела, чему научилась?

@@@

То-то же! Смотри мне!

Машины разрисовывают аэрографом. Это такая… как будто брызгалка с длинным носиком, который меленько разбрызгивает краску под давлением. Сервант мне показал, я часа два тренировалась, но этого мало, надо почувствовать расстояние, силу плавного нажатия на «курок», чтоб не плюнуло краской. Научусь. Я упрямая. ☺

Называется такое рисование аэрографией, и любой поисковик в Инете выдаст тебе кучу инфы и картинок на эту тему. Такой себе современный и очень популярный способ выразить свою индивидуальность через вещь. Речь не только о машинах. Разрисовывают что угодно — мобилки, мышки от компов, системные блоки, сноуборды, мотоциклы и мотоциклетные каски… Есть мода на эти штуки, какие-то направления, но мне кажется, что главное все-таки — индивидуальный стиль, который отражает какую-то суть, философию хозяина. Но с «сутью» блондинки мы пока что не разобрались. ☹

Эта малая совершенно растерялась от предложений Сервантеса. Сначала она планировала какую-то пошлость типа леопардов или сексуальных черных кошек. Потом хотела «гламурчика», потом морских пейзажей с пальмами, потом Эйфелеву башню на капоте или осенние листья на крыше. Часа через полтора у нас с Сервантесом своя «крыша» съехала.

Потом ей позвонила мама, и заказчица заспешила. Сказала: «Думаю над концепцией до завтра, а вы пока готовьте поверхность!» Потом позвонила отцу, выпросила свободную машину с водителем и помчалась забирать младшего братика из школы, потому что она теперь без машины как без рук. Я даже по-иному ее увидела на прощание, а то первое впечатление было не очень. Задолбали эти блондинки — столько шума вокруг них, будто они вдруг прилетели с другой планеты и все тут кинулись их изучать. Вот уж не пойму, как Сервант мог так попасться? ☺

А ты не рассказал о своих новостях. ☹

И что там у тебя за секрет? Мне ж интересно!

* * *

Маша закрыла двери белой «тойоты», махнула рукой водителю, накинула себе на плечо ранец Павлика, бросила критический взгляд на брата и спросила:

— Ключи не потерял?

— Нет. Мама на шею повесила, — насупился он, — сказала, что она и ее друзья так в детстве носили и никто из них от этого не умер.

Мальчик расстегнул воротник рубашки и вытянул болтавшиеся на тесьме два небольших ключика и магнитный ключ от подъезда.

— Давай, — сказала Маша. — А то у меня где-то в глубинах сумки, пока найду — умрешь с голода. — Она улыбнулась, а Павлик проглотил слюну и поспешил снять ту чертову тесьму через голову. Они поднялись по ступенькам к двери подъезда. Маша протянула руку к кодовому замку, но дверь сама открылась и из парадного вышла соседка. Они поздоровались, Маша протолкнула Павлика вперед и прошла следом.

«Вот так бы и в жизни — только протянешь руку к двери, а она бы сама и открылась!» — подумала Маша и нажала кнопку лифта.

Лифт был полутемный и обшарпанный — дом не новый, панельный, построенный лет тридцать назад. Жильцы разношерстные, от очень скромных до более-менее обеспеченных. Последние сделали евроремонты в своих жилищах, но что ты сделаешь с общим подъездом? Хорошо хоть скинулись на кодовый замок — меньше стало в парадном гостить бомжей, алкашей и наркоманов. Это была старая мамина двухкомнатная квартира, доставшаяся ей от родителей, которые давно уже выбрали для жизни пригород. Здесь прошло Машино детство, и отсюда она выскользнула в девятнадцать лет, когда родители вдруг развелись.


Семья разлетелась на куски неожиданно, развод родителей был как гром среди ясного неба. Ведь все, казалось, уравновесилось, тяжелые времена были пережиты, вырос достаток, отец уверенно стоял на ногах, был совладельцем и директором СТО, а мать, перестав наконец отвечать за бюджет семьи, расслабилась и с отцовского согласия родила второго ребенка. Впрочем, семья развалилась не тогда, а позже, когда Павлику было почти четыре года. Но перемены начались, когда «кормильцем» стал отец.

Ощутив себя уверенно и независимо, с азартом взявшись раскручивать собственное дело на паях с двумя друзьями, прежними сотрудниками подобной фирмы, купив вымечтанную иномарку, он с отвращением вспоминал времена собственной растерянности в жизни, экономии, трудностей и всевозможных ограничений. Еще меньше удовольствия ему доставляли воспоминания о том, что не он, а именно жена когда-то наполняла большую часть их бюджета, удачно закрепившись в цветочном хозяйстве Степана Лозового еще со времен первых кооперативов.

Позже, когда появились приличные деньги, они уже позволяли себе поездки за границу — проведали куму Наталью и крестника Николку во Франции, съездили на море в Турцию, в Болгарию. А потом Ирина начала разговоры о втором ребенке. Антон удивился, потому что оно и странно, когда старшей уже пятнадцать, но подумал — а почему бы и нет? Может, и правда, Бог даст сына — тогда будет кому дело передать. А денег на памперсы хватит. Пусть жена сядет дома и не пропадает на работе, все равно ее зарплата в общем котле на сегодня погоды не делала. Маша тоже не возражала, хотя… разве это настоящий брат или сестра с такой разницей в возрасте? Это уже не приятель или подружка, а скорее репетиция материнства.

Так с общего согласия и родился Павлик. Ирина, вспоминая свои первые роды и трудное начало материнства параллельно с окончанием института, наслаждалась новыми, более зрелыми ощущениями и всеми плюсами, которые дает возможность оплатить и контролируемые обезболенные роды, и все необходимое для малыша и ухода за ним. Квартира стала, правда, тесноватой, но муж вынашивал планы на дом в окрестностях города и старательно зарабатывал на этот проект.

Антон хвастался перед друзьями сыном-наследником, но много работал и дома бывал редко. Круг его общения стремительно расширялся. Горизонты человеческой сытости казались безграничными, потому что клиенты и партнеры становились все круче. Рестораны с «полезными людьми» из ГАИ и страховых компаний, с благодарными клиентами, охота и ночная рыбалка для укрепления связей и корпоративного духа закрутили его в новой сытой интересной жизни, где соблазнов — не сосчитать. И, возвращаясь домой, в ту их пролетарскую, хоть и с хорошим ремонтом «панельку», он уже всеми фибрами души ощущал, что достоин лучшего.

Ирина, занятая сыном, получала от мужа деньги, а от Маши эпизодическую помощь, потому что дочка как раз оканчивала школу и ходила на подготовительные курсы в институт. Тема улучшения жилищных условий время от времени обговаривалась, но Антон тянул и строить обещанный загородный дом уже как-то не рвался. Он стал раздражительным, срывался на крик, едва только тема разговора начинала его напрягать, все чаще задерживался, потом стал мотаться по командировкам. Вернувшись, снова нервничал, жаловался на здоровье и кучу проблем по работе и слишком мало интересовался проблемами семьи. Ирина, на некоторое время расслабившись в зрелом материнстве, опять напряглась и стала тянуть «тылы» сама.

Павлик часто болел и требовал постоянного внимания, Маша имела подозрительные компании то в старших классах, то уже в институте, ходила по каким-то молодежным неформальным тусовкам, ночным клубам и была больше обеспокоена своими нарядами, чем учебой в институте, куда по ее желанию ее протолкнули родители, — Ирина подняла старые связи, а Антон подкрепил их солидной суммой.


И вот семейная плотина не выдержала натиска новых реалий — все тайное рано или поздно вылазит наружу. Решив однажды привести в порядок бумаги, Ирина нашла в коробке под кучей документов в конверте для фотографий «Кодак» путеводитель по Праге и счет из отеля за три дня прошлого месяца. Она удивилась, чье бы это было, потому что они только мечтали, но так и не добрались до чешской столицы. Но на диво, в том же конверте лежали сделанные на память снимки возле пражских красот. Антон выглядел счастливым — глаза блестели, спина прямая, плечи, как крылья, лицо уверенного в себе самца. Только теперь сердце жены, погрязшей в домашних хлопотах, заколотилось и Ирина осознала неладное. На одной из фотографий он стоял возле трапа самолета, держа в руке свой кожаный портфель и белую женскую сумочку, а на другой — ту же сумочку держала высокая грудастая блондинка, по виду чуть старше Маши, и игриво улыбалась из-под зонтика, а вокруг блестели от дождя старинные крыши Праги.

Как уж Антон допустил такой прокол, оставив дома компромат, неизвестно. Может, временно ткнул конверт в бумаги и забыл, закрутился. Ирина медленно присела на кровать и положила руки на колени. Даты можно было не сопоставлять — в эти дни муж как раз был в командировке в Ужгороде по поводу поставок комплектующих к «шкоде», потому что именно там сейчас собирают эти машины. А она пожалела, что опять выходные пройдут без отца, да еще и ровно три с половиной года Павлику, надеялась отметить с семьей такие себе полуименины. Отметили…


Разговор был нелегким. Антон отпирался недолго и отвечал на все вопросы жены с каким-то нервным облегчением, будто выпускал пар, который давно давил изнутри. Оказалось, что это не «легкое мужское приключение», а уже давнишние отношения, что тянутся они без малого два года, что «вот такая фатальная любовь», которая сильнее его, и что она должна понять, потому что и с ней ведь могло такое случиться, а «он бы понял». На разводе Антон не настаивал, так как, откровенно говоря (тут уже он искал у жены понимания, поддержки и совета, как у старого друга), он еще не совсем уверен, выстоит ли новая любовь в буднях, потому что, хоть и есть у него деньги, но «опыта каждодневной жизни с молодой женой с высокими требованиями он пока что не имеет».

Где-то с месяц длились разговоры, ночные исповеди и нервные разборки после коньячного допинга с попытками обвинить Ирину в своем грехопадении, срывы на крокодиловы слезы и неуверенность в завтрашнем, таком желанном дне, потому что Ирина, не понимая «свободного брака», сказала: «Или — или!» Отпустить мужа пожить отдельно, поэкспериментировать, «примериться» к другим, более интересным женщинам, ожидая его дома в статусе жены, Ирина отказалась.

Антон казался то палачом, который режет ее живьем своими откровениями, то жертвой. В последнем случае жалко его было, как маленького глупого ребенка, который забрел куда-то, играясь, заблудился и не знает, что дальше делать. А иногда он вел себя как больной ребенок; казалось, надо перетерпеть его капризы, как-то лечить, хоть и давила собственная боль, им же причиненная, но это уже было материнское, когда ребенку прощаешь все. Наверное, маловато в ней было того, действительно женского. Мать простит все. Женщина — вряд ли.

Бессонными ночами ее раздирала обида, которую подкрепляли воспоминания о пережитых вместе трудных временах — тогда, значит, она была подходящей, тогда была такой. А теперь, когда ему в голову ударила седина, гормоны и деньги, — оказалось, он достоин лучшей партии. А она?! А ее — в утиль? А дети? Его дети?! Павлуша, еще совсем маленький, должен расти без отца, в неполной семье?! Маша, еще чуть-чуть — и пойдет в свою жизнь, и она, Ирина, отслужив, как медный котелок, останется в свои «за сорок» с малым ребенком и вынуждена будет начинать все сначала, только уже одна?!


Но семья начала распадаться на куски еще до того, как из нее ушел отец. Маша, будучи на втором курсе, съехала жить в арендованную квартиру подруги, сказав, что с нее этого дурдома хватит и что она не собирается становиться на чью-то сторону, потому что ребенку невозможно выбирать между родителями. Да, отец не прав и его сучку она не простит и не примет никогда. Да, она жалеет мать. Но жизнь продолжается, она взрослая, даже зарабатывает свои деньги переводами и сопровождением иностранцев и хочет жить самостоятельно.

Переезд Маши ударил по Ирине почти так же сильно и неожиданно, как и измена Антона, хоть она и пыталась понять решение дочери. Ирина звонила куме Наталье во Францию и ведрами выливала наболевшее, та сочувствовала, пыталась давать какие-то советы, но что тут скажешь, когда каждая семья имеет свою траекторию? Ирина не могла есть, худела, начала курить и даже ходила к гадалке, не зная, что делать и как жить дальше, когда, казалось, весь мир рухнул, но гадалка не дала надежды на восстановление семьи. Только сказала: «Отпусти старое, и новое придет». Однажды от отчаяния Ирина выпила полбутылки «Хеннесси», что стоял у Антона в баре, но после этого стало плохо не только на душе, но и в теле… Было желание поставить крест на всей этой дурацкой жизни, но только мысль о детях, а особенно о судьбе Павлика, удержала ее по эту сторону.


Все проходит. Прошли и боль, и отчаяние. Ирина мало-помалу научилась справляться со своей новой жизнью. Чтобы совсем не сойти с ума, она отдала сына в детский сад и вернулась на работу в фирму Степана Лозового, потому что слишком уж невыносимо было оставаться дома, где все напоминало о жизни когда-то большой семьи. Маша часто звонила, иногда между занятиями и работой заезжала увидеться и поговорить. Она также общалась и с отцом, но на нейтральной территории. Не хотела переступать порог его нового гнезда, да он и не приглашал. А Ирина пыталась лишний раз не пересекаться с бывшим мужем, чтобы не бередить старую рану, потому встречи семьи у себя не практиковала. Изредка отец с дочкой обедали где-нибудь в пиццерии или сидели в кафе. Антон, как водится, спрашивал Машу о ее делах, но она заметила, что, когда она и правда начинала рассказывать о своей жизни, он в своих мыслях довольно быстро уплывал куда-то и только делал вид, будто слушает. Потому и стала отвечать коротко: «Все в порядке!» Правду говорят, что только человек, абсолютно лишенный чувства юмора, на вопрос «Как дела?» начинает о них рассказывать.

Отец иногда давал денег то для мамы и Павлуши, то лично ей, и Маша брала, зная, что его дела идут куда лучше, чем их, а еще считала, что заслуживает хоть такого внимания со стороны родного отца, и не меньше, чем та сучка, которая увела его из семьи, как цыган коня. Хотя со временем, оглядевшись вокруг, она поняла, что винить во всем отцову пассию вряд ли правильно. Потому что в какой-то момент совпали желания обоих, он сам был готов к новой, более яркой жизни, а не слишком обремененные моралью девушки имеют нюх на таких дяденек. Если он хочет — то почему нет? За их деньги — любой каприз!

Машу закрутила собственная жизнь, ей жаль было маму, но она ко всему осознала, что человек, который вышел живым из такой мясорубки, становится только сильнее, и, кроме обычной любви к матери, добавилось еще и уважение.


Неожиданно на двадцатилетие отец подарил Маше машину. Он извинился, что не новую, потому что «сама понимаешь, откуда у меня такие деньги — достраиваю дом, выплачиваю кредит за Юлину машину, помогаю маме с Павликом, да и жить же на что-то надо, у нас столько расходов…» Антон дешево выкупил у хозяина очень разбитую синюю «субару», пару месяцев у него на СТО ее ремонтировали и красили, и вот он приурочил подарок к Машиному юбилею и Новому году. Но все-таки это был подарок! Сказал, правда, что это официально Маше, но чтобы она помогала колесами маме и Павлику, потому что уже взрослая, а на кого еще матери опереться? Маша очень обрадовалась, а отец был доволен, что угодил и произвел впечатление.

Ирина обрадовалась не очень, потому что волновалась, как дочка справится с вождением в сумасшедшем городском движении, и поинтересовалась, заработает ли она себе на бензин и прочее сопровождение для такой игрушки, но со временем привыкла и к Машиной мобильной жизни. Ко всему привыкаешь. Дочка начала больше успевать, как-то вдруг став еще взрослее. Маша держала слово и не отказывала в помощи — по крайней мере, закупки на неделю они делали в супермаркете, заодно обговаривая «девичьи» новости, а потом Маша завозила все домой, обедала с Ириной и братом и мчалась по своим молодым делам.

Житейские испытания последних лет странным образом сформировали ее имидж, который, казалось бы, должен был отражать ее девичье мировосприятие. Маша высветлила волосы, иногда добавляя к блонду пряди других оттенков. Она очень придирчиво относилась к своему гардеробу, обуви, макияжу, маникюру — все должно было быть безупречным. Девушка прилагала немалые усилия, чтобы содержать купленное в порядке — выстиранным и выглаженным, обувь — отремонтированной, и неожиданное пятно или потерянная заклепка на джинсах надолго могли испортить ей настроение. Красилась она ярко, заметно и обязательно. Просыпалась для этого на полчаса раньше Софийки, подружки, с которой они снимали двухкомнатную квартиру. Та могла пожертвовать макияжем, но не пропустить завтрак, а Маша — наоборот: глотала на ходу кофе и запихивала бутерброд в сумку, но «фейс-контроль» в зеркало у выхода из дома был придирчивым, потому что прежде всего она должна была нравиться самой себе.

Парни в институте и разных компаниях, а также взрослые мужчины не обходили девушку своим вниманием, тем более что она странным образом легко общалась с ними так, что каждый считал себя в фаворе. Это, конечно, ее радовало, но «глюк программы» заключался в том, что, имея яркую внешность и достаточно знакомых, которые хотели бы более тесных отношений, Маша жестко держала дистанцию и, несмотря на свой растиражированный глянцевыми журналами вид, житейским умом обделена не была. Мама ее понимала и объясняла себе дочкин «стиль» как защитную реакцию и недоверие к мужчинам после предательства отца, а Антону проще было видеть в ребенке легкомысленную, капризную блондинку, и дочка демонстрировала ему то, «что заказывали».

И вот теперь у Маши появилась новая идея фикс — она услышала, что у отца на СТО работает специалист, который разрисовывает тачки, и загорелась. Добавить к имиджу еще и аксессуар в виде индивидуализированной машины — это вам не помаду поменять! Сервант, говорят, хороший специалист, но он был готов выполнить любой ее заказ, это было приятно и… скучно. А вот встреча с Лесей, на которую она так глупо рявкнула, что и самой потом было стыдно, кое-что изменила в Машиных взглядах на будущее любимой машинки.

Странной была, по мнению Маши, эта художница, но интересная. Обычно блондинки живут в своих дорогих и аккуратных мирах и не пересекаются с непонятными мирами неформалов типа хиппи, ролевиков, готов, панков и разных там скинхедов. Но почему-то Маше хотелось приглядеться к Лесе внимательнее и прислушаться к ее советам, хотя девушка их и не давала, а только не очень похвально реагировала на идеи заказчицы. Почему-то эта небрежно одетая творческая единица вызывала у нее доверие и просто девичий интерес. А может, Маша заподозрила, что та рыжая кофта-кенгуру, потертые джинсы и разрисованная торба через плечо — это всего лишь ширма, тоже своего рода защита от внешнего мира? Казалось даже, что они уже где-то виделись, встречались, хотя и не были знакомы близко. Итак, Леся ее заинтересовала куда больше, чем Сервантес, который по всем признакам «запал» на Машу, но к мужскому вниманию ей было не привыкать.

* * *

Пропустив учебный день в институте, Леся наверстывала упущенное вечером дома — копалась в Интернете в поисках информации для факультетской инсталляции о творцах эпохи Возрождения. Хотелось отыскать не всем известные факты, а что-то особенное, небанальное. Впрочем, разве может быть банальным Леонардо да Винчи? Она преклонялась перед могуществом и широкоохватностью его разума, разнообразием талантов, его любознательностью к окружающей действительности и ко вселенной. Девушка размышляла, как трудно в любые времена быть не таким, как все, суметь оставить после себя след. Это сегодня он для нас — гений эпохи Возрождения. А для кого-то был простым чудаковатым соседом. И сколько имен стерла история, хоть были и другие, мечтавшие сделать что-то значительное. Мечтали. Хотели. Но хотеть — мало. Человека ценят не за мысли и не за слова, а за поступки.

Тихо открылась дверь комнаты. Мама принесла чашку с ароматным чаем и печенье в вазочке.

— Спасибо, мам! — улыбнулась Леся, оторвавшись от компьютера и посмотрев на Светлану, а мать наклонилась и поцеловала ее в макушку.

— Ты еще долго?

— Не знаю. Надо порыться, — ответила Леся, раздвигая на столе книги и размещая там чашку и вазочку.

— Опять не выспишься, — пробурчала мать, погладила дочку по голове и замерла возле нее в полутьме комнаты.


Светлана ничего не говорила, но и не отходила. Просто стояла возле взрослой уже дочери, положив ей ладонь на плечо, а Леся наклонила голову к ней. Светлана осознала вдруг, как быстро пролетело время, как стремительно выросла дочка, а она себя старой еще не считает. Будто остановившись на бегу, она оглянулась на свою жизнь — много чего можно было оживить в памяти, да не все хотелось вспоминать. Сегодняшний день ее тешил результатами собственных усилий — дом, достаток, семья, нормальный ребенок, муж…

Муж тот самый, первый. Хотя брак второй. Вот такой каламбур. У многих знакомых женщин в возрасте за сорок уже не первый брак, соответственно, и муж, а у нее так.

Вернувшись из роддома в первые дни нового года вместе с Максимом, который пришел забрать ее с ребенком из больницы, она заметила, как он трепетно относится к малышке, как не может надышаться на тогда уже бывшую жену, выслушала его покаяния и признание, что он однолюб, предположила, что отцовство и правда сможет все изменить в их жизни, и разрешила Максиму остаться. Все-таки ребенку не помешает иметь отца. Еще и родного. А через пару месяцев они снова зарегистрировали брак. Более того, мать Максима посоветовала еще и обвенчаться. Странно это было, но — сделали.

Надо сказать, что Светлана никогда не считала Максима плохим человеком. Но жизнь показывает, что хороший человек — это не профессия. Отсутствие характера, какого-то стержня внутри — это была, наверное, черта, которая выпала ей в комплекте к «хорошему человеку» и отравляла жизнь семьи. Ему бы родиться женщиной, прожить за спиной у энергичного мужа, воспитывать детей, мыть полы и жарить картошку на всю семью. Но от главы семьи ожидалось нечто иное. В решительные моменты Максим только пожимал плечами, разводил руками и произносил: «Ну, что тут поделаешь?» Иногда, правда, он рассуждал вслух о том, как было бы хорошо удрать из этой страны куда подальше, и подробно объяснял, почему «там» жить лучше, чем «тут». Он любил книги, помогал по хозяйству, гулял с Лесей на площадке и читал ей, но на работу ходил, потому что «должен», и как-то без большого сожаления пережил сокращение в трудные времена. Жизнь требовала решений и действий, но ни на то, ни на другое Максим был не способен. Он был тихий, мягкий и неконфликтный, что само по себе и хорошо, но это не едят.

У каждой семьи должна быть голова. Уставшая от безрезультатных попыток стимулировать мужа к действиям, Светлана осознала, что ее семье, чтобы выжить, придется иметь голову с женским лицом. И впряглась… Иногда руки опускались от усталости и отчаяния, от простого женского желания опереться на сильное мужское плечо. Ей хотелось иметь единомышленника, соратника, с которым в паре «один плюс один» они составляли бы куда больше, чем два. Иногда брало зло и хотелось, как в юности, поставить крест на этом симбиозе, где она ощущала себя мужиком в юбке, но это уже было не смешно — разводиться со своим мужем дважды. Тем более что Леся любила отца, да и сам он очень боялся потерять «своих девочек» и, собственно, ничего плохого не делал. Он просто плыл по течению в русле, которое прокладывала жена.

— Ну, что тут сделаешь? Такие трудные времена… Государство нас предало, — говорил Максим, опять беспомощно разводя руками.


Когда стало невмоготу, Светлана, имея инженерное образование и опыт проектировщика тепловых сетей, должна была, как и многие тогда, пойти на базар. И так уж вышло, что не на книжный, а на продовольственный. Спозаранку таская ящики с овощами и катая железные бочки с подсолнечным маслом, летом в жару по пыли и базарному мусору, а зимой по снегу в фуфайке, валенках, вязаной шапке и трех парах рейтуз, она чувствовала себя как на войне, будто подносила кому-то боеприпасы, и говорила себе, что вот-вот, еще немного — и все наладится, враг будет побежден и жизнь станет другой. Так прошел год.

Она курила, пила в мороз по пятьдесят граммов «для согрева» с «коллегами», с ними же праздновала на ящиках за немудреным угощением чьи-то дни рождения и поминки, научилась отшивать бранью обнаглевших босяков, которые цеплялись и спорили, а между делом воровали товар, приобщилась к упрощенному базарному юмору, потому что только его и понимали грузчики и шоферы, которые любили потрепаться и поприставать, а также менты, которые будто бы приглядывали за порядком, но тоже снимали свою мзду с каждого места и приставали к «девочкам». А еще были рэкет и запугивание. Порча товара и угрозы оружием. И куда-то в нужный момент исчезали менты, а «девочки» оставались один на один с наглыми бритоголовыми «мальчиками», чтобы защитить хозяйский товар, поскольку знали: в случае чего шеф тоже по головке не погладит.

После одного такого «наезда» от имени местных авторитетов, для «науки» трижды простреливших ее бочку с подсолнечным маслом, из которой тут же брызнули на снег три струи янтарной жидкости, а еще выливших на ее товар бутылку бензина, Светлана будто очнулась. У нее наконец лопнуло терпение, и сидение доброго мужа дома с Лесей, когда она тут, на передовой, показалось откровенно ненормальным. Да, он заботился о ребенке, готовил еду, жалел жену, потому что видел, как трудно ей приходится. Он даже работал за условные деньги диспетчером на домашнем телефоне — принимал звонки агентства недвижимости и раз в день передавал заявки в офис, но то были теплые и защищенные тылы. А передовую держала жена. В тот день, когда на базаре стреляли, она решила что-то менять.


Светлана договорилась с матерью, что та возьмет Лесю к себе в Умань, а она с мужем будет их проведывать и обеспечивать всем необходимым. Родня Максима помогать отказалась, надеясь, что это избавит сына от необходимости идти «позориться на базаре» и опуститься там, как когда-то любимая невестка. Не избавило. Максим, хоть и неохотно, но согласился работать вместе с женой. Вместе можно было что-то заработать и продержаться, потому что все-таки верилось, что та ночь не бесконечна, должен когда-то наступить и рассвет.

Они и правда перешли на чуть иной уровень — оформили предпринимательство и работали уже не на чужого дядю, а на себя; сами закупали товар у производителя, сами и продавали, пытаясь как-то раскрутиться, подняться, управиться с ценами, которые все ползли вверх. Не то чтобы Максим был в восторге от этого семейного бизнеса, но — жена сказала, он и согласился. Отдав управление кораблем семьи Светлане, он подчинялся, разводя руками — «А что тут сделаешь?».

У знакомого, который распродавал имущество, отправляясь жить за границу, они купили битую «копейку». Максим посетовал, что, мол, люди едут к новой жизни, а они… Но Светлана цыкнула на него, отрубив, что те люди везут с собой востребованные мозги физика-атомщика, которые там будут неплохо продавать, а дармоедов никуда не приглашают. Максим вздохнул, пошел на курсы, сдал на права, и четыре стареньких колеса немного облегчили жизнь семьи. Однако все базарные трудности никуда не делись, и супруги, просыпаясь круглый год в пять утра, тянули свое ярмо, как тысячи и тысячи соплеменников.


При такой жизни, между базаром и ребенком в другом городе, Светлане было не до домашнего уюта и здоровья. Однокомнатная квартира в стареньком доме была скорее ночлежкой, где они засыпали, перехватив чего-нибудь на ужин и согревшись в душе, и не было ни сил, ни времени, ни желания делать какие-то ремонты, что-то улучшать, да и не для кого было — Леся уже пошла в школу у бабушки и вроде была довольна такой жизнью, хотя и просила время от времени привезти для компании братика или сестричку.

Допросилась. В своих хлопотах и с мелкими, но запущенными проблемами с женским здоровьем Светлана не сразу и определила, что беременна. Эта новость от врача «скорой», которую пришлось вызвать однажды из-за боли в желудке, была как гром среди ясного неба. Доктор уехал дальше на вызовы, уколов какой-то медикамент, а супруги остались, ошарашенные новостью и настойчивой рекомендацией посетить гинеколога и стать наконец на учет.

В женской консультации срок признали слишком большим для прерывания беременности. И Светлана, и Максим понимали, что, если она сядет дома, он один не справится с заработками, даже если наймет продавца, потому что двигателем и пробивной силой все-таки была жена. Прикидывая новые нагрузки на кошелек с появлением новорожденного, оба вздыхали и думали, как оно будет дальше. Не отдавать же и этого ребенка бабушке с первых дней жизни!

Светлана не удержалась и одним осенним днем обсудила новость с подругой, которая уже не первый год торговала рядом. Та была женщиной одинокой, простой, непобедимой в противостоянии всевозможным жизненным испытаниям и при этом набожной. Когда-то приехав из Западной Украины, она вцепилась в Киев намертво и не думала отступать, потому что отступать, собственно, было некуда.

— Не выдумывай! — сказала соседка. — Бог дает — значит, знает зачем! Не тебе решать, жить ли твоему ребенку! Сходи в церковь, помолись, постой, подумай, закажи Сорокоуст за здравие близких и родных и себя тоже впиши в список, тебе не помешает.

— А как же мы жить будем? Ты ж знаешь Максима, он уже весь растерянный, а дальше что будет?

— Будет то, что должно быть! Выше человеческих сил Господь испытаний не посылает! — отрубила соседка. — Радовалась бы, что ты еще можешь, что ты настоящая женщина. А я по молодости… Да что теперь… — Она махнула рукой, отвернулась и начала перекладывать товар в глубине контейнера.

Светлана прислушалась. Сходила в церковь, постояла, зажгла свечки, заказала службу. Она не умела молиться как следует, просто стояла перед иконой Божьей Матери и шепотом просила у нее совета, поддержки, силы и здоровья все выдержать. Говорила как со старшей подругой. Потому что, как выяснилось, при такой жизни близких подруг у Светланы не было. Почему-то теперь еще чаще вспоминалась ей студентка Ириша, с которой познакомились в больнице, когда рожала Лесю. Это было нелегкое время ее развода с Максимом. Соседка по палате как-то без лишних вопросов поняла ее душевное состояние, сочувствовала и по-детски желала, чтобы все наладилось. Светлана даже звонила ей несколько раз ко дню рождения их детей, но встретиться так и не решилась — нечем было хвастаться, стыдилась своего теперешнего базарного вида, такой жизни, а еще того, что, склеив когда-то разбитую чашку своей семьи, не чувствовала себя счастливой. Потому и не хотела этих откровений при встрече. А потом номер телефона Ирины, записанный на обертке от печенья, где-то потерялся.


После похода в церковь Светлана как-то успокоилась, приняла мысль о новом ребенке, сказала мужу, что раз так вышло, то так тому и быть. И Максим в очередной раз принял решение жены за директиву. Они работали даже активнее, чем раньше, чтобы создать «резерв» на время, когда Светлана еще не сможет вернуться к работе. То, что она усядется дома надолго, даже не планировалось.

Но одним зимним днем, под конец торговли, когда они уже собирались домой, тянущая боль в пояснице, донимавшая Светлану в течение дня, усилилась, перебралась в низ живота, открылось кровотечение, и «скорая», которую бегом вызвала соседка, побежав к администрации рынка, отвезла Светлану в больницу. Вторая ее доченька родилась, не дождавшись трех месяцев до запланированного срока выхода в мир, и через час умерла.

Было ли то решением их проблемы, как прокормить увеличившуюся семью, или ребенок не захотел прийти в семью, где его не слишком ждали, или миссия у той крошки была вообще иной — изменить своей короткой жизнью жизнь матери, — кто знает. Но на базар Светлана больше не вернулась.

Отсидевшись месяц у матери, наревевшись и выспавшись, как давно не спала, наговорившись наконец со своей школьницей и матерью, которых она видела последние годы мимоходом да бегом, Светлана вернулась домой, где ее встретил муж с тревогой в глазах и немым вопросом об их будущем. Она решила сохранить семью, но больше не имела намерения бросать себя на амбразуру. Хватит. В жизни есть разные пути. Ночь отступала.

Светлана вынесла в мусорный бак рейтузы и старую вязаную шапку, сделала маникюр, стрижку, выкрасила волосы в медный цвет, как давно собиралась, потому что надо было же что-то менять, а женщины обычно начинают с себя. За три дня она нашла себе новую работу — кассиром в небольшом отделении заметного банка, достала отложенный денежный резерв, купила приличную одежду, обувь, сумку, духи, косметику и вышла на работу. Еще через месяц она поступила в институт на факультет банковского дела, чтобы получить второе высшее образование.

Пролетело больше десяти лет, и вот она стояла в комнате дочери, едва освещенной монитором, гладила Лесю по распущенным волосам и удивлялась, как быстро пронеслось время.


— Леся, а я уже сегодня впритык занялась путевками. Ты и правда не обидишься, что мы с отцом поедем вдвоем?

— Мам, ну ты смешная! Да езжайте! Я ж и сама вам советовала после того, как мы с Гайкой там отдохнули. Правда, зимой лучше — на контрастах. Тут снег, зима, холод, полная жопа, а там море, солнце, розы…

— Леся, фильтруй базар! — изобразила строгость мама.

— Ой, мам, «жопа» — это не матерное, а анатомическое! Художники, которые рисуют обнаженную натуру, это как врачи, их это слово нисколько не шокирует. Тем более что это было сказано образно! — Засмеявшись, Леся еще крепче прижалась к матери.

— Ой, эти мне художники! — тоже засмеялась Светлана. — Так я хотела сказать, что выбрала первые две недели мая, чтобы из банка надолго не исчезать, прихватим праздники. Хургада, первая линия, отель четыре звезды, полный пансион. Как считаешь?

— Думаю — классно. Хоть отключишься от работы и расслабишься. А полный пансион — это круто. Объедитесь, обопьетесь! У нас было «завтрак-ужин» и три звезды, но разве это главное, когда ты среди зимы в Египте?! Езжайте, конечно! Я только рада за вас! Прямо путешествие молодоженов! Это ж вы впервые без меня? — спросила дочка. — И как вы справитесь? Надо купальник купить, парео, шляпу, очки… На выходных — шопинг!

— Надеюсь на твой вкус и поддержку! С отцом ходить по магазинам — печаль одна. Он только и может, что пожимать плечами в ответ на мои вопросы и пакеты носить. — Светлана снова засмеялась и еще раз чмокнула дочку в макушку. — Ну, работай, работай, а то снова просидишь полночи.


Мама вышла из комнаты, и Леся еще какое-то время слышала, как она в кухне эмоционально обсуждала с отцом предстоящую поездку, а потом все стихло. Леся больше всего любила тихие ночные часы за компьютером или книгами, когда весь дом спит, а она занимается своим. Днем ей тоже никто не мешал, но такая уж она, наверное, была сова.

* * *

@@@

Ау! Николя! Ты там еще не спишь?

А я тут поковырялась в фактах эпохи Возрождения, приобщилась к прекрасному, потом обсудила с мамой их с отцом планы на отпуск (едут в Египет), а теперь решила и тебя поискать. ☺

А еще мне не дает покоя вопрос: что там у тебя за секрет от меня, а?

Вот не хотел бы рассказывать, так и молчал бы. А уж если сказал «А», то говори «Б»!

@@@

И чего бы я кричал среди ночи?!

Ты лучше расскажи, что придумала посоветовать своей заказчице на капот? Завтра уже настало. Леся, а если она ночь переспит и вернется опять с желанием гламурчика или пантерчика? Будете рисовать, что закажут? «За ваши деньги — любой каприз?» ☺

@@@

Не знаю. Не хотелось бы насиловать себя. Это вредит делу, когда с неохотой. Надо бы лучше ее узнать, что за птица. А когда уже человека почувствовал, то варианты будут и все выйдет органичнее.

Хотя, мне кажется, я ее не впервые вижу. Такое впечатление. Или похожа на кого-то из знакомых? У меня глаза художника, я ими будто фотографирую. Что с отцом они похожи — это сразу было видно. Но почему-то мне кажется, что я ее не мимоходом видела. И крутится в голове, и мой встроенный в голову комп перебирает файлы и папки, роется в воспоминаниях, но пока зря.

Так! Ты мне зубы не заговаривай! Ты про секрет давай! Или сюрприз? Уже не помню, как ты там обмолвился. Итак, слушаю…

@@@

Вот видишь, какая у тебя память! И блондинку где-то когда-то видела, и секрет пытаешься выдавить из меня до срока… ☺

Ну ладно. Я и сам не удержусь, хотя и не хотел заранее. Новость у нас. Слушай.

Мы с мамой скоро будем в Киеве!!!

@@@

Вот это да!

Вот так сюрприз… Ничего себе! Наверное, об этом я меньше всего могла подумать! ☺

Ну, ты и секретчик!!!

А когда? Как? Надолго? Вот уж, господи… как-то я это… разволновалась вся. ☺

@@@

Девушка, да не заводитесь вы так! (хоть мне и приятно, конечно)

По правде говоря, я хотел выдурить у тебя телефончик и позвонить тебе уже из Киева. Но подумал — мало ли чего? А может, я не вовремя, а может, у тебя дела или поклонники расписаны в органайзере на месяц вперед? Мама говорит — незваный гость хуже татарина! ☺ Хотя я тут за пятнадцать лет ни разу не видел, чтобы кто-то пришел в гости без приглашения. А мама говорила, что в Киеве все проще. Славяне другие. Я только второй раз еду на родину, так уж получается. А из первого визита мало чего помню. Будешь гидом?

Стой! Я ж не сказал, почему мы едем. Моя мама рисует картины по шелку, батик называется. Из хобби это переросло в профессиональное занятие. И работы ее имеют успех. Жан-Поль, отчим, очень ею гордится, он помог ей выучиться и даже открыть небольшой салон. Совсем маленький магазинчик, но есть клиенты и заказчики. А я ей на юбилей сделал персональный сайт в Интернете, теперь там выкладываю снимки ее работ. Именно в Интернете ее и нашли одни киевляне и заинтересовались. Потом приезжали к нам специалисты и отобрали почему-то то, что маме кажется нетоварным. Не шарфы или косынки, а картины, триптихи, что-то такое странное, грустное. Мама рисует это не для продажи, а так, когда душа просит. А эти люди очень хвалили и разглядели там «родную душу». А вот недавно предложили организовать персональную выставку. Мама разволновалась, растерялась, а отчим сказал, что она, конечно, достойна выставляться на родине и что надо ехать. И мне опять показать родной город, раз уж такой случай.

Вот такой секрет-сюрприз, Леся. ☺

* * *

Маша вернулась домой на метро, прошла два квартала пешком, размышляя о том, что именно она хотела бы иметь на капоте, отличного от всех остальных, как визитку. В голову лезла одна банальность, которую девушка после встречи с художниками отбрасывала. Ведь это не делается каждую неделю, рисунок на авто — это надолго, да и недешево, хотя платить будет отец. Но если уж оставаться не несколько недель без машины и вводить родителя в расходы, то результат должен быть по душе и чтобы впечатлял тех, кто его увидит. В городе ей все чаще встречались разрисованные машины, но не каждая поражала вкусом и эксклюзивностью идеи.

Так, размышляя, она дошла до дома, где жила с подружкой по институту Софийкой. Возле подъезда стояла черная машина Софийкиного бойфренда Грина — БМВ начала восьмидесятых, на бока которой будто из-под колес вырывалось нарисованное пламя. Пообщавшись с ним, Маша загорелась идеей разрисовать и свою, а тут и отец обмолвился о новом специалисте. Но первое желание иметь что-то экстравагантное на капоте уже покачнулось. И правда, кто знает, долго ли ей еще захочется поддерживать имидж легкомысленной блондинки? Года идут, есть друзья-тусовщики, а есть рабочие контакты, клиенты, да и те же самые иностранцы, перед которыми не хотелось бы выглядеть несерьезно. Может, вовсе отказаться от этой идеи и сберечь пристойный вид машины? Не придется «отрабатывать» отцову щедрость, демонстрируя любовь и благодарность поцелуями, улыбками, подтверждением его всемогущества, доброты и безотказности. Пусть отец верит, что он «лучший», ведь он наивно считает, что хороший отец тот, кто покупает детям в подарок хорошие вещи. А то, что взорвал собственную семью, которая разлетелась на щепки, выбросил их с матерью и братом за борт, как балласт, — это уже не обсуждается, это «бывает, случается»… Вот откажись, и не надо «прогибаться» лишний раз, живи, как жила, и не надо расставаться с машиной. Маша уже соскучилась по своей подружке и опять ощутила неудобства передвижения в городском транспорте, где чуть не простилась сегодня со своей мобилкой, потому что отвыкла «бдить».

«Может, с Грином еще раз посоветоваться? Правда, он склонен к «понтам» и всяким мажорским аксессуарам, опять какую-то фигню предложит, да и будет вести себя как старший брат, — размышляла Маша, поднимаясь по лестнице. — Нет. Вообще буду молчать. Завтра опять встречусь с художниками, а вдруг Леся за сутки отыщет в своем творческом воображении какой-то эксклюзив? Надо будет спросить, где мы могли с ней пересекаться. Или она мне просто кого-то напоминает?»


Дверь была не закрыта, а из кухни доносились веселые молодые голоса — Грин приехал не один. Уставшая за день Маша скрипнула зубами, увидев на вешалке кожаную куртку приятеля Грина, Казбека, который давно выписывал вокруг нее круги и никак не мог понять, почему она относится к нему спокойно и просто дружески, когда от остальных девчонок нет отбоя. Грин когда-то был так назван не в честь литературного родителя мечтательницы Ассоль, а потому, что фамилия его была Зеленцов, что мигом было переведено на «всем родной» английский. А вот Казбек и правда походил на кавказца, хотя по паспорту был Трипольским. Говорил, что бабушка его была грузинкой. Он старательно поддерживал свой имидж, хотя, наверное, именно из-за этой изюминки его любили останавливать менты. Не сказать, чтобы он был несимпатичен Маше, скорее, такой тип парней был ей интересен, но она отгораживалась от этого слишком самоуверенного поведения и не хотела стать очередным трофеем Казбека.

— О! Машуля пришла! Пиво будешь? Софийка приготовила рис с кальмарами, мы для тебя порцийку придержали, — радостно сообщил Грин, когда девушка появилась на пороге кухни, а Казбек молчал с блаженной улыбкой нахала, который явился без приглашения, наелся и ждет еще десерта в виде приятного общения.

— Маша, садись ужинать, — пригласила Софийка, делая виноватые гримасы и кося глаз на Казбека.

— Поставьте в холодильник! — устало ответила Маша, хотя после обеда с Павликом у мамы прошло уже много времени. — У меня голова раскалывается, я пойду посплю. А вы тут прикрутите звук, — добавила она строго.

— Вах! Машунь, а может, тебе сказочку рассказать перед сном, спинку почесать? — проурчал Казбек.

— Купи себе кота и его чеши! — фыркнула Маша и направилась в свою комнату.

— Я котов не люблю! Я люблю кошек! Особенно пантер с характером и когтями! — крикнул ей вслед Казбек.

После этой реплики Маша точно осознала, что кошек на машине заказывать не будет.

— Козел. Горный, — выдохнула она, уже прикрыв за собой дверь.

* * *

На следующий день трое молодых людей опять встречались в гараже СТО на окончательном совещании. Маша добиралась городским транспортом и думала, что никогда не умела рассчитать время проезда, правда, уже и за рулем не угадаешь, когда доберешься от пункта «А» до пункта «Б», — кажется, автомобили захватили город и вытесняют из него людей, как когда-то люди отвоевывали территорию под город у живой природы. Небо хмурилось, где-то вверху грохотало, вот-вот готов был хлынуть весенний дождь.

Сервантес опять заметно волновался, Леся понимала, что приятелю очень нравилась Маша, но он абсолютно не имел опыта общения с подобными барышнями, и, кроме того, за сутки художники не придумали ничего конкретного, что можно предложить для нового имиджа темно-синей «субару». Вчера часа два Сервантес показывал Лесе, как работать с аэрографом, а она с охотой и очень старательно усваивала теорию, подкрепляя практическими попытками нарисовать что-то на старом побитом крыле машины, найденном в глубине гаража.

Для такой работы нужна воля, терпение и твердая, без дрожи, рука. Указательный палец, который нажимает маленькую гашетку на аэрографе, будто курок пистолета, должен сработать не слишком резко, но и не слабо. Чуть дрогнет палец — и инструмент плюнет на металл кляксу краски вместо нужного легкого пшика, от которого должно выйти более или менее плотное облачко с размытым краем. А брак в такой работе допустить нельзя — переделывать придется весь сектор — или дверь, или капот, или крышу…

Леся старалась, закусывала губу, прищуривалась, прицеливаясь, хмурила брови, ойкала, когда выходило не то, что хотелось. Сервантес посмеивался над ней и, вспоминая свое ученичество, говорил:

— Вот теперь ты понимаешь, почему я не пью ничего крепче пива и берегу нервы?

— Угу, — отвечала Леся, не отрываясь от «прописей».

Но через два часа она уже заскучала просто тренировать палец и определять расстояние от носика аэрографа до металла в соответствии от силы струи краски. Пока Сервантес ходил за сигаретами, она подготовила сюрприз — согласно выстроенной в голове схеме выполнения пошагового рисунка (владела и фотошопом) нарисовала десятка полтора капель. Они действительно выглядели объемно на фоне собственной тени, да еще и с бликом! Замурзанная, но гордая ученица гордо презентовала своему мэтру первый собственный шедевр аэрографии:

— Вот!

И Сервантес похвалил ее за сообразительность и старательность, но попросил не гнать лошадей, потому что для начала надо набить руку и разобраться в технологии. Но оба были довольны — первый день уже дал результат.


Пошел дождь, а Маши все не было. Сервантес достал все необходимое для подготовительных работ — ведь прежде чем наносить рисунок, надо идеально выровнять поверхность, загрунтовать, отшлифовать где нужно, нанести фоновую краску. И даже если они до сих пор не определились с рисунком, подготовительный этап никто не отменял.

Маша зашла в двери гаража под черным зонтом, промокшая насквозь.

— Вот так попала! — сказала девушка, и нельзя было понять, возмущается она или извиняется.

— А зонт у тебя дырявый, что ли? Чего ж ты такая мокрая? — сочувственно спросил Сервантес.

— Да нет! — Маша помотала головой, и капли разлетелись во все стороны с ее белых волос. — Зонт мне только что отец дал, чтоб я добежала от офиса до вас, а перед этим я шлепала по лужам от метро.

Леся выхватила из торбы цифровик и дважды щелкнула мокрую Машу — с поднятым, а затем с опущенным зонтом — и на ее удивленный взгляд сказала:

— Ты сейчас такая интересная, как из фильма «Шербурские зонтики»! — На что Маша отреагировала сдержанно-позитивно, а Леся сочувственно предложила: — Тут есть чайник, заварка, давай поставлю, согреешься.

— Неплохо бы, — ответила Маша, усаживаясь за руль своей машины.

Леся с Сервантесом переглянулись, но ехать хозяйка никуда не собиралась. Она включила приемник, вытянула из сумки приличного размера косметичку, повернула к себе зеркало заднего вида и начала вытирать под глазами потекшую тушь.

Леся включила электрочайник и достала из своей торбы купленный по дороге рулет с вишневым джемом. Сервантес возился с инструментами, проверял аэрограф после вчерашних Лесиных прописей и мечтал оттянуть тот миг, когда Маша спросит, какие есть предложения по рисунку. Он готов был нарисовать по ее просьбе и черта с рогами, лишь бы угодить, но Леся была права, покритиковав Машины идеи.

«Конечно, нарисовать можно что угодно. Но это же не картина, которую, в конце концов, можно забросить на антресоли. Автомобиль — вещь утилитарная и имиджевая. И зачем вкладывать столько сил и времени в то, что может потом повредить имиджу любимой девушки?» — подумал Сервантес и вдруг поймал себя на последних словах. Щеки парня вспыхнули, будто кто-то мог его подслушать. Но девушки уже колдовали вдвоем возле чайника и ничего не заметили.

— Маша, можно тебе предложить мою куртку, пока твоя немного просохнет? — спросил он, набравшись храбрости.

Маша зыркнула на Лесю, та сдержала смех и моргнула, показывая, что грех не согласиться. И эффектная блондинка с восстановленным безупречным макияжем царским кивком разрешила.

Тут Леся чихнула в кулак, а может, то был хитро замаскированный смешок.

Маша грациозно, как на подиуме, а не в гараже, сняла свою мокрую ветровку и протянула Сервантесу. Тот на миг завис, будто компьютер, перед которым одновременно поставили слишком много задач, ведь он как раз держал двумя руками свою куртку и хотел накинуть ее на плечи девушке.

Тут Леся «чихнула» еще раз, а Маша, протянув Сервантесу свою куртку правой рукой, левой взяла сухую. Парень опять вспыхнул, чего Леся за ним никогда раньше не замечала, развернулся и пошел по гаражу искать, где бы развесить промокшую одежду заказчика. За его спиной девушки «чихали» по очереди.

Над эмалированными чашками уже поднимался пар, Маша достала из сумочки конфеты и положила их на покрытый клетчатой клеенкой стол, а Леся сняла обертку с рулета.

— А нож у кого-нибудь есть? — спросила Маша.

— А как же! У художников всегда есть нож! Они имеют дело с карандашами, а те ломаются или тупятся, — ответила Леся, порылась в торбе и достала из нее красный швейцарский раскладной ножик с белым крестиком на корпусе. Она открыла лезвие и начала ловко нарезать рулет левой рукой.

Маша округлила глаза и замерла.

— Оп-па! Так это ты?! — потрясенно произнесла она. — А я со вчерашнего дня думаю — ну откуда я тебя знаю?!

Леся оторвалась от рулета и посмотрела Маше в глаза, прокручивая в голове все возможные комбинации, ведь она и сама уже хотела спросить у девушки, не встречались ли они раньше.

— Ну? Говори уже! — с нетерпением сказала Леся.

— А кто всю ночь пилил этим махоньким ножиком, да еще левой рукой, хлеб и колбасу и делал бутеры бойцам помаранчевого Майдана?!!

Леся хлопнула себя правой ладонью по лбу.

— Блин! Точно! Точно! В Октябрьском дворце!!! Но… Маша, да ты ж тогда была не блондинка!!!

— Ага! — заржала Маша так, как блондинкам не пристало по статусу, и по-пацански ткнула Лесю кулаком в плечо. — У меня тогда было каштановое каре!

— И оранжевый шарф! — засмеялась Леся. — Вот как ты меня надурила! А я ж вижу — ну что-то такое… из прежней жизни…

Сервантес, повесив Машину куртку на радиатор, стоял и смотрел на девушек. И обе в этот миг казались ему такими похожими, простыми и родными.

— Сервант! Ты даже не представляешь! Мы ж там всю ночь…

— Кстати, а почему я не помню тебя? — нахмурив брови, спросила его Маша. — Ты что, был в оппозиционном лагере?

Сервантес смутился, а Леся ответила за него:

— Нет. Все было еще печальнее: его именно тогда скрутил аппендицит и мы бегали то на Майдан, то к нему в больницу — носили передачи и рассказывали новости, а еще дурили его маму, которая звонила, вся в волнениях, из Николаева.

— Леся, а как же мы друг друга не узнали?

— Да вот… Уставшие очень были, да и народу ж ого-го перед глазами тогда прошло — кто погреться заходил с Майдана и поесть, кто поспать, а кто еду приносил.

— Да-да! Помнишь, деревянный парапет гардероба был весь уставлен разными продуктами, которые киевляне приносили подкормить приезжих.

— Ага. А люди плотно лежали и спали одетыми на полу на подстилках, матрацах, карематах посреди Октябрьского дворца, окруженные элегантными фигурными стульями и диванчиками, обитыми бордовым бархатом.

— Да-а-а, полумрак, бархатные шторы, колонны, белая лепнина — и люди, спящие на полу, а кто поспал — осторожно переступает через лежащих и идет к выходу или поесть. Такое только в кино теперь можно увидеть. Сейчас все это вообще вспоминается как нереальное, — вздохнула Леся, а Маша пожала плечами и развела руками.

— Так народ часто не поднимается. Накипело, — вздохнул Сервантес.

Девушки переглянулись и снова прыснули со смеху.

— А вы вообще, юноша, — опять строго произнесла Маша, — напишите объяснительную и приложите выписку из истории болезни, почему это, когда хрупкие девушки кормили повстанцев, вы ели больничную кашу!

Но стекло между Сервантесом и неприступной капризной клиенткой уже с треском разлетелось, и парень улыбался от уха до уха, осознав, что заказчица — блондинка не натуральная.

— Да какая уже сегодня разница, кто и где был? Жизнь продолжается, кто-то снова перетягивает канаты, а мы разрисовываем тачки, — ответил Сервантес миролюбиво и прикусил язык, потому что сам вдруг вывел Машу на вопрос о вариантах росписи.

Девушка подняла брови и сказала:

— Кстати…

Сервантес разглядывал потолок и просил силы небесные, чтобы заказчица сейчас предложила что-то конкретное, например дельфинчиков на волнах, или ромашки, или божьих коровок по бокам машины. Но ситуацию неожиданно спасла Леся.

— Маша, скажи, раз уж мы не чужие люди, у тебя есть дух авантюризма?

— То есть? — удивленно спросила девушка.

— Ну, например, сыграть «на доверие»?

— Это как? — насторожилась Маша.

— Мы с Сервантом и друзьями когда-то проходили тренинг «Команда», так там было такое упражнение: надо было залезть на стол, завязать себе глаза, стать спиной к краю стола и…

— И?.. — изумленно протянула Маша, и брови ее снова поползли вверх, а глаза стали почти круглыми.

— И упасть со стола спиной вперед… на руки людей из твоей команды.

— Фух. Ну, хоть не просто башкой об пол! И что? Ты тоже такое делала?

— А то!

— И поймали? — опять захохотала Маша.

— Да вроде. — Леся пожала плечами.

— И Сервант падал? — Маша недоверчиво посмотрела на худого высокого парня, будто представляя, как он столбом сваливается на друзей.

Сервантес вместо ответа кивнул, но еще не понял, куда клонит Леся.

— Ну, вы экстремалы! Еще и с завязанными глазами! — удивлялась Маша. — А ты это к чему все говоришь?

— Да вот думаю, готова ли ты выполнить такой шаг «на доверие»?

— То есть?

— Ну, дать нам полную свободу действий с твоей машиной и не вмешиваться, ничего не спрашивать, ожидая отмашки, когда уже приходить за результатом.

Сервантес чуть не завыл.

«Что она себе позволяет?! Взял ее учеником-помощником, а она тут правила игры устанавливает! Еще и с кем! С дочкой самого шефа СТО! Теперь вся ответственность ляжет на мастеров, а на кону неслабые бабки. И ни единой готовой концепции. А будет Маша или отец недовольны — то хоть беги с такого места… Ну, Лей! Хоть и давно мы знакомы, но таких сюрпризов не надо бы», — пронеслось в голове парня.

Маша на миг задумалась, вспомнив вчерашний разговор об имидже машины и банальности ее собственных предложений, которые Леся не восприняла, и махнула рукой:

— Ну… доверяю!

* * *

Ирина вернулась на работу к Степану Лозовому почти через четыре года после ухода в декретный отпуск. Многое изменилось — и обороты компании, и круг поставщиков зеленой продукции и сопутствующих товаров; у фирмы уже была сеть своих магазинов по городу и постоянные покупатели. Времена изменились, стало больше обеспеченных людей, активнее шло загородное строительство, и Степан сменил тактику, сделав упор не на продажу комнатных растений, а на декоративные, вечнозеленые и экзотические растения для открытого грунта. Спрос все возрастал. Шеф даже планировал основать отдел ландшафтного дизайна, где уже свои специалисты будут работать с солидными заказчиками, озеленяя их сотки и гектары, разумеется, его же продукцией.

Но перемены коснулись не только производства, поменялся также и штат. Прежних, еще кооперативных, работников осталось совсем мало. Степан снова взял Ирину на работу без лишних вопросов, потому что неожиданная новость о развале ее семьи, когда в ней как раз только все наладилось, да еще и сына родили, ясное дело, дошла до бывшего ее коллектива.

Ирина заняла свое место в офисе — худая, строгая, с неживыми глазами и без малейшей улыбки в течение рабочего дня. Крепко сжатые губы с затаенным в уголках выражением всеобъемлющего скепсиса, и в прищуре глаз такое же недоверие. Прежней открытости и легкого заразного смеха как не бывало. Она пришла работать. Выполнять свои обязанности согласно штатному расписанию с получением соответствующей заработной платы. Новые сотрудники пожимали плечами, считая ее «синим чулком», прежние разводили руками и сочувственно шептались: «Вот как по бабе жизнь проехала, теперь вместо отдыхать — впрягайся и тяни все сначала».

Иринино собственное видение жизни тоже изменилось. Иногда ей хотелось уйти подальше от людей, не сидеть в офисе и не быть вынужденной контактировать со старыми или новыми сотрудниками, а лучше бы работать с дивными растениями, которые Степан оптом закупал за границей. Она выкраивала минутку и уходила в теплицы, вдыхала влажный запах земли, торфа, цветов и чувствовала себя тут безопаснее, чем среди людей, которые были слишком неоднозначными и непредсказуемыми.

Казалось, жизнь заставила Ирину выучить еще один иностранный язык, пройдя короткий, но эффективный курс. Теперь она видела и понимала то, о чем раньше и не догадывалась, чего не замечала или не хотела замечать, и в результате с отвращением осознала, что движущей силой бытия есть не что иное, как основной инстинкт. Проявления общения между полами на новом для нее языке женщина видела везде, хоть и не желала этого. Ей вспомнилась старая детская сказка о Златовласке, в которой повар Иржик попробовал волшебной рыбы, приготовленной для короля, и вдруг начал понимать язык животных и птиц. Эта новая способность удивляла Ирину не меньше, чем того сказочного героя, но если ему помогала, то Ирину только раздражала, подтверждая ее вывод, что все мужики — кобели, а хитрые и ловкие самки умеют этим удачно пользоваться.

Может, и была какая-то послеродовая патология ее психики, но «это» она могла распознать во всех. И даже в откровенном разговоре со Степаном при закрытых дверях его кабинета ей показалось, что шеф не столько сочувствовал ей, сколько завидовал Антону, который смог вырваться из старой надоевшей жизни на новую орбиту. Степан издавна был для нее образцом и семьянина, и предпринимателя, но теперь его образ растаял и деформировался, как оставленное на солнце мороженое. Конечно, припомнился их разговор после давней вечеринки на Восьмое марта и его рассказ о первой поездке за рубеж, в Париж, и об отельных французских конфетках для дочки, которые стали отправным моментом в его желании вырвать семью из трудных времен. Семью…

Ирина заметила, как иногда Степан замирает на месте, чтобы прочесть SMS’ку с мобильного, и, улыбаясь, отсылает ответ (то же делал ее муж, но она не обращала на это внимания). Не раз замечала она странное, нетипично-романтичное выражение лица шефа, которое наплывало как воспоминание или мечта. Но самым странным было то, что редкий день он не срывался на своей машине из офиса без четверти два, бросив все дела, чтобы вернуться после трех, обычно в настроении, и снова взяться за работу. А когда однажды в офис заехала его жена, Ирина, увидев ее, уже не сомневалась, что семью шефа трясет тот самый вирус, который уничтожил ее собственную.

«Все — кобели. Без исключения», — констатировала Ирина, углубилась в бумаги и решила больше не искать у Степана поддержки и понимания и не обговаривать с ним личные вопросы. И снова захлопнула створки своей раковины.


Шло время, а оно, как известно, лечит. Особенно когда нет возможности расслабляться. Потому что женщина просто не имеет на это права. Потому что она — мать. В своей каждодневной борьбе за новое выживание Ирина свыклась с тем фактом, что Маша уже не вернется домой. Хотя сначала это ей казалось вероятным. Думала — отец съедет, устроит свою новую жизнь, исчезнет этот раздражитель, и они сойдутся опять вместе и будут как-то жить дальше. Но Маша была тверда в своем желании отделиться. Если бы не при таких обстоятельствах, можно бы считать это эволюционно-естественным — дети взрослеют, но поступок дочери походил на предательство в трудную минуту, когда так нужна была помощь и поддержка. Однако Ирина стерпела, уговаривая себя, что дети не должны быть заложниками родительских страданий.

Павлик подрастал не по годам серьезным, не задавал матери наивных детских вопросов, почему отец живет не с ними. Было похоже, что Маша объяснила ему раз и навсегда, что бывают семьи как семьи, а бывают, как у них, и велела к маме с вопросами не цепляться. Антон иногда подъезжал на машине к их дому, вез сына куда-то кататься на пони или на аттракционы, потом кормил в каком-то кафе или «Макдоналдсе» и отвозил обратно к маме. Ирина ругала Павлика за «Макдоналдс», потому что после того, как папа поиграет с ребенком в «родительский день», ей приходится разгребать будни с поносом или простудой. А еще сжималось сердце, когда Павлик в восторге от катания на лошадях рассказывал подробности и выкрикивал: «Ты бы, мамочка, только видела, какие они прехорошенькие! А какие ушки, какие глаза красивые и огромные!» Она понимала детское восхищение и не могла лишить сына таких впечатлений, как и общения с родным отцом, но давила обида — поиграл с ребенком, как с котенком, посюсюкал, подкинул домой — и опять в свою новую сытую, комфортную и сексуально наполненную жизнь.


Однажды, когда Ирина заболела, Антон появился неожиданно с пакетом фруктов и баночкой импортных витаминов. Третий день болея гриппом, Ирина старалась держаться подальше от Павлика, которого не водила в эти дни в садик, а велела ему играть в другой комнате и смотреть телевизор. Маша сдавала сессию и не могла помочь, да и неловко было просить, справлялись как могли.

И вот, свежий и краснощекий, как Санта-Клаус, с фруктами заходит в двери Антон, видит Ирину в халате поверх ночной рубашки, вымотанную болезнью, сочувствует и спрашивает, может, чего нужно, потом раздевается и идет в кухню «почистить мандаринов». Сын, подпрыгивая, отправляется следом, а Ирина опять ложится в постель, не в силах поддерживать светскую беседу и даже спросить, какого черта… и кто просил.

Выпив с Павликом чая и растолковав ему правила безопасности при контакте с больными, Антон заходит в полутемную комнату Ирины, когда-то их спальню, замирает на пороге, смотрит вокруг, будто вспоминая старое кино, и его взгляд останавливается на фотографии на стене, где Маша держится за ручку коляски с новорожденным Павликом, видит, что это единственное фото из многих семейных, которые висели здесь, на этих самых обоях над рабочим столом, и опять смотрит на бывшую жену, свернувшуюся под одеялом на диване.

— Что-то ты совсем сдала, Ира. Знаешь, ты не сердись, но я скажу, — Антон выдерживает паузу, — тебе, Ира, надо заниматься сексом. Это тонизирует. Гормоны, то, се… А в твоем возрасте, — он запнулся, — в нашем возрасте это просто необходимо как лекарство.

Ирина смотрит на него сквозь температуру и думает, что, наверное, бредит. Но Антон, не поняв реакции бывшей жены, продолжает:

— Ты не обижайся, я ж тебе добра желаю.

Ирина приподнимается, опершись на локоть, еще раз вглядывается в лицо Антона и, поняв, что это не бред, шипит:

— Пошшшел ты! И запомни — это был последний раз, когда ты переступил порог моей квартиры! Вон!

— Ну, зря ты так реагируешь, Ир, я ж хотел как лучше.

— Вон!


Павлик закрыл за отцом двери и заглянул к матери, потому что услышал тихое всхлипывание.

— Мамочка, не плачь! Я тебя очень люблю, — сказал он, но всхлипывания превратились в рыдания, хоть и приглушенные подушкой.

— Иди, иди, сыночек, займись чем-то, все хорошо. Это я так… просто ослабла от болезни. Все хорошо, — всхлипывала и подвывала в подушку Ирина, не в силах мобилизоваться, как обычно, чтобы казаться уверенной и уравновешенной.

Павлик осторожно подошел ближе, еще ближе, хоть отец и велел держаться подальше, погладил мамину руку, сжимавшую угол подушки:

— Мамочка, не плачь. Ты у меня самая лучшая. А я вырасту и буду тебя ото всех защищать.

Ирина погладила маленькую мужскую руку, не поворачивая лицо к сыну, чтобы не заразить его гриппом и чтобы он не видел ее заплаканных глаз и распухшего носа.

— Я тоже тебя очень люблю, солнышко, — прошептала она.

А ночью, наверное, от температуры, ей снилось-бредилось, как она рожала Машу (а может, то был уже Павлик?), и какие-то монстры в серебристых костюмах пожарных приказывали ей сквозь свои шлемы: «Терпи! Тужься!» И она просыпалась в поту и не могла понять, кто она и где, а потом снова засыпала и видела то же самое, как страшный рекламный ролик.


Время шло, но с того дня, едва только заметив печаль в маминых глазах, Павлик брал ее за руку и говорил в поддержку:

— Мамочка, я очень тебя люблю. Ты у меня самая лучшая!

Слава Богу, все проходит, и все чаще эти слова говорил он уже не грустной, а улыбающейся матери. Правда, тогда брал не за руку, а обеими ладошками сжимал ее щеки, делал смешную гримасу и с искорками в глазах и радостью, что прошли печальные времена, повторял:

— Ты — самая лучшая!

* * *

@@@

Привет, Николя!

Как дела? Что нового?

Посмотрела сайт с мамиными работами. Ой, какая же красота! (Сайт тоже ничего ☺)

Мама у тебя художница, а ты до сих пор молчал! Это ж родная душа! Я тоже мечтала научиться батику, но все руки не доходили. Может, после посещения вашей выставки «проштырит», тогда возьмусь и за это. Хотя, дай боже, освоить аэрографию! Такая у меня натура — все мне интересно, как щенку. Говорят, что любознательность — признак молодости ☺ Но мне попадаются увлеченные люди разного возраста. Грустно, наверное, жить, когда ничего тебя не интересует… Сейчас вот появилась масса любителей нового вида спорта — «Кто заработает (или украдет) больше денег». Очень азартная игра! Участники думают, что завоеванные первые места решат все их проблемы. Но как бы наоборот не вышло. Но это не о нас. У меня другие хобби ☺ Конечно, денег еще не отменяли, и без них тоже грустно.

Твоя новость все крутится у меня в голове. Это же надо! Кто бы мог подумать, что мы, столкнувшись однажды ночью в Инете, когда-нибудь увидимся наяву? Даже стремно как-то ☺☺

Виртуальность — достаточно безопасное пространство где-то там за экраном, а реальная жизнь — не такая. Там люди надевают маски и играют роли… А может, наоборот — играют себя тут, в Инете. Такими, какими хотели бы быть наяву, если бы хватило смелости.

Николя, а где же вы жить будете в Киеве? И надолго сюда?

@@@

Салют-привет, мадемуазель-художница!

Ты умеешь в два абзаца вложить столько информации, размышлений и вопросов, что я перечитываю трижды, чтобы все осмыслить, а потом отреагировать ☺ Ты и в жизни такая? Я даже боюсь, что все время буду или переспрашивать тебя, или молчать, как дурак, стараясь в голове прокрутить ролик с твоей репликой еще раз и адекватно ответить. Это ж не текст на мониторе ☺ Вообще-то, я хорошо понимаю русский, но только когда читаю, перечитываю или когда мама со мной говорит медленно. А на скорости могу растеряться ☺ Это я тебя предупредил заранее, чтобы не пугалась. А еще есть слова, которых в словаре не найдешь, я примерно понимаю, в контексте, мне даже интересно, это живой молодежный язык, сленг, но боюсь, что могу употреблять их не к месту. Вот мне понравилось слово «проштырит», но я не берусь его перевести ни на один из знакомых мне литературных языков ☺

Так, что-то я тоже становлюсь разговорчивым ☺

Нас приглашала ночевать мамина подруга, моя крестная, мы у нее останавливались прошлый раз, но квартира у них небольшая, не хочется мешать, да и женская культурная организация, которая нас пригласила и устраивает выставку, предлагает оплатить наше проживание в каком-то неплохом отеле. Мама опять очень удивлялась, а потом согласилась. К крестной, конечно, заедем. Они у нас тоже были когда-то, но уже давно.

Что касается Инета, то это бездонная тема. Но я очень рад, что он есть. Иначе как бы мы встретились в этом мире?

Что-то снова меня на сантименты потянуло. И как это украинским девушкам удается так тревожить мужские души?

@@@

Интересно проболтался, мсье программист!

И многих украинских девушек ты уже охмурил комплиментами с целью прохождения языковой практики на чужбине?

@@@

!!! Леся! Ле-сяяяя! Ну, ты и сказала… ☹

Не придирайся к словам! Это я так хотел сделать завуалированный комплимент, а ты… ☹

Думаешь, мне легко еще и за подтекстами следить?

Давай лучше расскажи, что нового в институте? Или ты его уже совсем забросила со своей аэрографией?

Не сердись! Цем в носик!

* * *

— Ириша, ну как твои дела, кумочка? Как Павлик? У Машули что нового? — расспрашивала по телефону кума Наталья из Франции, потому что хоть и был в доме Интернет, да разве можно сравнить те буквочки с живым человеческим голосом?

— Да все слава Богу, Наташенька! Я на этой неделе наконец-то заканчиваю свою учебу по ландшафтному дизайну, защищаю проект. И как я осилила эти курсы, сама удивляюсь. Но ведь интересно, столько нового узнала, и люди вокруг увлеченные, да и перспективы открываются другие, будто мир шире стал. Хватит над бумагами сидеть, как та серая мышь! Хорошо, что Степан меня уговорил, точнее, просто вытолкал на эти курсы. Они и оплатили, потому что для себя растят кадры — расширяются. А Павлику остался месяц до конца учебного года, вот обещают путевку в санаторий, но он ведь маленький еще, и так тревожно его отправлять, хоть и с группой детей. Никак не решусь. А так — альтернатива не очень — или будет дома сидеть, или буду таскать с собой на работу до отпуска. У Маши сессия будет, тоже ей с Павлушей некогда. Да мы уже и привыкли вдвоем. Время покажет. Может, поеду с ними в тот санаторий, погляжу, что за условия, да на месте и сориентируюсь, оставлять его или нет. Когда-то же надо парню взрослеть?

— А отец что? Ничего не предлагает? Может, взял бы его с собой в какое путешествие?

— Такое скажешь, Наташ… его путешествия романтические, дорогие и заграничные. На черта ему там ребенок? У него и без сына есть с кем играться. А козе этой зачем прицеп? Антон может иногда денег подкинуть, а на другую помощь мы и не рассчитываем. Да и кому от этого весело? Малой будет напрягаться, я тоже… сама понимаешь.

— Да, понимаю. Думала, может, перебесится, поймет, что потерял…

— Значит, еще не перебесился. А может, это его судьба — нашел, что искал, и счастлив, интересно живет. Да и не надо нам таких экспромтов. Прежнего не вернуть. А такой, как сейчас, он мне ни к чему. Я выжила. Не пропаду и одна. Кого жизнь не убила, того закалила.

— И то правда, Ирка. Может, еще встретится нормальный человек…

— Да ну их! Одной как-то спокойнее. Без сюрпризов. Живешь себе сама, сама выкручиваешься, зато никому не кланяешься, ни под кого не прогибаешься, никого не боишься, никого не тянешь. А как сбивает жизнь с ног — падаешь на четыре лапы, отряхиваешься и бежишь дальше. Живешь своей собственной жизнью. Ради детей. Ради себя самой…

— Понимаю тебя. Я тоже когда-то так думала. Правда, времена другие были, да и Игорь мой погиб, а не в блуд пошел, но страшно было снова кому-то вверять свою и Николушкину жизнь.

— Да помню я твои страхи! — засмеялась в трубку Ирина. — «Ой, маааатушки! Да где ж та Фрааанция?! Ой, бооожечки! А как же мы там без языкаааа?!.. Да кому ж мы нужныыы?!.» А как славно все сложилось! Это, конечно, большая заслуга твоего Жан-Поля, золотой он человек, хоть и такой с виду незаметный.

— Да, Ирка. Это ты меня на мою судьбу когда-то натолкнула. И что ты за человек такой судьбоносный, а? То там в роддоме, — Наталья понизила голос, — то с этим замужеством… Все ты! А сама теперь сидишь и в людей не веришь… Из-за одного козла поставила крест на всех и на себе. Вот приеду — разберусь с тобой! Ой, кумочка, муж во двор заезжает, вижу в окно, пойду встречу, буду своих мужчин кормить. Золотые они у меня!

— Да ты ж ни слова не сказала о приезде! Когда вы будете? На сколько? С мужем или вдвоем? Мы с Пашей вам гостиную отдадим.

— Приедем восьмого мая, на неделю. Эта женская организация бронирует нам с Николкой номер в отеле, так что к вам в гости будем ходить без ночевки. А Жан-Поль отказался — дом, коты, собака, да и работа же. Отпуск у него в конце лета. Ира! Ира! Слушай, как я не подумала?! А давай мы малого твоего заберем с собой?! Пусть бы отдохнул. Да и ты тоже. Я справлюсь, ты ж помнишь — с тремя когда-то справлялась! Думай! Все, пока, еще позвоню. Целую всех!

* * *

С утра Степан Лозовой зашел в кабинет, где работали Ирина и еще две молодые сотрудницы, и попросил ее утрясти рабочие вопросы так, чтобы освободить время после обеда, потому что им надо будет вдвоем поехать по делам. Ирина согласилась без лишних вопросов и опять погрузилась в работу, сверяя накладные, акты выполненных работ, счета.

Когда дверь за шефом закрылась, девушки переглянулись и двусмысленно хихикнули. Ирина удивленно посмотрела на них поверх очков — неужели кто-то может допустить, что у нее существуют неслужебные отношения со Степаном? Да и вообще… Эти дети, чуть старше ее Маши, пришли на работу, когда Ирина уже вернулась сюда после развода, изредка выглядывая из своей побитой жизнью ракушки, и видели ее соответственно.

«А может, потому и хихикают, что даже не допускают, что у нее могут быть отношения с мужчиной и что она вообще — женщина?! — промелькнуло в голове у Ирины. Она крепко зажмурилась, на миг сжав зубы и кулаки, и почувствовала, как ногти впились в ладони. — Докатилась…»

Ирина выпрямила спину, подняла голову, сняла очки и стала смотреть на одну из девушек, пока та сама не зыркнула на нее, оторвав взгляд от монитора.

— И чего хихикаем? — строго спросила Ирина.

— Да нет, Ирина Васильевна, вы не думайте… мы это… это личное… — произнесла девушка, снова прыснув от смеха.

— Нет, ну правда, вы не подумайте, — вмешалась другая, — просто вчера, когда вас не было, приперся Стас, ну тот, который на фургончике саженцы развозит, и почти теми же словами предлагал Светке «как-то уладить дела до обеда», чтобы потом куда-то проехаться.

Светка закивала, вытирая от смеха слезы, и выдавила из себя:

— Вы не обижайтесь, это мы про свое, просто очень похоже вышло, извините. Весна, понимаете. Коты орут. — И девушки опять захохотали.

Ирина положила на стол очки и тоже засмеялась — и такому сходству предложений, и непохожести ситуаций, и тому, что весна, и тому, что основной инстинкт существует независимо от того, что мы о нем думаем, кого-то радует, а кого-то калечит, но жизнь идет, и так должно быть.

— Ну и что ж ты ему, Свет?

— Да пусть гуляет! Тоже мне… Сейчас вот все брошу и поеду с ним развлекаться в грязном фургончике! — Девушка захохотала, а потом прикрыла рот ладошкой и, осмелев, добавила: — Ну, у шефа, конечно, «тойота»!

Ирина показала ей кулак, и все вместе опять расхохотались.


В три часа после обеда машина Степана, как всегда, вернулась на стоянку возле офисного здания. Шеф вышел, кому-то позвонил, потом зашел в свой кабинет, просмотрел бумаги и набрал по внутреннему телефону Ирину.

— Ира, готовность пять минут, едем за город, посмотришь дачу одного моего знакомого, вот тебе и будет полигон для первой ландшафтной практики. Он человек деловой, занятой, ему некогда там ковыряться, поговоришь, расспросишь, чего он хочет, и предложишь несколько вариантов на выбор. Собирайся.

Ирина согласилась, но вдруг заволновалась — теория теорией, но первый собственный проект — это такая ответственность. Она думала походить какое-то время учеником при опытном дизайнере, которого Степан хотел переманить из другой конторы, а так вдруг и самостоятельно…

«Ну, поеду погляжу. Отказаться всегда можно. Зачем-то же училась? А уж журналов и книг накупила по теме, так просто дыра в бюджете за последнюю зиму. Ведь надо как-то теорию выводить на практический уровень и превращать знания в умения, а умения — в деньги. Ну, Господи, помоги!» — подумала Ирина, повесила на плечо сумку и вышла из кабинета. В дверях оглянулась на девушек, услышав опять хихиканье, и показала им кулак, но совсем не сердито, а с улыбкой.


День был по-весеннему солнечный, умытый вчерашним дождем, зеленел город, Степан ловко выкрутился по небольшим улочкам на трассу, которая вела на север, и прибавил скорость. В двух словах он рассказал о заказчике, что это его давний знакомый, нормальный, без придури, ученый, достаточно обеспеченный человек, нервы мотать не будет, как бывает с «мажорами», и деньги заплатит, но хочет, чтобы сделали по душе.

— Да кто ж вашу мужскую душу разберет? — вздохнула Ирина, и вдруг взгляд ее остановился на двух пластиковых стаканчиках из-под кофе, которые стояли в подставках слева на уровне ее коленей, соответственно, справа от Степана. Стаканчики были прозрачные и еще влажные, а на полочке под ними стояла открытая коробочка конфет «Рафаэлло».

Возникла пауза, из приемника лилась музыка восьмидесятых, Степан бросил взгляд на Ирину, потом на стаканчики и конфеты и развел руками, на миг отпустив руль.

Какое-то время они ехали молча.

— Ира, это не совсем то, что ты думаешь, — сказал шеф.

— Так обычно говорят жене. Не надо оправдываться. Я — человек посторонний, — сдержанно произнесла Ирина, глядя, как быстро пролетают в боковом стекле придорожные деревья.

— Да все равно никто не поверит. Ни жена, ни ты, никто. Ты — меньше всех остальных после того, что пережила сама.

Ирина молчала. Степан достал сигарету, опустил стекло и закурил. Машина мчалась вперед, люди в ней, которые казались теперь представителями разных лагерей, молчали. Но через несколько минут Степана прорвало. Наверное, он почувствовал в Ирине единственного человека, перед которым он мог выговориться, доверив свое наболевшее.

— Да. Это женщина, — сказал он, кивнув на два пластиковых стаканчика. — И я действительно ее люблю. Давно. Нет, не какая-то пустоголовая модель, как у твоего дурака. Это уже немолодая женщина, большой души и большой силы воли. Хоть я и не скрываю, что для меня она — прежде всего женщина. И я хочу ее как женщину.

Ирина молчала, уперев взгляд в точку от разбившейся на лобовом стекле мошки, и не видела ни дороги, ни солнечного дня. Она сжалась в комочек и думала о том, нужно ли ей выслушивать откровения мужчины, который идет тропой ее бывшего, давя, будто танком, своих близких, которые прожили с ним столько лет? Зачем он, такой сильный и хорошо устроенный в жизни, ищет ее понимания и поддержки, зная, как долго она сама зализывала раны, причиненные таким же самцом? Ирина молчала.

— Эти отношения тянутся уже больше шести лет. Почти семь. Да. Все началось странно, как в кино. Ты тогда как раз была в декрете. Я заехал в банк оплатить какие-то квитанции. Просто по дороге остановился возле маленького платежного отделения. И в тот миг на него совершили вооруженное нападение. Не каждый день и не каждому приходится такое пережить. Я взрослый человек, но и у меня еще долго крутилось перед глазами то, что тогда произошло: трое мужчин влетели в небольшое помещение и, угрожая оружием сотрудникам и двум клиентам, «сняли» кассу. Я слышал, как материл кассиршу парень с пистолетом, размахивая им в окошке кассы, когда та потянулась нажать кнопку… А немолодой мужичок-охранник, который сидел в уголке в камуфляже и без оружия, так и остался там сидеть. И сколько раз потом нас с ней вызывали в милицию, на допросы, «снимали пальцы» еще на месте, опрашивали сто раз о том, что и как произошло, составляли фотороботы… И как мы с ней курили сигарету за сигаретой на ступеньках перед оцепленным красно-белой ментовской лентой отделением, и как тряслись ее руки… Это ж она была тем кассиром… С этого все и началось.

Ирина молчала. Какая ей была разница — двадцать лет любовнице Степана или сорок? Какая разница, где и как он с ней познакомился — в казино или при ограблении банка? Почему, когда она приложила столько усилий, чтобы загнать свое прошлое в архив, он ворошит ее мысли о супружеской измене и даже ищет какого-то понимания и сочувствия?!

— Конечно, я понимаю, ты считаешь, что все мужики козлы, кобели и всякое такое. И что как только появляются деньги, мы прыгаем в гречку.

Ирина молчала. А что спорить — она действительно так думала.

Степан остановил машину и опять достал сигарету.

— Дача заказчика вон за тем перекрестком. Ты все молчишь. Да и я не знаю, что хочу от тебя услышать — поддержку, совет или откровенное осуждение. Все равно. Просто я хочу спросить тебя: если два человека могут быть счастливы, сделав несчастными еще двоих, имеют ли они на это право? И лучше ли, когда несчастных четверо, если ничего не менять?

Ирина молчала. Трудная это математика. И неоднозначная.

— И главное, — Степан затянулся и немного помолчал, — я не изменяю своей жене.

Ирина оторвала взгляд от раздавленной на стекле мошки и удивленно повернулась к шефу.

— То есть? — выдохнула она.

— Мы никогда не спали вместе.

Ирина помолчала, нахмурила брови, что-то дрогнуло в уголках ее губ, с которых сорвалось:

— За семь лет?! Расскажешь жене!

— Я говорил. Да, собственно, это ничего не меняет. Я хочу только ее и хочу быть только с ней.

— Семь лет?!

— Да.

— Так в чем дело? Она тебя не любит? — Ирина пожала плечами, одновременно удивленная неожиданным поворотом дел и раздраженная вынужденным копанием в чужом белье.

— Наверное, любит. Но считает, что мы не имеем морального права на счастье такой ценой. И что ее муж без нее пропадет. Моя жена, возможно, тоже, хотя дети у всех уже выросли. Вот и «дружим». Семьями…

— И что — обе стороны в курсе?!

— Да.

— Семь лет?

— Ага.

— И ты думаешь, что это не измена?! Не измена, когда все твои душевные силы и мысли годами там? Когда в темноте, лежа в кровати, ты представляешь рядом не жену, а ее?!

— Но ведь… Мы правда ни разу не… Хотя — целовались, — как-то горько улыбнулся шеф.

— Степан… это уже мазохизм. Садомазохизм! Ну, не знаю… Семь лет… Может, лучше бы у вас был секс и никто ничего бы не знал? — Ирина снова пожала плечами. — Господи… Сколько семей, столько и драм… Не думаю, что твоя жена счастлива, имея рядом такого супруга. И что счастлива та женщина…

— Я без нее не могу. Иногда я мечтаю, чтобы ее муж нашел себе другую. Или моя жена влюбилась бы в кого-то. И чтобы каждый нашел свое счастье… Или, прости меня, Господи, чтобы кто-то умер. Я без нее не могу! Мы уже несколько раз прощались, она так хотела. Но все возвращается. Утром я пишу SMS’ку, поздравляя ее с новым днем, потом желаю доброй ночи, помогаю чем могу, жду в больнице, когда что-то с ней или с ним, поднимаю связи, выискиваю лучших врачей, она тоже помогает чем может, хоронили моего отца — так поддержала… Я каждый день лечу в обеденный перерыв к ее офису (она пошла в гору после того ограбления, будто толкнуло ее на прогресс, сильная женщина), жду ее со стаканчиком кофе и какими-то конфетами или фруктами, мы отъезжаем на пару кварталов, обсуждаем в машине новости, просто смеемся, пьем кофе, можем посидеть на лавочке в парке минут десять, я смотрю на нее и будто заряжаюсь силами. А потом возвращаюсь в офис и живу дальше своей двойной жизнью. А домой не хочется. Несколько раз ставил вопрос о разводе. Не перед женой, перед ней, но она упрямо-непоколебима. Думал, может, и так, как ты говорила, — пусть будут семьи, но… но чтоб и мы вместе. Нет. Не хочет и этого. Говорит: «Сейчас мне есть что ответить мужу и я могу честно смотреть ему в глаза. А иначе стану просто гулящей женой». — Степан выбросил окурок в окно и снова завел мотор. — Вот так и живем, Ира.

— Расскажи — не поверят. Потому что мужчиной обычно движет телесное. Я так думаю.

— Да я бы и сам не поверил, — вздохнул Степан. Машина свернула на перекрестке направо, а метров через двести притормозила возле каменного забора.

* * *

В учебе и трудах на СТО пролетела неделя. Леся с Сервантесом взялись за работу с тревожным энтузиазмом первопроходцев-авантюристов, вкладывая сдвоенную творческую душу в воплощение своей безумной идеи, еще совсем не будучи уверенными, что ее реализация поразит хозяйку машины. Нет, оно-то должно было поразить. Но хотелось бы, чтобы положительно. Идею предложила Леся. Она же была достаточно убедительной, когда защищала ее перед Сервантесом и… Машиным отцом, потому что скрыть от него работу двух-трех недель было совсем невозможно. Да и деньги платил он, как договаривались. Антон Павлович, пожав плечами и разведя руками от неожиданности идеи, дал согласие.

— Ну, это уж точно будет эксклюзив на весь город, — улыбнулся он, — можете патентовать! Но вдруг потом еще кто захочет, разрешит ли Мария?

— Ой, хоть бы она не порвала нас на клочки за такое самоуправство, — вздохнул Сервантес, с упреком глянув на Лесю, которая всю эту кашу заварила.

— Заступлюсь, — пообещал Антон Павлович, похлопав парня по плечу.

Для начала машину загнали на мойку, Леся ее сфотографировала на прощание такой, как была, потом мокрой, потом снова сухой, а потом художники закрылись в гараже и проводили там долгие часы за работой, выходили только вечером, уставшие, но довольные.

Маша несколько раз звонила Лесе, но о секрете не расспрашивала — на то он и секрет. Просто хотела пообщаться, предлагала однажды билеты на показ недублированных американских фильмов в культурном центре, где она каждую неделю принимала участие в каких-то мероприятиях, но Леся отказалась, потому что и так еле успевала — подходил к концу семестр, на голову валились зачеты и сдачи творческих работ, а они с Сервантесом вцепились в синюю «субару» и самоотверженно-азартно стремились к результату, потому что «хоть пан, хоть пропал!» — это, наверное, национальная черта. Сервантес, конечно, был бы не против сходить с Машей на фильмы, но без Леси не решился и тоже взялся подгонять институтские долги.

@@@

Привет, Николя! Как дела? Как подготовка к поездке? Что нового?

У меня завал в институте, потому что… потому что я там нечасто бываю ☺

С этой разрисовкой — эх… интересное дело, да еще и с авантюрой, но выпало на такой период, что и не знаю, как справимся с Сервантом со всеми поставленными задачами. Ну, ты ж понимаешь, что Машу надо поразить ☺ Это вопрос жизни или смерти для Серванта, ну а я, как друг по цеху, должна поддержать и помочь. Сначала мне странно было, чего это он на нее запал, какая-то она была ненастоящая, а потом пригляделась — да это одни понты! Другие так красятся и наряжаются, чтобы к ним больше приставали, а эта чудачка — чтоб не приставали! А когда мы выяснили, что были еще и знакомы мимоходом, то подозрение и развеялось. Я теперь за Серванта спокойна. Нормальная девушка. С головой, не только с прической. ☺ А что строго с ним обращается, так, может, это и правильно, нечего вас распускать! ☺

А он — любо-дорого смотреть, волнуется, заикается, даже краснеет!!! Не первый год знаю этого бойца, но такое впервые. Не то чтобы был раньше нахал, а стал пай-мальчик, но очень даже заметно. ☺

Николя, а что я все ля-ля да ля-ля, а ты как-то о себе мало-мало, а? Рассказывай давай! У тебя братья-сестры есть? А друзья? А… А? ☺

@@@

Салют-привет!

Бедняга Сервант ☹ Я его хоть и не знаю, но сочувствую. Попасть в зависимость от блондинки, хоть и крашеной, это тяжкий крест!☺ Хорошо хоть у него есть верный оруженосец и советчик Леся! ☺

А теперь анкетирование.

Братьев-сестер нет. У отчима есть дочка от первого брака, ей уже лет тридцать, живет с семьей в Квебеке. Родственников нет. Жан-Поль хотел, да и мама вроде не против была, да не сложилось. Он хороший. Добрый, интеллигентный человек. Относится ко мне как к родному. Мой отец погиб там, в Украине, я еще совсем маленьким был, стыдно, но не помню его, только фотки видел. Я будто всю жизнь тут, хотя до школы жил в Киеве, даже в первый класс еще успел немного походить. ☺ Французская провинция Эльзас на границе с Германией — чудесное место для жизни. Чистая природа, старинные замки, горы, виноградники в предгорьях, и к этому — весь современный комфорт в старинных с виду жилищах. А к большим городам, если надо, нетрудно добраться, но я их не люблю, суета там и дышать нечем.

Честно говоря, Киева я тоже побаиваюсь. ☺ Говорят, миллионов пять там уже народу? Ой, господи! Затолкают! ☺

Ты будешь держать меня за руку на Крещатике? А то меня снесет толпа и мы больше никогда не увидимся! ☹

@@@

Буду, буду держать! ☺ Да и не столько уж там народу!

Да и необязательно неделю торчать на Крещатике! ☺ Я люблю гулять по маленьким улочкам. У меня есть любимые места. Я тебе покажу. Будем бродить, есть мороженое и болтать. Я буду тебя фоткать. Чтобы было что вспомнить тебе, когда вернешься. Взберемся на холм над Андреевским спуском, там такой вид! А хочешь, на каток сходим? Мы с друзьями, бывает, ходим на ночной заезд, чтобы народу поменьше… Что-то придумаем. Если, конечно, у вас с мамой все время не будет расписано той конторой, что вас принимает. Тебя отпустят со мной? Хотя… наверное, у вас же тут есть родственники-знакомые… А нам бы до того времени закончить с машиной, потому что пока мы при деле, я «невыездная». ☹ Но, думаю, управимся до Дня Победы. Победим! ☺

Так… а о друзьях? А о…? А?!

@@@

Друзья? Есть один хороший друг. Живет в нашем местечке, но сейчас учится в Париже, вот жду его на каникулы. Переписываемся, звоним друг другу. Мы вместе учились в лицее. А так — я программист-отшельник, ты же знаешь. ☺ А про «А…» — см. выше.☺

По поводу планов на киевский досуг — думаю, время у меня найдется, и мама будет не против меня отпустить по городу с таким гидом, но…

Леся, я тебе не говорил, потому что это не имело никакого значения, пока мы в Инете, каждый перед своим экраном. Кто ж думал, что выпадет шанс подержаться за руки на Крещатике?

Ну… может, я и выберусь помаленьку на тот холм над Андреевским (знать бы, какой он высоты), но что касается катка — то вряд ли. У меня врожденный дефект стопы, и хоть и сделано несколько операций и я хожу самостоятельно, и даже уже без палочки, но до фигурного катания еще не дорос. ☹

Конечно, я должен был тебе сказать это раньше, но — какая разница на таком расстоянии? Вот теперь ты знаешь и, конечно, можешь принимать любое решение относительно нашей встречи и дальнейших отношений.

@@@

И почему пацаны такие дураки?

Приезжай. Полезем на холм. Я тебя вытолкаю. А назад — сам скатишься! ☺

* * *

— Мамчик, спасибо за ужин! Побегу я, мне еще курсовую заканчивать, вечер, пока доеду еще — я ж без машинки. Такое все было вкусненькое! Может, и я когда научусь так готовить? Когда будут дети, муж… Когда есть о ком заботиться, придется научиться, — засмеялась Маша, обняв маму за плечи и потершись о ее голову своей.

— Ну, вы ж с Софийкой что-то готовите? Правда, пельмени и макароны, салатик и колбаса — разве это еда? Я вот вам положила сырничков, котлеток, оно ж домашнее. Разогреете и поедите.

— Ой, мамчик, не надо, мы не голодаем, правда! Софийка сварила гороховый суп с копчеными куриными крылышками, очень неплохо вышло. Большую кастрюлю. О-о-очень большую! — засмеялась Маша.

— Ага, теперь будете его неделю есть.

— Да нет, скорее всего, заедет Грин и поможет, — улыбнулась Маша, про себя подумав, что с Грином явится еще и Казбек, и проблема излишков мигом решится.

— Вот-вот. Ну, у вас там свой устав. Ой, Машуля, я ж хотела с тобой посоветоваться! Я ездила со Степаном за город, у меня появился первый дизайнерский заказ! Знакомый Степана решил облагородить участок вокруг своего отремонтированного дома.

— Ух ты! Так это же шикарно! Наконец оторвешься от книг и ноута и выберешься на натуру! Воплотишь свои мечты на практике. Поздравляю! Стой! Так они что, хотят поюзать тебя как ученицу на шару? — Маша вдруг уперла руки в бока.

Ирина посмотрела на дочку, и была та стройная, на высоких каблуках, в короткой юбке, декольтированной блузке, с прямыми белыми волосами, такая смешная и неожиданно взрослая — молодая эффектная женщина… Так странно, так странно… Как быстро пролетели годы!

— Мам, ты чего там смотришь? — насторожилась Маша.

— Да нет, ничего, детка, все хорошо. Не волнуйся, заплатят. По крайней мере, Степан говорил, что Виталий Сильвестрович — адекватный, нормальный и при деньгах.

— Ой, мам, и чего ты такая наивная? Именно те, что при деньгах, очень не любят с ними расставаться! Вы хоть какой-то договор подписали? Оговорили, чего он хочет? Задаток какой-то он оставил? А то я тебя знаю, ты уже, наверное, только об этом и думаешь, а по ночам теперь будешь сидеть и ему макеты рисовать, да?

— Ну…

— Кто б сомневался! — засмеялась Маша и снова обняла маму уже на пороге. — Ой, так о чем ты хотела посоветоваться?

— Так об этом же и хотела! Машуля, мне бы надо нормальный фотоаппарат купить. Цифровой. Может, как у тебя. Нужен по работе. А то с пленкой — это уже вчерашний день, слишком долгий путь от фотографирования до изображения. Хотя и классика!

— Ага. Так в чем вопрос, мам?

— Так… Я ж ничего в этом не смыслю! Я хотела тебя попросить, ты бы купила, какой считаешь неплохим, а? Я деньги дам. Ну, не слишком дорогой, без фанатизма. О профессиональном речь не идет. Может, чуть позже, если правда что-то выйдет из этой Степановой идеи с ландшафтным проектированием. Поможешь? — Ирина склонила голову набок, прищурилась и улыбнулась дочке.

— Да нет вопросов! Конечно, помогу! Давай, я завтра гляну в магазине, еще спрошу у специалистов. У меня появились знакомые художники, те, что машину разрисовывают, так девушка с «цифрой» не расстается, щелкает все, что видит. — Маша улыбнулась, вспомнив гаражную компанию. — А потом уже тебе доложу, в какую сумму выльется, хорошо? Ну, я побежала!

— Спасибо, зайка! Ну, беги. Павлуша! Маша уже уходит! Оторвись от телевизора!

Павлик выбежал в коридор, поднялся на цыпочки, Маша наклонилась, они чмокнули друг друга, и мальчик снова исчез в комнате.

— Ну, бывайте! — И Маша переступила порог.

Ирина стояла в дверях, пока дочка ждала лифт, и вдруг спросила:

— Маш, как думаешь, может, мне как-то изменить цвет волос?

Двери лифта разъехались, и Маша, задержавшись, посмотрела на маму, слегка удивленная ее неожиданным «прорывом». Она ничего не ответила, но широко улыбнулась и энергично кивнула.


Открыв своим ключом дверь квартиры, Маша услышала хохот, доносившийся из кухни, а пока раздевалась, уловила специфический запах дыма, но не табачного.

«Вот придурки, — подумала Маша. — И Софийка дура, договаривались же, просила как умных…»

— О! Машуленция пришла! — донесся из кухни голос Грина, но никто не вышел ее встречать.

— Присоединяйся, принцесса! — позвал Казбек и хохотнул.

Маша поставила сумку на стул и сняла сапожки. Став на холодный пол, ощутила, как устали за день ноги — с утра институт, затем экскурсия по Лавре с австралийской семьей, которая желала за два дня увидеть самое интересное в Киеве. Потом она немного отдышалась и поужинала у мамы, а теперь, вместо того чтобы упасть и отдохнуть, — смотри на этих придурков, слушай их ржание и нюхай…

Маша стояла в дверном проеме между коридором и кухней, опершись плечом о дверь, и молчала. На топчанчике возле стола целовались Грин с Софийкой, а на стуле спиной к окну сидел и по-дурацки похохатывал Казбек. Посреди стола стоял «бульбулятор» — детище наркотически зависимой фантазии конца двадцатого — начала двадцать первого века. Ловко разрезанная надвое пластиковая бутылка с водой, кусочек фольги или наперсток, немного сухой конопли, зажигалка, хорошая компания — и жизнь становится смешной и прикольной, мягкой и нетребовательной к тебе, а ее острые углы выворачиваются навыворот и не колют под ребра.

На блаженных физиономиях Софийки и Грина застыли улыбки, а Казбек поднялся и, подойдя к ней, кивнул на «бульбулятор»:

— Курни, Маш, сними усталость дня! Соня, а ты говорила, суп гороховый есть, или мне приснилось? Что-то есть хочется. — Казбек, не получив реакции от Маши, смело наклонился, чтобы поцеловать ее в шею.

Маша сделала шаг в сторону и вперед, ударила рукой по пластиковому изделию веселой компании, оно слетело со стола, залив пол водой. Удивительно, но Казбек не разозлился, а засмеялся и поднял Машу, обхватив ее обеими руками.

— Ножки замочишь, принцесса!

— Пусти, козел! — низким, слишком сдержанным, как для блондинки, голосом произнесла Маша. — Пусти, а то пожалеешь!

— Вах! Люблю диких кошек! — хохотнул Казбек. — Опять ты не в настроении, Машка! Соня, и как ты с этой злючкой живешь?

— Убрал руки, я сказала! — глядя в глаза парню, прошипела Маша и недвусмысленно вдавила свои длинные ногти в плечи веселого гостя. Тот хохотнул еще раз и поставил девушку на мокрый линолеум.

— Не компанейская ты, Машка, и злая. Наверное, из-за недостатка секса в организме. Это, конечно, можно исправить, но хотелось бы по взаимному согласию, — хмыкнул Казбек, но в его глазах мелькнула обида.

— Соня, я на полчаса выйду по делам, а ты пока сделай, пожалуйста, так, чтобы тут больше не пахло ни коноплей, ни посторонними мужчинами, — произнесла Маша, шагнула из лужи в коридор и краем глаза заметила виноватый взгляд подруги, потому что уже не первый раз они договаривались о взаимном уважении на фоне студенческой толерантности, и о конопле, и о нахале Казбеке тоже…

— Машка — крутая феминистка! — констатировал Грин.

— Или лесбиянка?.. — задумчиво произнес Казбек.


Маша обула на мокрые колготки свои сапожки на высоких каблуках, накинула на плечи куртку, взяла сумку и вышла из квартиры, прихватив свои ключи. В киоске на перекрестке она купила сигареты и зажигалку, села на лавочку возле чужого подъезда, закурила безо всякого удовольствия, разглядывая звездное небо, потом достала из сумки мобильный и разыскала в списке абонентов нужный номер.

— Привет. Это Маша… Ты не спишь? Сервант, давай поговорим?

* * *

В четыре утра, уже возле двери, Светлана поцеловала Лесю, еще раз напомнила, что путевка на две недели и она надеется, что Мася не заскучает тут одна, но и дом не развалит с веселыми друзьями-художниками. И хорошо бы еще и учебу не запустить. Заспанная «Мася» пообещала, что все будет ОК, чмокнула маму и папу, те вышли с сумками из квартиры, а она побрела опять в кровать.

— Мы что, такси не могли вызвать? — спросил Максим уже возле лифта.

— В чем проблема? Человек предложил помочь, зачем отказываться? Надо иногда разрешать людям делать добро! Я тоже им не раз помогала.

— А это не слишком близкие отношения, когда чужой мужчина срывается ночью с супружеского ложа, чтобы отвезти тебя в Борисполь? Или ты такая экономная?

— Ты опять за свое? Вот не портил бы начало отпуска! Должна тебя заверить, что «ложа» у нас с ним разные. Были, есть и будут! А тебя грызут собственные комплексы. Я тебе говорю сорок пятый раз — мне хватает секса и с тобой! Я не ищу приключений. А если и имею знакомых мужчин, то не для сексуальных утех! Я тебе уже клялась здоровьем нашего единственного ребенка! Или мало?

Приехал лифт, Светлана вошла, Максим занес сумки и нажал кнопку первого этажа, раздумывая, чем уже не первый год могут быть наполнены несемейные и неслужебные отношения мужчины и женщины при отсутствии между ними секса. И эта комбинация фигур казалась ему неестественной, хотя, для мужа, вроде даже утешительной — рогов-то по факту нет. Он верил Светлане, но все-таки ситуация выглядела противненько и прилично его напрягала. Но что тут скажешь? Сам он за более чем двадцать лет брака не искал никого другого, потому что хорошо помнил, как плохо ему было тогда, когда они развелись со Светланой еще до рождения Леси, — его будто вынули из розетки. Или он такой патологический однолюб, или еще что, но вся его жизнь последних лет была настолько связана с женой, что иначе он и не мыслил. Она стала частью его, будто кровь в организме, и не стань Светланы, казалось, не станет и его. И Максим готов был терпеть «донорство», когда какая-то часть «его крови» доставалась кому-то другому, лишь бы не вытекла вся и не обесточила его самого. Он даже не представлял, как бы повел себя, вдруг у Светланы и правда появился бы любовник. Наверное, предпочел бы ничего не знать. Может, тайную измену было бы переносить легче, чем эти нескрываемые длительные отношения со Степаном да без секса. Он же видит, как тот смотрит на Светлану. И только какая-то прозрачная волевая преграда между ними удерживает их на грани. И Максим знает, сила чьей воли может удерживать ту дистанцию. Он сам подчинялся той воле не один год и ничего не хотел менять в своей жизни.

Перед подъездом мужчины обменялись сдержанными приветствиями, а Светлана отпустила шутку об их утренней неулыбчивости. Степан уложил сумки в багажник своей черной «тойоты», обошел машину, протер тряпкой оба зеркала и сел за руль. Супруги уселись на заднем сиденье, и машина направилась по пустым улицам города, который еще досматривал свои сны.


В Борисполе Степан провел Светлану и Максима к таможенному контролю, постоял с ними минут пять в очереди, потом улыбнулся обоим, пожелал хорошо отдохнуть и отошел. Когда Светлана оглянулась, он покрутил в воздухе мобильным и кивнул ей. Она тоже кивнула, поняв, что связь они будут держать SMS’ками, как и обычно. И правда, вскоре на втором этаже возле паспортного контроля Светлана почувствовала в кармане вибросигнал доставленного SMS.

«Как бы я был счастлив лететь с тобой вместо него. Как бы МЫ были счастливы! Дурная ты баба. Но — лучшая. Люблю. Возвращайся».

Она прочла это за спиной у мужа, лицо которого как раз внимательно разглядывал и сравнивал с паспортом таможенник. Прочла, вздохнула и ничего не ответила, только подумала: «Может, и дурная. Какая уж есть».

До вылета еще было время, и супруги, оставшись без багажа, присели в кафе в зале ожидания, чтобы чем-то это время заполнить. Светлана пила кофе, наверное, самый дорогой в городе, и разглядывала путешественников. Через два столика от них молоденькая и чересчур уж накрашенная блондиночка отхлебывала то мартини, то кофе, прыскала со смеху, слушая шутки лысоватого круглолицего спутника, который годился ей в папаши, но, наверное, считал, что сумма их лет делится на двоих, а тогда — и она еще не старая, и он вполне молодой. Светлана вдруг представила, что такого кавалера завела себе Леся, и брезгливо скривила губы. Максим улыбнулся, поняв гримасу жены.

За соседний столик села одинокая полноватая, хорошо одетая женщина, заказала кофе и пятьдесят граммов коньяка. Светлана и Максим переглянулись. Черные брюки, просторная черная блуза, золотые украшения на пальцах и в ушах, дорогие часы, кожаная черная сумка и сдержанное выражение лица не соответствовали виду путешественницы в теплые края на старте отпуска.

«Коньяк в одиночку в шесть утра — изысканное дополнение к утреннему кофе, — подумала Светлана. — Нет, тетенька, наверное, не на море собралась — самолеты отсюда отправляются не только в Египет. Может, это деловая женщина, которая летит куда-то на конференцию или по делам бизнеса».

Супруги побродили еще по магазину беспошлинной торговли «Duty Free», поглазели на товары и цены, желая скорее убить время, чем что-то купить, и уже там услышали объявление о посадке на самолет до Хургады. Веселая парочка «дочка-папочка» хихикала в очереди на посадку, серьезная дама тоже подходила туда.


Четыре часа спустя, пройдя контроль и получив свои сумки в странноватом аэропорту Хургады, похожем на каскад шатров, пассажиры из Киева были встречены сотрудниками разных турфирм и размещены соответственно в разные автобусы. Светлана смотрела в окно на пальмы, высаженные перед аэропортом в рыжую каменистую африканскую землю, и думала, что Леся была права — чем эта опаленная пустыня лучше весеннего Киева? Вот зимой, чтобы разрезать надвое наши снега и холода впечатлением от лета и моря, — это еще имеет смысл. Они уже были в Турции и Болгарии всей семьей, а теперь впервые полетели отдохнуть вдвоем. Как молодожены. Или как пенсионеры?

Автобус тронулся, представитель турфирмы рассказывал что-то интересное и полезное для туристов, автобус по пути останавливался возле отелей, гид высаживал людей согласно их путевкам, пока не остались только Светлана с Максимом и серьезная дама. Они поселялись в одном отеле. Вообще-то, Светлане было все равно, она слишком уставала от людей на работе, чтобы искать общения на отдыхе, но эта дама выпадала из стандартного имиджа не обремененных проблемами отпускников и привлекала внимание, как и все нетипичное. Она ни с кем не разговаривала ни в аэропорту, ни в самолете. Когда девушки-стюардессы предлагали алкоголь, дама взяла небольшую порцию мартини, а завтрак остался нетронутым. В аэропорту Хургады дама, ожидая дальнейшего развития событий, выкурила две сигареты одну за одной. Она стояла в стороне, не разглядывая людей и природу, и не проявляла своего удовольствия, как другие.


Территория отеля представляла собой оазис посреди рыжей пустыни. Поражала ухоженность аккуратного двора, два рукава двухэтажных белых домиков, которые тянулись от помещения ресепшена к морю, два бассейна между ними, аромат роз и вид экзотических цветов. Но номер, куда привел Светлану и Максима портьє, женщине не понравился. Все в нем было мило и аккуратно, но она мечтала видеть из окна море, и только так представляла свой отдых.

— А море? Море где?! — недовольно спросила она у портье и показала, будто плывет. Молодой улыбчивый египтянин махнул рукой куда-то вправо от окна, открыл балконные двери, вышел и жестом пригласил гостей отеля присоединиться.

Светлана увидела за соломенными зонтами пляжа синюю, будто подкрашенную, полоску моря и белые кораблики, но это ее не утешило. Женщина разочарованно глянула на Максима и какой-то миг будто ожидала, что муж исправит ситуацию, но тот развел руками и произнес:

— Да зачем тебе море в окне, мы же не будем в номере сидеть целыми днями?

Светлана вздохнула, махнула рукой, накинула на плечо сумочку и направилась к двери. Мужчины замерли в ожидании, не понимая, что происходит.

— Ждите тут, — сказала она и прикрыла за собой двери.

Через пять минут она вернулась с администратором, который с широкой улыбкой велел портье перенести вещи гостей в номер в последнем домике с окнами и балконом на море и протянул женщине ключи. Светлана благодарно улыбнулась администратору, а мужу сказала:

— Вот так! — На что Максим вновь удивленно развел руками.

Отдых — дело нечастое среди напряженных будней в борьбе за финансовую стабильность семьи, потому портить его с первого дня, предавая компромиссами свою мечту, было, по мнению Светланы, неразумно, тем более что за двадцать долларов вопрос легко решался.


Условия в отеле, кондиционер в номере и вид из окна Светлану целиком устраивали. Персонал был ненавязчивым и любезным, выбор блюд и напитков замечательный, пальмы, розы и какие-то осыпанные красными цветами кусты на фоне белых домиков и синих, будто подкрашенных, вод моря и бассейна создавали впечатление, что ты в раю или где-то рядом с ним.

В голове у Светланы еще крутились рабочие проблемы вчерашнего дня, она вспоминала то одно, то другое, волновалась, все ли срочные вопросы закрыла перед праздниками, радовалась, что выхватила для отпуска две недели, одна из которых — официальные майские выходные, то есть ее не будет в банке всего неделю. Уж как-то справятся. На случай чего — мобильный у нее всегда с собой. Она отослала SMS Лесе и Степану, сообщила, что долетели и устроились замечательно. Оба в ответ пожелали хорошего отдыха.

За ужином, разглядывая отдыхающих, Светлана определила, что большинство составляли россияне, были также земляки, немного немцев и поляков. Народ переговаривался, и, независимо от родного языка, чувствовалось приподнятое беззаботное настроение, а в глазах у многих читалась готовность к курортным приключениям. Светлана хитро улыбнулась мужу.

— Максим, глянь, сколько молодых красивых девушек! Какие тела, какие откровенно соблазнительные наряды! — прошептала она на ухо мужу и толкнула его локтем в бок.

Максим фыркнул, отмахнулся и, пожав плечами, ответил:

— Я в такие игры не играю! Ну, ходят, ну, виляют, ищут приключений на свою эту… Я тут при чем? Я же, кажется, с тобой приехал, или нет?

— Эх, нет в тебе духа авантюризма, — изобразила разочарование Светлана, хоть и приятно ей было, что муж не охотится на более молодых и стройных.

«Да и морока с этими молодыми. Ходи вокруг них, завоевывай, одаривай, проявляйся, опять же — деньги, расходы, интриги — это совсем не в натуре Максима. И откуда у него деньги?!» — подумала Светлана и хмыкнула.

— Ты чего? — не понял тот.

— Да ничего. Ешь салатик! Курочка такая румяная, я такую не умею готовить. Ешь! У тебя отпуск от кухни, — улыбнулась Светлана и погладила мужа по руке.

— Давай закажем вина? — Максим заглянул ей в глаза. — Выпьем за первый отпуск вдвоем.

— Давай. Правда, как молодожены мы, — прошептала она почти в самое ухо мужу: — А потом быстренько в номер и устроим первую брачную ночь!

Максим взял обеими руками Светланину руку и поцеловал ладошку, а женщина улыбнулась:

— Парочка за тем столом поглядывает на нас и думает, что мы любовники.

— Ну и пусть думает, — прошептал Максим и сжал руку жены в своих ладонях.


Выходя из ресторанчика, Светлана заметила за столиком у окна одинокую фигуру дамы, которая прилетела с ними из Киева. Одежда на ней была та же, на столе стояла тарелка с едой, рядом полный бокал темного вина, а женщина сидела, не прикоснувшись ни к чему, с тлеющей сигаретой в руке и смотрела в окно на ночное море, где мигали одинокие огоньки.


Ночь на новом месте добавила свежих оттенков и без того не увядшей еще супружеской близости. А может, были тому виной восточная кухня, красное вино, другие параллели и меридианы и шелест моря за окном?

Проснувшись утром, Светлана не стала будить мужа, а решила тихонько выскользнуть из номера и пройтись по территории, а еще поинтересоваться, что там снаружи отеля. Она причесалась, накинула сарафан, надела темные очки, взяла в руку босоножки и тихонько прикрыла за собой двери. Было семь часов утра. Она привыкла просыпаться рано, и встроенный в организм будильник подталкивал ее к активности. Территория была хорошо полита за ночь, и, несмотря на ежедневную жару, цветы выглядели ухоженными и сочными, их ароматы были необычными, не такими, как в Крыму, где запахи роз смешиваются с терпкостью кипарисов и ароматом млеющих от жары самшитов. Здесь все было иначе, но тоже замечательно. Светлана радовалась, что смогла вырваться с работы, однако жалела, что Леси нет с ними, наверное, больше не придется уже ездить в отпуск всей семьей. Когда детям за двадцать — зачем им надоедливое сопровождение родителей? У них есть, с кем весело провести время. Да и учеба у Леси еще не закончилась. И совсем недавно, зимой, она с подружкой была неделю здесь неподалеку. Размышляя о своем, Светлана дошла до выхода из отеля, поздоровалась с улыбчивыми арабскими парнями за стойкой вестибюля и вышла на уже раскаленную улицу.

Вдруг она увидела, как слева, в десяти метрах от нее, в легковой автомобиль садится их странная землячка, держа в руке целлофановый пакет, присмотревшись к которому Светлана замерла на месте. Между ручками пакета торчала верхушка венка. Да-да, именно такие искусственные венки покупают после Пасхи на «гробки» и устанавливают на могилах близких и родственников в поминальные дни.

— Господи… — выдохнула Светлана, провожая машину, которая проехала мимо нее.

На какой-то миг глаза женщин встретились.

* * *

— Знаешь, Жан-Поль, я очень волнуюсь, так неожиданно — это приглашение на родину с выставкой моих работ, я никогда не считала себя настоящим художником, сначала просто для души рисовала, ой, как вспомню, на чем! Шли в дело какие-то куски старых простыней и протертых наволочек, которые жалко было выбросить. Резала их на прямоугольники и рисовала простой школьной акварелью. И спроси — зачем? — улыбнулась Наталья, подкладывая в тарелку мужа еще салата.

— Мама заодно и нас учила рисовать на тех кусочках, чтобы мы не скучали с Машкой и Катей, — произнес Николя, улыбаясь матери. — Вот где истоки народного батика! А училась, как надо, уже здесь, у Катрин, классно, что ты, Жан-Поль, их познакомил. Кто бы мог подумать, что из того рисования выйдут и бизнес, и признание?

— Ой, как вспомню! Как я ей благодарна! Я с Катрин не только секреты рисования по шелку освоила, я ж и язык выучила на практике!

— А я и не помню, чтобы долго мучился с языком, все как-то само выучилось, — улыбнулся Николя. — А ты, мам, герой!

— Твоя мама — талантливая женщина, все это где-то копилось вместе с пережитым, а потом вырвалось, — серьезно произнес Жан-Поль и обратился к Наталье: — Не надо занижать собственные способности! Скромность в мире искусства сегодня не в моде. Артисты эпатируют народ, чтобы их заметили, потому что надо же как-то себе делать рекламу, чтобы потом тебя начали покупать. Да, кажется, эти их выкрутасы уже тоже не слишком достигают цели. Это что-то искусственное, неискреннее, рассчитанное на пиар. Зато твои работы мягкие и душевные, человечные. А это — вечное. Потому что настоящее. И в круговерти современных скоростей все чаще человек ощущает потребность остановиться, замереть, прикоснуться к чему-то не искусственному, а к настоящему, аутентичному. Хитрые рекламисты это уже сообразили и давят на подсознание покупателя лирическими деревенскими сценами с домашним сыром или хрустальной водой горных рек, о которых мечтает упитанный дяденька под кондиционером на сто пятом этаже зеркального строения, — сказал Жан-Поль и засмеялся. — Но потребитель тоже не идиот, он понимает, что те ролики не совсем честные, потому что небескорыстные!

— Ага, но все-таки воздействуют! — Николя взмахнул руками. — И мы покупаем сыр и воду в маркете, а не едем за ними в деревню. Кстати, мне непросто было разработать концепцию маминого сайта, потому что он не коммерческий, правда, там можно заказать вещи, которые понравились. Но я выбрал не столько принцип интернет-магазина, сколько идею галереи, форума, связи с автором. Кстати, мам, твои киевские женщины тебя по сайту и нашли!

— Сайт душевный, Николя. Это одна из твоих удач. Я и сам иногда захожу полистать страницы, несмотря на то что могу увидеть и пощупать все Наташины работы и дома, и в магазине.

— Так вот кто сбивает мне статистику посещений сайта! — засмеялся Николя. — Я думал, что французы интересуются мамиными работами, а это ты каждый день по три раза заходишь из офиса полюбоваться, потому что соскучился!

Все засмеялись, а Жан-Поль, слегка смутившись, ответил:

— Да я и правда без вас скучаю, когда не дома. Я так люблю, когда мы все вместе.

Наталья коснулась плеча мужа и сказала:

— Как было бы хорошо полететь в Киев втроем…

— В другой раз. Думаю, это у тебя не последняя экспозиция. — Жан-Поль улыбнулся жене, а Николя смотрел на них и думал, каким непрямым путем шла мама к такой гармонии.

@@@

Привет, красавица! Как там справляешься без родителей?

Что-то себе готовишь или чипсами питаешься? ☺

Такие красивые фоточки прислала — спасибо! Это очень кстати, мне же надо как-то к тебе привыкать. А то визит всего на неделю, выставка, мамины друзья, то да се… Не так уж и много времени на первые общие впечатления.

Кажется, что мы с тобой сто лет знакомы. Наверное, с февраля не было дня, чтобы не поговорили о чем-то. А все равно волнуюсь. Буквы, фотки, разное ля-ля в Инете — это же не совсем живое общение.

Но ты девушка воспитанная, даже если разочаруешься в своем «французе», виду не подашь, будешь вежлива и корректна, а потом просто где-то растворишься во всемирной паутине. Так бывает. У меня однажды было. Я поехал автобусом за семьдесят километров в Страсбург, чтобы увидеться с ней, мы гуляли по городу, ели мороженое, о чем-то говорили, правда, я уже тогда понял, что это конец. Она оказалась лучше, чем я намечтал, а я, наверное, хуже, чем она ожидала. Я это сразу почувствовал. А еще она прятала глаза. Вернее, смотрела куда-то на мое ухо или брови, избегая смотреть прямо в глаза.

А потом исчезла в Инете, будто и не было ее никогда. Ушла «по-английски», не прощаясь. А может, это и честно.

Ты — воспитанная девушка. И у тебя красивые глаза. Ты не будешь смотреть на мои брови? ☺

@@@

1. И почему это ты решил, что я воспитанная? ☺

2. Ты не узнаешь, куда я смотрю, я надену зеркальные очки!

3. Я сварила кастрюлю гречневой каши и высыпала туда банку тушенки. Было вкусно. Но порция вышла — на три дня. Придется натолкать в банку и забрать с собой в гараж, мы с Сервантесом там за работой быстренько ее прикончим ☺

@@@

1. Страшно люблю гречневую кашу! Тут ее не готовят. Сваришь мне хоть немножко?

2. На очки согласен. Ты же не будешь ходить в них день и ночь? ☺

@@@

А увидим! ☺

@@@

Это было про кашу или про очки? ☺

@@@

Это было про все ☺

@@@

Я не знаю, что ответить ☺

У меня маловато опыта общения с девушками. А уж с украинскими, с острым язычком, и вовсе нет ☺

@@@

Когда не знаешь, что говорить, надо просто улыбаться ☺

@@@

Улыбаюсь: ☺☺☺

* * *

У Светланы и Максима были впереди целых две недели отдыха, и они не торопились записываться на экскурсии к пирамидам, в Луксор и кататься по пустыне на квадроциклах в поисках экстремальных впечатлений. Светлане хотелось остановить свой каждодневный ритм жизни, просто замереть на лежаке и ничего не делать, ни за что и ни за кого не отвечать, не разгребать авралы, а просто смотреть на море, слушать шорох волн, непонятные разговоры местных мужчин на белых туристических корабликах, привязанных неподалеку толстыми канатами к пирсу.

Ни-че-го-не-де-лать… Ни-ко-го-не-ви-деть. Ни-о-чем-не-ду-мать. Усталость. Какая-то большая усталость накрыла Светлану, будто большой пуховой парализующей периной. Может, это была реакция на перелет, смену континента — акклиматизация, так сказать. А может, ее изнурила эта неожиданно страстная «первая брачная ночь», которую они с Максимом устроили вчера после ужина. А может, она, на какое-то время сменив место и образ жизни, расслабилась и, утратив контроль, опять начала задавать себе вопросы, на которые не могла ответить. Ее окутала большая слабость, и куда-то подевалась сила ответственности, которая годами удерживала ее приватную ситуацию неизменной, и хорошо, что нет здесь Степана, — ни в этом отеле, ни в соседнем, ни в этом курортном городе вообще, потому что кто знает…

Светлана лежала в тени большого соломенного пляжного зонта и делала вид, что дремлет. Ощутив на себе взгляд мужа, который на миг оторвался от книги, она открыла глаза, кивнула ему, перевернулась на живот и спрятала лицо в подложенные под голову руки. Максим взял большой квадрат цветастой шелковой ткани, парео, которое Леся выбрала в магазине для мамы как пляжную накидку на купальник, накрыл им жену и провел рукой по ее плечам. Светлана крепко-крепко зажмурилась и стиснула зубы и больше не могла сопротивляться мысли о том, как бы ей хотелось, чтоб это была рука Степана. У нее заныло в низу живота, и в полусне припомнилось, как она родила Лесю. А потом еще одну махонькую девочку… И на грани сна промелькнула крамольная мысль, что если бы она не сопротивлялась с самого начала своему чувству и чувству Степана, то, может, их общий ребенок шел бы уже в этом году в школу.


Если бы супруги вели дневник отдыха, то в первый полный день нечего было бы и записать. Завтрак, пляж, вкусный обед, послеобеденный сон в номере, пляж, сок, выпечка, кофе, переодевание к ужину, сам ужин с обилием красивых и вкусных блюд, разглядывание ночного моря с пляжа, номер с видом на ночное море, сон.

Когда Максим уснул, Светлана поднялась, взяла сигареты и вышла на террасу-балкон перед их номером. Она смотрела на ночное море и звезды, которые были расположены как-то не так, как на их родном небе. Особенно странным казался полумесяц, который не висел буквой «С» посреди звезд, а лежал на спинке рожками вверх. Такой месяц она видела на мусульманских минаретах и мечетях. Разглядывая чужое небо, Светлана дошла до края пляжа, сбросила шлепанцы и ступила в воду, просто так, постоять. Купаться по ночам не рекомендовалось, потому что, говорят, с темнотой приплывают к берегу какие-то кусачие рыбы и могут причинить вред горе-пловцам. А может, это местная легенда, чтобы наши несдержанные люди, взбодренные алкоголем, не создавали своим купанием лишних проблем персоналу отелей. Светлана обдумывала все, что видела вокруг, переводя визуальные впечатления и подхваченные ароматы в осмысленные впечатления. Это была такая игра — занять голову работой, чтобы пустота не затягивала туда мыслей о том, как волевой человек может лепить свою жизнь.

— Можно вашу зажигалку? — вдруг услышала она за спиной и вздрогнула.

Позади Светланы на песке стояла землячка, которую она видела утром возле отеля и которой не было видно на пляже и в ресторане весь день.

— Да, конечно. — Светлана протянула зажигалку, сделав шаг из воды на берег.

Блеснул огонек, женщина поднесла его к сигарете, и та начала умирать, медленно и красиво превращаясь в другую субстанцию — пепел. Лицо женщины было без косметики, недлинные волосы перехвачены по-домашнему обручем, лоб открыт.

— Спасибо. — Она вернула зажигалку, но никуда не пошла и по-прежнему стояла в метре от Светланы, глядя на опрокинутый месяц. — Я вас видела с мужем в Борисполе. И сегодня утром.

— Я вас тоже, — отозвалась Светлана, с одной стороны заинтригованная тайной этой женщины, с другой — опасаясь касаться чужой жизни, которая текла где-то мимо. Да и при чем здесь она, у нее свои проблемы…

— Катерина, — представилась женщина.

— Светлана, — сделала следующий шаг другая.

— Три года назад перевернулся автобус, который вез туристов в Каир. Моя дочь погибла на месте, муж — позже, в больнице, а я отделалась переломом ноги.

Светлана стояла босиком на грани моря и суши и молча смотрела на эту уже не молодую, полноватую женщину в дорогих часах, кольцах и массивных сережках, с волевым выражением лица и безграничной печалью в глазах. Смотрела и не знала, что сказать.

— Они похоронены в Киеве. Но я уже третий год прилетаю сюда в эти дни, заказываю машину на первый и на последний день пребывания и еду туда, на место аварии. В этом году я думала взять авто в аренду и поехать туда сама, чтобы без посторонних глаз. В Киеве я неплохо справляюсь. Но здесь у меня просто выворачивается душа, и я побоялась. Вдруг станет плохо с сердцем и я тоже найду здесь свой конец, — кто тогда будет ухаживать за их могилками в Киеве? Больше некому…

Светлана, потрясенная такой откровенностью и трагедией, которая произошла в этом беззаботном раю, не нашла ничего лучше, как спросить:

— Вы живете одна?

— Да, сейчас одна. Три года одна. Имела все — семью, карьеру, деньги, высокопоставленных любовников… Да и сегодня я обеспеченная женщина. Но одна. Хорошая квартира с дизайнерским ремонтом на Лютеранской, хорошая машина, достойная работа, участие в партийных и общественных организациях… Что-то же нужно делать, если Господь решил оставить меня здесь и проверить, на что я способна… Впрочем, я бы лучше пошла с ними, по крайней мере, все были бы вместе. Хотя… Может, дочке был уготован рай, а нам с мужем пекло? Или мне одной? — Катерина задумалась, будто забыв, что возле нее еще кто-то есть, потом бросила окурок в песок и похоронила, притоптав его ногой.

— А сколько лет было вашей дочке? — спросила Светлана, лишь бы что-то спросить.

— Двадцать второй. У нее был жених, правда, не очень мне нравился. Они собирались летом пожениться. А я уговорила ее поехать с нами в последний раз отдохнуть, как раньше, семьей. В глубине души еще надеялась — может, отговорю, а может, встретит кого-то более достойного — море, розы, романтика… Выкинет из головы того голодранца… Муж, придя в сознание и узнав о гибели дочки, сказал, что это я виновата, потому что я решаю человеческие судьбы на свое усмотрение. Сказал и замолк. Пролежал так час, а потом его повезли в операционную, откуда уже вернули мертвым.

— Разве ж можно так обвинять? — вздохнула Светлана. — Кто ж мог знать, что такое случится?

— Да… Если бы знать, если бы все знать… — повторила Катерина и, тихо развернувшись, побрела к белым домикам.

Светлана обняла сама себя руками и потерла плечи — холод прошел по телу то ли от такой истории, то ли от ночного ветерка, что прошуршал по пляжу. Она, не обуваясь, пошла к своему номеру. На террасе устроилась в плетеном кресле, достала из кармана мобильный, написала SMS: «Я тебя очень люблю» и опять отправила сообщение по двум номерам.

* * *

— Наташенька, Маша не сможет вас встретить в Борисполе, ее машина до сих пор на СТО у Антона, но я что-нибудь придумаю, еще позвоню, — говорила Ирина, прикрыв трубку рукой, потому что Павлик уже спал, набегавшись за выходной.

— Ириша, не волнуйся! Какая-то девушка Аня из женской организации будет ждать нас в аэропорту с машиной и довезет до отеля, а уже оттуда я вам позвоню, договоримся, когда сможем увидеться. Я не совсем еще поняла, какие там у них на меня планы. Открытие экспозиции будет через день после приезда, но есть запланированные встречи, кто-то даже из прессы, а может, еще и телевидение мимоходом покажет — ой, мамочки! Вы ж хоть меня не покиньте, приезжайте для поддержки!

— Конечно! А как же! Будем все вокруг тебя! Может, и наши физиономии где-то прославятся! Как Николка? Готов тебя сопровождать? Не боится? Ой, взрослый уже! Мы тебе тут невестку подыщем, хочешь украинскую невестку или тебе французские милей? — засмеялась Ирина.

— Это кому как на роду написано, — улыбнулась Наталья, которая менее всего когда-то планировала, что ее саму жизнь забросит так далеко. — А Павлуша готов к путешествию? Документы все сделали?

— Да сделали, пришлось с Антоном вдвоем у нотариуса сидеть. Представь себе — сидел и искоса на меня пялился, как мужчина на женщину! Ну, не козел? — хмыкнула Ирина.

— Ага-ага. Когда у тебя слезы высохли и плечи расправились, блеск в глазах появился, он решил присмотреться повнимательнее! А то! Одним десертом сыт не будешь, хоть каким бы сладким он ни был! Вот и молодец! Ира, а может, вы бы это…

— Нет уж, кумочка! Это блюдо мы уже пробовали. Эту станцию проехали, — серьезно ответила Ирина. — И знаешь… как-то он мне неинтересен.

— Ну, тебе виднее, — вздохнула Наталья. — Давай еще завтра позвоню, а послезавтра и увидимся. Аж не верится! Ох, и наговоримся!

— Думай, может, хоть на одну ночь остались бы у меня? Пошептались бы, как когда-то…

— Я подумаю, — улыбнулась Наталья, не исключая и такого варианта.

* * *

— Леся, это ты? Здравствуй.

— Я. А кто это?

— Проверка связи, — сообщил незнакомый голос с легким акцентом, и было ясно, что его хозяин улыбается.

— Ничего себе! Николя?! — Глаза девушки округлились, а сердце неожиданно заколотилось в груди.

— Да. Ну, ты ж написала мне номер своего мобильного, вот я и решил проверить, не ошиблась ли ты в какой-то цифре и не обманула ли меня, — засмеялся голос в трубке.

— Не обманула! Ой, ты так неожиданно. Я думала, позвонишь, когда будешь тут. Или ты уже тут?! — заволновалась Леся.

— Да нет, еще дома, не пугайся. Просто захотелось услышать твой голос. Сейчас сижу за компом, смотрю на твое фото и пытаюсь приаттачить к визуальному образу новые звуковые впечатления.

— А погрешность на трансформацию звука в эфире делаешь? — улыбнулась Леся.

— Нет. Мне важнее, что ты улыбаешься. И на фотке, и в мобильном.

— Как-то странно тебя слышать. Я так привыкла к буковкам… До меня даже не доходит сейчас, что я говорю именно с тобой.

— А это потому, что ты, наверное, не сидишь за компом и не смотришь сейчас на мою фотку. Ой, извини, я и не спросил, тебе удобно разговаривать? Ты где? Я не мешаю?

— Да нет. Я топаю домой по улице. Немного уставшая. Работы осталось еще на один день. Так хочется к твоему приезду сдать хозяйке ее машину, чтобы уже освободиться на ту неделю.

— Ты так и не сказала, что же вы там рисуете, секретница! Ну, хоть пофоткай на цифру, покажешь мне.

— Да я фоткаю поэтапно, но… мне бы так хотелось показать тебе саму машину…

— Я бы с радостью, если хозяйка не заберет ее до моего приезда.

— Правда, и это не беда, мы сможем ее попросить где-нибудь встретиться, и ты увидишь. Она едва терпит, соскучилась по машине, да и интрига вышла ничего себе. Ой, а что это я тебе голову морочу, ты же из Франции звонишь?!

— Ничего-ничего, это недорого. Ты уже дошла? Что там за шум?

— Захожу в лифт.

— Что на ужин? Гречку уже съели?

— Сервантес прикончил, — засмеялась Леся, — на ужин немного сыра и чай с эклерами.

— Девчачье меню, — улыбнулся Николя. — Ну, спокойной ночи! До встречи!

— Ага. И тебе. Рада была слышать. Так можно больше не писать сегодня? — хитро улыбнулась Леся.

— Ну, это как мадемуазель пожелает, — ответил Николя.

* * *

В дверь тихонько постучали.

— Сыночек, ты еще не спишь? Как ты? Как настроение? А я иду, слышу — ты разговариваешь с кем-то, думаю, дай загляну, чмокну ребенка.

— Мааа, разве ж я ребенок? Метр восемьдесят ребенков не бывает! — Николя поднялся из-за стола и прихрамывая пошел навстречу матери.

Они обнялись, и Наталья почувствовала себя такой маленькой возле взрослого сына. Заботясь о нем с самого его рождения, пережив трудные времена, операции, разные детские болезни и родительские волнения, Наталья считала Николку своим сыном, а история с погибшим родным ребеночком казалась с такого расстояния страшным сном. И что бы она делала, если бы не столкнула ее тогда судьба с этим брошенным родителями мальчиком? И что бы делал он?

— Это Жером звонил попрощаться? Как он?

— Да нет, — слегка смутился Николя, а мать отстранилась от него и с любопытством заглянула парню в глаза.

— А кто? Или ты хочешь сказать, что, не вставая сутками из-за компьютера, ты между делом смог завести себе подружку? — подозрительно произнесла Наталья.

— Ну… примерно так, — улыбнулся Николя и оглянулся на монитор, где во весь экран была открыта фотография улыбающейся девушки с прямыми каштановыми волосами ниже плеч и разрисованной полотняной торбой в руках.

— Ах, вот оно что! — Наталья оторвалась от сына и приблизилась к столу. — И теперь ты уже не хочешь ехать со мной в Киев, потому что эта красавица будет грустить здесь без тебя целую неделю?

— Да нет. Все как раз наоборот. Я очень хочу ехать с тобой в Киев, потому что эта красавица ждет меня там! И жаль, что мы всего на неделю, — ответил Николя и развел руками.

— Надо же… — еще больше удивилась Наталья, а потом повернулась к столу, оперлась на него руками, наклонилась ближе к монитору и стала внимательно разглядывать девушку.

* * *

Киев встретил Наталью с Николкой чудесной весенней погодой и широкой улыбкой симпатичной девушки Ани, лет двадцати пяти, которая усадила гостей в свой «шевроле» и не замолкала ни на минуту по дороге до города, рассказывая то городские новости, то планы относительно выставки. Оказалось, что забронировали им не отель, а пристойную трехкомнатную квартиру недалеко от Золотых ворот. Наталья и Николка были даже рады, потому что дом — это дом, а отель — это отель. Да и место прекрасное — почти самый центр, недалеко Софийский собор, до Крещатика рукой подать, метро тоже рядом.

Квартира имела ухоженный вид, и было в ней все необходимое — наверное, не раз уже принимала она гостей города. Аня оставила распечатанный на салатовом листке бумаги план мероприятий и свою визитку, занесла в свой мобильный номера Николя и Натальи, просила по всем вопросам звонить ей в любое время. Потом она сказала, что заедет за ними через два часа, когда гости немного отдохнут, чтобы показать частную галерею, где послезавтра состоится открытие выставки, а заодно познакомит Наталью с другими организаторами. На том и распрощались. Николка закрыл за девушкой дверь, оглянулся на мать и тихо произнес:

— Мам, а тут все девушки говорят с такой скоростью?

Наталья улыбнулась и ответила:

— Не все. Но — большинство. Хотя я тоже из местных девушек, а ты меня вроде неплохо понимаешь. — Она потрепала сына за плечо.

— Ой, мам… Придется просить Лесю ради меня включать другую скорость. Хоть поначалу, — сжав обеими ладонями виски, сказал парень.

— Не бойся. Слова в жизни — не главное! Пойду я душ приму с дороги. Может, сделаешь кофе, а то что-то в голове гудит, будто мы еще не приземлились.

— Хорошо, сейчас все сделаю, иди.


Николя достал из сумки пакет молотого кофе — мама купила и себе, и угостить крестную, хоть та и говорила, что сегодняшний день в Киеве — время без дефицитов, лишь бы деньги были, и просила ничего не везти. Город, увиденный через окно автомобиля, ему понравился, — зеленый, яркий, праздничный, но показался каким-то слишком большим по сравнению с их тихим городком. А уж дорогих машин на улицах! Город миллионеров! Трижды они встречали на набережной лимузины в цветах, и Николя не удержался от вопроса. Аня засмеялась и скороговоркой объяснила, что это свадебные — молодожены едут фотографироваться к памятнику основателям города.

Большой город. И речка большая. Даже Париж и Страсбург не произвели на него такого впечатления. Подумав о Страсбурге, парень вспомнил и свою встречу с интернетовской знакомой, прогулку по городу и ее исчезновение в «оффлайн» после этого. Нужно было позвонить Лесе. Она знает время прилета и, наверное, ждет. Но Николя признавался себе, что боится. Боится, что сказка последних месяцев может вмиг оборваться, если что-то пойдет не так. Он поколебался несколько минут и написал SMS: «Ja priletel». Ответа не было.


Через два часа, как и обещала, за ними заехала Аня и отвезла в галерею. Это было не очень далеко, можно было бы и пройтись небольшими искривленными улочками, но у Натальи была сумка с некоторыми ее работами, а Николя, наверное, произвел впечатление «не ходока». Возле галереи их приняла под опеку Яна, хозяйка заведения, и отпустила Аню до завтра.

Хозяйка была неопределенного возраста, где-то между тридцатьюпятью и пятьюдесятью, в брюках, просторной расписной шелковой блузе авторского производства и в таких же неповторимых массивных украшениях из серебра и перламутра. Она курила тонкие сигареты в длинном янтарном мундштуке, говорила медленно, отводила голову назад и прищуривалась, внимательно глядя на собеседника. Николя радовался, что хорошо понимает все, что говорит Яна, а Наталья почему-то смутилась и чувствовала себя, будто в гостях, когда не знаешь без команды хозяина, где стать, сесть и что делать. Но это было только первое впечатление, пока обе стороны приглядывались друг к другу.

У Яны тоже сложилось определенное мнение об этой «француженке», выставку работ которой ей предложила провести достаточно влиятельная женская организация. Она посмотрела в Интернете работы художницы, затем ей завезли и показали несколько купленных у мастерицы работ, и Яна признала, что что-то в них все-таки есть. Такое, что не поддается вербальному объяснению, что-то на уровне энергетики, но мастерице явно не хватало школы. Равновесие и гармония в подборе цветов и соединении форм были скорее интуитивными, чем выверенными законами искусства.

«Кто знает, — думала Яна, — может, именно это теперь в цене, раз те тетеньки так вцепились в эту француженку «made in Ukraine». Будут пресса, телевидение. Лишний раз прозвучит название моей галереи, привлекут внимание к заведению. Да и за аренду зала женский союз платит щедро, почему бы и нет? Пусть выставляется».

Яна знала свое дело, как и ее помощницы, в руках которых работа кипела, а грубая рабочая сила в лице на все руки мастера Никитича справлялась там, куда звали женщины. Делали перерывы, пили душистый травяной чай с привезенными Натальей конфетками, говорили о Киеве, о Франции, атмосфера была дружеской и приятной. Николя почти не принимал участия в разговорах, он прислушивался к живой речи, старался запомнить новые, незнакомые ему слова, хмурил брови, когда, задумавшись о значении одного слова, пропускал всю следовавшую за ним фразу. А еще он время от времени поглядывал на свой мобильный и не знал, что думать и что делать. Ответа на SMS не было. Послать еще одно сообщение или все-таки позвонить? А может, лучше не навязываться? Вдруг у Леси есть какие-то причины, чтобы с ним не встречаться? Да и кто он такой, чтобы надеяться, что она будет стоять на дороге с флажком, бросив все свои дела и приветствуя его?

Вдруг в кармане заиграл мобильный. Николя извинился, встал из-за стола и пошел к выходу. Женщины многозначительно переглянулись.

— Шерше ля фам! — произнес Никитич и вытер мокрые от чая усы.


— Привет! Мы работаем. Аэрограф шипит, я не услышала твоей SMS’ки. Как долетели? Все хорошо? Устроились? А где ты сейчас? — засыпала парня вопросами Леся.

— Все хорошо, — улыбнулся Николя. — А я уж подумал, что ты не хочешь со мной контакта.

— Контакта? — засмеялась Леся. — Хм… о «контакте» я как-то еще не думала.

— Ой… что-то я не то сказал? Опять многозначность, да? — смутился Николя.

— Ну, немного есть. Так вы где? Какие планы? Когда открытие?

— Мы в галерее, открытие послезавтра, завтра последняя подготовка, какие-то встречи. Боюсь, сегодня не выйдет встретиться. Может, завтра? Мы живем возле Золотых ворот. Какие у тебя планы?

— Завтра выходной, праздник Победы, а у нас важный день — мы сдаем хозяйке машину! Было бы хорошо, если бы и ты мог присутствовать. Если она не воспримет нашей концепции и у нее случится истерика, то будем отвлекать ее внимание на тебя, женщины обычно любят все французское, — опять засмеялась Леся.

— Ага. Я понял. Я не знаю, как та штука называется, но ее вешают на дома и на высокие церкви, чтобы молния их не сожгла! Так я именно для этого приглашен?

— Ну, примерно так. Будешь громоотводом! На случай грозы. Или слабó?

— Слабó — это как? — совсем растерялся Николя.

— Ну… будто боишься, — тоже засомневалась в толковании слова Леся.

— Боюсь! Но приду! — уверенно ответил парень, счастливый от того, что тревоги по поводу его игнорирования Лесей были напрасными.

— Так я тебе утром позвоню или вечером, как только буду знать, во сколько придет заказчица, ОК?

— ОК! — улыбнулся Николя, и они распрощались.

Леся тоже говорила довольно быстро да еще и подбрасывала разные молодежные словечки, отличные от лексикона тетенек из галереи, но почему-то с ней было просто и легко, и стало совсем не страшно идти завтра на встречу. Потому что там будет Сервантес, заказчица и машина — он поедет по делу, и не придется подбирать какие-то слова, беспокоиться о том, куда идти и что делать. Все складывалось прекрасно — они встретятся по делу! А дальше — будет видно.

* * *

— С´ыночка, ну как же ты сам в чужом городе? Я буду волноваться, что ж это за дела такие, чтобы ехать на метро одному? Вы не могли встретиться в центре, погулять по Крещатику или где-то здесь, вблизи, пока я в галерее буду?

— Мам, ты не волнуйся, я тут сяду в метро, а там меня уже встретят. Ну, есть одно дело, Леся с другом сегодня сдают большую работу, думаю, девушке не помешает моя поддержка. Они три недели разрисовывали машину для одной блондинки, та им доверила самим придумать, что нарисовать, терпела, вот сегодня принимает работу. Представляешь себе напряжение мастеров? — улыбнулся Николя.

— Ой, и правда… А как же это — она даже не знает, что ей там рисуют? Вдруг не понравится, тогда и не заплатит, да? А ты сам хоть знаешь, что они нарисовали? — удивленная интригой, спросила Наталья.

— Нет. И я не знаю, — развел руками Николя. — Как-то будет. Хотелось бы, чтобы все остались довольны.

— Напряженный ты выбрал момент для знакомства с девушкой! — заметила Наталья.

— Почему — для знакомства? Мы уже будто сто лет знакомы. Это не знакомство. Это — визуализация! — произнес он и обнял маму. — Не волнуйся, если вдруг потеряюсь, я тебе позвоню!

— С´ыночка, ты ж не забудь, что вечером мы едем к крестной — ужин в нашу честь!

— Хорошо, мамочка, я на пару часов, не думаю, что это надолго.


При выходе из метро Николя купил у какой-то старушки букет хрупких нарциссов, прошел через стеклянные двери и остановился в нерешительности. Ему до сих пор не верилось, что обычная и понятная виртуальность сейчас превратится в реальное и материализованное, что он сейчас увидит Лесю, услышит ее живой голос, может, даже возьмет ее за руку…

— Кельоретиль сильвупле? — прозвучало сзади, и парень вздрогнул от неожиданности.

— Тю парль франсе? — удивленно ответил он, оглянувшись и увидев за собой Лесю именно такой, какой бы и хотел ее видеть.

В джинсах и яркой полосатой футболке, среднего роста, ладная, не худая, не полная, с распущенными каштановыми волосами чуть ниже плеч и с добрыми улыбающимися глазами, в которых прыгали веселые чертики, Леся стояла, чуть наклонив набок голову, и разглядывала Николя.

— Нет. Не парль, — засмеялась она. — Это я узнала у одной знакомой, которая учила в школе французский, как спросить «который час». А цветы мне или нашей заказчице? — уточнила Леся, закусила нижнюю губу и стала внимательно разглядывать небо.

— Тебе! Конечно, тебе! — Протянув девушке букет, Николя сделал шаг навстречу и, наклонившись, чмокнул ее в одну, а потом в другую щеки.

— Мерси! — слегка смутилась Леся. — Пойдем? А то уже вот-вот придет Маша.

— Маша — это блондинка?

— Да. Крашеная, — засмеялась Леся, указала букетом направление движения и пошла первой, но, заметив, что Николя прихрамывает, замедлила ход.


Маша опаздывала. Леся с Сервантесом, конечно, волновались, но высокая оценка французского гостя, поставленная их работе, добавила им уверенности в себе, и они надеялись избежать большого скандала. Тем более что накануне заходил Машин отец и тоже остался доволен, даже приводил свою молодую жену посмотреть на обновленную «субару». Та походила вокруг, потрогала руками, посмотрела, а потом сказала, что если вдруг Маша будет недовольна, то она готова забрать эту тачку себе. Сервантес глубоко вздохнул и отвел глаза в сторону, потому что поразить он хотел уж никак не шефову жену.

Николя сидел в углу полутемного гаража за столиком, разглядывая под настольной лампой альбом с фотографиями, который Леся сделала в подарок для Маши в придачу к машине. Там было самое первое фото еще до их знакомства, когда девушки обменялись «любезностями» у ворот, потом фотографии машины грязной, потом мокрой, потом сухой после мойки, потом — по ходу работы, а в самом конце альбома — фото девушки-блондинки с мокрыми волосами и черным зонтом в руке. Николя присмотрелся внимательнее к фотографии и удивленно произнес:

— Леся! Так это же…

В этот момент открылась дверь гаража и вошла Маша в сопровождении отца.

— Всем привет! — произнесла она.

— Привет творческому коллективу! — поздоровался Антон Павлович.

— Добрый день, — вместе ответили Леся и Сервантес.

— А чего это тут так темно? — встревоженно поинтересовалась Маша. — Включайте свет, а то уже нервы не выдерживают ждать!

Леся и Сервантес переглянулись, и парень, будто в замедленном кино, протянул руку к выключателям. Засветилось все, что могло, — ряд ламп дневного света на потолке и лампы на стенах по периметру гаража. Слегка ослепленная, заказчица прищурилась и посмотрела на машину. Через долю секунды она крепко зажмурилась и постояла так секунд десять. Открыв глаза, она медленно пошла вокруг машины и через пять шагов замерла.

— Вы что — издеваетесь?! Я три недели мотаюсь по Киеву на городском транспорте, жду чуда, а вы мне машину помыли?! — Она оглянулась на отца, потом перевела взгляд на художницу. — Леся?! Леся!!! Ну, я даже не знаю…

— Маша, ты не нервничай так, — произнес Сервантес, — ты успокойся… Машина правда чистая…

— Помыли?! Так хоть бы вытерли! А что ж вы рисовали тут три недели, а?! Может, где-то на крыше хоть одна бабочка или какой-то таракан?!

— Маша, некогда им было вытирать, ты уж сама как-то… — сказал отец и протянул дочке тряпку.

— Так это твоя идея?! Это такой мне сюрприз? Пообещал эксклюзивную аэрографию, а уговорил их сохранить аутентичный вид машины, да?! — Губы девушки задрожали от обиды, она схватила тряпку и швырнула ею в машину.

Тряпка скользнула по гладкому капоту и упала с противоположной стороны автомобиля. На капоте ничего не изменилось. Маша замерла, нахмурила брови и задумчиво поправила рукой волосы. Она глубоко вдохнула, выдохнула и опять пошла к машине. Девушка наклонилась вправо, потом влево, поднялась на цыпочки, глаза ее округлились, она недоверчиво оглянулась на отца, который улыбался за ее спиной, потом снова посмотрела на машину, подняла глаза на Лесю, перевела их на Сервантеса и осторожно протянула руку к капоту.

Она провела кончиками пальцев по прохладному синему металлу — машина была сухая. Маша тихо, с недоверчивым видом обошла вокруг своей машины, легко прикасаясь к каплям рукой, но они не исчезали. Несколько сотен, а может, и тысяч капель разного размера поблескивали на синем металле машины, отбрасывая маленькие темно-синие тени, и даже стекло в уголках окон выглядело как едва забрызганное или запотевшее. На лобовом же стекле четко был виден прозрачный след от «дворников», а за ним — тоже, будто настоящие, капельки воды.

— Это гениально! — прошептала Маша в полной тишине. — Это гениально! — повторила она вслух, потом взвизгнула и кинулась к Лесе обниматься: — Леська!!! Это ге-ни-аль-но!!!

И тут все зашумели, заговорили, засмеялись одновременно, Маша ругала художников, что так ее напугали и даже рассердили, отца, что сговорился с ними, Лесю, что слишком уж непредсказуемым был результат, Сервантеса — просто за компанию с остальными. Художники возбужденно рассказывали, как они волновались, отец — как он тоже не сразу воспринял эту идею, а Маша все трогала руками машину то там, то тут и не верила своим глазам. Вдруг она заметила в углу гаража высокого худощавого парня, который стоял возле стола. Тот улыбнулся и сказал:

— Машка! Это будет самая крутая тачка в городе!

Леся, Сервантес и Антон Павлович с удивлением уставились на парня. Маша выпрямилась и замерла. Николя с широкой улыбкой, прихрамывая, пошел к ней.

— Николка! Чертяка!!! Боже, а ты тут откуда?! Мы же вас вечером ждем дома! — Она вцепилась обеими руками в плечи парня и затрясла его, как грушу. — Откуда ты тут взялся?! Папа! Это ж Николка! Тетин Наташин Николка! Они вчера прилетели, а сегодня мы должны были встретиться!

Антон Павлович стоял, удивленный не меньше остальных, Николя тихо смеялся, а Маша колотила его кулачками слишком уж по-свойски, что невероятно удивило и Лесю, и Сервантеса.

— Наверное, Киев не такой уж и большой, как мне показалось, пока мы ехали из Борисполя, — произнес Николя и обнял Машу. — Ну, привет, Машка! На улице бы не узнал. Блондинка на разрисованной тачке! А была такая малая…

— Да и ты ничего себе плейбой, а был такой никудышный! — со смехом сказала Маша, высвободившись из его объятий, и одернула на себе юбку и блузку.

— Да, подрос мальчик, — тихо произнес Антон Павлович и почему-то вздохнул.

* * *

— Мама! Я уже вернулся, причем не сам!

— Ой, сыночек, как ты меня напугал, что это ты такой шумный? Как не один? Ты с Лесей зашел?

— И с Лесей тоже. А знаешь, кто нас привез? Блондинка на разрисованной машине!

— Ох, Николка, это же как-то невежливо, чтобы она вас еще и возила. А машина хоть ей понравилась? — тихонько спросила Наталья, оглядываясь.

— Ооочень понравилась! И мне тоже. Леся с Сервантесом — крутые мастера!

— Так где ж твои девушки?

— А вон идут. Ты смотри, мама, внимательнее, кто из них Леся, а кто блондинка! — загадочно улыбнулся Николя.

Наталья, ничего не понимая, двинулась к выходу из галереи, увидев, как мигнула фарами синяя мокрая машина напротив дверей и две девушки замерли у порога.

— Ну, неужели я и правда так изменилась, что вы меня не узнаете, тетя Наташа?! — развела руками высокая стройная блондинка.

— Господи, боже мой! Так это же Маша! Иринкина Маша!!! — ахнула Наталья, ничего не понимая.

— Ага. Она же блондинка, она же хозяйка вон той машины и Лесина заказчица! — объяснил Николя, положив руку на материнское плечо.

— Так ты знал?! Это ты их познакомил, Николка?

— Да нет, мама, оказывается, Киев — большая деревня!

Маша сделала шаг вперед, и Наталья обняла ее, а сама краем глаза поглядывала на Лесю, которая стояла с опущенными руками и улыбалась, сама еще не совсем осознав, как произошло такое совпадение знакомств.

— А мы к вам только вечером собирались! — сказала Наталья, отстраняясь от Маши, и снова стала разглядывать девушку. — Ну, правда — неузнаваема! Неужели это у нас с Ириной такие взрослые дети?

— Приходите, приходите вечером, а я к вам уже с утра успела! — засмеялась Маша.

— Мама, а это Леся, ну, я тебе рассказывал. — Николя подошел к девушке и стал рядом с ней напротив матери.

Наталья улыбнулась и погладила Лесю по плечу.

— Очень приятно. Слышала, слышала о твоих талантах. А машину хоть покажете? — Она вдруг глянула через витрину на улицу. — Ой, а что-то я на ней рисунков не вижу! А где это вы под дождь попали? Вроде хорошая погода?

Все засмеялись, а Николя взял Наталью за руку и повел на улицу.

— В этом и гениальность художественной мысли, мама! Настоящие художники не рвутся за ярким, за тем, что бросается в глаза, они работают на полутонах… Мам, ты проведи рукой по машине! — посоветовал Николя.

Осторожно, одним пальцем Наталья провела по двери, потом по стеклу, по капоту, оглянулась на девушек, которые сдерживали смех за ее спиной, увидела, что из дверей галереи вышла Яна и с расстояния в пять метров наблюдала за движениями женщины.

— Это гениально! — произнесла Яна. — Идея — супер! Да и исполнение тоже! — Она приблизилась к машине.

— Мама, а ты почему молчишь? — удивился Николя. — Лесе ведь интересно твое мнение, вы же обе художницы!

— Это как-то так странно… Вот на шелке я бы такого не смогла нарисовать. Нет, нарисовать бы смогла, но это было бы неестественно, потому что вода должна впитываться, шелк — не брезент! — улыбнулась женщина и одобрительно кивнула Лесе. — Молодцы! А где твой друг, с которым вы вместе рисовали?

— Да он не смог с нами, он на вокзал побежал, мама что-то ему передала с поездом.

— Ну, так передай и ему наши комплименты! Отличная работа, правда, Яна?

— Да, от идеи до воплощения! Боюсь, девушка, у вас появятся предложения от желающих перекупить вашу машину, — заявила Яна, обращаясь к Маше. Она по привычке чуть отклонила голову назад и продолжила рассматривать машину и ее хозяйку, а потом перевела взгляд на Лесю: — А у вас появятся заказы на такой же дизайн. Я первая.

— Нет, вы уже вторая. Одна особа сказала, что если Маше не понравится, то она охотно заберет машину себе, — сказала Леся и прикусила язык.

Маша пристально посмотрела на нее.

— Это, типа, отцова коза сказала? Облезет! Пусть берет кисточку и сама себе разрисовывает! — И девушки дружно хихикнули.

— Ну, тогда я вторая, — улыбнулась Яна. — Но при условии, что по Киеву будет ездить не больше пяти таких машин и разного цвета! — Все засмеялись. — Так, а чего это все тут расслабились? Забыли, что завтра выставка открывается? Кто остается помогать, а кто дальше едет?

— Ой, мне надо еще скупиться и помочь маме с ужином, ждем вас, — сказала Маша, обернувшись к Наталье и Николя.

— Мне тоже пора. — Леся пожала плечами, пытаясь что-то придумать на случай, если вдруг ее спросят, какие именно у нее дела. Но люди вокруг были воспитанные и расспрашивать не стали, только Николя смотрел грустно, вынужденный расставаться, еще не успев пообщаться.

— Надеюсь завтра увидеть всю компанию здесь на открытии! — пригласила Яна. — Будет телевидение и журналисты из газет, женский союз, который пригласил нашу мастерицу и организовал все это, маленький арт-фуршет.

— Будем! — заверила Маша. — Мама с Павликом тоже собираются. Леся, а ты приглашай своих родителей и Сервантеса не забудь, — по-дружески улыбнулась она.

— Сервант, наверное, придет, может, еще другие наши друзья-художники, кто остался в городе, а вот мои родители сейчас в Египте. Вернутся в предпоследний день выставки. Я их затащу на закрытие. — Леся кивнула Наталье и Яне и помахала рукой Николя.

— А то приходи к нам вечером домой, — пригласила Маша.

— Да нет, вы, оказывается, так давно знакомы, столько времени не виделись, вам есть о чем поговорить… При чем там я? Спасибо. Давайте лучше до завтра.

— Ну, так садись, подкину до метро! — Маша махнула рукой в сторону машины, и все еще раз посмотрели на обновленную «субару».


Машина отъехала, Яна зашла в галерею, Николя обнял маму за плечи, а та подняла лицо и, заглянув сыну в глаза, сказала:

— Я когда-то думала, что, может, вы с Машей вырастете и поженитесь, — такие были смешные мысли. — А теперь вижу, что судьба крутит людьми совершенно непредсказуемо…

— Мама, да куда там жениться, еще вся жизнь впереди! Да и с Машкой?! Оййй… Лучше скажи, как тебе Леся? — Николя лукаво прищурился.

— Приятная девушка. И талантливая! — сказала Наталья, поднялась на цыпочки и чмокнула сына в щеку. — Но у вас же «еще вся жизнь впереди», — улыбнулась она.

Оба засмеялись и вошли в галерею.

* * *

Прошла первая неделя отдыха от городской беготни и рабочих авралов. Светлана наслаждалась отпуском, плавая, будто в сиропе, в череде похожих дней, читая книгу под зонтом на пляже, изредка заходя в синюю-пресинюю воду, разглядывая людей, получала удовольствие от восточной кухни и безупречного сервиса. Она загнала в глубину души эмоции к Степану, которые бесстыдно позволили себе вылезти в первые дни отпуска, наверное, от резкого контраста двух миров и акклиматизации в пряном воздухе отеля, который расслаблял волю и провоцировал на то, чтобы делать глупости или думать о них.

«Ну что ж, — решила Светлана, — каждому свои глупости! Кто приезжает «на охоту», кто уже с любовником, а я вот так. И надо использовать эту возможность отдохнуть и раскрасить в новые цвета отношения с Максимом, потому что все-таки он — человек хороший, и столько лет рядом, и, собственно, мы с Лесей — это вся его жизнь. А что еще у него есть? Отними это — и… Кто-то делает глупости, изменяя мужу, а кто-то — не изменяя. Каждому свои глупости. Хотя… Степана жаль. Да и себя немного… Но решение принято, и в его исполнение надо постараться быть счастливой в обозначенных рамках».

— Может, поплывем на экскурсию на острова? — спросила Светлана у Максима, который сидел на лежаке и смотрел на людей, отплывавших на белом прогулочном кораблике.

— Належалась уже? — улыбнулся Максим. — Можно и на острова. Я так понимаю, следующая неделя будет активнее — ты долго без дела не можешь.

— Наверное, отошла от рабочей усталости, восстановила силы, можно и пошевелиться. Потому что лежать можно было и дома на диване. А раз уж мы здесь…

— Жаль, Лесюни с нами нет, — вздохнул Максим.

— Мы ей уже не компания. Да и была она тут, фотки, рисунки показывала. Нет, надо таки ехать по экскурсиям, а то перед ребенком стыдно, спросит, что видели, а мы ей: «Пляж, море, ресторан». — Светлана сделала наигранно-грустное лицо.

— Ну и номер у нас неплохой, — двусмысленно улыбнулся Максим.

— Хм… О таком детям не рассказывают, — поддержала игру жена.


За ужином Максим спросил:

— А Катерина уже уехала?

— Да. Она на неделю всего. Разве ей здесь отдых, сам понимаешь…

— Надо же, такое горе? И вмиг остаться одной…

— Она еще раз перед отъездом была на месте аварии, посидела, поплакала… Сильная женщина. При деньгах, при каком-то заметном статусе. Общественно-активная, а вот такое.

— Была бы моложе, может, еще родила бы, — сказал Максим, но вдруг замолк, припомнив свое и заметив, как Светлана сжала губы и отвела взгляд на картину, украшавшую стену ресторана. — Вы телефонами не обменялись?

— Да оно, вообще-то, и ни к чему. Курортные знакомства обычно до трапа самолета. Но ее интересовали банковские дела, кредиты, перевод денег за границу, поэтому я дала свою визитку, может, как-нибудь позвонит или заедет. А она сказала, что есть возможность брать билеты и контрамарки на разные концерты и гастрольные спектакли, и дала мне свою. Мы-то с тобой не очень в свет выходим, но я подумала, может, Леся захочет куда. Вроде нормальная тетка. Но с таким грузом на душе и будто что-то недоговаривает, себя винит во всем, хоть и при чем тут она?

— Потому и винит себя, что их нет, а она жива, — сказал Максим и перевел разговор на другое. — А когда к пирамидам поедем? Не так уж и много времени осталось. На это уйдет целый день.

— Завтра спросим у представителя турфирмы, когда ближайший выезд. Я уже вроде належалась. Хочется двигаться дальше.

— Да, ты такая, — улыбнулся Максим. — Энергичную мне жену Бог послал.

Светлана улыбнулась уголками губ, подумав, что сильными и энергичными, по ее наблюдениям, делают женщину мужчины. Или те, которые уходят, бросая на произвол судьбы, или те, которые не уходят, но ничего не решают в совместной жизни. И что уж тогда остается? Или накрыться белой простыней и медленно ползти на кладбище, или выживать. Хотя по сути своей женщина не создана для борьбы. Она для другого.

Размышления Светланы прервала SMS’ка от дочери, обозначившаяся в кармане жужжанием мобильного.

«Мамчик, как вы там? Возвращайтесь скорей! Я уже соскучилась. Мы сегодня сдали машину. Все в восторге! Я так рада. А еще завтра открытие выставки батика, классная мастерица из Франции. Вы успеете на закрытие. А еще… я влюбилась».

Светлана, дочитав до конца, почувствовала, как заколотилось в груди сердце, а на глаза набежали слезы. И радостно, и тревожно было за взрослую уже дочь, и так хотелось, чтобы жизнь ее была легче, и чтоб было дочке в ней уютно, тепло, комфортно, и чтобы попался добрый попутчик…

«Господи, боже мой… В кого ж это она влюбилась?! Сервантес вроде просто приятель. Чего-то я недоглядела за своей рабочей беготней. Или за эту неделю с кем познакомилась? Ясное дело, что уже не ребенок, но не наделала бы глупостей, — подумала Светлана, и волнение за дочку зашевелилось теплым воробышком в груди, потому что очень уж хотелось, чтобы все сложилось хорошо. — Нет, любовь — это, конечно, чудесно. Как же без нее в молодые годы? Да и не в молодые…»

* * *

— Нет, кумочка, ну ты себе представляешь такое стечение обстоятельств?! — продолжала удивляться уже за столом Наталья. — Чтобы Николка нашел ту девушку где-то в дебрях Интернета, чтобы выпал случай приехать мне с выставкой, чтобы он договорился с ней встретиться, чтобы она его пригласила глянуть на свою работу именно в тот момент, когда Машуня пришла забирать свою машину!

— Да, и правда, как в мексиканском сериале! А мы еще их осуждаем за надуманные сюжеты! А в жизни и не такое случается! — засмеялась Ирина, разглядывая своих гостей, и особенно Николку, потому что свои дети растут рядом незаметно, и только по чужим видишь, как быстро пролетает время.

Она посмотрела на Павлика, который сидел рядом с Машей и уплетал салат и холодец, и подумала, что вот и он скоро вырастет в молодого красивого мужчину, найдет себе подружку… И тогда Ирина останется совсем одна…

— Маша, а что ж ты не хвасталась Николке, что машину отдала разрисовывать? Если бы вы активнее общались по Интернету, может, он бы заранее сообразил, кто кому кто, — все еще удивлялась Наталья.

— Да я как-то к Интернету отношусь утилитарно, поболтать туда почти не хожу. Я и так за день стольких людей перевидаю, так наговорюсь и в институте, и при сопровождении иностранцев, что вечером хочется нарисовать на экране точку и смотреть на нее пару часов перед сном, а не опять разговоры разговаривать. Мы с Николкой разве что на праздники перекидываемся письмами и изредка фотками.

— Вот-вот! Потому он и нашел себе Лесю. А мы с твоей матерью когда-то думали — вырастут дети, поженим их… — засмеялась Наталья.

— Мам, ну ты такое скажешь! Братья с сестрами не женятся! — воскликнул Николка.

— Точно! Мы ж на одном горшке выросли. Какая тут романтика? — засмеявшись, поддержала его Маша.

— Может, и так. — Наталья развела руками. — Ну, Маша, а что ты про мою новую невесточку скажешь? Вижу, только ты мне и объяснишь, кто моего компьютерного гения сумел приручить, потому что сидит сиднем дома, как тот Эдмон Дантес в тюрьме. Как тебе Леся?

— У Дантеса компа не было! — засмеялась Маша. — Может, если бы ему туда Инет, то он и удирать бы не стал! А Леся — хорошая девушка. Мы, оказывается, с ней уже раньше пересекались. Вот точно вам — сериал!

— Как, Маша? Ты же говорила, что художница вроде незнакомая? — переспросила Ирина.

— А я разве не рассказывала?! Мы обе думали-думали и все-таки друг друга узнали. Потому что зимой, когда Майдан был, мы однажды ночью познакомились с ней в Октябрьском дворце. Делали бутеры там, еду готовили для людей, которые приходили погреться и поспать. Леся сейчас с фотоаппаратом не расстается, а тогда, жаль, без него была. А там было что снимать! Мы немного с ней и говорили, людей разных было полно, но такой прикол вышел, помнишь, мам, это было как раз вечером в мой день рождения. Я была тут у вас, а потом поехала на Майдан.

— Да, помню, и что?

— Ну, тогда-то мы и познакомились. А самое прикольное то, что у Леси день рождения был на следующий день! Я будто эстафету ей передала, — засмеялась Маша. — Но потом мы разошлись, не попрощавшись даже, и номерами не обменялись. Да там столько народу было, со всеми не обменяешься.

— Ой, Маша! — вскрикнула Наталья. — Так что ж это, у Леси день рождения в один день с Николкой?! Сыночка, а ты знал?

Николя удивленно покачал головой.

— Нет, как-то мы об этом не говорили никогда. Надо же такое чудо! Три Козерога!

Все сопоставили факты и еще раз невероятно удивились.

— Ой, ничего себе! И правда! — разошлась Маша. — А я сейчас ей позвоню и сообщу!

— Машка, да успокойся! Зачем человека тревожить? Еще будет время, скажем. Нет, ну надо же такое, а? — удивлялся Николка.

— Гости! Вы бы ели еще, а? А то вижу я, одни разговоры да открытия, а на столе не уменьшается! Только Павлуша хорошо справляется. Ешьте, это вам не во Франции, мы с Машуней полдня готовили.

— Я больше не могу, — выдохнул Павлик. — Я пойду за компом поиграю, а то вы тут все про свое.

— Ну иди, — чмокнула его в макушку Маша, — мы тебя на сладкое позовем.

— И правда, тетя Ира, — сказал Николка, — вкуснота тут домашняя! Мама холодец варит только на Новый год по старой привычке, и то Жан-Поль ругает ее, чтобы не возилась возле плиты, все можно купить готовое.

— Да и у нас сегодня все можно купить, но хотелось же вас угостить домашним. Помнишь, Наташ, как я из Москвы гречку заказывала? Все кофе, а я гречку для твоего детсада, — обратилась к подруге Ирина.

— О! Про гречку! Леся обещала пригласить меня на гречневую кашу! Машка, ты берешь Сервантеса, я видел, как он на тебя смотрит, и поедем к Лесе на кашу, — сказал Николка, сделал паузу и добавил: — А то я сам боюсь.

Все опять засмеялись, закивали, и мамы еще раз осознали, как выросли дети.

* * *

Открытие выставки началось в одиннадцать. Двое парней с камерами, девушка с микрофоном, несколько людей с диктофонами — Наталья так разволновалась, что пришлось регулировать давление таблеткой. Короткое интервью для телевидения, потом комментарий хозяйки салона для новостей, несколько вопросов мастерице от прессы. Все это для человека, привыкшего просто делать свое дело, а не общаться с широкими массами, было слишком необычно, шумно и волнующе.

Из гостей были знакомые Яны, которые, без сомнения, имели отношение к искусству, были Ирина с Машей и Павлушей, Леся с высоким худощавым парнем, который все поглядывал на Машу, еще двое их друзей-художников. Была также Аня — девушка от женской организации, патронировавшая Наталью и Николя во время их пребывания в Киеве, и несколько ее коллег, которые тоже имели отношение к организации выставки, но которых Наталья пока не знала лично. Были просто проходившие мимо галереи люди, которые, заметив оживление, зашли из любопытства. Николка пытался быть поближе к матери, но держал под контролем и передвижения Леси.

Короткие речи, раздача гостям небольших открыток с изображением в цвете нескольких работ мастерицы, с координатами ее сайта в Интернете и обозначением, при чьем участии была организована экспозиция. Когда первая суета улеглась, Наталья присела за стол в углу зала. Николка стоял рядом, отвечая на вопросы молодой журналистки, и с нетерпением ждал, когда наконец она от него отстанет.

Люди разбрелись, разглядывая работы, организаторы обговаривали что-то свое возле входа. Закончив с интервью, Николка вздохнул с облегчением и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он оглянулся и увидел женщину, которая стояла рядом с Яной, но не принимала участия в беседе. Она смотрела на парня сквозь слегка затемненные очки и будто сверлила его взглядом. Николя обернулся — может, не на него? — но рядом никого не было. Мама за столом пила минеральную воду и разглядывала открытку, Леся пошла с Сервантесом смотреть работы, этот угол зала был пуст.

Николка склонил голову набок и посмотрел на женщину внимательнее. Полноватая, она была чем-то похожа на Наталью, но вид имела куда более презентабельный — темный брючный костюм, сумочка на металлической цепочке через плечо и массивные украшения выдавали женщину обеспеченную, но не похожую на богемных подруг Яны. Он вдруг вспомнил, что, когда на входе в галерею ждал Лесю, эта женщина приехала за рулем довольно солидной машины и Аня быстро подошла к ней поздороваться.

«Наверное, из организаторов. Да-да, все выглядело так, будто Аня перед ней отчитывалась. Наверное, крутая. Но благодаря ее заинтересованности мы здесь, мама становится известной, а я увидел Лесю», — подумал Николка и улыбнулся женщине. Губы той дрогнули в ответ, а рука потянулась к виску поправить волосы.

Тут подошла Маша с матерью, за ними приплелся Павлик, который предпочел бы рассматривать крутые машины на парковке возле галереи, чем батики, и сейчас явно скучал.

— Наташа, мы гордимся знакомством! Прогресс неимоверный, если припомнить те кусочки, которые вы разрисовывали дома с детьми в начале девяностых! А что уж слава, то теперь — международная! — засмеялась Ирина.

— Ну, мам, ты как скажешь! Начало девяностых! Прошлый век! Времена мамонтов и отсутствия мобильных телефонов! — засмеялась Маша. — Сейчас совсем другая жизнь, тем более во Франции! И тетя Наташа — современная развитая женщина, которая нашла свой собственный способ самовыражения! Да еще и обрела признание на родине! А как, кстати, они вас разыскали?

— Да как-то странно, — ответила Наталья, — сначала написали письмо, сказали, что видели меня в репортаже какой-то турфирмы. Оно и правда — однажды какая-то госпожа-туристка возле моего магазинчика рассказывала на камеру о туристических прелестях Эльзаса. А я, услышав родной язык, вышла и заговорила с ней, пригласила зайти посмотреть работы, угостила кофе. Она что-то спрашивала обо мне, даже немного поснимала внутри. А потом я об этой встрече и забыла. А эти женщины где-то увидели, разыскали координаты, прислали письмо, позже приезжала госпожа Евгения из Киева, что-то ее сегодня не видно, тоже расспрашивала, смотрела работы, три даже купила — для себя, для подруги и в офис. Николка как раз сделал мне сайт и выложил туда снимки других работ. Началась переписка, все это, если с самого начала, заняло около двух лет. И вот мы здесь, кто бы мог подумать?

Подошли Леся и Сервантес, с ними невысокая девушка с тремя десятками косичек, которую все называли Гайкой, и парень в черной кожаной одежде с заклепками, хоть день и обещал быть жарким. Его называли Зингером.

— Нам очень понравилось, — обратилась к Наталье Леся.

— И правда впечатляет, — закивала Гайка, и косички ее со вплетенными цветными нитками запрыгали вокруг головы.

— Да. Мы бы из вежливости врать не стали, — серьезно произнес Зингер. — Хотя когда меня пригласили, я боялся, что увижу какую-то кич-попсу. Много теперь стало эээ… поверхностных, так сказать, мастеров. Глазам вроде и приятно, а душа не переворачивается внутри. А тут я стал в малом зале в центре, а по периметру — картины. На мне будто какие-то векторы сошлись, аж мурашки пошли, еще и в полутьме, когда освещены только работы… Очень сильно у вас выходит! Слов мало, простите.

Наталья смутилась от такого количества положительных отзывов, да еще и от художников!

— Спасибо, деточки! Я никогда не думала, что вот так, в Киеве, для людей… Оно когда-то само начало вытекать из души, так и идет — если что-то всколыхнется. Есть и другие работы, цветы, абстракции, но киевлянки по сайту почему-то выбрали для экспозиции именно те, которые писались не для продаж, а от эмоций.

— Молодец ты у нас, Наталка! — Ирина обняла подругу за плечи и чмокнула в щеку.

Все заулыбались и заговорили.

— А вы, наверное, куда-то хотели пойти? — вдруг обратилась Наталья к Николке, который уже шептался с Лесей. — Так вы идите, я должна быть тут, а Яна со мной. Аня, когда все закончится, отвезет меня домой. Ты ж дорогу найдешь, c´ыночка?

— Да найду, мама, конечно, найду. А заблужусь, так спрошу Золотые ворота, — улыбнулся Николка.

— Мы с друзьями хотели показать Николя Андреевский спуск, — объяснила Леся, а Гайка опять закивала косичками.

— Маша, а ты тоже с ними? — вдруг спросила Ирина.

Маша нахмурила брови и немного растерялась, потому что не ждала такого вопроса, но, собственно, еще не имела ни своих планов, ни приглашений от художников, а Сервантес, заметив выражение ее лица, встревожился.

— Конечно, с нами! — мигом ответила Леся, решив судьбу компании на ближайшие часы, и все обрадовались, что день задался.

Вдруг в кармане у Натальи заиграл мобильный. Она вынула трубку, глянула на экран, улыбнулась, сказала Николке: «Жан-Поль!», и сын тоже улыбнулся, кивнул. Все с интересом замерли, слушая, как женщина быстро заговорила по-французски. Ирина улыбалась и кивала, понимая, о чем речь, Николя, разумеется, тоже был «в теме», а остальные зачарованно смотрели, как светится женщина, что-то быстро рассказывая мужу и жестикулируя. Через несколько минут она передала трубку сыну, и молодежь с не меньшим удивлением и приятностью наблюдала, как парень делился впечатлениями от Киева и выставки, прислушивалась, как легко прокатывает он в горле тот необычный и загадочный звук «R».

У Ирины слезы накатились на глаза. Заметив это, Наталья обняла ее за плечи и прижала к себе:

— А что ты хотела, кумочка, если он уже больше пятнадцати лет там? — сказала она, любуясь взрослым сыном, а потом перевела взгляд на других молодых людей, приглядываясь к Лесе, в глазах которой светилась большая симпатия к Николке.

— А невесточка вроде ничего, а? — прошептала на ухо Наталье Ирина, проследив взгляд подруги.

Николя попрощался, отключил трубку и передал ее матери.

— Круто! — восторженно выкрикнула Гайка. — Все! Хочу учить французский!

— Ага. Пантеляпасе Мария льонтре! Же не манж па си жур! — мигом отреагировал Зингер, и все засмеялись.


Распрощавшись, молодежь вышла из галереи. Маша направилась к своей машине. Зингер и Гайка высоко оценили ее обновление еще до начала выставки, а люди, проходившие мимо мокрой в солнечный день «субару», останавливались, удивленно разглядывали и даже трогали капельки.

— Маша! — крикнула им вслед Ирина. — Давайте я вас всех возле машины сфотографирую на новый цифровик! Я уже научилась!

— Ну давай. — Маша поправила прическу и оперлась на капот, махнув рукой остальным, чтобы присоединялись.

Все столпились возле машины — веселая молодая компания была не против того, чтобы увековечить этот славный день для предков и потомков.

— Ну, еще разок для контроля! — произнесла Ирина, немного изменила угол зрения, опять нажала блестящую кнопку маленького умного механизма, а потом выразила сомнение: — Ой, а как же вы все в машину влезете?

— Поместимся! — сказала Маша. — Но сзади сядут четверо.

— Зингер, можно к тебе на колени? — по-детски заныла Гайка. — Я же маленькая!

— Ну ладно, не в багажник же тебя, — серьезно ответил парень, скрипнув кожей, но все поняли, что этот груз ему не в тягость.

Николку Маша пригласила сесть впереди, рядом с собой, «как иностранного гостя», но больше переживала, чтобы в тесноте не досталось его бедной ноге. Пассажиры утрамбовались, и машина поехала. Через затемненное стекло Николка увидел, как махала им вслед тетя Ира, а еще заметил, как та же незнакомая женщина в очках провожала его взглядом, стоя с сигаретой возле своей крутой машины.

* * *

Дни, остававшиеся до конца пребывания в Египте, проходили в экскурсиях и прогулках по сувенирным лавкам. Новые впечатления от древних памятников смешивались с усталостью от переездов и жары, а разглядывание простых людей и их будней подтверждали впечатление о стране контрастов, ведь отельный рай обычно заканчивается за его белым каменным забором. Казалось, что только памятники от династий фараонов и море кормят эту экзотическую страну, привлекая туристов и выворачивая карманы.

Светлана уже еле сдерживала нетерпение — отпуск казался затянувшимся. Прошли праздники, банк опять работал, начались звонки на мобильный — Светлана заочно распутывала узлы рабочих проблем, но больше всего ее беспокоила Леся, которая после той странной SMS’ки ни словом не обмолвилась о своей новой любви, а только отчитывалась, что все хорошо.

С одной стороны, мать была рада, что у дочки опять есть романтические переживания, такие естественные в ее возрасте, потому что после зимнего разрыва с ее бывшим приятелем разочаровавшаяся Леся засела дома, закопавшись в учебу и рисование, и редко куда-то выходила, разве что по выходным на Андреевский с друзьями, чтобы на людей посмотреть и заработать какую-то копейку за свои таланты. Но с другой, все это так неожиданно и почему-то именно в их отсутствие… Да и не рассказывает, кто, что и откуда. Говорит, что «все при встрече»… Не наделала бы глупостей…

Степан несколько раз звонил из офиса, но не очень вовремя — Максим слышал, хмурился, сжимал губы, а потом бурчал, что от этого фрукта нет спасения и на другом континенте. Светлана попросила ограничиться SMS’ками. В одной из них Степан сообщил, что его дочка со своим кавалером объявили о намерении пожениться и что все теперь в предсвадебных хлопотах. Светлана подумала, что еще немного, и Леся тоже вылетит из гнезда, и останутся они с Максимом, а Степан вдвоем с его женой, — и каждый с чувством исполненного перед детьми долга, ибо вырастил их в полной семье, и что уже не такие строгие обязательства останутся на них в дальнейшем, но… Но как оттолкнуть в сторону человека, который отдал тебе больше двадцати лет своей жизни? И будто в подтверждение ее мыслей пришла SMS’ка от Степана и снова поразила Светлану:

«Молодые назначили свадьбу на 12 июля. Сказали, что специально, мол, решили приурочить к нашей серебряной свадьбе. Дожили-таки. Будем делать счастливые лица на камеры. Может, ты в чем-то и права, но почему тогда так рвется на куски сердце?»


— Может, купить Лесе какие-то украшения? — прервал раздумья жены Максим, разглядывая витрины.

— Да попробуй еще угодить, это ж молодые, у них свои вкусы! К тому же художники… Хотя от оригинального серебра она бы не отказалась, ведь зимой себе такого здесь не купила, экономила…

Внутри лавки восточных украшений было полутемно, освещены только витрины. Приятная прохлада от кондиционера приглашала задержаться. Двое местных продавцов кокетничали с двумя блондинками-москвичками. Веселые девушки, явно уже не впервые отдыхающие здесь, тоже понимали правила игры, в которой из-под кучи русских комплиментов торчали уши коммерции и желания продать побольше и подороже, хоть и торгуясь.

Светлана кивнула продавцам и показала жестом, что не нуждается в их помощи, а хочет посмотреть товар в витринах. Она замерла, разглядывая разные украшения — на шею, на руку, в уши, с эмалью, с камнями, с перламутром или просто интересной формы серебряные изделия. Такой выбор — глаза разбегаются! Почему-то вспомнилось, как давным-давно в приемном покое роддома ее заставили снять серебряную «недельку» — семь тонюсеньких колечек, которые нанизывались на палец впритык одно к одному согласно моде начала восьмидесятых, — и кулончик с капелькой янтаря на серебряной цепочке. Потом, переодеваясь в свое при выписке, она волновалась, спешила (за дверью ее ждал Максим, а на улице такси) и уронила свою «недельку». Та звякнула о кафельный пол, и колечки раскатились по комнате, где медсестра на специальном столике перепаковывала Лесю из больничного в домашнее и перевязывала розовыми лентами. Светлана наклонилась, нашла четыре из семи, потом ее позвали, и она, махнув рукой, надела на палец то, что успела подобрать, застегнула на шее цепочку с кулоном — это были любимые украшения из ее небольшого арсенала — и вышла в приемный покой к взволнованному Максиму, сопровождаемая медсестрой с писклявым пакетом в руках.

— Надо купить что-то ребенку на память. Серебро — хороший металл, мягкий и душевный. Оно не бросается в глаза, а сживается с хозяином и будто становится его частью, как волосы или цвет глаз, — тихо сказала Светлана.

Максим посмотрел на жену с удивлением, потому что опять ощутил глубину ее существа, которое, несмотря на долгие годы под одной крышей, оставалось для него загадочным и неизведанным. Ему не хватало слов и умения высказать свои чувства, и он вздыхал, понимая, что сто очков вперед имеет Степан, который, наверное, засыпает Светлану комплиментами и романтическими эмоциями, да и сам мужик что надо — крепко стоит на ногах… Иногда Максим даже тосковал по тем временам, когда они со Светланой рвали жилы на базаре. Трудно было и не престижно до стыдного, но тогда его жена была только его, хоть и не такая ухоженная, как сегодня, но никакие кавалеры не косили на нее глазом… Однако и в сегодняшнем дне было много преимуществ — например, могли ли они тогда хотя бы мечтать о такой квартире или об отпуске в Египте? И Максим опять вздохнул, понимая, что в любом случае он не за рулем своей жизни, а рядом с водителем. И хорошо, что не в кювете. Но надолго ли?

— Что ты все вздыхаешь? — оглянувшись, спросила Светлана.

— Да что-то опять сердце прихватило. — Максим нахмурил брови и взялся рукой за грудь.

— Ой, горе мне с тобой… Какой там Египет?! Прибалтика, Карпаты и Миргород — вот весь периметр твоего отдыха! Ну, присядь возле кондиционера, я сейчас.

* * *

Маше удалось припарковаться в самом начале Владимирской, под каштанами, хотя обычно это и непросто. Но день был фартовый — как раз отъезжала какая-то машина, и «мокрая» «субару» быстренько заняла ее место, выпустив из себя приличную компанию. Зингер хромал на обе ноги, демонстрируя, как ему их отсидела миниатюрная Гайка, а она хохотала и толкала его то кулачками, то локтями под ребра. Николя, задрав голову, разглядывал все вокруг — его поражало странное сочетание блестящих современных строений в стиле хайтек и неповторимых старинных. Он извинился за невнимательность, когда к нему подошла Леся.

— Прости, я за всем не успеваю, большой город — большие скорости, много впечатлений, хочется все увидеть, запомнить, кручу головой, аж в глазах кружится, — виновато улыбнулся он и осторожно взял девушку за руку. — Будешь моим гидом? Ты обещала!

— Буду-буду, держись за меня, не пропадешь! — ответила Леся и вдруг подумала, не воспринял ли Николя сказанное как намек на его проблему с ногой. Но парень светился от радости быть рядом с ней, и от такого славного дня и славной компании ему было хорошо, и настороженность по поводу восприятия Лесей его хромоты улеглась.

Они пошли брусчаткой вслед за Зингером и Гайкой, а замыкали процессию Сервантес и Маша, которые немного задержались на парковке. Маша спотыкалась на высоких каблуках, потому что выпуклые булыжники мостовой не слишком приспособлены к девичьим «шпилькам», а Сервантес подстраховывал ее раз за разом, пока девушка сама не оперлась на его руку, и так они пошли вниз по Андреевскому спуску мимо многочисленных мастеров и продавцов всевозможных воплощений творческой фантазии.


— Ой, какие люди! — вдруг донеслось с правой стороны улицы.

Молодежь оглянулась, и все увидели за стеллажом с эзотерическими товарами и ароматическими палочками улыбчивого Санчеса.

— О! Привет, Санчес! — Зингер направился к нему через улицу.

— А чего это ты в верхнюю часть Андреевского перебрался, а? — удивленно выкрикнула Гайка и тоже пошла к старому знакомому.

— Да вот, хозяин завел еще несколько «рабов», и теперь у него аж три точки. На моем месте стоит новенькая, а меня сюда, — объяснил Санчес, искренне обрадовавшись приятелям.

Маша и Николя, не очень понимая, что происходит, задержались на тротуаре левой стороны улицы, но Леся и Сервантес взяли инициативу в свои руки и повели гостей знакомиться. Санчес с любопытством посмотрел на обоих новеньких, пытаясь понять, являются ли они парой или тут какая-то другая комбинация, и вопросительно зыркнул на Сервантеса. Тот слегка смутился, пожал плечами и покосился на Машу. Но тут Леся всех перезнакомила.

— Санчес. Наш уикэндовский коллега по Андреевскому, классный парень, — сообщила она новеньким. — А это Маша. Мы с Сервантом разрисовывали ее тачку. И она нас не убила, — пояснила девушка Санчесу, а тот улыбнулся и кивнул.

— Николя — гость Киева, друг Маши. И наш, — продолжила она.

Парни пожали друг другу руки, но Санчес не слишком поверил словам, потому что Леся, когда рекомендовала нового друга, смотрела куда-то в сторону, уходя от взгляда Санчеса.

— Николя — какое-то странное погоняло! Хотя я тут уже привык и к Гайке, и к Зингеру, к Серванту тоже. Вот еще с утра забегала Катастрофа, а за ней Кефир, — засмеялся Санчес, приглядываясь к гостю.

Николя слегка нахмурил брови, прокручивая в голове услышанное, и вопросительно посмотрел на Лесю. Та махнула рукой и расставила все по местам.

— Во-первых, ты слишком быстро говоришь, чтобы Николя мог тебя понять, потому что даже если он знает слова «кефир» и «катастрофа», то, наверное, завис на слове «погоняло», — улыбнулась она, оглянувшись на гостя города. — Санчес, ты хоть и Санчес, но не латиноамериканец, а вот Николя, если и не совсем француз, то уж точно не местный!

Леся говорила медленно, Николя все понял и кивнул, а Санчес осознал, что со слишком большого радиуса пошел на заход к Лесе и этот «не совсем француз» (и где только взялся?) явно его опередил.

— Ясно? — дружелюбно улыбнулась Леся Санчесу.

— Да уж ясно, не дурак, — развел руками парень, и Лесе стало его немного жаль.

— Так вы куда? Сегодня, вижу, торговать не будете? Да и поздно уже…

— Нет, мы просто так гуляем, — затарахтела Гайка, — мы еще хотели по лестнице на холм выдраться, показать гостю вид города сверху, застройку урочища Гончары внизу.

— Вот только пива купим и полезем, — подтвердил Зингер, которого больше всего допекал теплый майский день, но его черная кожаная одежда оставалась неизменной.

— Ну-ну, давайте. Художники — люди вольные, — миролюбиво произнес Санчес и вздохнул: — Сервант, а как твоя жаба, денег принесла? Я ж тебе желал! — обратился он к молчаливому, но улыбчивому Сервантесу, который как раз размечтался, как будет помогать Маше взбираться по лестнице вверх.

— Денег? А то! Спасибо, дружище! Жаба и правда непростая!

— Ты ж, наверное, ее целовал каждое утро и каждый вечер?! — захихикала Гайка, изобразив смешную рожицу, и все рассмеялись, только Маша ничего не поняла и насторожилась.

Сервантес вытащил из кармана подаренную когда-то Санчесом жабку и при всех чмокнул ее в губы, растянутые в хитрой улыбке. Все засмеялись еще громче, и Маша со всеми, и даже Николка, который наконец понял, что слова — это лишь слова и не всегда надо копать каждое отдельно, когда есть понимание ситуации и того, чего словами не скажешь. Он положил руку Лесе на плечо, она подняла голову и глянула на него счастливыми глазами. А может, ему так показалось.


— Нет, что ни говори, а семинар мы сбацали на высшем уровне! — словно подвел итог разговору Зингер, допивая из бутылки пиво и еще раз оглянувшись на вид с холма над Андреевским спуском.

— И экспозиция удалась, Соломонович был очень доволен. И ты, Гаечка, просто звезда! Так всех организовала, такая малая, такая талантливая! — засмеялась Леся.

Гайка подхватилась с травы на ноги и сделала несколько реверансов. Опять разлетелись ее разноцветные косички, и опять это шоу вызвало веселый смех зрительской аудитории.

— Задание заданием, но если отбросить обязательность предмета и задуматься, что это были живые люди, которые ели, пили, страдали, думали, что-то хотели сделать большее, чем просто… чем просто оставить после себя крестик на холмике и несколько потомков, то, конечно, поражает, — задумчиво произнесла Леся, потом заметила, что говорила слишком быстро, и продолжила медленнее, глядя в глаза Николя. — Поражает вопрос, что именно двигало ими? Что не давало им жить, как все те, чьи имена стерлись и из памяти, и с тех самых крестиков на холмиках? Ведь жить, как все, проще! Не нужно никому ничего доказывать, можно даже считаться очень умным и благонадежным, нормальным. Как все — это ж нормально.

Вдруг Сервантес, хлопая себя руками по джинсам, начал выбивать ритм и запел речитативом:

— Для волненья вовсе нету причин, коль дают, то бери, если бьют, то беги. Технология проста, кем бы ты ни стал, утром встал — приседай до ста и читай устав!

— Бумбокс! — радостно выкрикнул Николя, и вся компания удивленно посмотрела на него.

— Ого, Леся! Видна чья-то солидная просветительская работа в диаспоре! — засмеялась Маша, которая до сих пор сидела возле Сервантеса на подстеленной им газетке, пила пиво и прислушивалась к дискуссиям художников, не вмешиваясь в разговор.

— Ну, кто-то же должен, — смутилась Леся, разведя руками. — Ты ж запустила воспитание названого брата!

— Нормально-нормально! Продолжай в том же духе! Он скоро, вижу, и сам начнет песни и стихи писать! — засмеялась Маша, ткнув Николя в ребро указательным пальцем с длинным разрисованным ногтем.

— Нет, я этого не умею, я — одичавший программер, — опустив глаза, сказал Николя. — Я разве что сайт могу сделать для художников, чтобы они там тусовались.

— А за стихами и песнями, Маша, это ты к Серванту, плиз! Или ты думаешь, что он только тачки умеет разрисовывать? — подмигнула Маше Леся. — Кстати, Сервант, мог бы и гитару прихватить, а?

— Да я ж думал, что мы на выставку батика… — смутился Сервантес.

— Выговор тебе! — с наигранной строгостью произнесла Маша. — Отработаешь!

Все засмеялись, а Сервантес молча быстро-быстро закивал, опустив глаза и показывая согласие и желание подчиняться любой команде этой блондинки, которая была не такая уж и строгая, как казалась в начале знакомства.

— Вы несколько отвлеклись от темы дискуссии, — напомнил о себе Зингер тоном преподавателя, у которого нарушили дисциплину на уроке. — Ваши сюси-пуси, конечно, чудесно — весна, молодость, гормоны, но мы, кажется, о титанах Возрождения…

— Ну, ты живо-о-отное! — Гайка вцепилась ногтями в черную кожу его куртки. — Нет! Ты — гуманоид! Киборг без чувств! — Девушка принялась колошматить его, а Зингер, раскачиваясь от ее материализовавшихся эмоций, старался сохранять серьезное выражение лица.

— Простите, я в вашем семинаре участия не принимал, — медленно заговорил Николя, иногда подбирая слова. — Да и не слишком разбираюсь в истории, и хоть и уважаю художников — и Микеланджело, и Боттичелли, и гений Да Винчи, который был еще и инженером, и изобретателем, но… Но мне интереснее практики, увлеченные движущей идеей. Например, Колумб. Леся права… Что не давало этим людям сидеть на месте, не искать на свою голову приключений и проблем? И, в конце концов открыв новые земли, Колумб думал, что открыл только новый путь в Индию. А материк был назван даже не в его честь. Рискнул всем ради богатства и славы, отдал много лет воплощению своей мечты, а умер в бедности, пережив даже арест после доноса завистника… А на стене его последнего жилища висели на память цепи, в которых его привезли на корабле в Старый Свет, где, правда, освободили, но…

— Грустно это. Конечно, грустно, — вздохнув, произнес Зингер. — Вообще-то, все смертны. Но одни умирают, съев свою норму каши, а другие — каким-то образом толкнув вперед развитие человечества. Но, чтобы вас немного развеселить, скажу вам, кто был и правда реальным чуваком той эпохи. Это дедуган Тосканелли! Он повернул ход истории, просто тусуясь.

Компания внимательно посмотрела на Зингера. Николя превратился в слух и слегка наклонил голову набок. Зингер продолжил:

— Это же он подсадил Леонардо на астрономию и приборостроение, а Христофора подговорил плыть «коротким путем» в Индию! Паоло Тосканелли нарисовал карту мира, первую карту с параллелями и меридианами, очень красивую, ну, о-о-очень… Но ни фига неправильную! Однако Колумб выбил под нее у монархов и местных купцов бабок на три каравеллы и оснащение экспедиции. Вот так. Правда, не знаю, где и при каком достатке помер этот прикольный двигатель истории, вот об этом врать не стану.

Не успела компания отреагировать на монолог Зингера, как на него неожиданно отозвались совсем другие особы, появившиеся на поляне из-за большого куста сирени.

— Машуня! Какая встреча! Мы тут гуляли и вдруг напоролись на тебя с компанией! Я уж и правда подумал, что ты подалась в феминистки или лесбиянки, потому на нас, грешных-порочных мужиков, не реагируешь, а выходит, оно совсем и не так. Видно, наша с Грином компания простовата для такой утонченной блондинки? Ей по душе богема! Ну, это можно понять. Куда нам, сирым, с институтом международных отношений, до возвышенного! Мы ж ни про Боттичелли, ни про Охренелли ни фига не шарим! Уроды, одним словом. Гусь свинье не товарищ! Правда, Грин? — выпустил эмоциональный монолог подвыпивший Казбек, глядя с высоты своего роста на компанию, сидевшую на поляне.

— Да, выходит так, — ответил Грин, который стоял чуть позади, а возле него Софийка, взволнованная возможным развитием мизансцены. Она потянула Грина за рукав:

— Пойдем, Грин, что вы вцепились? Люди отдыхают, о чем хотят, о том и говорят, или им у вас разрешения спрашивать, а? Хороший день, Казбек, пойдем вниз по лестнице, мы еще в «Макдоналдс» собирались, пойдемте…

— Да, день и впрямь хороший, — медленно произнес Казбек, соображая, добавить ли еще пару ложек дегтя к этой идиллии или хватит. Драка была некстати, компания художников великовата, да и Софийка кинется заступаться за подругу, только себе дороже. — Ну, Машка, желаю удачи в профессиональной карьере натурщицы! Кто бы ни рисовал — не пожалеет, там есть на что посмотреть.

Трое парней начали подниматься с травы на ноги. Зингер угрожающе скрипнул кожей, Сервантес, выпрямившись, глянул на Казбека немного сверху, а Николя, покачнувшись, поднялся последним и произнес:

— Вы бы шли вперед дальше, если вас мама не научила уважению к женщине!

Казбек отступил на шаг и удивленно сказал, уловив иностранный акцент:

— Машуня! Да я тебя явно недооценивал! Ты ж не просто модель, а, оказывается, модель международного уровня! Интердевочка, так сказать!

— Придурок! — коротко отрезала Маша, даже не пошевелившись. — Соня, идите лучше от греха.

— Да, Казбек, идемте уже. — Софийка сделала шаг вперед и дернула за рукава одного и другого. — К чему эти разборки?

— Ну, пойдемте, развлекайтесь без нас, — буркнул обиженный за товарища Грин и положил руку на плечо Казбеку, а тот и сам уже осознал силовой перевес новой Машиной компании, которую он таки мазнул своим дегтем.

* * *

— Ой, Иринка, я такая счастливая, ты не представляешь! Жан-Поль уже дважды звонил, а я все рассказываю и рассказываю. И о выставке, и о Николке. Боже, дитя такое окрыленное! Нет, там он, конечно, не несчастен, но довольно уравновешенный и уединенный, хотя никто его никогда не обижал из-за его дефекта, там люди гуманнее к инвалидам, да и государство заботится, все условия, но как светятся тут его глаза! Ты бы видела! Особенно после сегодняшней прогулки, — понизила голос Наталья и прикрыла трубку рукой. — Он сейчас в ванной, так я уж тебе звоню, чтобы поделиться. Короче, все чудесно!

— А то, Наташ! Чего б у него глаза не светились, если он влюблен по уши! — по-доброму засмеялась Ирина. — Девушка вроде славная, я Машу немного расспросила, говорит — классная. И моя ведь туда же… Ну, ты заметила того худого, высокого, с длинными волосами? Казалось бы, совсем не ее типаж, а вроде что-то там есть, и он на нее так поглядывает… Правда, она обходит пока разговоры на эту тему, хитрит, думает, что мать не видит, откуда ветер веет!

— Ой, дети, дети… Дай Боже, чтоб у них все сложилось хорошо! Иринка, давай согласуем планы на завтра. Мы с Николкой с утра хотим на кладбище поехать к отцу, нас отвезут, а потом будем в галерее, у тебя тоже какие-то планы были?

— Да-да, у меня завтра выезд за город, я ж тебе говорила, шеф нашел мне первого клиента на ландшафтный дизайн, так я уже познакомилась, расспросила, место посмотрела, замеры сделала, теперь поеду покажу ему несколько идей по зональной разбивке территории, надо кое-что уточнить, обсудить, прикинуть. Я теперь с цифровиком, поснимаю территорию, что было, что будет. Правда, нужно ехать минут сорок пригородным автобусом, Степан меня возить не будет, не для того шеф на фирме. Вот бы мне хоть плохонькую машинку… А то когда загородная работа пойдет, без нее никак. Но об этом рановато еще говорить, я опять, кумочка, в начале пути!

— Бог в помощь, Ирочка! Когда по душе, да еще и денег принесет — это самое лучшее. Вот как у меня — и рисую в охоту, и какая-то копейка в дом. А там, может, кредит возьмешь или перекупишь у кого-то не новую машинку, главное — иметь достойную цель, а там уж какие-то силы помогают!

— Хорошо бы, чтоб так, — улыбнулась Ирина.

— Кстати, а что за заказчик? — хитровато спросила Наталья. — Может, это новый поворот судьбы, а?

— Ну, ты скажешь… С меня поворотов хватит, я не склонна к новым экспериментам, муж был, детей имею, жизненный опыт тоже. Потому работа — это работа. Не путать! Котлеты, как говорится, отдельно, тараканы отдельно!

— А тараканы — это ты про мужчин так? — не поняла Наталья.

— Да нет, это поговорка такая, совсем ты, кумочка, отстала от современного фольклора! Ну, Николка пообщается с молодыми, а потом и тебя научит, — засмеялась Ирина. — Или выпишет тебе репетиторшу в Эльзас, да еще и художницу — будете семейно работать!

— Ой, Ирочка, не говори гоп, — опять прошептала в трубку Наталья. — Я так боюсь, чтобы после такого подъема не рухнуло мое дитя в разочарование, он такой… Душа у него такая… Хоть и прикрывается своей «программерской» сдержанностью…

— Ну, поживем-увидим. Моя вон какая деловая с виду, а думаешь, не переживает? Каждый за своей маской прячется, а что уж внутри — не сразу и разберешь… Ну ладно, кумочка, спокойной ночи. У меня ведь еще один ребенок есть, надо пойти пошептаться и пообниматься на ночь, да и грустно расставаться, хотя, конечно, Павлуше у вас будет лучше, чем тут в городе сидеть все лето. Я вам так благодарна… Он уже и вещи сложил, едет с охотой, но тоже немного волнуется.

— Все будет отлично! Об этом не переживай!

— Наталка, некогда и пошушукаться по-девчачьи. А приезжай завтра ко мне с ночевкой, поговорим хоть, как раньше, а?

— Можно. Я, правда, не знаю, какие у Николки планы, времени у нас не так много.

— Да Николка тебя с радостью отпустит, а молодежь в такую погоду найдет себе романтику. Каштаны цветут, воробьи орут как сумасшедшие, вот-вот сирень распустится… А ты думаешь, ему интересно возле тебя дома сидеть? — засмеялась Ирина.

— Ну, может, и так. Я его спрошу. Думала, будет свободен, повожу его по городу, покажу что-то интересное, а то проторчит неделю в галерее, ничего и не увидит.

— Да ему и без тебя покажут!

— Да, наверное, — улыбнулась Наталья. — Разве бы у меня ума хватило полезть с ним на холм, что над Андреевским?! А видишь — они и там побывали. Говорит, ничего, потихоньку поднялся, потихоньку спустился, не так уж и высоко. Хорошо, что я заранее не знала их маршрута, а то бы изволновалась.

— Мамаша! Вы не забыли, сколько лет вашему ребеночку?! Да он давно на тебя смотрит сверху вниз! А ты его все боишься отпустить…

— Ирочка… Да, конечно, ты права, но… но ты ведь как никто другой знаешь, какой это дорогой и выстраданный ребенок…


— Мам, это ты с кем там? — Николка, вытирая мокрую голову, заглянул в комнату. — И чего это я вдруг такой бесценный? — Николка подошел, наклонился и поцеловал Наталью в висок.

— Да ничего, сыночек, это я с крестной твоей на завтра планы строю, иди отдыхай, дорогой, иди.

— Крестной и Павлуше приветы! А Машка не у них? Нам бы тоже на завтра договориться, Леся нас с ней и Сервантесом пригласила на гречневую кашу, — улыбнулся взрослый сын.

— Нет, солнышко, Ира говорит, что Маша сегодня вечером еще с туристами на кораблике плавает, — работа. Звони ей на мобильный.

Николка вышел в свою комнату, а Наталья продолжила в трубку:

— Ой, как напугал, появился неожиданно. Хорошо, что я ничего лишнего не сказала. Сколько лет прошло, а я все переживаю, чтоб шило из мешка не вылезло. Оно и хорошо, что мы за тридевять земель уехали…

— Да расслабься! До сих пор не искали, то уже и не будут! — успокоила куму Ирина. — Так что там про вечер?

— А! Оказывается, Леся их пригласила на завтра в гости, почему-то на гречневую кашу.

— Ну вот! И пусть молодые развлекаются! А ты — к нам. И Пашка немного к тебе привыкнет, и мы наговоримся, когда он ляжет, хорошо?

— Да хорошо, хорошо! Ну, спокойной ночи!

— И вам!

* * *

По городу разлилась майская ночь. В темноте люди, засыпая (или не в силах заснуть), думают каждый о своем. Но нечасто это «о своем» означает «о себе». Обычно это о ком-то, кто тебе не безразличен, с кем хочется быть сейчас рядом. Или о том, с кем бы ты был рядом, но его уже нет. Или о том, что могло бы быть, если бы…

Во все века люди тянулись мыслью к тем, кто волновал их души. Такой себе телепатический сеанс с видом на звезды или в полной темноте, с закрытыми глазами… Но новые времена и технологии упрощают (или усложняют?) человеческое общение. Паутина Интернета накрыла земной шар, телефонные звонки заставляют вздрагивать в ночи, а люди забрасывают друг друга SMS’ками, будто снежками, поскольку не могут быть рядом сейчас и прикоснуться как-то иначе… И перемешиваются в эфире тысячи и миллионы трепетных месседжей, потому что это днем они могут быть деловыми и информативными, а ночью уж точно вылетают из души.

<<

Я так счастлив, что мы нашлись тогда в Инете! Я так счастлив, что мы увиделись с тобой вживую. Я так счастлив, что это нас не разлучило… Я не могу уснуть, вижу из окна Золотые ворота и думаю о тебе. Я так тебя люблю…

<<

Я тоже тебя люблю. И счастлива, что мы нашлись. И страшно подумать, что тебе скоро возвращаться.

<<

Не думай об этом. Главное, что мы есть.

<<<<

Две недели тебя не видеть — много. И что там хорошего на том море с ним, когда я тут без тебя?

<<<<

Я столько передумала за это время. И снова хотела ставить точку, потому что все это ни к чему. Но не хватает моих сил. Мне нужно хотя бы знать, что ты есть. И что есть твоя любовь ко мне.

<<<<

Я есть. А есть ли ты? И есть ли любовь в тебе? Идут годы… Говорят, так не бывает. Пусть говорят. И даже когда ты молчишь, я знаю — между нами что-то сильнее секса. Секса любовников или супругов. Хотя это какая-то кастрация любви, ты не думала? Разве мы железные?

<<<<

Думала. Но это единственный способ удерживать ситуацию под контролем.

<<<<

А зачем?

<<<<<<

Я сейчас поеду от речного вокзала домой, страшно устала. Им весело, а у меня работа. У них допинг, а я за рулем. Англичане заценили машину. Ахали и трогали руками. Вы с Лесей — два странных гения! Спасибо.

<<<<<<

Да это она намутила. Случай, когда ученик повел за собой учителя. Думали — или пан, или пропал. Ну, отдыхай. Обнимаю. А у тебя дома проблем не будет после встречи на холме?

<<<<<<

Да вряд ли. Грин при Софийке спокойный, говорил, может, совсем к ней переедет. Вот это уже будет неинтересно. Нет сил об этом думать. Прости. Спок ночи. Спасибо за прогулку. У вас классная компания. Завтра на кашу?

<<<<<<

Завтра на кашу. Маша… Я побоялся тебе сказать в глаза, но… Может, ты плюнешь на тех мажоров и… Конечно, я понимаю, ты такая… У меня довольно скромно, но… может, нам попробовать вместе?

<<<<<<

Я не знаю, что ответить. Тайм-аут. Но — спасибо. Завтра на кашу.


…А кто-то просто думал о своем прошлом или будущем, думал, потому что некому было послать тот месседж, или не имел на то сил и права, или не видел в этом никакого смысла и просто смотрел с балкона на звезды, а от тлеющей сигареты время от времени падал на улицу пепел.

* * *

— Николка! Это я, Маша. Ты в галерее? Маме привет. Ты в курсе, что она сегодня ночует у моих? Так они договорились. Ну а мы — на кашу! — смеялась в трубку Маша. — У меня еще есть дела, Леся звонила, что в институте задерживается, а потом мы с Сервантом за тобой заедем и уже вместе к ней на Оболонь, он дорогу знает. Согласен?

— Конечно, согласен! Спасибо. Вижу, вы с ним нашли общий язык, сестричка?

— Ну… Есть немного. Да и с Лесей тоже. Я ж не могу их так просто отпустить из моей жизни, вдруг какая-нибудь капля на машине сотрется, испортится, кто будет восстанавливать?! — опять засмеялась Маша. — Я тебе вечером расскажу еще кое-что. Бывай. Еще позвоню.

— Ну, бывай-бывай. Быстрая тут у вас жизнь.

— Большой город, что ты хочешь? До вечера!


— Сервант, а ты точно знаешь, куда ехать? — пятый раз переспрашивала Маша, управляя машиной.

— Знаю, как от метро дойти, а уж где какие знаки и можно ли поворачивать, не знаю.

— Так ты предлагаешь оставить машину у метро и идти пешком? — удивился Николя.

— Нет, Николка, что ж ты так все понимаешь, как иностранец со словарем?! — возмутилась Маша. — Не ощущаешь нюансов, двусмысленностей, юмора, в конце концов! Тебе срочно нужна языковая практика!

— Да будет. Вот ваш Павлуша погостит и меня натренирует! — улыбнулся Николя.

— Да это конечно, но я не о том. Павлуша — представитель слишком молодого поколения. Как тебе объяснить? Ну, лексикон у него слегка не такой, неполный будто, — серьезно говорила Маша, а глаза лукаво светились, хоть и смотрела она на дорогу, следя за поворотами, на которые указывал длинным пальцем Сервантес.

— То есть детский лексикон? — сосредоточился Николя.

— Ага, детско-взрослый. С одной стороны, мамин лексический запас, с другой — мультики и школьные приятели с пацански-детским сленгом. Не то, не то, Николка!

— Так что же делать? Где оно — то? Надо, наверное, фильмы смотреть на языке?

— Ой, ну совсем тупой стал! А когда-то был сообразительный пацан! — Маша ударила обеими ладонями по рулю. — Практики нужно больше! Практики! С носителями языка, причем желательно твоего возраста! Больше бытовых контактов и непосредственного общения! — Маша захохотала, на миг оглянувшись на Николя и показав ему язык, как когда-то в детстве.

— Все ты дразнишься, Машка, ни капли не изменилась, хоть и выкрасилась в блондинку и за руль уселась. Ты хоть при Лесе никакой ерунды не мели, а то испортишь все — я тебе не прощу!

Сервантес улыбался, не вмешиваясь в их перепалку. Такой простой и задиристой Маша ему нравилась еще больше, чем изысканно-эффектной и неприступной девушкой-моделью.

— Приехали! Поворачивай, паркуйся, — произнес он, и машина послушно заехала во двор, привлекая к себе внимание пешеходов, которые шли парами и компаниями гулять на набережную Днепра или возвращались с прогулки.

— Николка, может, показать тебе наш «берег океана»? Правда, времени маловато, скоро восемь, Леся ждет, — спросила и сама ответила Маша.

— Может, в другой раз, невежливо опаздывать, к тому же в первый визит.

— Да увидите с балкона! У Лей двенадцатый этаж, вид — хоть кино снимай!

— Ну, тогда пойдемте! — скомандовала Маша и пикнула сигнализацией.

— Мы пива взяли, — помахал пакетом Сервантес.

— А у меня тоже кое-что есть, мама сказала, первый раз в дом нельзя с пустыми руками, примета такая или ритуал, это правда? Ну, кроме простой вежливости?

— Правда-правда, хлеб обычно несут, — улыбнулась Маша. — Ритуал, выросший из вежливости.

— А какой в нем смысл, ну, кроме вежливости? Имею в виду глубинный.

Сервантес задумался, а Маша, на миг зажмурив один глаз, а другим глянув в небо, сказала:

— Наверное, это означает такое: «Я впервые переступаю порог вашего дома, принес вам хлеб, потому что желаю, чтобы в этом доме был достаток». Возможно, так.

— Красивая традиция. Только… Хлеба же нет! Тортик есть и бутылка вина, а еще небольшой вазончик с цветком, у нас больше дарят вазоны, чем букеты. А хлеба нет. Может, где-то купим? — Николя огляделся по сторонам.

— Ну, ты даешь! — засмеялся Сервантес. — Тортик — это еще круче, чем хлеб! А если еще с вином и вазоном, то вообще полное воплощение процветания! Все ОК! Пойдемте уже! — И он хлопнул по плечу гостя города, который явно колебался.


— Лей, привет! Я тебе гостей привел — заказчицу аэрографических работ и ее иностранного друга! — весело отрапортовал на пороге Сервантес, а гости втянули носами вкусную волну воздуха, которая выплыла в коридор через открытые двери.

Леся широко улыбнулась, отступила на шаг и впустила гостей в квартиру.

— Можете не разуваться. А если кто-то хочет, то вот тапки.

— Ой, а пахнет как! — облизнулся Сервантес. — Леся, мы пива взяли, я в кухню несу, да?

— Неси, неси. Маша, проходи, будь как дома. И ты, Николя, — улыбнулась гостям молодая хозяйка.

— Вот, я тоже кое-что принес. Правда, хлеба нет, я не знал, извини уж. — Николя достал из пакета маленький вазончик с карликовым цветущим цикламеном и протянул Лесе. — Это тебе букет, а это — в кухню.

Леся осторожно взяла растение, глянула на гостя счастливыми глазами, поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку.

— Спасибо. Хлеб у меня есть, — сказала она, заглянув в пакет, и добавила: — А тортика как раз и не было!

— Вот видишь, и прекрасно все выходит! — отозвалась из кухни Маша.

— Ну, проходи уже. Я накрыла в кухне, там места хватит.

— Мойте скорее руки, а то так есть хочется, что аж шкура трещит! — прокричал Сервантес. — Лей, давай хоть каши, хоть хлеба с солью, а то от этих ароматов у меня начались спазмы голодного желудка!

— Вот так всегда с пацанами! — сказала Маша. — Легче убить, чем прокормить!

Николя осознал сказанное и произнес:

— Я, вообще-то, ем немного…

Девушки прыснули со смеху.


— Лей, как же вкусно! — сказал Сервантес, прожевывая кашу с мясом. — Я и не знал, что ты умеешь готовить, а то бы чаще к тебе заходил!

— А я и не умею. У нас папа готовит, причем очень вкусно. Мама тоже, но только в выходные, потому что очень занята на работе.

— А как же это так вкусно у тебя вышло, если не умеешь? — удивился Николя. — Или ты заказала еду в ресторане? — И он осмотрел кухню в поисках фирменных ресторанных упаковок.

— А зачем в доме Интернет?! — засмеялась Леся. — Завела в поисковик «Блюда из гречки» — и выпало столько, что все не приготовить. Пересмотрела, выбрала что полегче. Сначала думала вам гречаников нажарить, но то было бы уже непредсказуемо.

— Вот как?! Ну, Леся, я бы не додумалась в Инете искать, — вытерев губы салфеткой, сказала Маша. — А идея шикарная — каша отдельно в горшке, а заправки к ней — отдельно в мисочках, бери, что по душе.

— А мне все по душе, кто же таким во Франции накормит? — улыбнулся Николя. — Можно добавки грибов? Это супер — гречка с жаренными с луком шампиньонами! Нет, с мясом было тоже вкусно, ты — настоящая украинская хозяйка!

— Ага! Лей, ты — настоящая украинка, а ну, мне тоже подкинь добавочки! И салатика, салатика! Молодая редисочка в мае — то, что доктор прописал! — разошелся Сервантес.

— Правда? А от какой болезни прописывают салат из редиски? — удивился Николя.

Все снова засмеялись.

— Николка, ты пиши в блокнотик, это опять в переносном смысле, то есть салат что надо!

— Сервантес питается по-студенчески, ему домашнее нравится, потому что он живет на квартире сам, — улыбнулась Леся, подкладывая другу добавки.

— Жил, — сказала Маша, хитро зыркнув на Николку и Лесю.

— Ничего себе! — Николя развел руками и внимательно посмотрел на обоих.

— Ого! — улыбнулась и покачала головой Леся.

Сервантес молча покивал, продолжая угощаться.

— Ага, — подтвердила их догадки Маша. — Сегодня перевезли мои вещи.

— Так предлагаю выпить за… — Николя задумался и начал разливать остатки вина в бокалы.

— За радость, удачу и взаимопонимание! — опередила его Леся.

Все подняли бокалы, осторожно чокнулись и выпили. Маша пригубила и перелила остаток из своего бокала Сервантесу.

— Я за рулем.

Леся еще раз улыбнулась, глядя, как приятель подбирает остатки каши с тарелки и вымакивает хлебом соус.

— Ешь-ешь, Сервант, пока еще новая хозяйка освоится на твоей кухне, ты натрамбуйся моими угощениями. Я и с собой могу дать, а то не рассчитала опять крупу, видишь, сколько наварила!

Сервантес урчал, как довольный кот, а Маша, оглянувшись, спросила:

— А тортик ты решила сберечь как сувенир от иностранного гостя?

— Ой, я и забыла совсем! — подхватилась Леся. — Так я поставлю чайник?

— Давай, давай чайник, режь тортик. Боже, какой чудесный день сегодня! — урча, сказал Сервантес. И вдруг хлопнул себя ладонью по лбу. — Ой, мамочки! Лей, только ты можешь меня спасти!

Все насторожились, а Сервантес продолжил:

— Мы немного закрутились сегодня с Машей, и я не успел распечатать, мне завтра кровь из носу надо сдать тот чертов реферат, а то будет хана. Можно у тебя? Чернила есть в принтере? У меня текст на флэшке с собой.

— Господи, как напугал! Конечно, можно, есть чернила, нет проблем! — ответила Леся. — Хотите, возьмем чай, тортик и пойдем в мою комнату за комп, я вам еще фотки покажу, как мы с Гайкой в Египте были, хотите?

— Давай, — согласился Сервантес, а Маша с Николя тоже закивали.

Николя на этот раз промолчал, хоть и не очень понял, какая связь между ненапечатанным рефератом и кровью из носа.

Леся вытянула из-за холодильника маленький складной столик на колесиках, развернула его, протерла тряпкой. Маша помогла поставить на него стопку маленьких тарелок, ложки, нарезанный торт и чашки с чаем, прихватила со стола салфетки и кивнула Сервантесу, чтобы катил куда надо, потому что он единственный из гостей знал, где именно находится Лесина комната.


Пока Леся с Сервантесом колдовали над распечаткой его работы, Николя глазом программиста оценил компьютер, хотя ему сейчас было намного интереснее разглядывать комнату, в которой жила Леся и откуда она по ночам отсылала ему письма. В его голове возникла завершенность картинки, та мизансцена, которую он мог представить себе только схематически.

Небольшая квадратная комната с выходом на балкон, за полупрозрачными шторами, была освещена матовой люстрой в форме круглого цветка, прижатого к потолку. У левой стены — кровать, застеленная гобеленовым покрывалом, на котором чинно сидели штук шесть плюшевых игрушек, еще левее — высокий платяной шкаф, на полу овальный ковер с высоким ворсом, на стене, над кроватью, две акварели, натюрморт и пейзаж, наверное, Лесиной работы. Они в приличных рамаках под стеклом. Правая сторона комнаты была не похожа на левую: в углу, справа от дверей, — стол с компьютером и бумагами, лежащими в легком беспорядке вокруг клавиатуры. Отголоски того же богемного мировосприятия на письменном столе, которым продолжался стол компьютерный, — карандаши, кисти, коробки и тюбики с красками, эскизы, резинки, толстые срисованные или поломанные угольные и пастельные грифели были соседями, а свернутые в рулоны листы с рисунками стояли и лежали на полу возле стола, другие выглядывали из открытого тубуса. Ближе к окну стоял мольберт, а на нем висела та самая льняная торба, верная подружка Лесиных путешествий. Над столами вдоль всей правой стены в художественном беспорядке было приколото булавками к обоям множество разных рисунков и фотографий. Все это явно контрастировало с дорогим ковром, люстрой, изысканными шторами, да и вообще с пристойным и продуманным ремонтом в хорошей квартире нового дома.

Николка улыбнулся. Рассыпанные пазлы-впечатления сложились в его голове в единую картину Лесиной жизни и характера, и картина эта ему нравилась. Это был ее мир, мир художницы с полотняной разрисованной торбой через плечо, девушки, которая может существовать где угодно, потому что самое главное у нее внутри. Такой он встретил ее, бродя в лабиринтах Интернета бессонной ночью на День святого Валентина и просто желая поболтать с кем-то на языке своих предков. Может, это он, покровитель влюбленных, послал ему ту встречу, заложив мизерный шанс вероятности такого развития событий? Кто знает?


— Леся, а можно мы на балкон с Николкой, пока вы там возитесь? Сервантес говорил, у тебя отсюда шикарный вид.

— Конечно-конечно! Можно и с тортиком! Мы скоро.

Маша кивнула старому приятелю, приглашая его на свежий воздух, прихватила порцию торта и чай, Николя тоже взял себе сладкого, и они, отодвинув в сторону золотисто-прозрачную штору, переступили порожек и оказались на аккуратном, обшитом деревом балконе. Поставив еду на широкий подоконник, друзья разглядывали в открытое окно далекие огни левого берега, реку, которая растянулась внизу черным зеркалом, расходясь на рукава и создавая затоки. По набережной еще гуляли люди, была слышна музыка, но взгляд поднимался выше, и хотелось лететь ночной птицей — такой был простор перед домом. Где-то мигали огни чужих окон, был виден освещенный Северный мост, но все это было далеко-далеко. Нечасто бывает такой простор перед окнами в большом городе.

— Я бы так и жила на этом балконе! — восторженно произнесла Маша.

— Речкой пахнет, вербами. Мы когда ездим на Рейн, то там похожий запах. Но река меньше и какая-то… промышленная, — сказал Николя, а потом, помолчав, добавил: — Ну что, сестричка, кажется, ты снова решила изменить свою жизнь?

— Решила.

— Надеюсь, это не детские капризы, которые все еще вырываются наружу у взрослой девушки? — улыбнулся Николя.

— Ой, молчи уж! Ты сам-то будто слишком серьезный! Вон заморочил Лесе голову, на днях уедешь, а дальше что?

— Я не заморочил. Я ее очень люблю. А что дальше — будет видно. Она приняла меня таким, какой был в Инете, не отреклась и сейчас. Я с ней, с вами совсем забываю про свой дефект, вон на гору выдрался с компанией! А ты? У тебя что? Ты ж его хоть любишь? Или так — попробовать, приглядеться?

— Кто это может знать сразу? Я вижу, как трепетно он ко мне относится. А это для меня перевесит все. Я хочу, чтоб меня любили. Любили, а не хотели по-животному, чтобы смотрели на меня как на святое, помогали, поддерживали, советовались, чтоб по-человечески… А все эти мажорские понты… У Сервантеса — душа. И сердце. Он их отдает мне. И я ему за это благодарна. А что еще нужно для счастья? А люблю ли я его? Не знаю. Зачем бросаться словами? Я люблю его отношение ко мне.

— А если оно изменится?

— Наверное, изменится и все, от него зависящее.

— Ну, тебе видней, Машка.

В этот момент на балкон вышла Леся, держа в руке блюдце с порцией торта.

— Простите, такая хозяйка — позвала гостей и бросила одних. Вкуснющий тортик, Николя! Я так люблю с прослойкой птичьего молока!

— Продавщица посоветовала, — признался гость. — Я ж не разбираюсь. Такой вид у тебя с балкона — просто хоть билеты продавай, как на Эйфелеву башню!

Леся не успела ничего ответить, как из комнаты донесся голос Сервантеса:

— Лей, я тебе виндоуз обновил! У тебя не стояла автоматическая загрузка обновлений, так я закачал сам. Сейчас вот перезагружу…

Леся встревоженно глянула на гостей и заторопилась назад, в комнату, Николя пошел следом, Маша тоже.

— О-ля-ля! Вижу синее окно смерти на дисплее, — сказала Маша, выглядывая из-за плеча Николя.

— Сервант, нажимай «сейф мод»… Теперь перезагрузить… ждем… — попробовал направить процесс Николя.

— Гаплык! — констатировала Маша.

— Ну, блин… Сервант?! — простонала Леся.

— Ну, Лей, откуда ж я знал? Твой компьютер выдал сообщение о том, что необходимо обновить операционную систему, вот я и сделал ему «Инстал апдейтс фром вебсайт»… — виновато объяснил Сервантес.

— Ну что ж, придется лечить. Леся, неси диск, на котором инстал виндоуза и код лицензии! — профессионально взялся за решение проблемы Николя. — А чего вы смеетесь? Я опять что-то не то сказал? Есть у тебя диски для переустановки?

— Да есть, только… это… Ты и правда думаешь, что все пользуются только лицензионными дисками? — удивленно спросила Леся.

— Ну… До сих пор думал, что да. — Николя развел руками. — Но на данный момент важно оживить пациента.

— А ты сможешь? — немного неуверенно поинтересовалась Леся.

— Думаю, что смогу. Правда, времени много надо. Если ты против, поздно уже… Я хотел помочь, я рад быть полезным.

— Да как-то неудобно тебя юзать, вот так в гости пригласили! И тебе, наверное, домой пора? Как же ты доедешь? Ну, Сервант… погоди! — Леся даже топнула.

— Нормально-нормально! Я, честно говоря, благодарен Серванту за возможность проявить мои умения! — улыбнулся Николя.

— А я что? Я всегда пожалуйста… Леся, а торта мне теперь нельзя, да?

— Ну, ты и нахал! — Леся ткнула его кулаком в плечо. — Ешь. Все, что мог, ты уже сделал.


— Николя, а комп отпустит тебя на кофе? Я заварила, а то, честно говоря, глаза слипаются, засыпаю на ходу.

— Так я ж говорил — ложись поспи, программеры привыкли работать по ночам, мне ничего, а ты, бедная… Хотя за кофе спасибо. То, что надо. То, что доктор прописал! — засмеялся Николя, вспомнив афоризм, услышанный от Сервантеса.

— Ты быстро научился от этого чертяки, — улыбнулась Леся. — Только он доконал мой комп и тихонько смылся с Машей, а ты тут реаниматором…

— А разве было бы лучше, если бы я тоже «тихонько смылся»? — Николя оглянулся на «больного». — Думаю, можно сделать перерыв. А пойдем на балкон?

Леся с подносом, на котором соседствовали две чашки ароматного кофе и остатки торта, двинулась к балкону. Николя подхватился из-за компьютера, сделал два неуклюжих шага, придержал штору и пропустил девушку вперед. Леся в этот миг подумала, что после первой встречи как-то совсем перестала замечать его хромоту, настолько это было не важно в волнах чувств, которые накатили на обоих. Еще подумала, что какой-то он не такой, как здешние парни, не нахальный, неторопливый, мягкого и спокойного характера. Или это маленький европейский городок наложил свой отпечаток на жителей, или воспитание, или, может, гены такие, мама его вроде тоже не очень суетливая…

Они пили кофе и смотрели, как чуть светлеет полоска неба на востоке, за Днепром. Такой себе намек, что новый день неизбежно настанет, хотя пока что в городе царит ночь. Где-то на этаж ниже послышался странный звук, будто дождь стучал по металлическому отливу балкона. Леся поднялась на цыпочки и переклонилась через подоконник посмотреть. Николя встревоженно обхватил ее, чтобы, боже упаси, не выпала. Леся замерла, потом медленно повернула лицо к гостю, выпрямилась, развернулась к нему всем телом.

— Голуби топочут. И чего они среди ночи? — чуть слышно прошептала девушка, не отрывая глаз от Николя.

Он, держа ее в кольце рук слишком близко, как ему казалось, боялся, чтобы Леся не обиделась на такую его смелость, но едва сдерживал желание обнять ее, зацеловать ее глаза, губы, такие милые ушки, открывшиеся, когда она машинальным жестом заправила за них волосы… Да что там ушки! В его руках дрожало и дышало ее тело — все-таки безумная мода у девушек — короткие футболки… Сердце его колотилось, все, что произошло за последнюю неделю, казалось миражом, мечтой, сном, и страшно было проснуться, страшно спугнуть это чудо неловким движением…

В этот миг Леся снова привстала на цыпочки, зажмурила глаза и потянулась к нему губами.

* * *

— Ирочка, ты как там на работе? Не спишь? Павлуша с тобой? Вот лучше бы я его забрала в галерею, тут бы ему веселее было, да и Николка бы с ним мог куда-то выйти в город, упрямая ты… Ну, как хочешь. Спасибо тебе за прием! Глаза, конечно, слипаются, но зато наговорились же! Я и не припомню, когда это я по доброй воле спала за ночь всего три часа! — засмеялась в трубку Наталья.

— Да у меня тоже, как Павлуша подрос, давно уже всенощной не было, — улыбнулась Ирина. — Как там Николка без тебя справился? Маша что-то не звонит, интересно, как они на кашу сходили.

— Сынок что-то неразговорчивый, сказал, что все прошло чудесно, и каша удалась, и Маша с Сервантом были, и вид на Днепр с Лесиного балкона чудесный. Мой там еще умудрился что-то ей в компьютере починить, видишь, пригодились знания-умения. Говорила ему с детства — деньги могут украсть и даже дом может сгореть, а то, что знает голова и умеют руки, — с тобой навсегда! — Наталья понизила голос, оглянулась по сторонам и продолжила: — А глаза, Ирочка, счастливые-счастливые… Ой, золотой мой ребенок… Я, конечно, рада за него, и девочка вроде хорошая, но вот-вот же ехать… Будет страдать…

— Кумочка, не переживай наперед. Никто не знает, что там оно за углом. А любовь — это уже само по себе счастье. Разве можно от него отказываться? Думаешь, я за свою не переживаю? Ой, эти мне Козероги… Не знаю, как твой, а моя упрямая, что захочет, то и сделает. Я и не вмешиваюсь уже. Но волнуюсь, конечно. Ну, такое наше материнское дело. Ой, надо мне поработать, ты уж прости. Еще позвоню позже. Привет ребенку!


Николя с красными после бессонной ночи глазами, растревоженный и взволнованный своими чувствами и счастливый Лесиной взаимностью, бродил по выставке, пытаясь укротить и не выказать вулкан, который разыгрался у него внутри. Утром он приехал на такси к Золотым воротам, попутно подкинув Лесю к институту, хоть и ужасно не хотелось расставаться. Дома переоделся, еще выпил кофе, побродил по квартире из угла в угол, хотя хотел бы летать, и пошел пешком в галерею. Мама тоже только подъехала и выглядела довольной визитом к его крестной. Николя коротко ответил на ее расспросы о вечеринке и каше, о Маше и Сервантесе и, не зная, в курсе ли старшее поколение относительно Машиных новостей, промолчал о том, что она съехалась жить вместе с Сервантесом.

Набродившись по галерее и вернувшись к матери, Николя застал возле нее Аню, которая все эти дни заботилась о них, возила на своей машине куда нужно, решала организационные вопросы с выставкой и держала в своих руках все ниточки, которые вели к женской организации, к прессе и телевидению, к художественным союзам и типографии, которая печатала рекламные открытки, занималась арендой галереи, квартиры, билетами и визами. Короче, Аня была «главная», хотя на самом деле над ней было руководство, слишком занятое, чтобы отвлекаться на все это самому.

— Николка, у тебя какие планы? Вот Аня говорит, что ее шефиня просила, чтоб ты подъехал к ней в их офис и завез три работы, которые какой-то богатый инкогнито попросил примерить в интерьере своей конторы, а если подойдут, то он купит, цену хорошую дает, я и подумала — почему бы и нет? Мне нужно тут побыть, а ты уж поезжай, пожалуйста. Он будет забирать картины по окончании выставки, если вообще будет забирать, а сегодня только посмотрит на месте и отдаст, чтобы еще повисели в галерее. Ты не против съездить?

— Да нет, чего ж? Можно, — ответил Николя, радуясь возможности расширить свое передвижение, потому что стены галереи сегодня давили на него и хотелось вырваться куда-нибудь, возможно, даже на тот холм над Андреевским спуском, и бежать по его склону, раскинув руки…

— Тогда бери работы, я завернула их, и неси к машине. Анечка, вы ж не очень долго, да? А то мне всегда неспокойно, когда он где-то сам в незнакомом городе. Если что — звоните, чтобы я не волновалась.

— Хорошо-хорошо, Наталья, Николя ж не сам, не волнуйтесь! Мы где-то через час-полтора, думаю, вернемся.


В отличие от жаркой майской улицы, в штаб-квартире женской организации, которая размещалась в старинном доме на Подоле, было прохладно. Николя занес на второй этаж картины, прошел за Аней в приемную и огляделся вокруг. Небольшая комната со слишком высоким потолком была похожа на поставленную на меньшее ребро спичечную коробку. Секретарша поздоровалась, подняла трубку и сообщила:

— Катерина Ивановна, приехала Аня с Николя, привезли картины. Да. Хорошо. Проходите, — сказала она, а Николя удивился, откуда эта девушка знает его имя.

Аня пошла первой к высоким двойным дверям, пригласив парня идти следом. Николя взял пакет с картинами и, прихрамывая, направился в кабинет хозяйки конторы.

Из-за массивного деревянного стола навстречу ему вышла та самая женщина, которую он видел в день открытия выставки. Сегодня она была в светлом брючном костюме, оттенявшем ее загар, и уже не казалась такой официально-строгой, как тогда. А может, низка старинных кораллов на шее, похожая на такую же, как у матери, стерла какой-то барьер между ними. Почему-то Николя показалось, что женщина волнуется. Они поздоровались, пожав друг другу руки.

— Николя, это Катерина Ивановна, главный руководитель и, собственно, основатель нашей женской организации в Киеве, — представила женщину Аня.

— Очень приятно. А я вас видел на открытии, но была такая суета, никто не представил. Мы с мамой очень благодарны вам за приглашение приехать и за заботу.

— Нам самим приятно, что вы согласились, одна из наших задач — разыскивать наших талантливых соотечественников, рассеянных по свету, и знакомить с ними здешних жителей, — улыбнулась одними губами женщина, а глаза по-прежнему внимательно разглядывали парня.

Потом она обратилась к помощнице:

— Аня, ты пока свободна, где-то через час зайдешь, попроси Дашу, пусть принесет нам кофе, фрукты и конфеты. Ты ж не откажешься, сынок? — Ее взгляд опять вернулся к Николя.

— Не откажусь, — ответил он, слегка удивившись такому обращению и уже не считая, какая это будет сегодня чашка кофе.


Они сидели и угощались за небольшим столиком в углу комнаты, а не за «столом начальника», и это делало общение неофициальным. Николя узнал на стене кабинета одну из маминых работ, купленную женщиной, которая приезжала из Киева налаживать контакты от имени этой организации. Катерина Ивановна подтвердила, что покупка была ее заказом, картина взволновала ее даже на сайте, а вживую еще больше. Хозяйка расспрашивала, нравится ли гостю Киев, чем он занимается там, во Франции, какие у него планы. Разговор был не обременительный, но Николя удивлялся, почему эта начальница расспрашивает о нем. Если бы о маме и ее творчестве, то понятно. И этот взгляд… И он решился спросить:

— Боюсь своей невежливости, но… почему вы на меня так смотрите, будто… странно как-то смотрите, извините мой интерес.

Катерина Ивановна оглянулась, поднялась, подошла к рабочему столу, взяла там сигареты и зажигалку, вернулась назад, села, но закуривать не стала.

— Ты прав. Я очень долго ждала этой встречи и не представляла, какой она будет, если вообще будет… — Она крутила в руках дорогую металлическую зажигалку и смотрела теперь только на нее, а парень смотрел на эту странную женщину, ничего не понимая.

— Ты можешь сейчас встать и уйти, и мы никогда больше не увидимся. Ты можешь меня презирать или попытаться понять. Потому что каждый сам несет свой крест и платит за свои ошибки, — тихо произнесла она и только после этого подняла взгляд на удивленного юношу.

— Не понимаю. У меня мало практики в языке, возможно, я что-то пропустил. А может, вы меня с кем-то перепутали? Я не понимаю ситуации, пардон. — Николя тоже заволновался, начал подбирать слова, опасаясь, что его не понимают.

— Прошло больше двадцати лет с того дня, как я, уже имея дочку, оставила своего новорожденного сына в роддоме только потому, что у него была недоразвита стопа.

Николя замер, округлил глаза и медленно выпрямился на стуле. В его сознании, еще и после бессонной ночи, все понеслось, как на карусели. Сначала показалось, что это неудачная шутка, потому что — как же? Как же могло быть иначе? Мама. Мама всегда была с ним, сколько он себя помнил, отца нет, стыдно, но он его помнит только по фоткам, вот же вчера до обеда они с мамой ездили на кладбище, прибрали там на его могиле, положили цветы, посидели, поговорили, мама опять рассказывала, каким он был, как они хотели ребенка, как ждали… Нет, что-то эта женщина путает… Может, что-то и было у нее в жизни такое, но при чем здесь он?

Повисшую паузу прервала Катерина:

— Я знаю, что нет мне никакого оправдания, да я и не оправдываюсь. Господь уже наказал меня. Три года назад в Египте погибли мои дочь и муж, а я зачем-то выжила. И когда поняла, что должна зачем-то жить, я… я стала искать тебя. Не для того, чтобы кто-то подал мне воды в старости или чтобы выпросить какие-то крохи любви… Какая там любовь? — Женщина смотрела сухими глазами на какую-то точку на белой стене, будто загипнотизированная, и продолжала свой монолог: — Я искала тебя для того, чтобы попросить прощения… — Тут по ее щекам покатились слезы, но взгляд по-прежнему был прикован к точке на стене, а фигура оставалась неподвижной.

Николя молчал, пытаясь сопоставить все услышанное со своей собственной жизнью и найти в ней место для этой женщины, которую, если бы сложилось иначе, он бы называл всю жизнь мамой.

— Так вы вспомнили обо мне, когда овдовели и похоронили дочку? — удивленно спросил он. — Конечно, я вам сочувствую, но я еще не могу осмыслить все, что вы сказали. А моя мама? Вы ничего не путаете? Как случилось, что они с отцом забрали меня к себе? Из детдома?

— Нет. У твоей мамы, Натальи, при родах умер ребенок. А когда мы…

— Отказались, — вставил Николя.

— Да. Они с мужем посоветовались и решили тебя усыновить.

Николя молчал, потрясенный услышанным. То есть, если бы не мама с папой, то жить бы ему в детдоме сиротой, да еще и калекой?!

«Господи, бедная мама! — подумал он. — А как же она жила, как она выдержала все это, когда погиб отец?! А эти мои операции… И сколько любви и терпения у нее было, чтобы вырастить чужого ребенка… И наверное, всю жизнь боялась, чтобы мне не открылась правда… Может, потому и пошла за Жан-Поля? Чтоб подальше… Господи! А как же теперь? Если она узнает…»

— Я не ожидал… Что я должен вам сказать? Вы хотите, чтобы я вас простил. Я вас прощаю. Я даже благодарен вам за то, что не был нежеланным ребенком в вашей семье, а попал к людям, которые… — В носу у него защемило, и на глаза набежали слезы. — И счастлив, что не вырос в сиротском приюте. Мне непонятно, чего вы хотите от меня, но нам от вас ничего не нужно. Мне очень жаль, что у вас случилось такое горе, но Господь знает, что и зачем делает. Может, только после этого вы вспомнили обо мне и решили очистить душу.

— Сыночек, я помнила всегда. Но мы договорились с твоими родителями, что мы никогда не будем искать контактов, не будем беспокоить вас своим присутствием. Зачем будоражить ребенка и жизнь его семьи? А потом… Мои поиски были неудачными. Но однажды, совсем случайно, я увидела по телевизору отрывок передачи, снятой в Эльзасе какой-то турфирмой. Кроме прочего, они снимали маленький магазинчик-салон, где хозяйкой была бывшая киевлянка, которая продавала свои рисунки по шелку. И я ее узнала! Я узнала ее через столько лет! Наверное, Господь подтолкнул меня увидеть ту передачу. Я поехала в телецентр, разыскала режиссера, выяснила, какая фирма предоставила этот материал, нашла людей, которые снимали сюжет, расспросила обо всем… — Катерина вдруг замолкла.

Николя тоже молчал, припомнив ту историю со съемкой. Мама вернулась домой такая возбужденная, рассказывала, что встретила земляков и даже стала «телезвездой», Жан-Поль шутил, что ее ждет карьера в Голливуде, все смеялись. А потом пришло письмо из Киева от представителей женского союза, и позже приехала та женщина…

— Вот почему я не могла разыскать тебя в Киеве. А узнав твой адрес, я будто ударилась лбом в стекло — я не знала, что делать дальше. Мне хотелось взять билет и лететь к тебе, но как я могла ворваться в вашу семью со своими нерешенными проблемами? И я послала к вам свою сотрудницу, надеясь наладить контакты и мечтая пригласить вас в Киев. Вот так и организовалась эта выставка.

Николя помолчал, чтобы осмыслить услышанное, и вдруг опять выпрямился на стуле.

— Так это все ради того, чтобы встретиться со мной?! А на самом деле вы не считаете мамины работы достойными внимания?! — Он нахмурил брови.

— Нет, не так! — поспешно возразила Катерина. — Это просто счастливое стечение обстоятельств. Я не знаю, что бы я делала, будь Наталья просто домохозяйкой при французском муже. Она действительно необычный мастер, хоть и не училась на художника. Она так выливает свои эмоции на ткань, что мурашки идут по телу. Ты ж видел, как люди смотрят на ее работы.

— Я не специалист, но мне нравится. Кстати, а те картины, что я принес? Это тоже повод, чтобы поговорить со мной без свидетелей?

Катерина молча кивнула.

— И никто не собирается их купить?

— Я собираюсь. Я выбрала их среди многих других, я очень хочу, чтобы они были у меня дома. У меня достаточно средств, машина, квартира… Я не бедная женщина. И больше у меня нет родни. Я напишу завещание на тебя, потому что такая жизнь, никогда не знаешь…

— У меня все есть. Не надо меня покупать.

— Ты не понял. Понятно, что никакими подарками не исправить того, что я когда-то сделала. Мы с мужем сделали, приняв такое решение. Его уже нет. А я пока тут. И еще раз прошу… Я, конечно, не могу надеяться ни на какие чувства от тебя, но… прошу простить меня.

Николя крутил в руках мандарин и удивлялся, как качнулся и опять стал на ноги его мир, и понимал, что ничего не изменится, жизнь его будет идти дальше, как и шла, а тут останется женщина, которая имеет одинаковые с ним хромосомы, и будет еще долго вспоминать эту их встречу.

— Бог простит, — выдохнул Николя. — Я вам говорил, что, конечно, шокирован услышанным, и мне нужно все осознать. Но я не хотел бы, чтобы моя жизнь сложилась иначе. Потому я вам даже благодарен.

Катерина вытерла ладонью слезы, которые катились и катились по щекам, как вдруг в кармане у Николя заиграл мобильный. Он ответил по-французски, поднялся, прихрамывая подошел к окну и заговорил быстро-быстро на чужом языке, а Катерина поняла только имя Жан-Поль, которое он повторил несколько раз.

Не успел юноша отключить мобильный, как он заиграл снова.

— Да, мамочка, все хорошо, не волнуйся. Да, мне тоже звонил, мы поговорили. Я скоро буду, не переживай. Обнимаю!

Катерина поднялась и глянула на часы.

— Тебе пора?

— Да.

— Я очень благодарна, что ты меня выслушал и попробовал понять. — Она подошла к рабочему столу и взяла фотографию в рамке. — Это твоя сестра. Когда она погибла, ей было столько лет, как тебе сейчас. Собиралась замуж…

— Красивая, — задумчиво произнес Николя.

— Вы похожи, — глубоко вздохнув, сказала Катерина.

— Я не буду говорить маме о нашем разговоре. Не надо ее волновать.

— Как хочешь. Спасибо еще раз.


В двери постучала и заглянула Аня:

— Катерина Ивановна, я нужна?

— Да, отвези, пожалуйста, Николя в галерею. И картины прихватите.

Николя кивнул, взял картины и вышел, а Катерина осталась стоять посреди кабинета.

* * *

— Николка, я вот подумала, а почему бы тебе не пригласить своих новых друзей к нам на ужин? Можно даже всех пригласить — и Ирину с Павлушей тоже.

— Ну… не знаю, мама. А чем же мы их будем угощать? К тому же у художников сейчас ужасно напряженное время — они сдают какие-то работы, рефераты…

— Правда? А мне так хотелось поближе познакомиться с Лесей, — улыбнулась Наталья. — А еще… Вы ж такие шпионы! Ирина мне только что звонила. И я не сомневаюсь, что ты знал раньше меня, но промолчал! — Она погрозила пальцем сыну.

— О чем, мама? — Николя сделал наивные глаза.

— Да про Машуню и того Дон-Кихота, или как там его?

— О Сервантесе?

— Да-да, о нем. Знал же, поросенок! И не сказал матери…

— Мамочка, так это ведь не мои секреты, Машка сама решила, сама и сообщила, когда поняла, что пора. Да они только вчера съехались. Ты зря переживаешь. Сервантес очень приличный человек, он так трепетно относится к Маше. Думаю, им будет хорошо вместе, — произнес, вздохнув, Николя и подавил в себе белую зависть к тому, как Маша умела решительно менять свою жизнь.

— Ну, лишь бы хорошо. Вот я и подумала — может, собрать всех вместе, познакомиться поближе, Ирина ведь тоже волнуется, как ты считаешь?

— Может, это и хорошо для вас с крестной, но нужно ли так спешить, все само собой как-то уляжется. — Николя не знал, как реагировать на такое предложение, да и не мог знать, как на него отреагируют остальные.

— Ну, когда же уляжется, если через неполных три дня надо домой лететь?! — развела руками Наталья.

— Ой, мам… не напоминай. Я про Машку говорил. А с Лесей — это дело надолго, жизнь покажет, как оно будет, тоже не нужно спешить. Чтобы не спугнуть судьбу! — улыбнулся взрослый сын и обнял маму за плечи.

— Судьбу не спугнешь! Что уж начертано тебе в небесной канцелярии, то и будет. Хотя… бывают странные пересечения параллельных прямых, — задумчиво произнесла Наталья, а Николя впервые расшифровал эту грусть-тревогу в ее глазах.


— Леся, — шептал в трубку Николя, — когда уже ты освободишься? Я так соскучился, так соскучился… Мама хотела пригласить всех вечером к нам, но я ее отговорил, не хочу я никого видеть, кроме тебя. Я отпрошусь у нее, давай куда-нибудь сходим вдвоем, посидим в кафе или побродим, где ты захочешь, согласна? И еще… мне нужно с тобой посоветоваться по одному вопросу.

— Я пока занята и просто засыпаю на ходу… Где-то через час я тебе перезвоню, договоримся. Хотя… Через день возвращаются родители из Египта, в доме полный бардак, нужно прибрать, как-то их встретить, а я…

— Ну, смотри, как скажешь. Я буду ждать. Целую тебя в носик!

— Вот же!

— Ага.

— Пи-пи-пи…

— Дурачишь меня?

— Ага!

— Я тебя люблю.

— Пи-пи-пи…

— И это все?!

— Нет. Я тебя тоже!

И трубка запикала по-настоящему. Николя улыбнулся и чмокнул свой мобильный. Потом оглянулся, не видел ли кто, каким он стал дураком, и спрятал трубку в карман.

* * *

— Вызывали? — спросила Ирина Степана, заходя в его кабинет.

— Заходи, заходи. — Он оторвал взгляд от бумаг и показал рукой на стул.

Они давно были между собой на «ты», но на работе при сотрудниках и клиентах «выкали». Ирина заметила, что Степан последнее время был каким-то неспокойным, хмурым, хоть и не имел привычки срывать настроение на подчиненных. Но, зная его не один год, Ирина хорошо улавливала настроение шефа. А еще она заметила, что он больше не отлучается каждый день «на обед». Что уж было причиной, а что следствием, нетрудно было угадать.

«Капут, наверное, его странной любви, — думала Ирина, наблюдая за Степаном. — Вроде бы и не измена, но… Столько лет оба в таком напряжении, на миллиметр от взрыва, да и семьи тоже. Странная история. Должна была бы за полгода завершиться. Мужчина, не добившись своего, обычно махнет рукой и ищет другой объект для воплощения мечтаний. А это уже какая-то патология. Даже жалко его. Тоже мне — принцессу нашел! Если уж такая любовь, то… Тьфу! Что это я не в свои дела лезу?! Еще и оценки даю! Большой прогресс, тетушка! — ругала себя Ирина. — Вы уже сочувствуете мужчинам, которые нацелились прыгнуть в гречку, а им не фартит? Да-а-а… Наверное, время все-таки лечит. Еще год назад сама была готова расстрелять (или стерилизовать, что даже приятней!) любого представителя этого гендерного подвида «мужикус гречкопрыгус», а теперь Степана пожалела?! Может, дамочка, еще станете к мужчинам приглядываться? Да нет, спасибо! Мы это уже кушали!» — отвечала Ирина сама себе, с удивлением наблюдая собственные трансформации и прислушиваясь к внутреннему диалогу.

— Что-то редко видимся, закрутился я, — будто выдохнул Степан. — Как там у тебя продвигается с ландшафтом? Что-то Сильвестрович не звонит, да и ты не докладываешь. Может, и лучше, что не звонит, нет причин жаловаться, нашли общий язык, значит? — Степан хитро прищурился.

— Работаем. На следующей неделе дашь мне Стаса с машиной — довезти растения, которые мы выбрали, да двух парней из рабочих, которые умеют с лопатой управляться. Еще декоративный камень нужно и пластиковый водоемчик, фонарики для освещения, плетеный заборчик, беседку, мангал…

— Нормально размахнулись! Я думал, обойдется десятком новых растений! Так что ж ты молчишь? Нужно же согласовать план работ, время доставки, стоимость мороки.

— Так клиент уже предоплату дал, я думала…

— Ничего себе! А где это записано?! Почему не оформлено как следует?

— Ну… Я ему расписку дала, хоть он и не хотел, я думала, раз это твой знакомый…

— Ира! — Голос шефа зазвучал по-деловому строго. — Он-то знакомый и хороший человек, тут проблем не будет, но я хочу, чтобы ты на нем откатала схему работы с другими клиентами от договора о предоставлении услуг, договора об авансе, через подписание выбранного проекта и сметы аж до акта приемки выполненных работ! Понятно?

— О господи… Понятно, да мы уже начали… Да и договоров таких у нас на фирме нет. Их что, надо было самой придумать? — растерялась Ирина. — А мою основную работу кто будет тянуть?

— Готовь себе замену! Приглядись к девушкам и натаскивай, кто посообразительнее. А о договорах… Слышала о промышленном шпионаже? — улыбнувшись, спросил Степан. — Так пойди куда-нибудь к конкурентам, прикинься клиентом, расспроси, возьми образцы, чтобы, дескать, дома ознакомиться. А потом составишь для нас похожий пакет документов. Вот и будет свое.

— Ну… Это как-то… Да и какой из меня крутой клиент? Я лучше пойду познакомлюсь с людьми, пообщаюсь и в порядке взаимной поддержки попрошу показать образцы… А может, предложу сотрудничество с нашей фирмой, а? — нерешительно сказала Ирина.

— Ой, слишком ты правильная, Ира! Ну, как уж сможешь, так и сделай. Но нужно это ставить не на любительском уровне, а профессионально. Фирма «Разрисую куму хату» не годится! Это работа. И должна быть достойно выполнена и достойно оплачена. Ясно?

— Угу.

— Да не расстраивайся, с Сильвестровичем будет ОК, он с первой встречи включил доверие к дизайнеру, даже расспрашивал, что за девушка. — Степан подмигнул. — Я дал наилучшие характеристики.

— Спасибо, дорогой шеф! — вспыхнула Ирина. — Вы, может, еще и филиал брачного агентства откроете при фирме садовых культур? И за рекомендации спасибо! Может, и я где-то когда-то за тебя слово замолвлю, — сказала Ирина и осеклась.

— Если бы помогло, я был бы рад, — грустно улыбнулся Степан, — да, наверное, такая моя доля — дурная моя любовь. И верю, что не без взаимности, но вот так уж…

— А я было подумала, что все… — не сдержалась Ирина.

— Нет. Антракт. Она с мужем в Египте, а я сатанею тут… Не лечит меня расстояние, Ира, хоть лети следом…

— Бывает, — вздохнула женщина, подумав, что и правда удивительно — ни время, ни расстояние не меняют странной Степановой ситуации.

* * *

<<<

Я тебя встречу в Борисполе.

<<<

Нет. Спасибо. Мы возьмем такси.

<<<

Света! Ты издеваешься?! Я тебя две недели не видел!

<<<

Держи себя в руках! Самолет поздно вечером. Мы с мужем едем домой. Леся ждет. Встретимся завтра.

<<<

А посмотреть из-за колонны зала прибытия?

<<<

Детский сад. За полдня ничего не изменится.

<<<

Ты совсем не соскучилась? ☹ Скажи честно?

<<<

Соскучилась. Но есть принятые нами правила игры.

<<<

Я играю из последних сил. И не вижу смысла следовать правилам.

<<<

Женщины сильнее.

<<<

Я тебя люблю.

<<<

Я тебя тоже. До завтра!

<<<

Буду терпеть.

<<<

Терпи.

* * *

— Мамулечка! Папулечка! Как же я рада вас видеть! — щебетала, обнимая родителей на пороге, Леся.

— Ой, доченька, мы сами уже так соскучились!

— Соскучились! Мама второй день как на иголках. Не умеет она отдыхать.

— Какие же вы загорелые! А я вам ужин приготовила. Мясо по-французски! — гордо сообщила Леся.

— Смотри, мать, ребенок готовить научился! Оказывается, полезно иногда одну оставлять. И вроде порядок в доме? — Максим прошел на кухню. — А запахи какие! Язык можно проглотить! Ну вот, хозяйственная стала, можно замуж выдавать!

Леся встретилась глазами с мамой, закусила нижнюю губу, припрятав за такой гримасой улыбку, которая сама растягивалась от уха до уха, и уткнула взгляд в потолок. Мама обняла ее, поцеловала волосы на макушке и прошептала на ухо:

— Ой, котя моя, котя! А глаза сияют… Вижу, нам есть о чем поговорить, а?

— Есть, мамуль. Я такая счастливая… — прошептала Леся на ухо матери. — Но вы давайте, раздевайтесь, я буду вас угощать. Будьте как дома! — Она засмеялась, чмокнула маму в щеку и побежала в кухню еще раз обнять отца.

* * *

— Ириша, как у тебя завтра со временем? Можешь отпроситься с работы на часок раньше, чтобы быть на закрытии выставки? В шестнадцать официальная часть, я думаю, недолго, потом фуршет. Картины, которые не заявлены на покупку, Никитич упакует сразу по закрытии, там и немного останется — на удивление, нашлись охотники до моего рисования! Николка будет с Лесей, Маша с Сервантесом, Аня обязательно, которая с нами тут нянчится, еще кто-то из женской организации. Вырвись, Ирочка! Я понимаю, что служба, а на следующий день Павлушу отправлять, да ты ж не одного его посылаешь, не переживай! Все будет под контролем. И не пакуй много, что забудете — не беда, там на месте купим!

— Да, думаю, мы будем, я завтра утром заскочу в офис, а потом…

— Потом, наверное, за город дизайн наводить? — лукаво спросила Наталья.

— Вот именно. Но ты не очень там намекай! Мы с Павлушей едем, — засмеялась Ирина.

— Будешь таскать ребенка в пригородных автобусах? Может, пусть лучше тут, с нами?

— Да нет, клиент живет в городе, завтра будет ехать отсюда и предложил нас забрать.

— Вот это мне уже нравится! — резонно заметила Наталья. — Это по-человечески и по-мужски. Может, приглядишься к заказчику, а?

— Наташка! Ну, ты мне еще начни… Уже Степан шутки подбрасывает. А у человека, между прочим, своя жизнь, только меня в ней и не хватало.

— А чем он занимается, кстати? Семья у него есть? А с виду не противный? — засыпала куму вопросами Наталья, потому что вот-вот и возвращаться, а тему только успели затронуть.

— Да отстаньте вы все! Не противный. Да разве мало их, не противных? Я там при чем? У меня там ра-бо-та!

— Да ясно, что работа! Кто ж спорит? Да, про семью ты не сказала…

— Сын в Финляндии. Жена в Корее. А он тут.

— Ничего себе! А чего ж это они все разбежались от него?

— Не знаю. Мне это зачем? Да и не все. У него тут слепой ротвейлер, антикварная восстановленная «Победа» и старшая сестра, одинокая и с печальным диагнозом.

— Ясно. Неплохой букет. Но деньги на ландшафтный дизайн водятся? Кем он хоть работает, знаешь?

— Я не спрашивала. Степан говорил, какой-то ученый. То ли физик, то ли химик. По заграницам работал. Но дизайн заказал беспонтовый, с элементами украинского фольклора.

— Ну так и хорошо, что не корейского! — хмыкнула Наталья.

— И то правда. Не надо меня сватать, кумочка! Что-то оторвалось во мне, или это от страха опять пережить боль? Не ищу я новых приключений. Я умею с мужчинами дружить. Это спокойнее. Да и зачем мне лезть в чужую семью, хоть и рассыпанную по миру? Хватит, что в мою уже когда-то влезли…

— Может, ты и права. Но судьба — это такое непрогнозируемое… Говорят, она найдет и на печке. Хоть на меня глянь. Ну хорошо, дорогая, так мы вас ждем завтра. И дети соберутся вместе, еще раз увидимся. Говорил Николка, что Лесины родители возвращаются из отпуска, может, тоже зайдут. Надо бы на сватов поглядеть, — пошутила Наталья. — Ой, глаза какие у Николки, Ирочка, — и счастливые, и грустные… Столько событий! И не верится, что всего неделя прошла!

* * *

— Мамочка, я понимаю, что ты рвешься на работу, да и у меня дел полно, но… Ну ты ж будешь хоть на закрытии выставки? Я бы так хотела познакомить тебя с Николя, с его мамой. Да и работы у нее замечательные. Ты ж начальница, можешь отлучиться, будто куда-то поехала… Ну, в Нацбанк, что ли?

— Буду-буду. Все дела пораздвигаю. Как же я не увижу нашего Ромео? Тогда мне придется аж во Францию ехать знакомиться! Леся… что-то мне до сих пор не верится. Ты не могла нигде ближе найти себе парня, а? И что это за интернациональная любовь такая? Это же совсем разные миры, привычки, образ жизни…

— Мамочка! Так он ведь наш! Я ведь рассказывала, как так вышло, что его маму туда жизнь занесла. Ой, я тебе не все еще рассказала про маму, там такая запутанная история… А тебе уже пора ехать… Ну, я тебя очень прошу — в четыре начало, хоть чуть позже, но приезжай, ОК?

— Хорошо, хорошо, буду. Только я еще не переварила все новости, дай утрясется в голове.

Светлана поцеловала дочку, та тоже чмокнула маму в щеку, и двери закрылись. Возле дома в машине ждал банковский водитель.

Максим вошел с балкона в кухню с довольным видом. Он был почти уверен, что под подъездом будет стоять машина Степана.

«Может, как-то наконец и отвалится этот маньяк, да кто это выдержит, чтобы столько лет смотреть на чужое счастье и облизываться? — думал он. — Наверное, они все-таки не спят. Потому что Светлана врать в глаза не станет. Если бы что, то прятались бы. Ведь совсем цинично — вот так на глазах у обеих семей… Да и отпуск был хороший. Романтический, можно сказать. Хоть в Египте от него спрятались. Правда, дергало меня на каждую похожую фигуру. У этого и денег, и дури хватило бы, странно, что не приперся следом. А мог бы и с женой. Были прецеденты. Вот же…»

— Пап, ты чего такой задумчивый? Жалко, что отпуск закончился? — улыбнулась ему Леся.

— Да нет, — оживился отец. — Вот думаю, что я буду делать, если тебя вдруг французы в плен заберут? И на каком языке я буду с внуками калякать?

— И ты решил подразнить меня?! Пап, кто же так далеко наперед загадывает, когда такие чувства, что хочется прыгать на одной ножке и петь?! Или… еще лучше бы взмахнуть крыльями и летать, летать… — Леся раскинула руки и «полетела» по коридору в свою комнату собираться на занятия.

«А и правда, что я буду делать, если вдруг Леся выйдет замуж? Что вообще может случиться с нашей семьей, когда не будет больше ребенка?» — Стоя в полутемном коридоре, Максим провел рукой по загорелому лицу, потом по волосам и замер.

* * *

В галерее было оживленно. Наталья волновалась, Яна ее успокаивала, в общем довольная результатами акции — она и деньги получила за аренду помещения, и бесплатную рекламу попутно, и полезными связями обросла благодаря этой украинской француженке. Первый скепсис относительно ее батиков прошел благодаря тому успеху, который имели работы этой непрофессионалки. Что-то все-таки в них было. В последний день на стенах еще висели все работы, но большинство из них были уже куплены. Людям нравилось. Цену, правда, Наталья ставила не как работам известного мэтра, но и не стоковую.

«Кто знает, — думала Яна, присев за свой стол в углу зала и наблюдая за тем, как Аня, Наталья, Николя и его подружка по-хозяйски разглядывали стол с угощениями для фуршета и корректировали последние штрихи. — Может, и правда это новый Пиросмани или Мария Примаченко, воплощенная в шелке? А еще ее творения похожи на цветы Катерины Белокур, хоть и не так много самих цветов. Какие-то внутренние волны эмоций, и не всегда радостных, умеет Наталья вылить на ткань. И люди с такой же внутренней «радиоволной» оторваться не могут от ее работ. Даже шефиня женской организации приходила полюбоваться, когда Наталья с сыном ездили на кладбище. Начальница бродила по залам, но автора ждать не стала, сказала, что в офисе много дел. Кто бы мог подумать, что эта деловая дама может воспринимать такое…»


— Леся, а твои родители будут? — спросила Наталья.

— Папа не сможет, а мама обещала. Я ей столько о вас рассказывала, очень бы хотела познакомить, да и рисунки показать, пока не свернули выставку. Но она первый день после отпуска на службе, там такой дурдом у них в банке, я бы в жизни не смогла так работать, — ответила Леся.

— Ты ж художница, — обняла девушку за плечи Наталья, — какой из тебя банкир? Ну ладно, будем ждать. Где-то и Маша на подходе, обещала привезти Сервантеса, Ирину и Павлушу. Ты ж в курсе, мы его забираем с собой на каникулы?

— Да, Николя говорил. Это здорово. И отдохнет, и французский подучит, и Николя у него курс языка пройдет, — засмеялась Леся, а Николя закивал, но вдруг изменился в лице и показал всем пальцем на двери.

Наталья с Лесей оглянулись. С улицы зашли Ирина с Павликом и Сервантес под руку с девушкой, которая дружелюбно улыбалась всей компании и помахивала рукой с ключами от машины.

— Ничего себе! — выдохнул Николя.

— Ну и ну! — удивленно произнесла Наталья.

— А по-моему, классно, — сказала Леся. — Больше похожа на себя настоящую, чем когда блондинкой была.

Маша, довольная произведенным впечатлением, с медно-рыжими волосами, подстриженными под «каре», выразительными темными бровями и терракотовой помадой, в джинсах, кроссовках и черной футболке с надписью «Я не даю автографов», с бисерными фенечками на запястье, представляла полную противоположность заказчицы аэрографических работ, но выглядела замечательно, и такая внешность была очень органична ее влюбленному состоянию. Сервантес тоже светился изнутри, или, может, на него падал отблеск Машиных рыжих волос, но оба имели вид бестолково-счастливый.

— Вот видишь, Наташка? Я ж говорила — что хочет, то и делает! — попыталась изобразить упрек Ирина, показывая на дочку.

— Скажу тебе, кумочка, как широко известный теперь в узких кругах художник, — мне эта метаморфоза нравится, а тебе, Леся?

— И мне тоже! — улыбнулась девушка. — Сервант, только не говори, что это ты ее выкрасил!

— Нет, для меня это тоже был сюрприз, — смутился Сервантес.

— Машка, ты своим новым имиджем отвлекла все внимание от закрытия выставки на себя! Так нечестно. — Николя шутливо погрозил девушке пальцем.

— Я больше не буду! А когда мне было? Вы же завтра улетаете!

Еще миг и разговор бы перешел на грустное, но Леся увидела, что в салон вошла и остановилась в нерешительности Светлана.

— Ой! Мама! — вскрикнула она. — Сейчас я ее приведу, познакомлю вас! — И побежала к входу.

Николя одернул рубашку, поправил на руке часы и пригладил пальцами волосы. Наталья и Ирина заметили это и переглянулись, едва сдержав улыбки.


Когда Леся вела Светлану к компании, та на ходу сняла темные очки, положила их в сумочку и с улыбкой стала присматриваться к двум парням.

«Сервантес не француз, значит, большая Леськина любовь — вот она. И правда, немалого роста, худой, темноволосый, симпатичный, глаза добрые, волнуется… Он! А кто же мама? Женщин тоже только две, примерно моего возраста, одна стройная, другая полнее, а может, и немного старше, тоже сканирует меня глазами — она! Точно она, «сватья»! Стоп! Назад. Вторая женщина… Вторая, та, стройная… Кто она? Откуда же?..»

— Мамочка, знакомься! Это Наталья, сегодня закрытие ее выставки, вот тут ее работы, — оглянувшись, затараторила Леся. — Ну а еще она мама Николя, вот, это он. — Девушка взяла парня за руку, и тот, улыбнувшись, от волнения закивал ей. — А это Маша, мы с Сервантом разрисовывали ей машину. — Маша мотнула рыжей копной и тоже кивнула. — Это ее мама и братик…

Вдруг Ирина, которая все это время вглядывалась в Лесину маму, широко открыла глаза, подняла руку и, указав на гостью, спросила:

— Светлана?! Вы — Светлана?!

— Ира!!!

И вся компания удивленно замерла, наблюдая за тем, как две женщины, глядя друг другу в глаза, приближаются, будто в замедленном кино, и, уже находясь почти впритык друг к другу, останавливаются, оглядываются на своих детей, потом не на своих, какой-то миг еще соображают и, не произнеся ни слова, обнимаются…

Павлуша смотрел, наклонив голову, он вообще не очень понимал, что тут происходит и надолго ли это все, потому что ему нужно было собираться в дорогу. Маша с Лесей смотрели то на мам, то друг на друга и тоже мало что понимали. Наталья, Николя и Сервантес терпеливо ждали объяснений, но женщины начали говорить, обращаясь друг к другу:

— Светлана! Это уже чистой воды безобразие! Обещала позвонить, встретиться, и вот так… — нестрого ругалась Ирина, разглядывая женщину, которую, увидев мимоходом в метро, и не узнала бы. — Сколько лет от последнего звонка прошло? Пятнадцать, не меньше! А не виделись мы… Ой-й-й…

— Да я вспоминала о тебе, Ирочка, сколько раз вспоминала! Сначала нечем было хвастаться, а потому и встречаться не очень хотелось. А позже где-то потерялась та обертка от печенья с твоим телефоном, хоть и долго я ее берегла вместе с документами и клееночками, где написано «26 декабря, 4:30, девочка». — Светлана обняла Ирину за плечи. — Так это та самая соня? — Она глянула на Машу.

— Она! — засмеялась Ирина. — Машка-соня. А это твоя Олеся? Да как же это?! Мы ведь уже не раз с ней встречались, да и крестник Николка… Ой, что-то у меня голова кругом… Как же это все так сплелось в узел?! Наташа! Ты хоть знаешь, чья Леся дочка?! Это Светлана! Ну, вы тогда не встретились в роддоме, но я сколько раз рассказывала, да и звала их в гости, дети все-таки в один день родились, почти побратимы!

— Ничего себе! Так это Лесина мама звонила тебе раз или два в год, чтобы поздравить с днем рождения Машуни? Ничего себе! Точно! Мы же на днях, когда у вас ужинали, выяснили, что все они Козероги, только Маша двадцать пятого к полуночи, а Николка и Леся двадцать шестого с утра родились!

Взрослые дети стояли ошарашенные тем, что происходило.

— Николя, а разве мы с тобой в один день родились? — удивилась Леся. — И ты знал?

— Да, но я как-то забыл тебе сказать. Машка говорила, как вы тогда в Октябрьском дворце передали друг другу эстафету дня рождения. А мы ведь с ней «близнецы-братья», — засмеялся Николя.

— Выходит, вы все в одном роддоме родились? — удивленно спросил Сервантес.

— Выходит, что так, — развела руками Наталья, уже совсем забыв, по какому поводу все здесь собрались.

— Ууууу… — прогудел Сервантес. — И меня теперь исключат из этой славной компании, как не там рожденного?

Все засмеялись, женщины еще раз с любовью, будто по-новому, посмотрели на детей, и им было бы о чем поговорить, но подошла Аня и сообщила, что сейчас начнется короткая официальная часть закрытия выставки, даже появилась какая-то корреспондентка, и всех приглашают в комнату, где подготовлен импровизированный конференц-зал для участников.

У Светланы в кармане заиграл мобильный, она извинилась, сказала, что сейчас присоединится, и пошла к входным дверям, чтобы поговорить на улице. Кто звонил, было ясно, потому что мелодия у этого абонента стояла особенная.


— Света, у тебя совесть есть? Ты где вообще? Охрана сказала, что ты куда-то уехала и вряд ли вернешься.

— Ну, не шуми, не шуми! Да, я не в офисе. А чего ты туда поехал, если мы не договаривались? У меня есть и другие дела.

— Вижу большой прогресс в наших отношениях. Я уже последний в очереди твоих дел…

— Ты же знаешь, что первым тебе быть не судьба.

— Но я не хочу быть последним! Я думал, ты тоже соскучилась за две недели… А ты не разрешила встретить вас в аэропорту, утром на работу махнула с водителем, в обед совещание устроила, а под конец дня вообще пропала. Ты где, а? Или ты от меня прячешься?

— А чего это ты мне устраиваешь допрос с пристрастием, будто ревнивый муж? Не имеешь права! — хмыкнула Светлана, отойдя от бровки тротуара, где как раз парковалась солидная машина.

— Мне нужно тебя увидеть. Я хочу посмотреть тебе в глаза! Что ты за женщина?! За столько лет ты который раз устраиваешь наш развод, не доведя ни разу до брака!

— Да нет, дорогой. Никакого развода. Я тоже соскучилась. Просто так сложилось. Меня Леся попросила быть с ней в одном месте.

— Соскучилась?! Соскучилась!!! Я сейчас приеду! Скажи, где ты? А я уже думал, ты опять… А может… может, именно после разлуки ты поймешь, как нам плохо, когда мы не вместе. Может, порубим все в щепки, а? Я так психовал эти две недели, если бы ты знала! Еще эта дочкина свадьба… И наша серебряная к ней…

— А у меня Леська влюбилась… во француза. Не нашла кого-нибудь поближе…

— Ого! Только мать из дому, а она где-то француза подцепила. А вроде сидела тихо после того своего, хвостом не крутила. Стой, Света! Светланочка! Так это же новый этап жизни! Все! Дети переженятся, отойдут, а мы еще не старые… Долг свой выполнили…

— Ты совсем голову потерял? Не сходи с ума! Я уж лучше просто так тебе отдамся, — понизив голос, сказала Светлана, и трудно было понять, шутит она или нет.

— Оп-па… Это нужно осмыслить. Так ты где?

— Ну, подъезжай через пару часов, — сжалилась Светлана и назвала адрес.

— Скажи, ты правда соскучилась или все шутишь?

— Соскучилась.

— Я тебя люблю!


Тем временем из-за руля машины, которая остановилась рядом, вышла Катерина, пикнула сигнализацией и удивленно посмотрела на Светлану.

— Вижу, город не такой уж большой, — улыбнулась Катерина знакомой.

— Ух ты! Вот так встреча! Только неделю назад прощались в Хургаде.

— Я тут по делам. Закрытие выставки, которую моя контора организовала, а вы?

— Я? — Светлана вспомнила, что Катерина и правда предлагала билеты и контрамарки на всякие концерты, гастроли и культурные мероприятия. — А меня дочка привела познакомиться с мастерицей, устроившей выставку.

— Интересно. А откуда же она ее знает? Мастерица ведь из Франции нами выписана.

— Ну… это длинная история. Моя Леся дружит с ее сыном. Да и вообще, она тоже художница, ей интересно.

— Это ж надо! Дружит с сыном… Невероятная жизнь, — произнесла Катерина, глянула на часы и заторопилась. — Ну, тогда пойдемте, я должна сказать какие-то слова хозяйке галереи, художнице, гостям… Потому что, собственно, это моих рук дело. Я все это организовала.

— Ничего себе! — в свою очередь удивилась Светлана. У женщины, которая пережила такую трагедию, потеряла семью, еще есть силы и желание заниматься культурными проектами!

Катерина кивнула в сторону входа в галерею, приглашая войти, а Светлане почему-то показалось, что женщина колеблется, будто какое-то волнение держит ее на пороге и мешает пройти внутрь.

— Ну, пойдемте, раз уж снова нам довелось встретиться, — улыбнулась Светлана и вошла первой. Катерина последовала за ней.


За столом лицом к гостям сидели Наталья, Николя и хозяйка галереи Яна. Напротив, на собранных со всего помещения стульях, сидели гости, которых было не так уж и много. Случайные посетители, заглянувшие посмотреть на картины, уже ушли, а были все знакомые особы. Журналистка, которая брала интервью на открытии и сейчас сидела в первом ряду, пару раз клацнула фотоаппаратом и включила диктофон. Николя увидел, как сбоку примостилась на стуле секретарша Катерины с букетом, и слегка заволновался. Он огляделся по сторонам — Катерины не было. Куда-то подевалась Лесина мама, а сама Леся сидела возле Сервантеса и то и дело оборачивалась. Николя сразу захотелось сидеть не тут, «в президиуме», а рядом со своей дорогой-золотой Лесюней, держать ее за руку и шептать на ушко какую-то ерунду, вдыхая запах ее волос, как вчера, когда они не пошли гулять по городу, а вдвоем убирали в квартире к приезду ее родителей и готовили в кухне мясо по-французски…

Вдруг, оторвавшись от своих воспоминаний, Николя увидел, как в зал, о чем-то переговариваясь, вошли Катерина и Лесина мама. И держались они так, будто были знакомы. Катерина села возле своей секретарши и взяла из ее рук букет коралловых роз. Юноша оглянулся на маму. Та шепталась с Яной и ничего не заметила.

«Да, конечно, она имеет право, даже должна хоть как-то проявить свою причастность к организованной ею культурной акции, иначе бы это было просто странно, — думал Николя, но душа его трепетала в предчувствии нежелательных моментов. — А может, через столько лет мама ее не узнает? Конечно, если Катерина не станет делать никаких глупостей… Может, и обойдется», — размышлял Николя и внимательно смотрел на Катерину. Та наконец решилась и посмотрела прямо ему в глаза.


Яна взяла процесс в свои руки, поблагодарив гостей за внимание, мастерицу, которая прилетела издалека и порадовала киевлян своими работами, а также неутомимых активистов женского союза, усилиями которых эта акция смогла состояться на родине мастерицы. Гости аплодировали, а Яна жестом пригласила Катерину выйти и сказать несколько слов. Николя напрягся. Катерина, явно волнуясь, поднялась и пошла к столу.

Став напротив Натальи, она замерла, перевела взгляд на Николя, а потом протянула букет мастерице. Наталья поднялась, взяла розы, улыбнулась, но вдруг что-то промелькнуло по ее лицу, брови вздрогнули, она зажмурилась, прикусила нижнюю губу и села, опустив букет на стол. Николя, наблюдавший за этой сценой, положил свою руку на дрожащую руку матери и спокойно пожал. Наталья испуганно глянула на сына.

— Все хорошо, мама, успокойся, — тихо сказал он.

Катерина отстранилась, повернулась одним боком к столу, а другим к гостям и, сдерживая в голосе дрожь, коротко выразила благодарность автору за ее талант и согласие приехать, хозяйке галереи — за гостеприимство и Ане — за всевозможную помощь. Она села на место, порылась в сумочке, достала зажигалку и крутила ее в руках, не поднимая глаз.


После официальной части гости на какое-то время последний раз разбрелись по галерее посмотреть картины, а усатый помощник Яны Никитич уже ходил по залам, сверяя работы со списком тех, которые были куплены, и считая те, которые нужно будет упаковывать.

Леся провела маму по залам, обменялась впечатлениями от работ и от новых старых знакомых, а потом пошла к молодежи, взяв с мамы обещание, что та останется на фуршет. Светлана вышла на улицу позвонить Степану, но вдруг увидела в наступающих городских сумерках Катерину, которая курила и вытирала ладонью слезы. Это было слишком неожиданно при данных обстоятельствах, потому что даже в Египте, рассказывая о своем горе, она держалась.

— Катя, что случилось? — взволнованно спросила Светлана.

Катерина глянула на случайную знакомую и показалась такой беспомощной, такой слабой и беззащитной, что Светлана обняла ее, прижала к себе и спросила:

— Ну-ну, да что ж такое случилось, а? Вроде все хорошо?..

— Николя… Николя, — всхлипывая, проговорила Катерина, — Николя — мой сын.

Светлана сначала подумала, что чего-то не поняла. Но такой уж, наверное, был день — одни неожиданности. Вдруг в ее голове пронеслись египетские откровения Катерины, в которых постоянно чувствовался намек на ее собственную вину, потом вдруг вспомнилась давняя история с грудничком, от которого отказались родители, а другая женщина, потерявшая ребенка в родах, его забрала. Затем в памяти всплыли короткие телефонные разговоры с Ириной и слова о куме, у которой мальчик с больной ножкой… А сегодня еще эта встреча в галерее…

«Неужели это она разыскала сына аж во Франции и таким образом устроила встречу с ним?! Ничего себе детектив! — подумала Светлана. — Господи, а он знает? А матери как? То есть Наталье. Через столько лет… Да и этой не позавидуешь… Вот так наказана… Но разве можно через столько лет надеяться на сыновнюю любовь?»

Катерина рыдала тихо, беззвучно, сотрясая Светланино плечо и орошая его слезами.

— Я все поняла. Знаете… Знаешь, я ведь тоже в тот день… Моя Леся родилась двадцать шестого декабря. Я помню эту историю. Не знаю, простит ли он тебя, — вздохнула Светлана.

— Он уже простил, — всхлипнула Катерина.

— Так вы поговорили?!

— С ним — да. А от Натальи я держалась в стороне. Но вот надо было быть тут… Что теперь? Она, наверное, думает, что я буду вмешиваться, что захочу переманить его к себе. Да разве же это возможно? Я просто… просто хотела просить, чтобы он меня простил. Я и так наказана, дальше некуда…

— Не уходи никуда. Я сейчас найду Наталью и попробую ей все объяснить. Она ничего не знает, ясно, что взволнована. Жди тут!

Светлана развернулась и решительно пошла в галерею. Не найдя нигде ни Ирины, ни Натальи, интуитивно направилась в туалетную комнату. А там как раз развернулась драма. Наталья рыдала на плече у кумы, которая сочувствовала, но не знала, чем утешить.

— Господи, столько лет! Столько лет я боялась этой минуты! Там, во Франции, чувствовала себя спокойно! — Наталья всхлипывала, вытирала ладонью нос и глаза и опять заливалась слезами. — И оказывается, эта змея уже поговорила с Николкой! Он все знает, он знает, что я не его мать, хоть ничего мне не сказал. Бедный ребенок! Зачем ему такое испытание?! Мало нам было трудных времен? Только все наладилось. Какая же змея! Как ловко все устроила — выследила, организовала выставку, задурила мне голову, будто я и правда чего-то стою как мастер! А все для того, чтобы заманить Николку и сообщить ему, кто он такой и кто его родители! Странно, что папашу еще не привела показать, на кого он похож.

— Нету больше папаши, — вставила Светлана свое слово в поток Натальиных рыданий.

Ирина удивленно посмотрела на нее, а Наталья выпрямилась и перестала плакать.

— А вы что об этом знаете? Тут, кажется, все всё знают, кроме меня?

— Нет, так уж вышло, мы встретились в Египте. Но Катерина прилетела домой неделю назад. Я не знала про Николку. Она только что рассказала. Она там, на улице, плачет. Я знала другое. Три года назад в Египте перевернулся автобус с туристами. Там погибли ее муж и дочка. А она выжила. Теперь каждый год в начале мая летает туда, чтобы положить венки и побыть на том месте…

— Господи… Как же страшно приходится платить за свои грехи, — тихо сказала Ирина, а Наталья всхлипнула и утерла нос.

— А теперь, когда она осталась одна, она решила отнять у меня сына?!

— Нет. Вы не волнуйтесь. Она говорит, что должна была повиниться. Она искала его прощения. И не будет вам мешать. Конечно, она не надеется на его любовь и понимает, какое страшное решение они с мужем когда-то приняли… Если человек снимет тяжесть с души, разве это так уж плохо? Кто из нас не ошибался в жизни? Подумайте, а если бы она тогда поступила иначе, какой была бы ваша жизнь без материнства? Может, она больше никогда не увидит своего ребенка. И доживет век одна, хоть и не в злыднях.

Женщины помолчали. Наталья подошла к умывальнику и ополоснула лицо холодной водой.

— Это мой ребенок! — тихо, но уверенно произнесла она. — А она… Ну что ж, надо быть людьми. Пригласите ее к столу.

* * *

На улице было уже темно. Припарковав машину недалеко от нужного дома, Степан пошел к нему пешком. Галерея была закрыта, но внутри что-то происходило. Он позаглядывал в окна, набрал Светланин номер мобильного, но она не ответила. Степан прошелся по пустой вечерней улице, присел на парапет, выкурил сигарету и все думал — была ли то шутка или Светлана и правда наконец согласилась изменить их отношения.

Если так, то он должен бы радоваться новому этапу жизни. Но что это будет за этап? Она ведь не согласилась уйти от мужа и связать остаток жизни с ним, как Степан и мечтал уже не один год. Нет. А это «переспать» — даже если и так, превратит их в банальных любовников. И долго ли это продлится?

«Господи… А вдруг в этом нашем долгожданном интиме что-то пойдет не так? Вдруг я не понравлюсь ей как мужчина?! Кто знает, какая она в постели? Ничего себе вопросик через семь лет тесных отношений! — горько ухмыльнулся он сам себе. — Да кто знает, были ли бы те волнующие отношения такими долговечными, согласись она еще в самом начале отпустить тормоза?»

Степан встал, так и не додумав свою думу до конца, и снова пошел заглядывать в окна галереи.


Что-то странное видел он через вертикальные щели между полосами закрытых жалюзи. В небольшом зале там и сям были расставлены свечи, в их дрожащем свете сидели на разбросанных по полу подушках две компании: одна — молодежь, которая, жуя какую-то еду и запивая из бутылок колой, разговаривала и смеялась, другая — поменьше, четыре женщины, тоже усевшиеся небольшим кружком на подушках-думочках, о чем-то говорили, не обращая внимания на еду, стоявшую на полу на подносах. Среди них была Светлана, она сидела боком к окну. Степан поднялся на цыпочки, чтобы лучше ее рассмотреть, и сердце его заколотилось. Какая же она была родная и красивая… И как страшно ему стало от мысли ее потерять.

«Может, ну его, тот секс, если она все равно не позволит себе начать жизнь со мной? В погоне за лучшим теряем хорошее… А вдруг все рухнет? И как я тогда без нее?» — снова заколебался Степан.

Он перешел к другому окну и вдруг увидел, что на широком подоконнике спит мальчик, скрутившись калачиком и обняв подушку-думочку.

— Господи! Так это же Ирин Павлуша! Точно он! Я еще утром в офисе похвалил его клетчатую рубашку! Ничего не понимаю! — пробормотал Степан и снова начал приглядываться ко всему уже под другим углом, с другого ракурса. Вскоре он узнал в одной из женщин Ирину.

«Дурдом на выезде! И откуда это Ирина так близко знакома с моей Светланой? Дела-а-а… Да вон же среди молодежи и ее Леся. А вон и Маша, только какой-то странной масти… Клуб семейного досуга, тоже мне… — с легкой обидой подумал Степан и вернулся к своей машине. — Буду ждать тут! Пусть себе как хочет, но я ее сегодня увижу!»

А в закрытой галерее продолжалось странное действо при свечах — кто-то спал, кто-то влюбленно держал свое счастье за руку, а непостижимые женщины, сидя на полу на подушках, время от времени обнимались, оглядывались на молодежь, смеялись, потом плакали и вытирали слезы ладонями.

* * *

@@@

Николя, солнышко мое, радость моя, я уже час сижу перед компом, пишу и стираю, пишу и стираю… Я так тоскую по тебе… Я не знаю, как тебе это написать, и вообще не знаю, что делать…

Да уж напишу. Главное — быстро кликнуть на кнопку «отправить» и не успеть снова стереть.

Николя… Наверное, я должна тебе это сообщить. Потому что ты должен знать. И наверное, мы должны решать это вдвоем. Если ты не откажешься.

Николя… Я была сегодня у врача. У меня будет ребенок.

Никто еще не знает. А я не знаю, что делать. Мне так тебя не хватает…

Но если ты скажешь, что это тебя не касается, я попробую понять.

@@@

Маленький глупенький мой любимый эльфик!

Какой же ты у меня еще ребенок, хоть мы и родились в один день.

Как это — не касается?! Как это может быть?!

Если бы ты знала, какой я счастливый!!!

Неужели ты могла подумать, что я когда-нибудь откажусь от своего ребенка?

Кто угодно, но не я!

Солнышко мое! Я тебя так люблю! Терпи, Лесюня! Держись! Положись на меня. Я сделаю все, чтобы мы были вместе!


P.S.

А еще… ☺ Позвони Машке! Спроси, как там у них дела с Сервантесом, может, там тоже какие-то новости? Вот и будут у нас детки друзья-Водолеи! ☺☺☺

Я тебя люблю! Вас.☺


Киев

2001, 2008.


Родительный падеж

Мила Иванцова

Родительный падеж


Книга, которую вы держите в руках, поражает достоверностью и откровенностью. Читая ее, хочется выкрикнуть: «Это правда!»

Ирен Роздобудько, писательница, главный редактор журнала «Караван историй»


Четыре женщины, познакомившиеся в киевском роддоме: Ира, Света, Катя, Наташа… И только трое детей, появившихся на свет: две девочки и мальчик-инвалид!

Матерью для маленького Николки станет не та, что его родила… Но однажды у Кати никого не останется, кроме ребенка, от которого она отказалась, — сына, по праву зовущего мамой Наташу! Обе они потеряют мужей, как и Ира, ставшая крестной для этого мальчика и ангелом-хранителем для его приемной матери. Боль потери не минует и Свету… Может быть, счастье, постоянно ускользающее от матерей, достанется их повзрослевшим детям?..


— Я знаю, что нет мне никакого оправдания, да я и не оправдываюсь. Господь уже наказал меня. Три года назад в Египте погибли мои дочь и муж, а я зачем-то выжила. И когда поняла, что должна зачем-то жить, я… я стала искать тебя. Не для того, чтобы кто-то подал мне воды в старости или чтобы выпросить какие-то крохи любви… Какая там любовь? — Женщина смотрела сухими глазами на какую-то точку на белой стене, будто загипнотизированная, и продолжала свой монолог: — Я искала тебя для того, чтобы попросить прощения…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.


home | my bookshelf | | Родительный падеж |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу