Book: Наказать и дать умереть



Наказать и дать умереть

Матс Ульссон

Наказать и дать умереть

Купить книгу "Наказать и дать умереть" Ульссон Матс

Мне становится страшно, когда я вспоминаю слишком много.

Род Стюарт. Lady Day

Mats Olsson

STRAFFA OCH LЕTA DЦ

Copyright © Mats Olsson 2014

Published by arrangement with Salomonsson Agency

All rights reserved

© О. Боченкова, перевод, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016

Издательство АЗБУКА®

I

Глава 1

Она хотела, чтобы ее отшлепали, только и всего.

Собственно, ничего необычного, но именно с этого все и началось.

А самое удивительное – я не сразу смекнул, что происходит.

Да и сама она, возможно, тоже.

Догадаться, что у нее на уме, было не так просто.

Ее лицо выражало то абсолютную уверенность, то высшую степень сомнения.

Хотела.

Возможно.

Совершенно точно.

Нет.

Да.

Разумеется, нет!

Не-а.

Ну…

Я всегда понимал их с первого взгляда, с первой улыбки, прежде чем они сами успевали сообразить, что к чему. Но только не в этом случае. И пока «американские горки» набирали высоту, я сидел спокойно, ожидая, когда наш вагончик достигнет пика и настанет пора мертвой хваткой вцепиться в поручень.

Я всегда знаю, чего хочу, и никогда не беру билет на «американские горки», не изучив характера траектории и конструкцию вагончиков. Но с ней все получилось иначе, и, будучи доминантом[1] по натуре, я позволил ей взять надо мной верх и добровольно влез в шкуру ягненка, которого ведут на заклание.

Или уж, скорее, козла.

Но не только это погубило меня.

Я дал промашку, оказался тугодумом.

Когда спохватился, было поздно. А ведь я занимался боксом, пусть и очень давно, и не мог не знать, что достаточно расслабиться лишь на мгновение, чтобы в следующую секунду оказаться в нокауте.

И здесь, как нельзя кстати, оказался защитный шлем.

Помимо всего прочего, я привык полностью контролировать ситуацию, и редко кому удавалось сбить меня с ног.

Я следовал правилу футбольного тренера Ларса Лагербека: ни малейшего упущенного шанса для молниеносной атаки.

Возможно, на службе я иногда и шел на поводу у обстоятельств, но только не в этом деле.

Собственно, поначалу я не заметил опасности и вел себя как доминант.

Даже если события нельзя предвидеть на сто процентов, к неожиданностям можно подготовиться, хотя бы попытаться.

Я подготовился, когда понял, чего она хочет. Пункт за пунктом пробегал глазами так хорошо известный мне список. Я ведь сам составлял его.

Все должно было пройти как по маслу.

Все полетело к черту.

Не исключено, что виной тому знакомство через Интернет.

Я не знаю.

Ни у кого не возникло бы сомнения, что это конец.

А между тем это было только начало.

Глава 2

Стокгольм, октябрь

Женщину, которая страстно желала или не желала вовсе, чтобы ее отшлепали, звали Ульрика Пальмгрен.

Она жила в Мальмё и занималась продажей вина.

На конференции в Стокгольме я сидел напротив нее, но более-менее познакомился с ней только через Интернет. Скорее менее, чем более.

Сам не пойму, почему мне вдруг расхотелось работать журналистом. Возможно, виной тому – моя вечная непоседливость или неуверенность в будущем печатного слова. Я не находил ему места в окружающей меня жизни.

Так же трудно объяснить, почему мне вздумалось потратить выходное пособие на открытие ресторана. Хотя, просидев полжизни в кабаках, я имел основания надеяться, что кое-что понимаю в этом деле.

Откуда она обо мне узнала – еще одна загадка. Но когда Ульрика Пальмгрен прибыла в Стокгольм, чтобы продать вино, произведенное рок-певцом, имя которого мне ни о чем не говорило, я значился в списке ее потенциальных покупателей.

В дневные часы бар отеля «Англе» на Стюреплан напоминает детский сад для взрослых. Здесь встречаются, отсюда звонят и переписываются по мейлу все, кому негде больше этим заняться. Раньше про таких говорили: «Носит свой офис в кармане».

Ульрика Пальмгрен расположилась в углу, с полным бутылок деревянным ящичком, и разложила на столе брошюры. Пробуя ее товар, один сорт кислее другого, я понадеялся, что в части музыки рок-певец преуспел больше, чем в виноделии. Время от времени я глядел в окно на стокгольмскую осень, подавляя желание немедленно побежать в Хумлегорден и попинать ногами шуршащие листья. Хотя это и несерьезно для мужчины моего возраста. Во всяком случае, для будущего ресторатора.

– Мы собираемся поужинать в «Рич», – сообщила Ульрика Пальмгрен, убирая бутылки. – Вы тоже приглашены. Хотите?

Я предвидел, что дело примет такой оборот, и поэтому спустя несколько часов сидел на прекрасной ротонде с видом на Стюреплан и Биргер-Ярлсгатан. В компании Ульрики Пальмгрен и еще двоих мужчин, с которыми был едва знаком или не знаком вовсе. Во всяком случае, мы раскланивались при встречах и я читал о них и их заведениях в газетах и тематических блогах. Один встряхивал темными волосами до плеч и шепелявил, как гомик. Другой был обрит наголо и носил татуировку в виде якоря на внутренней стороне предплечья, хотя, вероятно, настоящие корабли видел только на картинках. И, словно в подтверждение аксиомы «вещи не всегда таковы, какими кажутся», выяснилось, что женоподобный тип содержал мясной ресторан в Сёдере, а брутальный «моряк» – кондитерскую, известную миниатюрными кексами, и теперь решил разнообразить сладкое меню экзотическими напитками. «Начать развиваться» – так он это называл. Они говорили о неизвестных мне людях и о Микаэле Биндефельде[2], вкусу которого можно доверять, – подробностей не помню, я слушал невнимательно.

Я взял говяжью отбивную, старый, классический вариант, какой подавали в «Виктории» на Кунгстредгордене в семидесятые годы, – с пюре, яичным желтком, тертым хреном и ломтиком мяса, тонким, как осенний лист. Ульрика Пальмгрен выбрала вино под названием «Пик дьявола», не имеющее, насколько я понял, никакого отношения ни к Кейптауну, ни к роману Деона Мейера.

– У них был хит на эту тему. – Она кивнула на бутылку и напела мелодию из репертуара группы, в которой одно время выступал производитель ее вина: – If you came into my arms, i’ll take you to the devil’s peak…[3]

Они больше не пишут таких текстов.

Я не мог сказать, что именно изменилось в Ульрике к вечеру, поскольку во время дегустации в баре отеля не обращал внимания на ее внешность, занятый открывающимся из окна видом осенней улицы. Однако запомнил элегантные темные брюки, белую блузку и жакет, похожий на джинсовый, хотя, вероятно, из более дорогой ткани. Каштановые волосы были убраны в хвост, но на правую щеку падали выбившиеся пряди. Время от времени Ульрика Пальмгрен поправляла их и приглаживала прическу, скорее рефлекторно, а не потому, что волосы мешали. На вид ее возраст приближался к пятидесяти – крохотные обаятельные морщинки в уголках глаз, торжествующая улыбка и поблескивающий между грудей серебряный ключик на изящной цепочке.

Вскоре и вино, и ее спутники перестали меня интересовать. Я застыл, не в силах оторвать взгляд от Ульрики Пальмгрен. Иногда достаточно просто сидеть и смотреть на женщину, чтобы жизнь на какое-то время показалась сносной.

Полагаю, я уронил себя в ее глазах, когда попросил у Стефана – лысого бармена – бокал тягучего австралийского вина вместо ее «Пика», но, когда ужин закончился и те двое исчезли, каждый в своем направлении, я помогал ей надеть пальто.

– Вы не слишком-то разговорчивы, – заметила она. – За вечер не проронили ни слова.

Я пожал плечами:

– Я молчу, когда мне нечего сказать. Иногда, особенно если выпью много кофе, люблю поболтать, но чаще сижу и размышляю.

– И о чем же на этот раз? – поинтересовалась она.

– О ключе на вашей цепочке. Он от вашего сердца?

– Остроумно, – рассмеялась она.

И была права. Я не думал ни о чем подобном, но к чему-то этот ключ должен был подойти.

– Завтра в семь утра я вылетаю в Мальмё из Броммы[4]. Времени не так много, но… могу я пригласить вас на бокал вина перед сном?

– Только не от рок-певца, – строго предупредил я.

Она рассмеялась, совершенно очаровательно, и вскоре мы снова сидели в баре отеля «Англе», и Ульрика ничего не имела против, когда я заказал двойной мохито и терпкую, вонючую граппу, между тем как сама она предпочла бокал белого вина, уже не помню, какого сорта, но точно не от рок-певца.

– Вы не слишком-то ему верны, – заметил я.

Она пожала плечами:

– Честно говоря… то вино нужно было продать. Сама я обычно пью что подешевле.

Потом заиграла ненавязчивая мелодия, и я в очередной раз представил себе диск-жокея, который сидит в кабинке и подбирает музыку. Насколько это сложно! Старушка Шаде, Нора Джонс – все, что угодно, пусть даже эта ужасная Мелоди Гардо[5], по которой, должно быть, каждый раз рыдает неупокоенная душа Билли Холидей.

Но у этого молодого человека, как видно, имелись проблемы со слухом, а может, выбирать было не из чего. Так или иначе, все композиции оказывались совершенно не в тему.

– Вы действительно на редкость молчаливый тип, – повторила Ульрика. – Это признак внутренней силы, так? Или ее следствие, не помню, как говорят?

– Как ни говори – смысл один, – рассудил я.

Она сделала большой глоток, откинулась в кресле и заложила ногу за ногу. Тут я впервые увидел ее сапоги с высокой шнуровкой и на острых каблуках.

– Вам опасно перечить, – заметила она.

– Это почему?

– Мне так кажется.

Она улыбнулась, заглянула мне в глаза. Я отвел взгляд в сторону Хумлегордена.

Я не клюнул на удочку, потому что не знал, чего стоит приманка. Для одних подобные слова – пустой звук, для других – бомба замедленного действия, в любой момент готовая взорваться каскадом самых разных страстей – от любви до ненависти. Во всяком случае, я не увидел для себя опасности и пропустил замечание мимо ушей, хоть и расслышал слово «перечить». Вместо этого сосредоточился на мужчине, который только что косо приклеил афишу с портретом Томми Санделля к стенке уличного буфета, где продавали колбаски гриль.

– Не думаю, что кто-то на него пойдет, – кивнул я в сторону окна. – Он и в лучшие-то свои годы был невесть что.

– Он выступает по телевизору, – уважительно напомнила Ульрика.

– Кто только не выступает по телевизору, – возразил я.

– Тем не менее…

Мы допили каждый свое, после чего она нацарапала в блокноте мое имя и телефон и мы обменялись полувоздушными поцелуями в щечку, смысла которых я никогда не понимал. Она ушла к себе в номер, а я побрел через Стюреплан к автобусной остановке. Там тоже красовался Томми Санделль, и я удивился продолжительности его гастролей. Во время последнего турне он чуть ли не половину репертуара гнал под фонограмму. Ни для кого не секрет, что Санделль любит выпить. «Легенда шведского блюза» – гласила подпись под фотографией как минимум пятнадцатилетней давности. В списке из девятнадцати пунктов значились в основном сельские пабы, но, кроме них, и стокгольмский «Аккюрат», и «КВ» в Мальмё.

Я никогда его не ценил, хотя, возможно, относился к нему предвзято. Блюз для меня – нечто настоящее, благородное, но исполнение Томми Санделля «Hoochie coochie man» по телевизору звучало как приглашение к хоровому пению, а когда он затянул «Got My Mojo Working»[6] в Скансене, все тетушки, подростки, телевизионные шишки и звезды второй величины подвывали ему рефреном. Я не видел той программы, но, как журналист, хоть и бывший, знал о ней больше, чем нужно.

Время от времени я лицезрел Санделля в кабаках, но избегал его, опасаясь сказать ненароком что-нибудь обидное о болотах Луизианы, настоящем блюзе или о том, что существует же наконец Свен Зеттерберг! Свен Зеттерберг проник и в тайны блюза, и в тайны души человеческой так, как Томми Санделлю нипочем не удастся, даже если его ширять в спину острой палкой каждое утро в семь часов на протяжении трех лет.

Ко всему прочему в последнее время у меня развилась аллергия на широкие жесты и театральные позы. Томми же начал писать картины и даже мелькал с ними на телевидении, в расстегнутой мешковатой рубашке и широкополой шляпе, больше похожий на престарелого автора-исполнителя, чем на блюзмена. Чуть позже мы все-таки столкнулись лицом к лицу в кабаке, и ни один из нас не подозревал, к чему приведет эта встреча.

Подошла «единица». Вообще-то, я привык ездить на пятьдесят шестом. Раньше по первому маршруту ходили скрипучие колымаги, создатели которых, похоже, не имели ни малейшего представления о рессорах. Однако с тех пор, как их заменили новенькими уютными моделями, стало без разницы.

Небо было чистым, и звезды за автобусными окнами казались надышанными на голубоватые стекла.


А через четыре дня после попойки в Стокгольме я получил электронное письмо с междометием «вау!» в поле «тема». В нем Ульрика Пальмгрен спрашивала, не желаю ли я приобрести немного вина от того самого рок-певца. На сей счет, как мне казалось, я выразился достаточно определенно. Впрочем, она писала не ради этого.

Вероятно, она рассчитывала на немедленный ответ. «Вау!» – словечко не из моего лексикона, но я объяснил Ульрике как мог вежливо, что не против встретиться, однако, поскольку моя винная карта еще не прошла стадию разработки, связывать себя теми или иными сортами считаю преждевременным. Кто знает, может, я вообще не откроюсь до лета, если откроюсь вообще. Не исключено также, сообщал я ей, что буду работать с ресторатором по имени Симон Пендер. Мы знакомы не первый год, и он пригласил меня помощником в заведение, которое арендует в Северо-Западном Сконе[7].

Я не видел оснований для беспокойства. Денег, полученных в газете, должно хватить года на четыре безбедной жизни. Поэтому той осенью я встретился с несколькими поставщиками, а после спокойно ходил в кино, сидел в ресторанах, рылся в самых темных углах Всемирной сети и отвечал на мейлы Ульрики Пальмгрен.

Она писала почти каждый день, о себе и о своей жизни. Я поражался ее открытости и даже думал указать ей на то, что в плане конфиденциальности электронное письмо мало чем отличается от открытки: кто хочет, тот и прочитает.

Оказалось, что ей сорок шесть и она разведена. Дочь учится в Копенгагене.

После развода Ульрика Пальмгрен продала дом в Фальстербу и купила квартиру в центре Мальмё. Будучи замужем, она не работала. Но когда супруг-адвокат нашел себе «кое-что помоложе и посвежее», занялась виноторговлей.

Уже не помню, как ей удалось разбудить мое любопытство. Я вообще не имею привычки что-либо хранить: письма удаляю сразу по прочтении, с книгами поступаю примерно так же, а диски покупаю лишь затем, чтобы отдать кому-нибудь или выбросить, после того как некоторое время послушаю. Возможно, все началось с сериала «Дурман». С той серии в четвертом сезоне, где наркоторговку Нэнси Ботвин – героиню актрисы Мэри-Луиз Паркер – избивает в своем лимузине мэр мексиканского городка. Ульрика Пальмгрен описала мне эту сцену и добавила, что находит ее просто потрясающей.

Я ответил через три дня.

Я задумался, что означает это «просто потрясающая»? Приманка или невинное выражение эмоций?

Поскольку я заходил на соответствующие сайты и подписывался на новостные рассылки, мне не составило труда сделать подборку со сценами насилия в кинофильмах. Наконец я спросил Ульрику, смотрела ли она «Секретаршу» с покорной Мэгги Джилленхол и деспотом Джеймсом Спейдером, и услышал в ответ, что этот фильм тоже потрясающий.

И понеслось. Ульрика рассказала мне, сколько раз после развода собиралась уделить серьезное внимание своей склонности, но каждый раз откладывала из трусости или нерешительности. Ее привлекают телесные наказания, физические расправы. Она не понимает почему, но мысль о них ее возбуждает. Как-то раз Ульрика рассказала об этом супругу-адвокату, а также разъяснила, что он должен с ней сделать, если она когда-нибудь выведет его из себя, но он только посмеялся.

Оказалось, я знаю об этом больше, чем мог предположить. Я написал ей, что фантазии и действительность – две совершенно разные вещи. Что сейчас газетные страницы, как никогда, пестрят откровениями о «новых миссионерских позах», а сексологи испытывают подручные средства для причинения боли, как будто ни одна пара не может без них обойтись. Что об этом снимаются сериалы, фильмы и видео – тема, как видно, животрепещущая.

Еще в Стокгольме она поняла, что я в курсе проблемы и могу многое ей рассказать. Я действительно знал больше, чем мне было нужно, однако по мере углубления в суть вопроса нерешительность моя возрастала.

Вскоре я вообще перестал понимать, о чем идет речь.



Глава 3

Мальмё, октябрь

Старый служебный автомобиль стал частью моего выходного пособия.

День, когда я выехал на нем из Стокгольма на юг, выдался пасмурным и серым. Пригороды выглядели такими заброшенными, что я невольно сравнил их с территорией бывшего Советского Союза. Никогда там не был, но тем не менее.

В одних письмах Ульрика недвусмысленно давала понять, чего хочет. В других – совсем наоборот. Когда противоречия достигли пика, я объявил, что приеду в Мальмё. С этим делом надо разобраться на месте. На всякий случай я прихватил с собой хлопалку для ковров. Вещь нужная, как показал мой опыт, и почти не занимающая места.

Я никогда не использовал ее по прямому назначению. Оно казалось мне несовместимым с изящными линиями, изогнутыми в форме сердечка. Сплетенная из ротанга, она путешествовала в старом гитарном футляре. Я же чувствовал себя героем французского фильма семидесятых годов. Он назывался «Порка» и рассказывал о человеке, который по заказу избивал своих клиентов. Скучный фильм, но тем не менее, будучи семнадцатилетним юношей, я ходил на него по три раза в неделю. Тогда я жил в Лондоне, и деньги нужны были мне совсем на другое.

Возможно, существовала некая связь между тем, что я делал в те годы, и давнишними событиями моей жизни. Собственно, когда это было? Больше чем год или два назад. Как ее звали? Джессика или Джоанна? Может, Жозефина? Нет, точно Джессика. Она приехала в Стокгольм на конференцию. Все началось за барной стойкой, слово за слово, и закончилось в субботнее утро. Моя подружка выглядела обеспокоенной и без конца спрашивала, когда сойдут синяки.

– Мне будет трудно объяснить это дома.

Она не предупредила, что замужем.

Тем не менее она не была закомплексованной, старалась понять себя и свои чувства и не ощущала за собой никакой вины. Ею двигала жажда приключений.

Все-таки Джоанна.

Или нет, Джессика.

В общем, иностранка.

Погрузившись в воспоминания, я не заметил, как превысил скорость, и опомнился только севернее Линчёпинга, будучи остановлен женщиной-полицейским.

– Слишком быстро, – заметила она, выходя из машины.

– Задумался, – оправдывался я.

«Задумчивость» обошлась мне в две с половиной тысячи крон.

Прибыв в Мальмё, я снял номер в «Мэстере Юхане», что в районе Гамла-Вэстер. Мне пришло в голову, что мы с Ульрикой можем встретиться в холле отеля и перекусить в «Бастарде» или, по крайней мере, принести оттуда выпивку. «Бастард» открылся относительно недавно и был из числа ресторанов, где поросенка употребляют целиком, от ушей до кончика хвоста. Можно заказать свиные миндалины с корицей и сахаром в качестве закуски или украсить коктейльную соломинку свиным глазом эффекта ради. Так я слышал.

Оба мы растерялись при встрече, не знали, что уместнее: обняться или приветствовать друг друга детским поцелуем в щечку, казавшимся еще более странным в такой ситуации.

Во всяком случае, для нее.

Она нервничала, делано смеялась.

Наконец взяла меня под локоть, и мы отправились в «Бастард».

Теплый пряный аромат ударил в нос, лишь только мы открыли дверь. И первым, кого я увидел, был Томми Санделль.

Вернее, это он меня заметил и закричал:

– Свенссон! Харри Свенссон! Ты-то как сюда попал? И кто эта очаровательная молодая дама? – Он сидел слева от входа за большим столом, заставленным бокалами и бутылками с вином в обществе подвыпившей женщины. – Ах, Свенссон… – повторил он, приблизившись к нам на нетвердых ногах, и пожал мне руку.

– Ах, Санделль… – в тон ему отозвался я, но он уже утратил ко мне всякий интерес, сосредоточившись на моей спутнице.

– Кто эта очаровательная дама? – допытывался Томми Санделль, целуя Ульрике руку. – О, как я люблю женские ручки! Чем был бы этот мир без них?

Ульрика казалась польщенной.

На Санделле красовалась шляпа с широкими полями, потертые джинсы, ботинки, выглядевшие как дешевая копия лучшего бренда, и просторная белая блуза, расстегнутая почти до пупа. Его обычный прикид, дополненный на этот раз темными очками, которые съехали на самый кончик носа и в любой момент грозили соскользнуть.

– Какими судьбами в нашей деревне? – верещал Томми.

Он старался подражать сконскому диалекту, но в итоге выглядел совершенным идиотом, в стельку пьяным к тому же.

– Будешь играть? – поинтересовался я.

– Нет, но ты же знаешь, надо подзарядить блюзовые батареи и все прочувствовать для начала, ты знаешь, как это…

– Звучит многообещающе, – кивнул я.

– А сам-то ты, Свенссон… – он кивнул на мой гитарный футляр, – сам-то играешь?

– Н-нет, не сейчас, – замотал головой я.

– Достань ее, – потребовал Томми, – и я буду ласкать ее, как женщину.

– Не сейчас, – настаивал я. – Мы хотим есть.

– Пей, и да изольются на тебя потоки Бахуса, – кивнул он. – А я возьму еще коньяка. Мы еще сыграем блюз, ночь долгая.

Он поковылял к столу и, прежде чем плюхнуться в кресло – под портретом молодого Джонни Кэша[8] с сигарой во рту, – бросил воздушный поцелуй Ульрике. Его подвыпившая спутница держала в руке полный бокал и изо всех сил старалась не расплескать содержимое. Поэтому не отреагировала, когда Санделль положил руку на ее плечо.

– «Да изольются на тебя потоки Бахуса», – повторил я, направляясь к барной стойке. – Откуда это?

Между тем пришло время изучить фирменные предложения «Бастарда». Я нервно листал меню, тыча пальцем в «паштеты» и «рулеты», но вовсе не потому, что проголодался. Скорее, был возбужден. С неменьшей страстностью я перекатывал бы сейчас шарики для пинг-понга.

– Ты действительно играешь на гитаре? – поинтересовалась Ульрика на той разновидности сконского диалекта, которая у меня ассоциировалась с интеллектуальными футбольными звездами и рекламой.

– Нет.

– Тогда почему таскаешь с собой гитару?

– Там не гитара, – кивнул я на футляр.

– А что?

– Узнаешь или нет – зависит от тебя.

– От чего?

– От того, будешь ли ты мне перечить.

– Но ты же знаешь… – рассмеялась она. – Я выбрала на букву «О».

В свое время я отослал ей по мейлу список синонимов слова «перечить» и спросил, какой ей ближе: «быть непослушной», «дерзить», «озорничать»… Она назвала последнее.

Наше внимание привлек шум у входа. Администратор Томми Санделля Кристер Юнсон пытался вывести своего подопечного из зала. Я немного знал Кристера Юнсона. Когда-то он играл на бас-гитаре в разных группах, а последние несколько лет организовывал гастроли давно погасших звезд вроде Томми Санделля.

Если Санделль под старость и выглядел, и вел себя как автор-исполнитель, то внешность Юнсона за последние десятки лет ничуть не изменилась. Худощавый, с длинными темными волосами, он напоминал Рода Стюарта или Рона Вуда в молодости, когда «Фейсис» были если не самой успешной, то уж точно самой веселой рок-группой в мире. Кристер Юнсон носил кожаную куртку, черные джинсы, кроссовки и выцветшую футболку с классическим логотипом группы «Доктор Филгуд»[9] – человечком с рожицей-смайликом, в солнечных очках и со шприцем.

Кристер Юнсон, похоже, уже оплатил счет и теперь пытался вытолкнуть Томми Санделля, который стоял в дверях с бутылкой вина в одной руке и бокалом в другой и разевал рот – видимо, пел. Голоса его мы не слышали: публика в зале слишком громко гудела.

Не знаю, чем пригрозил или соблазнил Кристер Томми, но компания в конце концов скрылась из виду. И когда мы с Ульрикой обсуждали ее кольцо в форме бабочки, у входа никого не было.

– Может, пойдем ко мне? – предложила Ульрика. – Это рядом, возле площади Густава.

Я заплатил, мы вышли и молча направились в сторону площади Густава Адольфа. Она взяла меня под руку.

Ульрика Пальмгрен жила в большом белом доме. Стиль – быть может, функционализм, я плохо в них разбираюсь. Пять лестничных пролетов – и мы оказались в просторной квартире с выходящими на площадь большими окнами, тремя комнатами и тесной кухонькой, которые по-английски называются «pentry». Мы сняли верхнюю одежду, и хозяйка пригласила меня в гостиную.

– И… что теперь будет?

Она стояла посреди комнаты с распущенными волосами, в темном платье до колен с пояском и в тех же сапогах, что и в Стокгольме.

Я приблизился, положил ей на плечи руки, а потом провел ладонью по спине, до самого низа.

– Это, например…

«Этого» оказалось мало. Она осторожно отвела мою руку, словно не желая тратить время на бестолковые нежности.

– Ты… ты не мог бы… я хочу… чтобы так, как…

– Куда нам спешить? – успокоил я ее.

Впрочем, я и сам не любил долгих прелюдий.

– Подожди здесь, – велела Ульрика и ушла в спальню.

Пока она рылась в платяном шкафу в другой комнате, я рассматривал вставленные в рамочки афиши на стенах. Все лучшее адвокат забрал себе, – писала она мне по мейлу. Я увидел диски Майлза Дэвиса и Рианны рядом с CD-проигрывателем – безусловно, показатель хорошего вкуса, во всяком случае среди поколения, которое не любит скачивать музыку в Интернете или не знает, как это делается.

Ульрика вернулась с пожарным шлемом в руках:

– Я хочу… чтобы ты надел это…

– Где ты его взяла? – удивился я.

– В «Блокете»[10], – ответила она, как будто это слово объясняло все.

Я никогда не придавал большого значения маскарадам, был к ним равнодушен. В Лондоне я одно время встречался с женщиной, у которой в спальне стояла парта, а в гардеробе висела школьная форма и хранилась розга. Пока переодевалась она, все шло нормально, но когда она потребовала от меня напялить шлем викинга, вломиться к ней в квартиру и изнасиловать, я пошел на попятную. Я не насильник, даже в фантазиях.

Итак, теперь я держал в руках пожарный шлем, и, похоже, самый настоящий.

– Попробуй, – кивнула на него Ульрика Пальмгрен. – Должно сработать.

Поскольку я не любитель маскарадов, мне следовало уйти уже тогда. Но я представил себе ее мягкое, теплое тело, вспомнил упругость ее ягодиц и надел шлем.

И почувствовал себя идиотом.

А Ульрика Пальмгрен вмиг преобразилась: выпучила глаза, прижала ладони к щекам и стала похожа на героиню немого фильма.

– Нет, это не я! – пропищала она.

– Что-что? – не понял я.

– Это были не мои спички!

– Не понимаю…

– Клянусь, я ни о чем таком не думала! Я не играла с ними. Пожалуйста, пожалуйста, миленький, не бей меня!

Тут я окончательно растерялся:

– Но…

– Или нет, ладно… накажи меня за то, что была такой непослушной дурой.

Тут я понял, что должен действовать. Ведь именно мне в этой игре отводилась ведущая роль, не так ли? Я схватил Ульрику, перегнул через спинку кресла, задрал ей платье. Она что-то лепетала про спички, но смолкла, стоило мне ее шлепнуть. На ней были нейлоновые чулки и подвязки с кружевом, и она лежала тихо, когда я стаскивал с нее трусики. Зрелище открылось соблазнительное, но я хотел взять и получить больше.

– Спички не игрушка, ты могла спалить дом, – заметил я, все еще не понимая, что делаю.

– Я знаю, прости.

Я шлепнул ее – раз, другой, третий. Я почувствовал жжение в ладони, а ее ягодица покраснела. Потом Ульрика расслабилась, словно начала получать удовольствие, и вдруг вскочила, натягивая на себя трусики.

– Это что ты делаешь, черт возьми? – прошипела она.

Платье соскользнуло с плеч и упало на пол.

– Я…

И тут я получил кулаком в лоб. Это произошло внезапно, я не видел, чтобы она замахивалась. Будто у нее внутри вдруг разжалась пружина.

Собственно, удар не был сильным, но я поскользнулся на ковре и упал навзничь, стукнувшись о ножку кровати. Хорошо, что на мне был шлем!

Мне достаточно легкой пощечины, чтобы из носа пошла кровь, поэтому я и бросил бокс. И сейчас можно даже не щупать руками лицо, и так понятно – хляби разверзлись.

– Ты больной! – кричала Ульрика. – Убирайся!

Эти слова стали для меня еще большей неожиданностью. Я поднялся на ноги. Разве мы с ней не стремились к одному и тому же? Что же мы тогда обсуждали, о чем переписывались несколько месяцев? Я понимал только одно: пора сматывать удочки. Взял гитарный футляр, пальто и побрел к двери, которую она захлопнула за мной так, что эхо прокатилось по всему дому. Я ждал лифт, когда она снова возникла на лестничной площадке.

– Шлем! – закричала она. – Или ты решил его прикарманить? Он стоит триста семьдесят пять крон в «Блокете»!

Ульрика Пальмгрен схватила шлем и снова исчезла. Навсегда из моей жизни, как я тогда думал.


Хорошее правило – не попадать в травмпункт в пятницу вечером.

Больницы теперь не те, что были в моем детстве, – современные здания с окнами на всю стену. Но травмпункт – это травмпункт. Я просидел больше двух часов среди украшенных синяками подвыпивших подростков, пока надо мной не сжалилась молодая медсестра в марлевой маске.

Она засунула мне в ноздрю ватный тампон и залепила пластырем ранку над глазом. Должно быть, там сиял фиолетовый фонарь.

– Сильный удар. Что случилось?

– Резко развернулся и стукнулся о дверь туалета в отеле.

– Вы музыкант? – Она показала на гитарный футляр. – Должны были играть вечером?

– Была такая задумка, но пришлось отменить, – кивнул я.

Все остальные в очереди нуждались в помощи больше, чем я. Я устыдился, что вообще пришел сюда. Но медсестра подтвердила, что нос не сломан, и это меня утешило.

Я снова побрел вниз по Бергсгатан, не отдавая себе отчета куда и зачем. Когда проходил мимо рок-клуба «КВ», было уже около одиннадцати. В это время публика в зале менялась и он превращался в дискотеку. Я заметил на двери нацарапанную от руки записку.

Томми Санделль. Концерт переносится из-за болезни исполнителя

Ничего удивительного.

Глава 4

Мальмё, октябрь

Нигде не встречал настолько противного дождя, как в Мальмё. А порою, особенно такими осенними вечерами, как сегодняшний, в воздухе висит холодный туман. Дождь, которого нет. Ты не видишь капель, если эту взвесь вообще можно назвать каплями, но, проторчав на воздухе достаточно долго, вымокаешь до нитки.

Именно в такой вечер, точнее ночь, я стоял на Ларошегатан, рядом была Лилла-торг, с ее живописными булыжниками и дурацким абажуром в центре. Я разглядывал вывески газетных киосков и косился на свой нос. Вытер лицо и увидел на руке кровь. Пригладил волосы – то же самое. Повсюду кровь – вот она, моя жизнь.

Ноздри заткнуты ватой, по всей переносице – десятисантиметровый пластырь. Еще один аккуратный кусочек украшал мою бровь. Нос опух, хотя перелома не было. Кровь уже не текла ручьем, но продолжала сочиться, и некогда белоснежный воротник стал красным. Несмотря на элегантный костюм от японского дизайнера, выглядел я глупо.

На одну витрину каким-то образом затесался экземпляр «Bad» Майкла Джексона. Обычно подобные киоски рассчитаны на любителей традиционного рока, в стиле шестидесятых.

Катастрофический вечер.

Я должен со-сре-до-то-чить-ся.

Если мои радары вовремя не заметили опасности, все дело в Сети.

Я не противник Интернета, но ничто не заменит личного общения, взгляда, импульса. Только так и узнаешь человека. Остальное – обман.

В этот мрачный ноябрьский вечер на улицах было необыкновенно пусто – только за столиками возле ресторана еще сидели люди. После запрета на курение залы на свежем воздухе стали особенно популярны. Тем не менее посетителей наблюдалось немного. Верилось с трудом, что это заведение и есть знаменитый «TGF»[11].

В холле отеля тоже не оказалось ни души. Даже не взглянув в сторону регистрационной стойки, я побрел в свой номер. Заметил, что одна дверь в коридоре открыта, но заглядывать не стал, прошел мимо нее. Отставил гитарный футляр и встретился взглядом с отражением в туалетном зеркале.

Я сменил рубаху, вытер кровь с подбородка и шеи, устроился в кресле и включил телевизор. Пятьдесят семь каналов, а смотреть нечего. Кажется, у Брюса Спрингстина[12] есть песня об этом. С каждым годом – все актуальнее.

Выключив телевизор – модель дистанционного пульта оказалась настолько сложной, что пришлось обращаться за консультацией на ресепшен, – я выглянул в коридор. Комната на противоположной стороне по-прежнему открыта.

Я любопытен. Это необходимое в моей работе качество часто подводило меня. На этот раз оно овладевало мной постепенно и в конце концов вынудило выйти и постучать в дверь напротив (немного наискосок), чтобы… Не знаю, хозяин мог выйти и забыть ее захлопнуть, предоставив возможность кому угодно войти и взять что угодно. На каждой двери был автоматический доводчик, но здесь он, похоже, не сработал, а может, ему помешал выдвинутый язычок замка.

На ручке висела записка: «Просьба не беспокоить».

Внутри горел свет, кто-то храпел.

Довольно громко, но звук напоминал не раскатистое здоровое урчание, а хрипящий, простуженный хрип.

Мне следовало бы вернуться к себе, но вместо этого я приоткрыл дверь и осторожно переступил порог.

На первый взгляд номер ничем не отличался от моего: широкая кровать у стены, гардероб из темного дерева, телевизор такой же сложной конструкции на шкафчике для напитков, два окна с задернутыми гардинами и два кресла с белыми чехлами.

Кажется, здесь был праздник.

На полу валялось не меньше двадцати пивных банок вперемешку с битыми стаканами и пакетами из-под закуски.



На кровати храпел Томми Санделль, лежал на правой половине, ближе к окну.

Рядом спала женщина, и это удивило меня больше всего.

Она укуталась в одеяло и, похоже, даже не сняла платье. И это не та брюнетка, которую Томми обнимал в «Бастарде».

Лишь подойдя ближе, я увидел, что глаза ее открыты и смотрят в потолок.

В этот момент я понял, что она не дышит.

Томми Санделль, известный художник и музыкант, сопит как паровоз на кровати в отеле рядом с одетой мертвой женщиной.

Ее волосы цвета воронова крыла торчали в разные стороны, а из-под короткого жакета выглядывала футболка с изображением, вероятно, Деборы Харрис – я не мог разглядеть ее из-за одеяла.

Я много повидал на своем веку, но зрелище трупа было для меня в новинку.

Тем более вблизи.

В фильмах очевидцы подобных сцен прикладывают пальцы к яремной вене покойника, чтобы проверить пульс, в моем случае такой необходимости не возникло. Несмотря на полное отсутствие опыта, я ни на секунду не усомнился: женщина мертва.

На какое-то время мне показалось, что она смотрит на меня с укоризной, но вскоре стало ясно: это иллюзия, лицо жертвы бесстрастно. Я собрался закрыть ей глаза, но, опомнившись, решил ничего не трогать до прихода полиции.

Об этом, по-видимому, тоже должен позаботиться я?

Или лучше позвонить на ресепшен и сообщить, что в номере их гостиницы лежит труп?

А может, разбудить Томми Санделля?

Неужели он убил ее? Или она умерла от чего-то другого?

Из-за одеяла я не видел, во что одет Томми Санделль, но на полу возле кровати кучей лежало мужское белье, рубашка и брюки. У шкафа валялись два гитарных футляра, один был открыт, и в нем я увидел красный «Гибсон» – слишком хороший инструмент для такого музыканта, как Томми.

Итак, женщина мертва, Томми Санделль спит. «С полицией можно подождать», – рассудил я. И только тут почувствовал, что в комнате стоит невыносимая вонь. Судя по тому, что она доносилась со стороны Томми Санделля, музыкант сходил под себя.

Я прошмыгнул в свой номер за мобильником.

Фотограф из меня не очень, но я как мог снял кровать, затем крупным планом – женщину и Томми Санделля, белье, бутылки и гитару на полу и только потом набрал номер Карла-Эрика Юханссона.

Он был одним из немногих редакторов, кого еще заботило качество текстов, а не только количество кликов под тем или иным материалом на сайте газеты. Карл-Эрик ответил, и я понял, что разбудил его.

Все правильно. Ночью спят все: женщины, мужчины и дети, если, конечно, они не настолько маленькие, чтобы будить по ночам родителей, вынуждая их спорить до хрипоты, кому идти успокаивать малыша. Я не знал, сколько детей и жен было у Томми Санделля. А он, посапывая передо мной на кровати, в свою очередь, понятия не имел о том, кто лежит рядом и кто стоит над ним с мобильником в руке.

– А… и что тебе понадобилось среди ночи? – Карл-Эрик подавил зевок.

– Понимаешь, случилось кое-что…

– Вот, значит, как, – перебил он. – И это не может подождать до завтра?

– Ни за что не угадаешь, откуда я тебе звоню.

– Не буду и пытаться.

– Я стою в гостиничном номере Томми Санделля в Мальмё. Ты, конечно, знаешь, кто это.

– Знаю. И меня должно удивить то, что ты там стоишь? И так уж необходимо сообщать мне об этом посреди ночи? – Судя по всему, Карл-Эрик разозлился не на шутку.

– Удивительное в том, что рядом с Томми лежит мертвая женщина, – пояснил я.

В трубке стало тихо. Я почувствовал, как Карл-Эрик стряхнул с себя остатки сна и сел на кровати.

– Повтори, – произнес он изменившимся голосом.

– Возле Томми Санделля лежит мертвая женщина.

– А он? Жив?

– Спит. Больше мне сказать нечего.

– Давай-ка еще раз, – вздохнул Карл-Эрик. – Но прежде я хотел бы знать, почему ты так странно говоришь? У тебя вата в носу или ты простужен?

– Нос немного опух, ударился о дверь, – объяснил я. – Это я их первый заметил.

На некоторое время повисла тишина, в которой слышалось лишь равномерное посапывание Томми. Потом снова заговорил Карл-Эрик:

– Ты звонил в полицию?

– Нет, решил начать с тебя.

– Это Санделль ее убил?

– Не знаю, он спит. – Теперь настала моя очередь злиться. – Хочешь, разбужу его и спрошу? Его слова можно будет вставить в репортаж.

– Что за чепуху ты несешь?

– Я все заснял на мобильный. Ты знаешь, я завязал со своей работой, но если тебя интересует, так сказать, the full story…[13]

– Я больше не занимаюсь новостями, как тебе известно. Но ради такого случая кое-кому позвоню… Черт возьми, кончай валять дурака, вызывай полицию!

Я завершил разговор и набрал номер участка, после чего разбудил Томми.

Он не имел ни малейшего представления, где находится, тем не менее я записал его лепет – как говорится, «необходимый минимум показаний», – снял сидящим на постели с закрытым ладонями лицом и только после этого снова позволил ему завалиться. Судя по следам белого порошка вокруг носа – такого же опухшего, как и у меня, – пивом Томми не ограничился.

Я спустился в холл и рассказал о случившемся ночному портье, после чего сел в кресло, взял яблоко из вазы на столике и стал ждать полицию.

Туман на улице рассеялся, сменился самым настоящим ливнем. Холодные струи хлестали по камням мостовой, потоками стекали с высоких гостиничных окон.

Нос болел так, что грызть яблоко было почти невозможно. Но оно оказалось на редкость вкусным. «Гренни смит», мой любимый сорт.

Глава 5

Мальмё, октябрь

Наконец появилась полиция – два человека в мокрых форменных пилотках.

Высокого мужчину звали Бёрье Классон, он говорил на смоландском диалекте. Женщина, Анна Перссон, судя по всему, местная уроженка. Она постоянно держала руку на кобуре.

Ночной портье, чей акцент выдавал выходца с Балканского полуострова, вызвал начальницу, заспанную женщину по имени Хелена, из-под пальто которой выглядывала пижама. После чего все впятером мы отправились на место предполагаемого преступления.

Томми Санделль все еще спал сном праведника. Мертвая женщина была в том же положении, в каком я ее оставил.

Пока Бёрье Классон общался с кем-то по рации, Анна Перссон расспрашивала меня, кто я такой, как оказался в Мальмё и что мне понадобилось в номере Томми. Потом она вышла на середину комнаты и кивнула на Санделля:

– Сейчас он не в форме, но узнаваем.

– Вполне, – согласился я.

– Вы тоже музыкант?

– Нет.

– Тогда зачем вам гитара?

– Для вида.

– Что с вашим носом, подрались?

– Ударился о дверь в туалете. Я был в травмпункте, а когда вернулся, увидел, что эта комната открыта.

Она кивнула, что-то отметила в блокноте и вышла в коридор.

Между тем полицейских прибывало.

Перекресток у отеля перекрыли, один из лифтов в отеле теперь обслуживал только полицию. Возле номера Томми Санделля несла вахту женщина в форме, но не Анна Перссон. Меня попросили вернуться к себе, вместо этого я спустился в холл и стал наблюдать за машинами с мигалками, из которых выходили новые и новые люди. Одни были в форме, другие – вероятно, юристы или криминалисты – в гражданском. Мужчин и женщин примерно поровну. Улочки в районе Гамла-Вэстер такие узкие, что пришлось отогнать на тротуар несколько полицейских автомобилей, чтобы дать дорогу «скорой помощи». К лифту побежали медики с парой носилок. На одних вынесли Томми Санделля. Вид у него был по-прежнему растерянный, хотя, заметив меня, он приветливо помахал рукой. Та, что лежала на других, никому не махала.

Ко мне приблизилась решительного вида женщина – высокая, в потертых джинсах, спортивных туфлях, светло-сером пальто до колен с наглухо застегнутым высоким воротом и в цилиндрической шляпке. Ей было между тридцатью и сорока, карие глаза смотрели на меня с любопытством.

– Это вы Хенри? – спросила она, близоруко вглядываясь в бумажку. – Или нет, Харри. Да, здесь написано «Харри…».

– Свенссон, – перебил я. – Харри Свенссон.

– А я Эва, – представилась она. – Поговорим здесь или поднимемся к вам в номер?

– Можно здесь.

Она опустилась в соседнее кресло, вытянула ноги, тяжело вздохнула и несколько раз постучала по передним зубам ногтем указательного пальца.

– Что ж, пусть будет так. Вероятно, это долгая история. Или вам уже все ясно? Вы его знаете?

– Мм… – замялся я, – мне известно его имя, время от времени мы сталкивались с ним на протяжении нескольких лет, но не могу сказать, что я его знаю. Вчера вечером мы совершенно случайно встретились в «Бастарде». Я понятия не имел, что он собирается играть в Мальмё.

– Вы часто там обедаете?

– Где?

– В «Бастарде».

– Нет. Я даже не знаю, как правильно произносится это название: по-шведски «баста́рд» или по-английски: «бэ-эстрд».

Если речь Анны Перссон выдавала в ней уроженку Мальмё, то Эва говорила на диалекте, который я определил как более южный, что-то вроде Сведалы или ближе к Треллеборгу, – в общем, «девушка из деревни».

– Простите, – сказала она. – Меня зовут не просто Эва, а Эва Монссон. Я инспектор криминальной полиции здесь, в Мальмё. Что с вашим лицом?

– Порезался бритвой.

– Да… неприятная история. – Она недоверчиво заглянула мне в глаза.

– Шутка, – улыбнулся я. – На самом деле стукнулся о дверь в туалете, после того как побрился.

– Забыли, что там имеется ручка? – Она смотрела на меня не отрываясь. – Здесь есть кофе? Что-нибудь горячее и жидкое?

– Есть автомат, – кивнул я. – Вам с сахаром, со сливками?

– Черный, – ответила Эва Монссон.

Кофейный автомат возле зала для завтраков украшали обведенные рамочкой автографы Мела Си и Уэйна Гретцки. А Магнус Хэренстам даже нарисовал автопортрет в благодарность персоналу отеля. Когда я вернулся с двумя чашками на удивление сносного напитка, Эва Монссон уже сняла секонд-хендовского вида пальто и перекинула его через подлокотник кресла. Теперь она осталась в простой рубашке с изображением розы. «Стиль кантри или рокабилли», – подумал я, разглядывая ее подвернутые джинсы.

Мы расположились в креслах и еще раз прошлись по всем пунктам. Что, собственно, произошло? Что я делал в Мальмё? (Я отвечал на местном диалекте.) Как обнаружил Санделля и мертвую женщину? Трогал ли я что-нибудь в комнате? Я подтвердил, что ничего не касался. Только фотографировал. Разве что поддержал Санделля за плечо, когда он пытался принять вертикальное положение, но я подумал, что это не в счет.

– Тогда на сегодня все, – улыбнулась Эва. – Я слышала, они там такое готовят… – Она схватилась за голову.

– Где? – не понял я.

– Там, где вы не обедаете.

– Говорят, но тогда я об этом не знал.

– Да, вы думали о другом, – кивнула она.

Я отвернулся к окну. Чего добивается эта женщина? Что хочет из меня вытянуть своими вопросами?

– Между прочим, я журналист, – сообщил я, чтобы направить разговор в другое русло.

– У каждого свои недостатки, – меланхолично заметила она.

– Точнее, был журналистом, – поправился я. – Но такого упустить не могу, я должен написать об этом и уже составил примерный план.

– У нас свободная страна, – пожала она плечами. – Каждый волен писать, что ему вздумается.

Она захлопнула блокнот и убрала в карман джинсов. Потом быстро встала и пожала мне руку. Я побрел за ней к выходу.

У самых дверей она обернулась:

– Вы были один в «Бастарде»?

– Один?

От неожиданности я растерялся.

– Или с кем-нибудь?

– Нет… – Я замялся. – Не один. Я был со знакомой, точнее, встретил знакомую там.

– Ага… – протянула она и посмотрела на меня с подозрением. – Я слышала, вы с кем-то встретились в холле отеля или на улице.

– Да… вероятно, так и было, – пробормотал я, понимая, в каком дурацком положении оказался.

– Я его знаю? – допытывалась Эва. – Это какая-нибудь знаменитость, да? Ведь вы же знакомы с Томми Санделлем?

– Не думаю, – покачал головой я. – Да и насчет Санделля вы сильно преувеличиваете.

– Да, в конце концов, это не мое дело, с кем вы были в «Бастарде», – улыбнулась она и вышла на улицу.

Я проклинал себя, провожая ее глазами. Отчасти потому, что понятия не имел, что отвечать, если она еще раз спросит, с кем я был в «Бастарде». Отчасти потому, что не мог оторвать глаз от ее великолепно сидящих джинсов.

Кроме того, мне не давал покоя предмет, спрятанный в гитарном футляре.


Поскольку была суббота, рассчитывать на экстренный номер газеты не приходилось. Да и Томми Санделль не бог весть какая знаменитость. В конце концов, он даже не умер. Где бы он там ни пел – в «Бинголотто» или «Так звучит!»[14], – он не тянет на суперзвезду, не те профессиональные достоинства. Тем не менее фраза «известный шведский рок-певец» всегда смотрится в газетных заголовках, даже если Санделль считает себя блюзовым исполнителем или художником.

А ту, кто лежал рядом с ним, не знает и сам Санделль. Я, конечно, упомянул ее, но не более.

В двадцать минут десятого очередной номер выложили в Интернете.

В самом верху – фотографии полицейских машин и оцепления вокруг «Мэстера Юхана». Ночные снимки получаются особенно драматичными. Синие огни расплываются в пронизывающие темноту пятна. Не поймешь, то ли Нью-Йорк, то ли Мальмё.

После полудня еще несколько газет опубликовали свои истории о музыканте и мертвой женщине. Но ни одна из них не стоила и строчки моей. Ведь это я был там с самого начала. Всем остальным, даже ТТ[15], приходилось довольствоваться интервью с пресс-секретарем полиции, то и дело на разные лады повторявшим: «Без комментариев». Они не упомянули даже имени Томми Санделля.

Примерно тогда и появился веб-гном с камерой, чтобы взять у меня интервью для газетного сайта. Ночной ливень к тому времени прекратился, над нами сияло голубое небо.

Я по такому случаю принял душ, переоделся, убрал пластырь с переносицы и вынул из ноздрей ватные тампоны.

Однако нос был по-прежнему красным и припухшим, да и пластырь на брови я оставил. Медсестра в маске не велела мне снимать его в течение двух дней.

Гном оказался бывшим пишущим репортером, как и я, потерял веру в будущее печатного слова. Он не умел обращаться с камерой, и нам несколько раз приходилось начинать заново, потому что он забывал нажать ту или иную кнопку.

Тем не менее в четверть третьего я лицезрел себя на экране веб-плеера. В кадре я стоял возле «Мэстера Юхана» и рассказывал о случившемся. Я умолчал, кто именно нашел труп в постели Санделля, эту новость решили приберечь для завтрашней бумажной версии газеты. Материал должен стать гвоздем воскресного номера, более объемного, чем обычно.

Первую эсэмэску я получил от Карла-Эрика Юханссона.

Что с твоим носом? – спрашивал он.

Потом один за другим всплывали репортеры из газет и телеканалов, а я сидел в номере и писал о том, как встретился в «Бастарде» с Томми Санделлем и как потом обнаружил его в постели с мертвой женщиной.

К тому времени, когда Карл-Эрик окончательно проснулся, мы в редколлегии уже решили, что опубликуем материал с именами в воскресном номере. Я говорю «мы» по привычке. На самом деле с журналистикой я завязал, но так легко снова угодить в привычную колею! После недолгих препирательств ко мне приехал человек из редакции с двадцатью пятью тысячами крон за первую статью. За каждую последующую мне обещали от двенадцати до пятнадцати тысяч, в зависимости от того, насколько эксклюзивной и сенсационной она окажется. Я принял их условия, работа с веб-гномом также была включена в соглашение.


Воскресенье – плохой день для газетчиков в Мальмё.

Побродив по городу и убедившись, что киоски, где обычно продают утреннюю прессу, еще не открылись, я отправился на железнодорожный вокзал. Он очень изменился по сравнению с тем, каким я знал его в детстве: теперь большинство поездов останавливались под землей, а газеты продавали в так называемом стеклянном зале.

Разумеется, можно прочитать номер и в Интернете, но я привык доверять лишь тому, что ощущаю физически, например листу бумаги в руках. В этом смысле я старомоден.

Мой материал был гвоздем номера. Совсем как несколько лет тому назад.

Четыре страницы с моим текстом и моими снимками, которые выглядели несколько размытыми в печатном варианте, а также две дополнительные полосы о Томми Санделле и его карьере.

О мертвой женщине упоминалось лишь вскользь, никто ведь не знал, кто она и как оказалась в гостиничном номере.

Ночной портье Марко Видич сообщил, что Томми завалился в «Мэстер Юхан» с большой компанией. Они расположились в гостиной рядом с холлом и заказали пива и вина. Отель не трактир и не пивная, поэтому Марко пришлось повозиться со стеклянным шкафчиком, где хранились спиртные напитки, и он не разглядел, сколько именно гостей пожаловало с Томми Санделлем и сколько потом отправилось с ним в номер.

– Думаю, человек десять-двенадцать, – предположил Марко. – Я не видел, как Санделль поднимался в номер. Время от времени мне нужно отлучаться в туалет или за чем-нибудь в офис, и в этот момент кто угодно может заскочить в лифт или подняться по лестнице.

Это была сущая правда, сам я не раз проходил к себе в номер в такие моменты.

Марко не видел также, чтобы кто-нибудь из компании Санделля покидал отель.

Я читал газеты на скамейке в зале ожидания, после вернулся в «Мэстер Юхан» и там натолкнулся на Щенка. Собственно, его звали Тим Янссон. Газетное начальство боготворит таких журналистов за то, что их интересует не столько сама новость или способ ее подачи, сколько количество кликов на веб-странице с их произведением.

Большинство из того, что они пишут, – ложь.

Я пытался указать на это, прежде чем завязал, но начальство не смущали мои разоблачения. Или подсчет кликов занимал так много времени, что его не оставалось ни на что другое.

Его называли Щенок, потому что он был молод. На вид я дал бы ему не больше двенадцати лет. В предвкушении работы он разве что не визжал, как щенок на собачьей игровой площадке. О его приходе меня предупредили заранее. Эта история стоит усилий нашего элитного бойца, – писал в эсэмэске главный редактор.

И вот Щенок появился в «Мэстере Юхане». Его светлые джинсы провисали на заднице, а короткая футболка открывала пупок. Голову он брил и носил огромный «врапараунд» с голубыми стеклами.

– Гав! – пролаял я, завидев его.

Я всегда так делал, он не понимал почему.

– Я охочусь за сенсационным материалом, – доверительно сообщил Щенок.

Собственно, он всегда только этим и занимался.

– Следователь обещал держать меня в курсе, – продолжал Щенок. – Он руководитель операции, прочешет весь город в поисках убийцы.

Я не стал говорить ему, что руководитель операции в данном случае женщина. Поэтому держать его в курсе мог обещать кто угодно, только не следователь. Я мог бы посоветовать ему заглянуть в утренние газеты, коль скоро он желает быть в курсе дела, но особенность молодых журналистов в том, что газет они практически не читают. Если мы сами не интересуемся тем, что пишем, как можем требовать от читателя платить за это деньги?

Сам я в ближайшее время намеревался встретиться с администратором Томми Санделля Кристером Юнсоном.

Прошло, однако, два дня, прежде чем мне удалось с ним поговорить. Это произошло в баре «Бычий глаз» – «Бычке», как его называют в Мальмё. На Юнсоне был тот самый костюм, в котором он выпроваживал Томми Санделля из «Бастарда» в памятную пятницу. Я задумался: чем Кристер красит волосы, если они выглядят такими черными? Это показалось мне странным, ведь он никогда не придавал значения своей внешности. Когда я подошел к «Бычку», Кристер уже сидел на улице за столиком, с сигаретой и большим бокалом чего-то крепкого.

– Может, войдем внутрь? – предложил я. – Здесь холодно, как и всегда в эту пору в Мальмё.

– Только когда докурю, – кивнул он.

Кристер, сколько я его помнил, всегда оставался на периферии шведской музыкальной жизни. Он начинал в семидесятые годы как бас-гитарист в одной прогг-группе[16] из Гётеборга. Потом переключился на тяжелый рок и стал носить прическу в стиле Рода Стюарда. В восьмидесятые играл блюз с норландцем, имени которого я не помню. Но прежде всего Кристер Юнсон был известен как антрепренер и организатор гастролей.

В тот раз мы так и просидели весь вечер за уличным столиком. Кристер выкурил почти всю красную пачку «Принца», судя по надписи «Smoking kills»[17] купленную за границей, и выпил четыре больших виски. Мы прервались только один раз, по просьбе фоторепортера, пожелавшего снять нас вместе.

– Как тебе пришло в голову организовать гастроли Томми Сандерса? – удивился я. – Разве у него так много поклонников?

– Достаточно, как ни странно, – отвечал Кристер. – Особенно в провинции. Здесь не такие снобы. Тот, кто засветился на телевидении, соберет любой паб, я даже не сомневался в этом. А Томми был на телевидении.

– Но ты не хуже меня знаешь, какой он… ненадежный.

– Определенный риск, конечно, есть, – вздохнул Кристер. – Главное – придерживаться нормы по алкоголю: два холодных пива по утрам, перед тем как сесть в машину, два в обед и три-четыре непосредственно перед концертом.

– И что же случилось в пятницу?

Я поднял воротник пальто и сунул руки в карманы, пытаясь согреться. Я жалел, что не надел шапку, и завидовал шевелюре Юнсона а-ля Род Стюард.

– Он перебрал, напился в стельку. В том самом кабаке возле отеля, где ты его встретил. Обидно! Самое гадкое место нашего турне. «КВ» в Мальмё, по крайней мере, престижней. – Он закурил очередную сигарету, отбросил со лба волосы, необыкновенно пышные для мужчины за сорок, и, понизив голос, добавил: – Кроме того, там хорошо платят.

– И сколько вы получаете? – поинтересовался я.

– Где как. В «КВ» – пятьдесят пять, в других местах – по десять – пятнадцать, все зависит от сборов.

– Но ты ведь что-то берешь себе?

Он кивнул:

– Половину. Мы экономим. Номер снимаем только для Томми. Я ударник, Чурбан играет на бас-гитаре. По правде говоря, Томми обычно останавливается в мотелях, только в Мальмё потребовал более-менее приличный отель. Я храню квитанции; если бронировать по Интернету заранее, обходится совсем недорого.

– А ты и Чурбан?

– Что?

– Где вы живете?

– Спим в машине – так повелось. Чурбан – отличный блюзовый барабанщик, он никогда не наживался на этих турне, и ему плевать, что думают другие. Я ничего не беру за свою игру, Чурбану отстегиваю его процент, конечно.

Чурбана, собственно, звали Рогер Блумгрен. Он был коренастый и маленького роста, за что и получил свое прозвище, и специализировался на блюзе и рокабилли.

– И где сейчас Чурбан? – спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами Кристер. – Мы закончили дела с полицией и теперь едем домой в Хагфорс. Потом он, вероятно, возьмет билет на поезд до Стокгольма. Так всегда было.

– Что же все-таки случилось в пятницу? – допытывался я. – Ты знаешь девушку, что была в постели с Санделлем?

– Нет, я не видел ее. Я приехал забрать Санделля на концерт и понял, что играть он не может. Он уронил губную гармошку, а потом взял гитару задом наперед и вылил в себя полбутылки вина.

– Но где он мог ее встретить?

– Понятия не имею. – Кристер пожал плечами. – Позволь мне взять еще пива, тогда я продолжу.

– Нет, сегодня плачу я.

Приятно оказаться в теплом помещении, пусть даже на то короткое время, какое понадобилось бармену, чтобы нацедить бокал.

Кристер Юнсон снова закурил, сделал три хороших глотка и только потом продолжил:

– Ты ведь знаешь, каков он. Падок на женщин. «Прекрасных дам», – передразнил Кристер, подражая манере Санделля выражаться высоким слогом.

– Но женщины сами к нему липнут.

– Санделль много говорил о мадам, с которой ты был в пятницу. О том, что она слишком хороша для тебя и он просто обязан заняться ею.

– Вот как! – Мне стало не по себе оттого, что Ульрика Пальмгрен фигурировала в этой истории.

– Могу я открыть тебе секрет? – спросил Кристер тоном, не предполагающим возражений. – Все это пустое.

– Что пустое? – не понял я.

– Он ни на что не способен. Он не боец на этом фронте.

– Не боец на этом фронте? – переспросил я.

– Именно. И за это я, пожалуй, больше всего зол на Санделля. Я много с кем ездил – и с ворами, и с убийцами, с гомосексуалистами и педофилами, – но никто не вел себя так, как Санделль. Мы с Чурбаном делаем все: устанавливаем, погружаем и разгружаем, а он сидит с бутылкой вина и двумя-тремя «прекрасными дамами» в гримерной и рассуждает о блюзе, и о поэзии, и о том, какие у них красивые руки, и что он мог бы нарисовать их обнаженными после концерта, у них ведь такие тела. И они, конечно, соглашаются, раздеваются и позволяют писать с них картины, если он того хочет.

– Не взять ли нам чего-нибудь поесть? – перебил я Юнсона. – Здесь готовят превосходную свинину под луковым соусом, если мне не изменяет память.

– Спасибо, с меня достаточно пива, – ответил Кристер. – Оно насыщает. – Некоторое время он молча смотрел на бокал. – И все-таки я их не понимаю.

– Кого? – удивился я.

– Баб, девок. Я знаю, как оно бывает: когда гастролируешь со звездами семидесятых – в зале одни старые перечницы. Приходят, чтобы вспомнить молодость, и даже считают своим долгом одеться как тогда… Позор человечества. Но с Санделлем все иначе. – Он последний раз глотнул из бокала.

– Что именно? – недоумевал я.

– К нему ходят молодые… Я помогал ему…

– В чем? – снова не понял я.

– Покупал специальные таблетки в Интернете. Он ведь ничего не смыслит в такой штуке, как Интернет. Виагра бесполезна, когда он пьян. Собственно, другие таблетки тоже не действуют. А сходить к врачу ему не позволяет гордость… Тем не менее они приходят к нему за кулисы и сидят у него в гримерной… Я ничего не понимаю.

– Тем не менее…

– Что?

– Он ни на что не способен, говоришь?

– Именно.

– Значит, ты не видел его с той девушкой или с какой-нибудь другой в пятницу? – повторил я.

– Только с той, что была с ним в «Бастарде». Но она напилась и вроде бы поехала домой. Он часто сходится с алкоголичками. Но я понятия не имею, кто она, никогда не видел ее раньше. Кто-то заказал такси для Томми, и в отель он вернулся с компанией, но я не знаю, кто они. Мы с Чурбаном погрузили аппаратуру, отправились в новый район возле гавани, где и заночевали в автомобиле. Мне уже не раз приходилось там спать.

– Звучит уютно.

– В старых «меркабусах» удобные откидные сиденья, – кивнул Кристер и, как всегда без тени иронии, продолжил: – В общем, я не знаю, что она делала с ним в постели.

– Она лежала в одежде.

– Значит, он не пытался даже рисовать ее, иначе была бы голой.

– Он чем-то похож на Билли Уаймана, – заметил я.

– Из «Стоунзов»?

– Говорили, через его постель прошли десятки тысяч женщин, но, если верить мемуарам Кейт Ричардс, Уайман приглашал девушек в номер только для того, чтобы угостить чаем. А потом записывал в блокнот их имена.

– К чему ты клонишь?

– О знаменитостях всегда распускают сплетни. О таких, как Мэджик Джонсон, например, или Уилт Чемберлен. О нем ходит особенно много баек, как я слышал.

– Не знаю, – задумчиво покачал головой Кристер. – Никогда этим не интересовался.

– Возьмешь еще пива? – спросил я.

– Нет, я за рулем, кстати сказать… – Он поднялся.

– На связи, – напутствовал я его.

– Конечно.

Кристер Юнсон закурил новую сигарету и направился к пешеходной улице, откуда повернул направо, чтобы взять автомобиль. Я же зашел во внутренний зал «Бычка» и заказал порцию мяса под луковым соусом и большой бокал крепкого пива.

Со времен моей молодости это место почти не изменилось. Разве что мебель выглядела не такой новой.

Глава 6

Мальмё, октябрь

Меня разбудил звонок мобильника. Точнее, гудок – мой телефон имитирует звук старого автомобильного рожка. Можно выбрать какой угодно сигнал: собачий лай, автомобильный рожок или стук мяча – это одна из последних технических новинок.

Во рту ощущался неприятный привкус, а язык словно покрыли бетоном. Похоже, вчера в «Бычке» я перебрал пива. Номер на дисплее не идентифицировался.

– Кто такой этот Тим Янссон? – заверещал голос в трубке, прежде чем я успел прохрипеть «алло».

– Он… Я…

– Что за тип напорол в вашей газете столько чуши?

Только сейчас я узнал инспектора криминальной полиции Эву Монссон.

– Я… еще не читал.

– Он утверждает, что разговаривал с руководителем расследования, но я его в глаза не видела! Откуда он все это взял? Выдумал? В его статье нет ни слова правды, – добавила она уже спокойнее.

– Но… я не несу ответственности…

– Конечно, просто мне срочно надо было кого-нибудь облаять, а номера Янссона у меня нет.

– Облаять? – рассмеялся я. – Это в самую точку.

– В точку?

– У нас его называют Щенок.

– Очень остроумно.

– Неугомонный такой Щенок, – оживился я.

Эва Монссон отключилась, и я попытался сообразить: сколько все-таки выпил за вчерашний вечер? В раздумьях пролежал еще некоторое время.

У меня всегда были хорошие отношения с администрацией этого отеля. Поэтому после того, как я обнаружил труп в постели Томми Санделля, мне предложили другой номер, похожий на обыкновенную городскую квартиру, в особой части отеля. Гостиная, правда, оказалась немногим больше гардероба, куда я обычно вешал одежду, зато из окна открывался вид на крыши Мальмё.

Хотя крыши меня никогда не интересовали. Тем более в Мальмё.

Эва Монссон разбудила меня рано, времени до завтрака оставалось достаточно. Я решил прогуляться, а заодно и купить вчерашнюю вечернюю газету. На улице дул холодный ветер, но солнце сияло, и небо было на редкость голубым для этого времени года.

Щенок уже сидел за столиком уличного кафе «Дональд & Гоббс». Я расположился как можно дальше от него, но это не помешало юному дарованию закричать на всю улицу, махая над головой газетой:

– Эй, я опять гвоздь номера!

– И ни слова правды, – меланхолично заметил я.

– О чем ты? – не понял он.

– Это шутка, Щенок.

Он обиженно наморщил нос и углубился в чтение своего шедевра.

Ничего удивительного – так делают все журналисты. Почти. Далеко не все они умеют писать, не говоря о том, что некоторые совсем ничего не читают.

Так можно ли требовать от Щенка большего?

И пока я сидел с тем, что раньше звалось «Интернешнл геральд трибьюн», а теперь именовалось «Интернешнл Нью-Йорк таймс», Щенок в своем углу изо всех сил сучил лапами и вилял хвостом. Я никогда не интересовался бейсболом, тем не менее развернул последнюю страницу и демонстративно углубился в изучение таблицы с результатами матчей. Оскорбленный до глубины души, Щенок вскочил со стула и исчез из моего поля зрения. Я подошел к стойке.

Выпив достаточное количество кофе, я вернулся в номер, перечитал статью о беседе с Кристером Юнсоном и отправил ее на электронный адрес редакции. Сейчас я зарабатывал больше, чем когда был штатным журналистом. И считал себя почти богачом.

Поскольку Эва Монссон так и не высказалась по поводу моей писанины, я решил, что ей нечего возразить. Мне пришло в голову пригласить ее на обед, и я тут же набрал номер.

– Как вы относитесь к Японии? – спросила она.

– Э-э… – замялся я, – тесновато на улицах, трудный язык, и вообще это очень далеко.

– Но вам нравится японское?

– Кухня, вы имеете в виду? – уточнил я, догадываясь, к чему она клонит.

– Да.

– Ничего не имею против.

– Тогда «Кои», – предложила она. – Это на площади рядом с отелем. В половине второго вас устроит?

– Вполне.

Я решил выспаться перед встречей с Эвой Монссон и уже выключал ноутбук, когда обнаружил новое письмо.

Оно пришло с адреса на «хотмейле», и в поле отправителя вместо имени красовался бессмысленный набор букв: zvxfr. Бессмысленный для меня, по крайней мере.

Я открыл письмо.

Оно состояло всего из одного вопроса:

Почему ты не написал о порке?

Я редко впадаю в панику. Всегда считал, что это последнее дело. Паника казалась мне чем-то вроде мороза: стоит притвориться, что ее нет, и она действительно исчезает. Тем не менее этих нескольких слов оказалось достаточно, чтобы у меня подскочило давление и в затылке запульсировала кровь.

Говорят, в известных ситуациях вся жизнь проносится перед глазами человека за одно мгновение. Когда-то в гололедицу машина, в которой я сидел, врезалась в телеграфный столб. Не могу сказать, сколько лет жизни уместилось в ту секунду. В конце концов, на тот момент их было не больше двадцати. Сейчас же воображение воскрешало лишь разрозненные фрагменты моего прошлого, причем именно те, о которых я предпочитал умалчивать.

Собственно, о чем я должен писать и зачем? И кто требует от меня этого?

Ульрика Пальмгрен? Но ей нет необходимости прибегать к электронной почте. Она живет в нескольких кварталах отсюда и в любую минуту может заявиться в отель лично и отвесить мне очередную оплеуху. Да и вообще, так ли ей нужно, чтобы я написал о нашей неуклюжей инсценировке, – S & M[18] или даже покруче?

В это верилось с трудом. Так что́ ответить загадочному адресату?

Я соблюдал осторожность. Темными делишками занимался в основном за границей, а если приспичивало в Швеции, то выбирал стопроцентно надежных партнерш. Не скажу, что всегда держал язык за зубами, но распускал его только в компании самых близких. Сейчас модно обсуждать особенности своего тела, и не только публично, но я никогда этим не занимался, не имел такой потребности.

И сейчас я должен об этом писать? Зачем? Кому?

Я внимательно вгляделся в буквы на экране.

Собственно, не во что вглядываться.

Все слова написаны правильно.

Прописная «П» в слове «Почему», в конце знак вопроса.

Грамотное, взвешенное послание.

Но почему письмо пришло только сейчас?

Связано ли оно с Томми Санделлем и мертвой женщиной, и если да, то как?

Письмо было написано за три минуты до того, как я его прочитал, и я не сомневался, что автор до сих пор не вышел из Сети.

Не исключено, что сейчас он в каком-нибудь интернет-кафе, выяснять, где именно, бесполезно. Для этого я должен постоянно торчать у ноутбука и отвечать на его письма в тот же момент, когда он мне их отсылает. Или периодически следовать рекомендации любой службы поддержки при возникновении проблем с компьютером: включать и выключать.

Что ж, иногда это работает.

Я выключил ноутбук. Это походило на ритуал, но кто из нас не суеверный?

Подождал минуту. Никто никогда не говорил, что это следует делать, но, как мне показалось, машине требовался отдых.

Потом снова включил ноутбук, зашел в почту и перечитал сообщение от zvxfr. На этот раз его тон показался мне раздраженным:

Почему ты не написал о порке?

Времени на сон больше не оставалось. Я взглянул в окно на крыши Мальмё и пошел в «Кои» на встречу с инспектором криминальной полиции Эвой Монссон.

Я не успел распланировать предстоящее интервью, просто журналистский опыт подсказывал: надо побыстрее опросить как можно большее количество людей. Это приносило плоды сразу или через несколько лет, а бывало, что ничего не давало вовсе. Но никогда не вредило.

Я узнал ее издали по серому пальто. Правда, вместо джинсов Эва Монссон надела юбку до колен с полосками, какие были на брюках Кейт Ричардс в семидесятые годы, а вместо кроссовок – стильные ковбойские бутсы с загнутыми носками.

– «Техас»? – Я кивнул на ее ботинки.

– «Блокет», – ответила Эва, окончательно убедив меня в том, что в «Блокете» можно купить все.

Она заказала большую порцию суши и ела палочками, иногда помогая себе пальцами. Это меня умилило. Один раз я уже угощал женщину суши, но она попросила принести ей нож и вилку, чем очень меня разочаровала.

– Что это будет? – спросила Эва Монссон. – «Информация не для протокола»?

– Пока не знаю, – ответил я. – Одно могу пообещать: я не стану публиковать ничего без вашего ведома.

– Мне нет дела до прессы.

– Тем не менее это напрямую касается вас.

– Разумеется.

– Так вот, – начал я, – не думаю, что это сделал он.

– Санделль? – переспросила Эва.

– Во-первых, – кивнул я, – это совсем не в его стиле. А во-вторых, он был настолько пьян, что не понимал, где находится. Из ресторана его увели почти в бессознательном состоянии, – продолжал я. – А на то, чтобы провести женщину к себе в номер, убить ее и положить в постель, все-таки нужны силы.

– И что же, по-вашему, случилось? – Она пристально взглянула мне в глаза.

– Не знаю, но я разговаривал с Кристером Юнсоном…

– Организатором гастролей? – нетерпеливо перебила Эва.

– … я говорил с ним, и он сказал, что Томми Санделль в принципе не способен на секс.

– Мы тоже беседовали с Юнсоном, но нам он ничего такого не сообщал, – заметила она удивленно.

– Тогда я вам сообщаю! – воскликнул я. – Вот видите, и от меня бывает польза.

– Вам нравится музыка Санделля? – поинтересовалась она.

– Нет, но в этом я ему никогда не признаюсь.

– А той, что была с вами в «Бастарде» в пятницу?

Я уже заметил ее манеру болтать о чем угодно, а потом огорошить собеседника неожиданным вопросом. Я ведь даже не говорил Эве, с мужчиной или женщиной был в «Бастарде».

– Вы встретились с ней, чтобы сходить на выступление Санделля в «КВ»?

– Нет.

– Я слышала, она хорошо выглядела. Будто собралась на концерт.

Тут я почувствовал, что наступил момент, который я больше всего не люблю в криминальных фильмах: когда герой внезапно пугается, ощетинивается, как кошка перед собакой, и говорит: «А в чем, собственно, дело? Вы меня подозреваете?»

Впрочем, я оставался спокойным, когда, презирая самого себя, все же произнес:

– Не понимаю, почему вас это так интересует. Вы меня в чем-то подозреваете?

– Но вы были там, – рассудила Эва. – Были в той комнате.

– Да, но до этого я заходил в травмпункт, и, полагаю, там подтвердят.

Зачем я ей все это рассказывал? Разве мне требовалось алиби?

– Может, подтвердят, а может, и нет… – Эва загадочно улыбнулась.

Она была великолепна.

– Мы виделись на конференции в Стокгольме и решили встретиться в Мальмё, как только я там окажусь, – объяснил я.

– То есть вы приехали специально, чтобы с ней встретиться?

– Нет… отчасти… Послушайте, – разозлился я, – я свободный человек. Я люблю водить машину и могу, если захочу, исколесить полстраны, вам понятно?

Но Эву, похоже, нисколько не смутил мой выпад.

– Позвольте теперь мне угостить вас кофе, – сказала она, выдержав паузу. – Здесь есть одно местечко в другом конце квартала, на Энгельбректсгатан.

Заведение называлось «Нуар», и вскоре мы уже сидели за высоким столом в зале с одним-единственным окном.

– Так что там с Санделлем? – поинтересовался я.

– Двенадцать баллов, если измерять похмелье по шкале Рихтера, – ответила Эва. – На одну ночь мы положили его в больницу, но там его оставлять было нельзя, даже если он выглядел так, будто весь день слизывал мочу с листьев крапивы.

– И где он сейчас?

– Собственно, должен сидеть под арестом в этом городе, но, поскольку мест в Мальмё давно нет, отправлен в другой.

– И куда же?

– В Истад.

Мы попрощались, Эва сделала пару шагов к двери и вдруг обернулась:

– Вы вообще играете на гитаре?

– Нет, с какой стати? – растерялся я. – А почему вы спрашиваете?

– Мне пришло в голову, что именно это сблизило вас с Санделлем.

– Но мы почти не знаем друг друга, – возразил я.

– Странно… – На мгновение она задумалась. – Я просматривала материалы пятничных допросов, кое-кто утверждает, что вы имели при себе гитарный футляр.

– Мало ли что болтают люди, – натянуто улыбнулся я.

– Это неправда?

– Что именно? – серьезно спросил я, больше для того, чтобы выиграть время.

– Что вы таскали за собой эту штуку.

– Футляр?

– Да.

– Почему же… – замялся я.

– И при этом вы не играете на гитаре?

– Разве человеку запрещено иметь гитару, если он не играет на ней? – разозлился я. – Я люблю гитары. Чего вы от меня добиваетесь, в конце концов?

– Правды, – ответила она. – И ничего, кроме правды. Как говорят в американских судах, во всяком случае в фильмах.

И я снова принялся убеждать себя в том, что человек не подвержен панике до тех пор, пока ее игнорирует. И впервые засомневался в этом.

К себе в номер я вернулся совершенно потерянным. Включил ноутбук, заглянул в почту и увидел, что новых писем не поступало. Однако и то, что так расстроило меня утром, было на месте.

Почему ты не написал о порке?

Мне нечего было на это ответить.

Глава 7

Копенгаген, декабрь

Прошло больше месяца после убийства, за это время я еще не раз съездил из Стокгольма в Мальмё и обратно. Расследование продвинулось не слишком далеко. Убитую звали Юстина Каспршик, и она была уроженкой Польши – вот все, что удалось выяснить. Теперь я спрашивал себя: так ли трудно поляку произнести «Харри Свенссон», как мне «Юстина Каспршик»?

На установление личности жертвы ушло необыкновенно много времени.

Ее никто не хватился.

У нее ничего при себе не было: ни сумочки с водительскими правами или идентификационной картой, ни мобильного телефона, ни украшений.

Ее фотографии опубликовали все газеты, но не нашлось ни одного человека, способного объяснить, кто она и откуда, и даже сам Томми Санделль понятия не имел, с кем оказался в постели в ту ночь. Он все еще находился под стражей, но в ближайшее время его должны были отпустить за недостаточностью улик, если точнее – за полным их отсутствием.

Впрочем, криминалисты с самого начала заподозрили, что жертва происходит из восточноевропейской страны – на это указывали пломбы в ее зубах.

Лишь через пять недель пришло сообщение из полиции польского города Быдгоща, где женщину опознали по отпечаткам пальцев. Некогда Юстина Каспршик была задержана в тамошнем городском отеле по подозрению в совершении преступления против нравственности. В ту пору ей едва сравнялось девятнадцать.

В ее городе родился трековый мотогонщик Томаш Голлоб – это все, что я знал о Быдгоще.


И вот в двадцать шесть лет Юстина Каспршик умерла, так далеко от родины, в гостиничном номере, рядом с незнакомым мужчиной. И никому нет до нее дела.

После усердных поисков я вышел наконец на человека, неохотно признавшегося, что он ее брат. Мы обменялись несколькими фразами по телефону, мужчина не пожелал даже со мной встретиться. Что касается ее родителей, они ни слова не понимали по-английски.

– Мы честные люди, – сказал брат. – И давно забыли ту, о ком вы говорите.

Юстина жила в Копенгагене. На своей странице в Интернете представлялась как «эскорт-девушка».

Я люблю портовые города. В них всегда чувствую себя как дома. Нынешний Копенгаген мало походит на классический портовый город, однако в ходе расследования смерти Юстины мне не раз пришлось туда съездить.

В детстве Копенгаген казался мне большим и шумным. Он пах кофе, пряностями и вообще – едой. Он жил в своем ритме, дышал воздухом дальних стран и опасных приключений. Сегодня продуктовые лавки и пропахшие корицей кондитерские принадлежат жилищным кооперативам, а галереи, концертные залы, да и сам Нюхавн, превратились в ловушки для туристов. Еще совсем недавно Нюхавн слыл злачным местом, где толпились моряки и сутенеры, пьяницы и покрытые татуировками уголовники всех мастей. А из распахнутых окон и приоткрытых дверей призывно смотрели женщины. Я был слишком мал, чтобы понять, чего они хотели.

Теперь Копенгаген не тот, что раньше.

Одно время он был прибежищем хиппи и иностранных джазовых музыкантов. У последних не хватало денег, чтобы давать концерты в Америке. В Копенгагене же они находили и женщин, и травку, и благодарную публику.

Но сегодня, расцвеченный рекламами международных брендов – «Гуччи», «Гап», «Севен-илевен», «Томми Хилфингер», «Ральф Лоран», – некогда вольный город утратил свой неповторимый облик. Трудно смириться с этим. А ведь одно время датчане подтрунивали над потугами стокгольмцев превратить шведскую столицу в мировой мегаполис. Но чего стоят эти жалкие попытки в сравнении с копенгагенскими скотобойнями или кабаками, перестроенными в стиле нью-йоркского Митпэкинг-Дистрикта и отмеченными в Красном путеводителе бульшим количеством звездочек, чем наркопритоны в Христиании.

И почти невозможно поверить в то, что и в этом свободолюбивом, своенравном городе процветают ксенофобия и даже расизм.

Теперь я достаточно повзрослел, дабы понять, чем занимались женщины, выглядывавшие из окон и дверных проемов в Нюхавне. Их больше не увидишь на узких улочках. Большинство такого рода «сделок» заключается через Интернет.

Поскольку заняться мне было особенно нечем, я проводил время в барах отелей люкс или среди вооруженных шприцами наркоманов в печально известном Истедгаде.

Но и среди них не нашел никого, кто бы знал двадцатишестилетнюю «эскорт-девушку» из Польши.

Собственно, полек среди проституток осталось не так много. Их сменили женщины из Литвы, России и Молдовы, а в последнее время торговцы человеческим телом напали на еще более выгодный товар – из Африки.

Наконец однажды вечером в переулке меня остановил широкоплечий чернокожий мужчина гигантского роста и с кулаками, походившими на шары для боулинга. Он прижал меня к размалеванной граффити стене и взял за горло:

– Или покупай, или исчезни. И прекрати преследовать моих девочек.

Он был на голову выше меня, и я, несмотря на свои метр девяносто, почувствовал себя жалким заморышем. Но лишь только гигант ослабил хватку, я ткнул ему в лицо фотографию Юстины. И пока внутри огромного лысого черепа шла напряженная работа, я задумался над тем, чем занимаются владельцы многочисленных DVD- и видеобутиков в Истедгаде.

Кому ныне нужны эти видео и DVD? Все есть в Интернете, все скачивается.

Порно в первую очередь. Последний раз я заходил в порнобутик десять лет назад, а на известного рода сайты заглядываю минимум раз в неделю. Чтобы ничего не пропустить.

– Она была особенная, – кивнул на снимок гигант. – Но я никогда не работал с ней. Белые девочки много о себе думают – просто беда с ними. Ты с ней знаком?

– Ее больше нет, – сообщил я.

Он пожал плечами:

– Такое может случиться с кем угодно, с тобой или со мной. Но я знаю, кто работал с ней. Ее зовут Лоне, и она обедает в «Дане Тюрелле».

Он отпустил меня и удалился, похожий на огромную прямоугольную дверь.

Он запросто мог меня задушить, если бы захотел.

Итак, я отправился в кафе, названное в честь датского классика криминального жанра – Дана Тюрелля. Оно располагалось на Большой Регнегаде. Этот район приобрел популярность, когда старые дома скупили рекламные агентства, а в местных бутиках появилась одежда от известных датских дизайнеров.

Просторный, светлый зал кафе напоминал о французских бистро. Прошло три дня, соответственно три обеда, прежде чем бармен с окладистой светлой бородой указал мне на женщину по имени Лоне.

У нее были коротко стриженные, почти белые волосы. Перед ней на столике лежали ноутбук и огромный ежедневник. В строгом черном костюме и светлой блузке, она больше походила на бизнес-леди, чем на проститутку. Разве что юбка коротковата, но ведь и это зависит от рода бизнеса.

Лоне ела салат с копченым лососем, который запивала белым вином. Она казалась подавленной. Взглянув на фото, пожала плечами и заговорила лишь после того, как я сообщил ей о смерти Юстины.

– Ты коп? – спросила она.

– Нет, – успокоил я. – Жаль, что здесь никто не может о ней рассказать.

– Она работала в одиночку. – Лоне как ни в чем не бывало ковыряла вилкой салат.

– Она умерла в Мальмё. Не знаешь, был у нее там кто-нибудь?

– Нет, мы почти не общались. Она, как я слышала, обслуживала особых клиентов. Кто-то говорил, что она катается в Мальмё как минимум раз в месяц. К одному типу, который ей хорошо платил. Она мечтала разбогатеть и уехать в Америку.

Но Юстина Каспршик не разбогатела и никуда не уехала. Она умерла в отеле в Мальмё, и скоро ее прах будет погребен в мемориальной роще.

Вечер в Копенгагене выдался на редкость ветреным и холодным. Когда я уезжал на Центральный вокзал, вовсю хлестал дождь.

Поезд до Мальмё идет под землей – в такое трудно было поверить в годы моего детства.


Я не знал, что думает обо мне инспектор Эва Монссон и почему соглашается на встречи, но она оставалась моим единственным источником информации, единственной путеводной ниточкой во всей истории. Кроме того, иногда мне нравилось просто болтать с ней – о музыке, кино или телесериалах.

Ей, как она призналась, было тридцать восемь лет. Про себя я добавил, что она одинока, хотя инспектор об этом не упоминала.

Однажды мы ужинали в «Кин-Лонге». В тот вечер Чьен предлагал гостям особое меню, с каракатицами, креветками и рыбой. Он был худой и выглядел не старше двадцати пяти. Чьен довольно бегло говорил на сконском диалекте, разве забавная интонация выдавала в нем иностранца. Но главное – у него подавали настоящую китайскую еду, в отличие от других подобных заведений Мальмё.

– И зачем это кому-то понадобилось укладывать мертвую женщину в постель с наклюкавшейся звездой шведского рока, пусть даже далеко не первой величины? Думаю, вы тоже задавались этим вопросом? – обратился я к Эве.

– Разумеется.

– И?..

– А сами-то вы что об этом думаете?

Эва Монссон любила отвечать вопросом на вопрос. Еще одна ее манера вести беседу, помимо привычки неожиданно направлять разговор в другое русло.

– Полагаю, это могло получиться совершенно непреднамеренно, – рассудил я. – Жертва была проституткой, а они иногда имеют дело с извращенцами. Так далеко ли до трагической развязки?

– Правдоподобный сценарий, – задумчиво кивнула Эва. – А этот извращенец не мог быть рок-певцом?

– Не исключено, – согласился я. – Как Майкл Хатчинс из INXS. Хотя он, насколько я знаю, решал свои проблемы в одиночку. Онанировал в гостиничном номере, а потом повесился. Что же касается нашего убийцы, думаю, он метил именно в Томми Санделля. Не в смысле подставить его и засадить за решетку, а просто наказать. Мне кажется, этот человек очень расстроился оттого, что именно я обнаружил в комнате труп Юстины. Он сделал все, чтобы первым ее увидел Томми.

– Но почему? – удивилась Эва.

Честно говоря, эту версию я и сам не успел продумать как следует. Даже странно, что так поспешно ее озвучил.

– Может, потому, что Томми играл такой паршивый блюз, – пошутил я. – Мне приходилось сталкиваться с любителями блюза по работе. Умом они не отличаются, зато фанатично преданы жанру. Среди них попадаются настоящие экстремисты. Бен Ладен младенец по сравнению с ними.

Эва Монссон рассмеялась.

– Где сейчас Санделль? – спросил я. – Можно поговорить с ним?

– Нет, к нему не пускают никого, кроме адвоката. И газет ему не дают, по крайней мере тех, где пишут о его деле. Все мы ждем неизвестно чего, в результате до сих пор ничего не нашли и ничего не знаем. Но Санделля нельзя держать за решеткой до второго пришествия, и скоро его, так или иначе, придется отпустить. И все-таки почему вы думаете, что убийца метил в Санделля?

– Не знаю, это всего лишь предположение.

– А вы давно с ней встречаетесь?

Я опешил:

– С кем?

– С той, из «Бастарда». Вы ведь приехали в Мальмё ради нее – так всегда начинается. А теперь наезжаете сюда постоянно…

Я хотел сказать, что это не ее дело, но сдержался, боясь навлечь на себя еще большее подозрение. Впрочем, теперь мне было все равно, что говорить.

– Мы не встречаемся, – возразил я Эве. – А почему это вас так волнует?

– Вовсе нет, – улыбнулась она. – Я просто пытаюсь составить целостную картину. Проехать шестьдесят миль ради женщины, с которой даже не собираетесь встречаться. Не слишком логично, вам не кажется?

– Мне кажется, это не лучшая тема для разговора.

– Разумеется, вы ведь весь вечер просидели в травмпункте.

– Вы туда звонили?

– Да, я чертовски въедлива. И у вас был при себе гитарный футляр.

Последнее замечание я оставил без комментариев и попросил счет.

– Жаль, что здесь не подают печенье с предсказаниями, – заметила Эва, пока я возился с банковской картой. – Говорят, в Америке так принято.

– Говорят? Вы ни разу там не были?

– Не пришлось, – вздохнула она.

– Кто из шведов не был в Нью-Йорке! – поразился я.

Она печально покачала головой:

– Кроме того, я боюсь разочарований.

– В чем?

– Не знаю.

– Вы верите в эти глупости? Это же все равно что читать гороскопы.

Она пожала плечами.

– Когда я работал в газете, сам их писал, – продолжал я.

– Шутите?

– А как, вы думаете, это делается? Приходит астролог и смотрит на небо в бинокль?

– Ну… не знаю… должно же быть у человека специальное образование…

Я махнул рукой:

– Одна дама вздумала как-то на меня пожаловаться, утверждала, что ни одно мое предсказание не сбылось. Тогда наш джаз-обозреватель ей ответил: «А вы видели, какое сегодня небо? Там же пасмурно, ни одной звезды». И она купилась. Собственно, меня не удивило, что мой гороскоп ей не подошел. Я ведь писал их для моих родных, приятелей, для любимой девушки. Не для нее.

– В жизни не слышала ничего ужаснее, – фыркнула Эва.

– Вы издеваетесь надо мной? – Я никак не мог поверить ее признанию. – Вы, инспектор криминальной полиции, верите в гороскопы?

Она снова пожала плечами.

Когда мы вышли из «Кин-Лонга», я подумал, что до сих пор не знаю, где она живет. Хотел спросить, но Эва меня опередила:

– В травмпункте говорили, что вы должны были играть в тот вечер, но концерт пришлось отменить.

– Уже не помню, чего им наплел.

– Так утверждала медсестра.

– Значит, так оно и есть.

Некоторое время мы шли молча.

– Не думаю, что он не понимал, что происходит, – вдруг заметила Эва.

– Кто?

– Санделль.

– Гм… И?..

– Но говорил странные вещи.

– Какие, например?

– Странные.

Тут я вздохнул, отметив про себя странный характер нашей беседы.

Был типичный для Мальмё в это время года холодный, сырой вечер. Я посмотрел в небо и остановился, не в силах оторвать взгляд от полной белой луны. Все так. За своими монологами – о том, какая чушь гороскопы и звезды, – я упустил из виду, что сам очень подвержен влиянию этого ночного светила. Я боюсь полной луны. Она производит на меня такое же гнетущее впечатление, как высота или стильно одетые мужчины. Вот откуда мое беспокойство. И я осознал это только сейчас, взглянув на вечернее небо. А если бы его затянуло облаками, возможно, так и не понял бы. Но вечер, когда Эва Монссон, простившись со мной, исчезла в направлении Южной Фёрштадгатан, выдался на удивление звездным, и луна стояла настолько ясная, что дома и деревья отбрасывали тени.

Мне стало не по себе.

Будто некая сила прижала меня к земле, не давая взлететь. И я понял, что мне никуда не деться ни от самого себя, ни от этих мыслей.

Я вдруг почувствовал невыносимое отвращение к самому себе.

Я всегда полагал, что из меня не так-то просто сделать преступника – слишком велика сила, удерживающая меня от последней черты. Но в такие лунные ночи я боялся самого себя.

Иногда человеку требуется эмоциональная компенсация. В такие дни секс бывает особенно бурным. Как у животных. Ты словно бы становишься совсем другим существом, а когда просыпаешься, думаешь, что был в отключке, а ведь все наоборот: ты был активен и полон жизни, как никогда.

Но в тот вечер в Мальмё у меня не осталось иного способа заглушить тоску, кроме как напиться.

Я направился в «Бычок», где когда-то сидел с Кристером Юнсоном, только на этот раз зашел во внутренний зал.

Я пил в кафе «Лезвие бритвы» и баре «Савой», быть может, даже в пабе отеля «Рука епископа». Помню, я взял большой бокал пива и кальвадос сверх необходимого.

При этом я почти все время молчал, потому что не знал, что говорить. Вместо этого садился за самый дальний стол и пытался сосредоточиться на своих мыслях.


Не помню, как я добрался до «Мэстера Юхана» и своих апартаментов. Очнулся не в постели, а на полу. Меня разбудил собачий лай, судя по всему это была овчарка. Неужели кто-то держал собаку в отеле? Одновременно услышал звук, исходящий от мобильника. Или это он научился лаять? Воистину нет пределов техническому прогрессу.

Я нажал кнопку автоответчика и услышал голос Эвы Монссон: «Сегодня его отпускают. На улице настоящая зима. Так что Санделль встретит Рождество на свободе и со снегом».

Я поднялся и подошел к окну. Крыши Мальмё действительно покрывал тонкий слой снега.

Мой ежедневник валялся на полу.

Я открыл его на дате, когда обнаружил мертвую Юстину Каспршик в постели Томми Санделля, вывел на полях слово «да», обвел его в кружок и подрисовал стрелочку – знак полнолуния.

Глава 8

Мальмё, декабрь

Ничего нельзя найти в этом Мальмё.

Я заблудился в собственных карманах, как будто надел брюки с трупа. С похмелья передвигался как потерявшийся в океане кит, а за окном летели белые хлопья, каждый размером с хорошую пиццу.

И все-таки мне удалось выехать в Истад. Мы с фотографом рассчитывали остановиться у полицейского участка и схватить Томми Санделля, прежде чем он успеет что-либо сообразить и, главное, прежде чем свяжется с корреспондентами других газет или телеканалов.

Если в центре Мальмё я еще худо-бедно ориентируюсь, то новая система внешней кольцевой дороги остается для меня слишком запутанной. Впрочем, не такая уж она и новая. Десять лет этой петле есть точно, а то и больше. Но Стефан Перссон, молодой человек со щетиной на подбородке и серьгой в правом ухе, – фотограф, а они сориентируются где угодно. Такое впечатление, что в их мозг встроена система GPS и поэтому они так же легко водят машину, как и управляются с камерой. Я купил себе GPS, но до сих пор с ним не разобрался.

Мы выехали от площади Далаплан по шоссе Истадвеген, и я не ожидал увидеть в пути ничего особенного. Но не тут-то было. Мы словно очутились в другом мире. Давние события трудно воспринимать объективно – память окрашивает их в иные тона, – но то, что мы увидели на Истадвеген, больше напоминало старую Восточную Германию. Возможно, это звучит не слишком удручающе, но мимо нас проносились ветхие кирпичные постройки, фабрики и фермы, каких, я думал, давно уже не существует, и, как выяснилось, ошибался. Мы проезжали, вернее – тряслись, потому что пространство под колесами имело мало общего с современной европейской трассой, через многочисленные поселки, похожие на вымершие города за высокими противошумовыми заборами.

Должно быть, я крепко спал и проснулся, лишь когда Стефан Перссон толкнул меня в бок и сунул в руки чашку с дымящимся кофе. Мы припарковались возле тюрьмы. Умение раздобыть в таком месте кофе, должно быть, исключительный талант газетных фотографов.

В Истаде тоже шел снег. Хотя то, что лежало на земле, больше походило на отвратительную грязную кашу – проклятие Южного Сконе.

Томми Санделль вышел через час. Он ничуть не удивился, увидев нас со Стефаном. Меня же, в свою очередь, изумил его свежий цвет лица. Похоже, тюремное заключение благотворно сказалось на его физическом и душевном состоянии.

Он отпустил бороду. На голове красовалась кепка с надписью «Yankees». Его потертые джинсы, кроссовки и серое пальто напомнили мне о первой встрече с инспектором Эвой Монссон. Все его пожитки умещались в черном пластиковом пакете. Несмотря на жалобы на усталость, Томми выглядел намного лучше, чем во время нашей последней встречи, когда санитары утащили его на носилках.

Вполне возможно, он чувствовал себя гораздо здоровее, чем я.

– Свенссон! – воскликнул он, заключая меня в объятия. И тут же склонил голову набок и прищурился. – А… а кое-кто сегодня не чистил зубы.

– Чистил… слегка, – смутился я.

Стефан Перссон запечатлел нашу встречу, а потом снял Санделля стоящим на тротуаре с воздетыми к небу руками. Именно эта фотография красовалась в газете на следующий день, занимая почти разворот. Заголовок гласил: «Жизнь только начинается».

Это был хороший снимок, на фоне снега и всего прочего. «Пусть я влип, – сказал Томми. – Пусть попал в дерьмо. Но я выбрался, и это приключение научило меня ценить жизнь».

Я написал заметку для веб-сайта газеты – срочно в номер – о том, что Томми Санделль выпущен на свободу и, соответственно, больше не подозревается в убийстве женщины из Польши. Кроме того, я позвонил Кристеру Юнсону и попросил за плату приехать в Мальмё и забрать Томми Санделля, пока никто другой его не перехватил. Томми нужно было спрятать, пока СМИ не открыли на него охоту.

Мне показалось неразумным возвращать его в «Мэстер Юхан». Первой мыслью было зарегистрировать его в «Хилтоне», что возле «Триангеля», но и это место вызывало опасения – слишком известное.

Все закончилось тем, что Стефан Перссон доставил нас в «Кин-Лонг». Я знал, что Чьен приходит на работу рано. Мы сидели во внутренней комнате, выпивали и разговаривали, и нам никто не мешал.

В машине я сел рядом со Стефаном, а Томми устроился сзади и болтал без умолку.

– Ты вообще понимаешь, что произошло? – тараторил он. – Представляешь, какой творческий толчок я получил? Могу рисовать, петь и играть – я свободен!

– Я в курсе, – отвечал я. – Это ведь я забрал тебя оттуда.

Но Томми не слушал и распалялся все больше:

– Все великие блюзовые музыканты прошли через тюрьму. Даже Джонни Кэш. И как у него в результате все сложилось?

– Он вроде бы провел там всего несколько часов, – пробормотал я, обращаясь скорее к самому себе.

– А Роберт Джонсон не сидел, – продолжал рассуждать Томми.

– Зато он продал душу дьяволу.

Лицо Томми Санделля светилось счастьем. Он ведь не читал в тюрьме газет, а значит, не видел моей первой статьи с фотографиями мертвой женщины и замусоренной комнаты.

Не думаю, что он так легко согласился бы на интервью, будь ему все известно.

В «Кин-Лонге» Томми Санделль пил воду со льдом и чай, а мы со Стефаном ели пельмени. «Странный завтрак», – скажете вы. Но Чьен готовит очень хорошие пельмени. Кроме того, весь предыдущий день я не брал в рот ни крошки, а значит, это можно назвать и обедом, и ланчем.

После еды Стефан Перссон уехал. Он сделал достаточно фотографий.

– Теперь покончено и со спиртным, и со всем остальным, – решительно заявил Томми.

У нас получилось замечательное интервью.

Томми Санделль вел себя как ребенок. Он не просто не замечал расставленных мной ловушек. Он будто обживал и украшал их на свое усмотрение и весьма комфортно в них себя чувствовал.

– Знаешь, что мне понравилось там больше всего? – спросил Томми.

– Гороховый суп, полагаю.

– Что ты имеешь в виду? – удивился он.

– В такого рода учреждениях, с кухнями общественного питания, его, как я слышал, особенно хорошо варят.

– Ради бога, у них есть машина, на которой подвозят все готовое.

– Мм… Тогда не знаю, – растерялся я, добавив про себя, что обеды, которые развозит машина, наверняка готовят на кухнях общественного питания.

– Распорядок дня, – неожиданно сказал Томми.

– Распорядок дня?

– Именно. Ранний завтрак, а потом я составлял список того, что хотел бы сделать за день. Большинство, Свенссон, требовало телевизор и видеоигры, а я… – ты не поверишь, но материала накопилось на двойной диск, – я брал в руки кисть… тоненькую такую кисточку или акустическую гитару, и – представляешь, Свенссон? – музыка, картины – все приходило ко мне само; давно уже я не испытывал ничего подобного.

Мне лень было напоминать ему, что двойные диски давно уже никто не выпускает.

– А потом был ланч и прогулка. И если возникало желание поговорить с каким-нибудь жуликом о выпивке, дури или просто о жизни, я мог это делать сколько угодно. Хотя в основном беседовал с адвокатом.

Томми Санделль потеребил подбородок и огляделся:

– Как ты думаешь, здесь можно взять пива?

– Ты же завязал!

– Ради всего святого, пиво не повредит. Ты знаешь, сколько всего я вытерпел, должно же быть хоть маленькое вознаграждение, бальзам на душу.

Чьен принес полулитровую бутылку «Мариестада».


Я расспрашивал Томми о том, каково это – сидеть в тюрьме в Истаде, но разговор все сильнее клонился в сторону одиночества и долгих ноябрьских вечеров.

Томми выпил почти две бутылки. Язык у него заплетался.

– Это чертовски трудно… это… когда забываешь слова. Провалы в памяти. Да, это называется «провалы в памяти»!

– Ты о чем?

– Они запихнули меня в гребаный отель… И это после всего… Куда только не забрасывает судьба в наше время странствующего художника!

Двух бутылок оказалось достаточно, чтобы в нем проснулась прежняя болтливость и склонность к высокопарным словечкам. В то же время почти юношеская свежесть, которая так удивила меня в Истаде, исчезала с каждым глотком. Лицо Томми раскраснелось, припухло, и сам он как будто усох и стал меньше.

Я же, в свою очередь, чувствовал себя бодрее с каждой чашкой кофе, вероятно китайского.

– Но ты ведь заходил в бар? – спросил я.

– Теплый кабак – лучшее, что есть в жизни, – отвечал Томми. – Теплый кабак и женские объятия.

– Ты был там с женщиной.

– Правда? – Он посмотрел с удивлением. – И как она выглядела?

– Невысокая брюнетка – не бог весть что… – Я не стал упоминать, что она была пьяна.

– С большой грудью?

– Не помню.

– Видишь, у тебя тоже чертовы провалы. Тем и хороша тюрьма, что там всегда знаешь, что вокруг тебя происходит.

Томми взял третье пиво. Глаза его заблестели, а лицо расплылось в улыбке. Он наклонился и помахал у меня перед носом указательным пальцем:

– А я вот твою даму помню хорошо…

Правильно, так все говорили.

– Красивая, стильная, элегантная. Как она?

– Мила, – кивнул я.

Томми расхохотался:

– Мила? Я имею в виду, в постели. Молчаливая? Нежная? Или огонь? Она кричит?

– Не знаю, в постель мы не ложились.

Он снова рассмеялся:

– И ты думаешь, я в это поверю?

– Верь во что хочешь.

– А вот если бы я влез на нее, она бы закричала. Даже не сомневайся. Они всегда так делают.

Он не знал, что Кристер Юнсон все мне рассказал.

– Меня больше интересует женщина, которая лежала рядом с тобой, – вздохнул я. – Ты помнишь, что произошло?

Он пересел на диван. Раздался звук, словно он пукнул, и по комнате распространился кисловатый запах.

– Все было замечательно, – сказал Томми и тише добавил: – Китайская еда способствует газообразованию. Может, поэтому у них принято стимулировать отрыжку, чтобы опорожнить желудок после обеда. Ты об этом слышал?

– Давай, Томми, – быстро перебил я. – Что ты помнишь?

Он уже не наливал пиво в стакан, пил из бутылки. Отставив бутылку, Томми потер виски и уставился на журнальный столик перед диваном, словно пытался сосредоточиться.

– Помню клуб, – наконец заговорил он. – «КВ». Должно быть, я перебрал порошка, потому что голова гудела как барабан. Думаю, Кристер Юнсон… Ты ведь знаешь его? Кристер Юнсон был страшно зол на меня. Я чувствовал себя в прекрасной форме, но из гитары не мог извлечь ни звука. И передвигался… будто шел по болоту. – Внезапно Томми замолчал, словно мысль, которую он собирался озвучить, от него ускользнула, но потом нашелся: – Это было как в дурацких старых фильмах. Ты знаешь, о чем я говорю… Все как в тумане, и так странно, и ты не понимаешь ни черта, но все равно смотришь, потому что это единственный фильм в программе на всю неделю.

– Был праздник в холле отеля, – напомнил я. – А потом – непонятно, куда все делись. Некоторые твои собутыльники исчезли, но часть поднялась к тебе, потому что в номере остались бутылки. Кто ушел с тобой, помнишь? – (Он молчал.) – Напрягись, Томми. Ты сам признался, что перебрал, хотя некоторые утверждают, что ты был в полной отключке.

Он загадочно улыбнулся:

– Так ведь… художник – он всегда художник…

– В смысле?

– Сам думай, Свенссон. – Он внезапно ткнул в меня пальцем. – Со мной надо аккуратней, на цыпочках…

– Я думаю о том, что до сих пор никто из них не объявился в полиции. Никто не опознан, никто не дал показаний…

– Стукачи плохо кончают, это я понял в тюрьме, – заметил Санделль.

– Вспомни, Томми, – уговаривал я. – Ты ведь не сидел в тюрьме. Ты весело проводил время в уютном месте, где плетут венки, делают корзины и прочую дребедень, которую я видел на их сайте.

– Но я поклялся. – Томми приложил кулак к сердцу. – Я не стукач.

Моя правая рука сжалась в кулак. Жаль, что я далеко сидел.

– Я помню, как она лежала подо мной. – Он блаженно закатил глаза. – Визжала, как зверек… как поросенок…

Я снова вспомнил Кристера Юнсона и опять сдержался.

– Вряд ли, Томми, – сказал я вместо этого. – Она лежала одетой. И ты тоже.

– Ты точно это знаешь? – Он подозрительно прищурился.

– Я там был, Томми. Не помнишь?

Санделль наморщил лоб, будто крепко задумался, но вскоре его лицо снова просветлело.

– Мне нужно еще пива, – сообщил он. – А может, кое-чего и покрепче.

Он склонил голову набок и заглянул мне в глаза – точь-в-точь ребенок, который выпрашивает у мамы сласти у кассы в супермаркете, хотя до субботы еще далеко.

– Коньячку… Как ты думаешь, у китайца есть коньяк?

– Китайца зовут Чьен, – поправил я. – И коньяк у него есть.

Я знал, что у Чьена имеется коньяк высшего качества, однако попросил самый дешевый. У меня создалось впечатление, что Томми Санделль в скором времени отключится, а значит, тратиться на дорогой нет смысла. Тем более что Томми было все равно.

Так мы просидели весь день. Мне уже казалось, что Санделль засыпает, когда он вздрогнул и уставился на меня выпученными глазами.

– Так это ты меня укутал? – протянул он.

Я выпрямился на стуле, сосредоточился. Что-то новенькое. В той комнате я делал с Томми что угодно, только не укутывал.

– Нет, не я.

Он пристально на меня посмотрел и встряхнулся:

– Нет, тот был крупнее.

– То есть кто-то крупнее меня тебя укутал, ты это хочешь сказать? – подхватил я.

Он тяжело вздохнул и сделал большой глоток из бутылки.

– Ах, я уже не помню, все как в тумане.

– Он что-нибудь говорил? Напрягись, во имя всего святого, Томми!

– Я стараюсь, и вряд ли твой крик мне поможет.

Мне оставалось только удивляться ангельскому терпению Кристера Юнсона. Как только он управлялся с этим взрослым ребенком?

– Давай же, Томми… Что он тебе говорил?

Но Томми Санделль не отвечал. Через пару минут комнату огласил храп.

Чертов идиот!

В этот момент пришла эсэмэска от Кристера Юнсона. У меня еще час, – сообщал он. Я отвернулся от храпевшего Томми Санделля и включил ноутбук. Мое интервью выйдет уже завтра – эксклюзивный материал с фотографией Томми на фоне кружащихся снежинок в Истаде и заголовком: «Жизнь только начинается».


Чьен убрал со стола. На столиках снаружи уже рассаживались обедать. Потом в нашей комнатке появился Кристер Юнсон. Я кивнул на ноутбук, затем – на спящего Санделля.

– Он начинает новую жизнь.

– Вижу, – отозвался Юнсон. – Не в первый раз. На всякий случай я поставил в холодильник травяной настой.

И пока Чьен накрывал Кристеру Юнсону весенние роллы и цыпленка с ананасом, я прогулялся до двух ближайших банкоматов и снял в общей сложности двенадцать тысяч крон. Деньги предназначались Юнсону в качестве компенсации дорожных издержек, платы за труды и – не в последнюю очередь – за молчание.

Ни расписок, ни квитанций не полагалось. Мы расплачивались «по-черному». «Чернее, чем в Конго», как остроумно выразился Кристер.

– Удивительно, но Санделль до сих пор не поинтересовался, где его мобильник, – заметил я, передавая Кристеру деньги. – Между тем я нашел его в пластиковом пакете, среди остальных вещей. Я и не пытался его включить. Думаю, тебе тоже не следует этого делать. Пусть Санделль спокойно спит до утра в твоем автобусе. Кому он понадобится среди ночи? Кстати, на твоем месте я отключил бы и свой телефон. Тогда не придется врать репортерам.

Юнсон выглядел как в прошлый раз, только на футболке вместо «Доктора Филгуда» красовалась эмблема «Мотерхэда». Кристер кивнул и ответил, не переставая жевать:

– За двенадцать кусков я готов не включать мобильник хоть целую неделю. Если позволишь, могу отвезти Санделля к себе домой. Там он прекрасно выспится на моем диване. А завтра с утра – моя не проснется в такую рань – тронемся в Стокгольм. Решено.

Нам удалось на удивление легко привести Томми в чувство. Веселого и отдохнувшего, мы повели его к «меркабусу» Юнсона.

Он лукаво подмигнул мне, когда я пристегивал его к пассажирскому сиденью:

– А знаешь, что он сказал?

– Кто?

– Тот, который был крупнее тебя?

– Что? – насторожился я.

– Он шикнул на меня и велел спать дальше, а потом говорил что-то про Робин Гуда и Рождество.

– Про что?!

– «Как Робин Гуд на Рождество» – вот его слова. Больше ничего не помню.

– Что он имел в виду?

Санделль пожал плечами:

– Он вылез в окно со всеми своими мешками.

– Мешками?

– Полными денег, – уверенно кивнул Томми.

Я вышел из салона, направился к Юнсону и передал ему слова Томми.

– О чем это он, как думаешь? Ты лучше меня его знаешь.

Кристер Юнсон пожал плечами, затянулся и, бросив окурок на землю, шагнул в кабину. Автобус покатил из города. Он скрылся за «Триангелем», а в воздухе еще целую минуту висел удушливый кислый запах. Возможно, «меркабус» и не самая совершенная машина на сегодняшний день, зато в нем можно отлично выспаться.

В ушах у меня еще долго стоял храп Томми Санделля.


Вернувшись к Чьену, я рассчитался за еду, пиво и коньяк. Томми выпил три бутылки. Точнее, две с половиной, но за третью я заплатил полностью.

Теперь нужно вернуть отданные Кристеру двенадцать тысяч. В финансовых махинациях я ас. Это единственное, чем стоит заниматься.

Я отослал статью, и через полчаса Карл-Эрик Юханссон лично позвонил и сообщил, что все в порядке.

– Кто-нибудь, кроме вас, до него добрался? – уточнил он.

– Никто.

– Ты что, следил за ним? – удивился Карл-Эрик.

– Следить не нужно, – объяснил я. – Достаточно заплатить.

Потом я набрал номер Эвы Монссон и надиктовал на автоответчик, что побеседовал с Томми Санделлем и наше интервью выйдет в завтрашней газете. Я утаил и от Карла-Эрика, и от Эвы, что фактически споил Томми – и это после всех его объявлений о начале новой, трезвой жизни! О Робин Гуде, Рождестве и типе с денежными мешками я тоже, разумеется, умолчал.

В конце концов, каждый человек имеет право на свои тайны.

Тем более журналист.

Тем более в мире, где людям так не терпится осветить все темные уголки.


И не овчарка подняла меня с постели на следующее утро. Не старый автомобильный рожок, не стук теннисных мячиков, не фортепианное тремоло. Потому что мобильник я отключил с вечера, решив воспользоваться старым, проверенным средством: позвонил на ресепшен и попросил разбудить меня в шесть.

Теоретически достаточно было дать команду имевшемуся в номере телефонному аппарату – в нем предусмотрена и такая функция. Но практически это очень сложно и всегда срабатывает неожиданно. Я как-то попробовал – в результате он звонил через каждый час.

Итак, я поднялся в шесть утра и уже в семь сидел в машине на пути в Стокгольм.

Вчерашний снегопад за ночь сменился ливнем, и холодные струи хлестали в ветровое стекло. Ветер налетал порывами. Я нервничал и сжимал руль так, что побелели костяшки пальцев.

Глава 9

Стокгольм, январь

Весь год шведы мечтают о снежном Рождестве, словно быстро забывают, что это значит на самом деле. А стоит мечте сбыться, ждут не дождутся, когда Рождество закончится, и на чем свет стоит клянут его в блогах и твиттерах.

Инспектор криминальной полиции Эва Монссон не ошибалась, сказав, что Томми Санделль встретит Рождество со снегом. Ее прогноз оправдался на большей территории Швеции. Бывали дни, когда термометр за моим окном в Стокгольме показывал минус девятнадцать по Цельсию – температура скорее для эскимосов, чем для жителей современного европейского города.

Но в то утро, двигаясь на север от Мальмё, я быстро привык к окружающему меня белому безмолвию. Нервозность от загадочных писем и неприятных вопросов Эвы Монссон постепенно улеглась. С тех пор я не получал мейлов на эту тему. Напротив, поступило несколько запросов с радио и телевидения с предложениями, касающимися Томми Санделля и найденной рядом с ним мертвой женщины.

Одни меня заинтересовали, другие нет.

Все зависело от того, обещали мне деньги или нет и предлагали ли мне добираться до студии или радиостанции на такси.

На одну программу планировалось пригласить известного не то криминолога, не то другого специалиста по преступлениям – в общем, очень популярную личность, и нас с Эвой Монссон.

Я, разумеется, интересовал их только в связи с Томми Санделлем. Ей же предстояло рассказать о сумасшедшем, расстреливающем в Мальмё эмигрантов. Собственно, Эва не занималась этим делом, просто редакция решила восполнить ею наблюдающийся в криминальных программах недостаток умных и хорошеньких женщин. Эва подходила по всем статьям, кроме того, она не ругалась на камеру.

– Черт, как холодно! – воскликнула она, войдя с улицы.

В студии Эва использовала совсем другой язык, в котором, помимо всего прочего, не было и намека на сконский говор.

Они повезли нас в «Лидмар». В этом отеле – замечательный бар, где мы и выпили, а потом я пригласил Эву пообедать в ресторане на Риддарсгатан, в котором сам часто бывал.

– Ты не разговаривал с Санделлем в Стокгольме? – спросила Эва.

– Нет, – ответил я. – Ожидал встретить его в радиостудии, но он так и не явился. Возможно, это к лучшему. Кажется, он не готов к беседе со мной. Я с ним тоже.

На самом деле все обстояло не совсем так.

Я гадал, есть ли у Эвы Монссон тайны от меня? Я ведь так и не сказал ей о человеке с мешками денег, который шикнул на Томми и велел ему спать. Загадочное электронное письмо тоже от нее утаил. Сам не знаю зачем.

– И как там у вас с ней?

– С кем? – удивился я.

– С той, с которой ты встретился в Мальмё.

– Об этом ты, похоже, знаешь больше моего, – буркнул я неожиданно грубо.

– Ты всегда так нервничаешь, когда речь заходит о ней?

Эва права, не стоило так волноваться.

Возможно, на меня опять действовала полная луна, а я не замечал.

– Где вы видетесь? Ты водишь ее сюда?

– Кого?

– Не знаю. Ее.

– Нет, не вожу.

– Ты, помнится, говорил, что вы познакомились на конференции в Стокгольме, и я почему-то решила, что именно здесь.

Я ничего не ответил. Не мог сказать ей, что все началось с дегустации вина. Эва, конечно же, навела бы справки. Я вообще не знал, что придумать, – слишком трудно обмануть настоящего следователя.

– Мы сидели совсем в другом месте, – наконец выдавил я.

– Сидели? – переспросила она. – Звучит так, будто вы выпивали. Раньше ты называл это конференцией.

– Называй как угодно.

Она отложила приборы:

– А теперь я хочу большую чашку свежемолотого кофе и коньяк.

По Мальмё разгуливал маньяк, охотившийся на эмигрантов, – современный вариант «человека с лазером»[19], и я увидел в этом подходящую тему для беседы, но Эва не клюнула.

– Мне нечего сказать о нем, даже телевизионщикам, – отрезала она. – Я не настолько глупа, чтобы не понимать, почему они меня выбрали. Но от приглашений в Стокгольм никогда не отказываюсь.

– А как далеко продвинулось расследование дела Томми и Юстины?

Эва вздохнула:

– Мы допросили всех, кто был в отеле. Раз сто вызывали ту, с которой он пил в «Бастарде», и все напрасно. Ничего нового. – Она вылила в рот остатки коньяка. – Но в этом нет ничего удивительного. Далеко не всегда получается докопаться до истины.

– Странно слышать такое от следователя, – заметил я.

– Ты прав, это не для печати.

Мы попросили официанта вызвать такси, и я проводил Эву к выходу. Она куталась в сто одежек, увенчав себя огромной меховой шапкой, которая больше подошла бы русскому солдату времен Зимней войны, а за окном мело вовсю. Таксист, поднимавшийся к нам по Риддарсгатан, с трудом пересек улицу.

Лишь только машина скрылась в клубах снега, я вернулся на место. Нет ничего приятнее, чем сидеть в теплом ресторанном зале, когда за окнами дождь или метель. Из-за маленьких столиков здесь было довольно тесно, а от несмолкающего приглушенного гула становилось еще уютнее.

Я засиделся там до закрытия.

Все равно больше нечем заняться.

И потом, должен же кто-то оставаться в зале до самого конца.

Я обдумывал очередную поездку в Копенгаген. Не то чтобы рассчитывал найти там что-то новое или встретить кого-нибудь, владеющего информацией.

Тогда зачем? В чьих интересах? И что мне делать с полученными сведениями?

Передать Эве? Зачем?


Когда я проснулся на следующее утро, термометр показывал только минус семнадцать.

Весна уже в пути.

Батареи были теплые, но дом старый, дуло изо всех щелей. Я надел теплый свитер, ботинки, обмотался шерстяным шарфом и включил ноутбук.

Мне пришло новое сообщение.

Я не знал отправителя и вряд ли смог бы воспроизвести наизусть сочетание букв в поле «отправитель». Тем не менее я вздрогнул.

Браво, – писал zvxfr. – Эва Монссон великолепна на телеэкране, но она не открыла всей правды.

Часы показывали десять. Письмо поступило на мой адрес в семь сорок пять.

Что же такого утаила от телезрителей Эва Монссон?

Я взял мобильный и набрал ее номер.

Раздался голос автоответчика, – вероятно, Эва Монссон сидела сейчас в самолете, летевшем в Мальмё.

Я отменил вызов.

Что мне ей сказать?

Нужно набраться смелости, чтобы говорить о самом себе.

С чужими тайнами намного проще.

Глава 10

Гётеборг, февраль

Решение пришло в салоне автомобиля. Дождь барабанил по крыше и хлестал в ветровое стекло.

Он ей покажет.

Научит, как нужно себя вести.

Такое не должно остаться безнаказанным.

Мужчина не мог забыть презрения в ее взгляде. Или это было удивление? Нет, презрение. Отвращение.

Он не привык, что женщины так на него смотрят.

И как она с ним разговаривала! Сказала, что раскаивается, что все было ошибкой с самого начала. Но хуже всего – она его жалела. И тем самым ставила себя выше его, смотрела сверху вниз.

Мужчина вышел из машины, достал из багажника сумку и вернулся на место.

Он всегда путешествовал со специальной сумкой, особенно когда сидел за рулем. Он научился быть готовым ко всему. Кто знает, когда представится подходящий случай. Все лежало в идеальном порядке. Достаточно запустить внутрь руку, чтобы вытащить парик, делавший его на несколько лет моложе – во всяком случае, если верить отражению в зеркале заднего вида. Парик был черный, волосы топорщились, если их как следует не пригладить.

Очки?

Он выбрал со стальными дужками.

Нет.

Примерил другие, в толстой черной оправе.

Совсем неплохо.

Мужчина легко менял обличья, у него богатый опыт.

Сейчас он выглядел совершенно другим. Представительным. Собственно говоря, этого было бы достаточно, но он работал и над осанкой, и над походкой. И когда появлялся на улице в парике, с накладными усами и в очках и вдобавок хромал, слегка склонив голову набок, его не узнавали. Тем более люди, с которыми он до этого встречался всего раз. Хотя к нему особенно и не приглядывались. В гостинице он старался лишний раз не маячить у регистрационной стойки. Сохранял инкогнито, и это ему удавалось.

Он бережно ощупывал содержимое сумки. Легкий коробок. Это был его первый раз. Да, точно… Все шло хорошо, ничто не предвещало такой развязки. Кафе с дорогущими креветками. Она ему улыбнулась, а он уже знал, чем все закончится.

Она повела его за собой. Как дворняжку, на поводке. Переписка по мейлу обещала многое. Теперь ее надо поставить на место. Укротить.

Мужчина вытащил из сумки наручники и сунул в карман куртки.

Куда бы он ни собирался, клал в сумку наручники, скотч и деревянную расческу. Если будет нужно, он пустит в ход и ремень от брюк. Он нажал кнопку на брелоке автосигнализации, дождался щелчка и побрел к отелю. Дождь усилился. Оставалось надеяться, что парик не пострадал. В современных отелях, не имея ключа от номера, выше первого этажа не пройти. Именно за ключом он и отправился в бар.

Бар «Рука епископа» располагался в подвале отеля, стекла очков сразу запотели. У двери он остановился в неуверенности. Он не привык к очкам и натужно соображал, что люди делают в таких случаях. Наконец, собравшись с духом, снял их и протер стекла платком.

Внутри слева от двери он разглядел длинную барную стойку, уходящую в зал под сводчатым потолком, где стояли столы, стулья, кресла и вмурованный в стену мягкий диван. Справа столов было больше, но эта часть зала лучше просматривалась.

Публика состояла в основном из мужчин, которые пили виски или пиво из пинтовых стаканов, совсем как в Англии. В отеле проходила конференция.

Он и сам не раз участвовал в конференциях и всегда удивлялся, как много на них пьют. Он решил взять «Гиннесс» и немного поиграть в карманника. Приблизившись к барной стойке, увидел троих мужчин, стоявших с виски и пивом. Один из них, рыжий толстяк, выложил на стойку мобильник, блокнот и ключ-карточку от номера в отеле.

Подивившись беспечности столь солидного на вид человека, мужчина наклонился, словно желая посмотреть, какого сорта у того пиво, незаметно накрыл ладонью пластиковый ключ-карточку и мигом опустил его в карман пальто. Потом выпрямился и как ни в чем не бывало зашагал к лифту. Чтобы подняться к номерам из бара, ему не пришлось лишний раз пересекать холл.

Лицо человека в кресле возле лестницы, ведущей наверх, показалось ему знакомым. Мужчина в очках вошел в лифт, вставил ключ-карточку в щель замка и нажал кнопку. Мысль пришла в голову, как только лифт тронулся с места.

Он разволновался.

Раньше с ним такого не бывало. До определенного момента он думал лишь о предстоящем деле, эйфория приходила позже. Но сейчас он собирался отомстить, а значит, перед ним стояла более важная, чем обычно, задача. И это мешало мужчине сосредоточиться.

Убить двух зайцев одним выстрелом.

Вдобавок ко всему он стал вором, и это тоже нервировало.

Люди бывают на удивление доверчивы и неосторожны. Иногда достаточно решительно постучать в дверь, чтобы хозяйка открыла и выглянула в коридор. Женщина не успела даже испугаться – гость изо всех сил хлопнул дверью, так что она отлетела к стене. Потом мужчина вошел и закрыл номер изнутри, а когда хозяйка попыталась дернуться, ударил ее кулаком в живот, в солнечное сплетение, как его научили в детстве в уличных драках. Женщина упала на колени, жадно глотая ртом воздух, а он отвел назад ее ладони и надел наручники. Потом приподнял ее, потащил в комнату и бросил на кровать. Она все еще задыхалась, когда он вернулся к двери за сумкой. Он достал шарик, похожий на теннисный мячик, и сунул его женщине в рот, для чего пришлось запустить ей в ноздри пальцы и, раздвинув челюсти, пальцами другой руки прижать язык книзу. Потом заклеил ей рот, обведя скотчем скулы и сомкнув концы ленты на затылке.

Пока женщина лежала на кровати, тяжело дыша, мужчина прошел в прихожую, снял пальто и аккуратно повесил его на вешалку.

Комната оказалась просторной, с письменным столом, кроватью и мягкими креслами. Дождь хлестал по оконным стеклам. На ночном столике стояла наполовину пустая бутылка коньяка и выпитая «Грёнстедтс монополе». Устроила себе праздник. У нее хватило на это наглости, после того как она вышвырнула его вон. Что ж, теперь его очередь праздновать.

Не снимая перчаток, он потер руки, словно что-то смахивая, и оглянулся на женщину на кровати. Ее грудь в декольте белой блузки тяжело поднималась и опускалась, голубая юбка в белый цветочек высоко задралась. Он поправил юбку. Всему свое время, никогда не стоит опережать события.

– Нужно пристегивать цепочку, когда собираешься открыть дверь, – подсказал он.

Хотя и это вряд ли бы ей помогло. Дверь открывается вовнутрь; бросившись на нее всем телом, он, конечно, сорвал бы цепочку.

Такое он проделывал неоднократно.


Поначалу она ничего не поняла.

Удар в живот не причинил особенной боли, но словно выбил из нее весь воздух, который она теперь безуспешно пыталась набрать заклеенным ртом. Парик, усы и очки полностью изменили его облик, но, как только мужчина заговорил, она узнала голос.

Женщина повела себя на удивление спокойно.

Ее юбка снова поползла вверх, и он опять поправил ее.

Она спрашивала себя «за что?» и была уверена, что он ее изнасилует.

Она старалась сохранить ясный рассудок и пришла к выводу, что лучше всего лежать тихо, чтобы не раздражать мужчину.

Говорить она не могла.

После она крутилась на постели, переворачивалась с боку на бок, но когда попыталась встать, он сразу дал ей понять, кто в доме хозяин.

Будь у нее возможность сказать хоть слово, она, вероятно, попробовала бы с ним торговаться, предложила бы что-нибудь. Но у нее во рту крепко сидел шар.

Женщина не понимала, что происходит.

Переписка по электронной почте показалась ей многообещающей, разве что фото, которое он ей выслал, было либо очень старое, либо вообще принадлежало другому человеку. Но даже не внешность оттолкнула ее при встрече. Они сидели в кафе «Бругюллен», через улицу наискосок от отеля. Она надеялась почувствовать к визави некое сексуальное влечение, – в конце концов, именно в этом и состояла цель их переписки, – но в первый же момент поняла: этого не случится. И чем дольше они сидели за большим столом у окна, тем реже она отводила взгляд от окна, за которым шел дождь и проносились трамваи одиннадцатого маршрута. Вагончики направлялись либо в сторону Бергшё, либо в противоположную – к Сальтхольмену. Возле кафе они заворачивали за угол, и ей казалось, что даже трамваи объезжают стороной это место.

В конце концов она решила сказать правду: она сожалеет, но все это зря. Вероятно, она струсила. Испугалась. Она, а не он. Но и ему стало не по себе. Не то чтобы страшно, но как-то гадко.


– Ничего личного, – вздохнула она, вынула из сумочки маленький конвертик с ключом-карточкой и допила остатки чая.

Он успел заметить номер.

– Ничего личного? – переспросил он. – А что тогда, сверхличное?

Ему показалось, что они на редкость хорошо подходят друг другу.

Ложь.

Но женщина ему понравилась.

Сорок с лишним – она писала об этом, – но сохранилась отлично.

Теперь он ругал себя за то, что плохо подготовился. Следовало бы, по крайней мере, захватить розгу.

Она заслужила хорошую порку.

С розгами нелегко управляться, но он так часто имел с ними дело, что стал настоящим асом. Он, как никто, умел разрисовывать задницы.

Об этом лучше спросить ту польку, но она мертва. Можно не сомневаться, она простояла в поезде до самого Копенгагена после их первой встречи.

Он включил телевизор. На полную громкость.

Комната казалась хорошо изолированной, к тому же с шариком во рту женщина могла только мычать. Само наказание, конечно, никогда не проходило беззвучно, но, с другой стороны, здесь, как говорили, часто останавливались рок-группы. Можно представить, что приходилось слышать бедным постояльцам!

Мужчина снял пиджак и повесил его на крючок рядом с пальто. Потом открыл сумку и достал массажную щетку для волос. Большую, овальную и относительно новую – он пользовался ею только раз.

Он подошел к кровати.


Женщина следила за каждым его движением. Она не сомневалась, что ее изнасилуют. Но когда он приблизился с массажной щеткой, на ее лице отразился ужас. Она попыталась лягнуть мужчину, но он одной рукой обхватил ее за талию, толкнул головой вперед и поставил раком – совсем как на картинках, которые так ее возбуждали.

В этот момент она испугалась по-настоящему.

Наручники не позволяли ей опереться о кровать руками. Когда же мужчина положил на ее голени свою правую ногу, она совсем затихла.

– Ты хотела порку, – напомнил он, наклонившись к ее уху. Его голос звучал приглушенно, словно рот был набит картофельным пюре. – Сейчас ты ее получишь.

Она почувствовала, как он задирает ее юбку, которую до этого несколько раз одергивал. Теперь он сидел прямо и гладил ей бедра и ягодицы. Казалось, он делает это в перчатках.

Мужчина не спешил. Внимательно разглядывал ее чулочный пояс, как будто тот был произведением искусства. Трогал полоску кожи между краем чулка и шелковыми трусами. Потом вдруг просунул пальцы под нежную, скользящую ткань и резко потянул вниз, обнажив белые ягодицы.

Звуки ударов эхом отдавались от стен, но тонули в липкой, как сахарная патока, мелодии шлягера шестидесятых. Лилль-Бабс подходила для целей мужчины, как никто другой. Впрочем, он ее не слушал, не в силах оторвать глаз от подрагивающей плоти, которая с каждым ударом наливалась кровью.

Женщина сомкнула челюсти вокруг шара во рту. Лежала тихо, не показывая, что ей больно. Хотя до сих пор не представляла себе, что возможна такая боль.

Познакомившись с мужчиной в Интернете, она, вероятно, рассчитывала на ролевые игры, развлечения, о каких читала в газетах и на соответствующих сайтах в Сети. Но с первого взгляда на мужчину ей стало ясно, как он от всего этого далек. Он сыпал удары. Ритмично, безжалостно. Кожа горела. Женщина извивалась, пыталась вырваться, лягалась. Потом ей почудилось его бормотание. Она пыталась кричать.

Наконец он взял ее за локоть и поставил на колени.

– Теперь ты все поняла? – услышала она над ухом.

Она кивнула. Простыня у ее лица была мокрой от слез.


Он поднялся. Расстегнул ремень и затянул вокруг ее шеи. Крепче. Еще крепче.

Женщина сдавленно застонала. «Гортанные звуки», – вспомнил он.

Она извивалась, как ящерица. Глаза будто вываливались из орбит. Потом затряслась и стихла.

Но мужчина не ослабил ремень, затянул его еще крепче и медленно сосчитал до тридцати.

И только потом снова вдел ремень в брюки.

Он снял с женщины наручники и перевернул ее на спину.

Вынул изо рта шарик.

На полу валялись ее трусики. Он поднял их и надел на женщину.

Затем снял с вешалки пиджак и убрал в сумку массажную щетку, наручники и мяч.

Задумался на несколько секунд, после чего достал из кармана маленький пластиковый пакетик. Таблетки – снотворное и средства от морской болезни – он всегда брал с собой, как и инструменты для экзекуции. Для него не составляло проблемы раздобыть их в любом количестве. Когда-то мать накачивала его подобными пилюлями, а сама уезжала в Копенгаген.

Он снова оглянулся на женщину.

Приковывать ее к кровати не имело смысла.

Мужчина взял пластиковый ключ-карточку и пошел к двери.

В лифте он нажал нижнюю кнопку.

Ему повезло: толстяк до сих пор сидел в баре.

Один, что удивительно. Все знали, как любит он женское общество и никому еще не ответил отказом, хотя дома жена и дети.

Сколько их? Двое? Трое? Четверо?

У стойки толчея, но возле толстяка одно место свободно. Как будто публика боится ему помешать.

Мужчина в очках нагнулся к стойке спиной к залу и протянул толстяку руку:

– Я не нарушу вашего уединения. Всего лишь хочу поздороваться.

– Я вас знаю? – Толстяк поднял удивленные глаза и ответил на рукопожатие.

Он вперил в незнакомца мутные глаза. Возможно, пилюли лишние. Хотя ничего нельзя знать наверняка.

– Я ваш поклонник, – продолжал мужчина в очках, – полностью одобряю вашу политику. Думаю, вы тот, кому суждено привести наше общество к справедливости. Могу я угостить вас пивом?

– Нет, от пива толстеют, мне бы чего-нибудь… Душа, знаете ли, хочет праздника.

Последнее слово прозвучало как «пражника».

Он заказал для толстяка виски. В баре было полно людей, но официант сразу поставил на стол бокал. Мужчина заплатил и незаметно высыпал туда несколько овальных желтых таблеток.

– А вы сами? – участливо поинтересовался толстяк.

– Я за рулем. И вообще, мне пора.

– Бросьте! – Толстяк махнул рукой.

– Как это вы здесь задержались? – спросил мужчина в очках, заглядывая толстяку в лицо.

– Пушшш… – прошипел тот сквозь зубы.

– Пуш?

– Все ушли на Пуш, там самые красивые девчонки. Но я вчера там был, и я ненавижу Пуш.

– Но что это?

– То же, что и Стюреплан, только в Гётеборге. Так утомительно… И музыка тоскливая.

Как и большинство его коллег, толстяк предпочитал Брюса Спрингстина, он говорил об этом во всех интервью. На фотографиях в газетах толстяк выглядел молодо, даже, выражаясь языком подростков, «хиппово». Но сейчас, помятый и пьяный в стельку, снова тянул на свой возраст.

– А я вот никогда там не бывал. Как, вы говорите?

– Пуш-ш-ш… – снова прошипел толстяк; изо рта его воняло.

– Впервые слышу, но мне почему-то кажется, у них в репертуаре нет Брюса Спрингстина, если там вообще есть дискотека.

– Дискотека… – Толстяк рассмеялся. – Откуда ты взялся, черт тебя подери? Дискотеки давно ушли в историю, теперь только клубы… Клубы и шлюхи – заносчивые, тощие суки… которые любят лишь свои мобильники и клацают ими… чик-чок, пока ты их трахаешь… – Он тряхнул головой и попробовал поднять бокал с виски. – Раньше еще был «Пенни Лейн», но сегодня по улицам не проехать… Да и зачем, если там сутками напролет крутят чемпионат по футболу?

Толстяк поднес ко рту бокал и сделал глоток виски. Он собирался еще что-то сказать, но голова упала на грудь, где на заляпанном красном галстуке красовался значок партии.

– Вам помочь подняться в номер? – с готовностью поинтересовался мужчина в очках.

– Ничего не понимаю… – бормотал толстяк, – как я мог так напиться?

– Я помогу вам.

– Я живу в… «Авилоне»… – бормотал толстяк, – но это ведь не «Авилон»?

– Я найду.

Мужчина взял толстяка под руки и повел его из паба к лифту, нажал кнопку и вышел на том же этаже, откуда только что спустился.

– Но это не похоже на «Авилон», – недоуменно озирался толстяк.

Женщина все еще лежала на кровати, уставившись в пустоту.

Мужчина усадил толстяка в кресло. Тот тут же откинулся, уронил голову на спинку. Потом снял с него ботинки и брюки с кальсонами, последние оказались ярко-желтого цвета, с рисунком из голубых лосей, и это его удивило.

Уложив толстяка рядом с женщиной, он решил дополнить картину пятном спермы на простыне. Взял пенис толстяка в руку, однако тот быстро обмяк. Тогда он развернул толстяка лицом к женщине и положил его правую руку на ее грудь.

Теперь пришло время заняться ее вещами.

Он нашел в сумочке идентификационную карточку, кредитку, мобильный и кучу разной чепухи, какую всегда таскают с собой женщины: тампоны, старые квитанции, упаковку влажных салфеток, брелок с ключами, таблетки от головной боли, шпильки, заколки, зеркальце, помаду и горсть монет разных стран, а также спичечный коробок, жевательную резинку, два паспорта – новый и просроченный, – семь авторучек, сувенирный флакон из-под духов и фотографию молодой девушки, должно быть ее дочери. Они похожи как две капли воды – он поднял взгляд на женщину. Может, стоит отыскать эту девчонку и всыпать ей розог, которых в свое время недополучила ее мать.

Он хмыкнул.

Жизнь бывает полна возможностей, но не всегда.

Он поднял на кровать ее дорожную сумку. Отыскал в ворохе тряпок флешку и снова задернул молнию. Потом упаковал ее ноутбук в чехол, подобрал с пола все вещи, включая мобильник, ботинки, брюки и кальсоны мужчины, положил все в свою большую сумку и застегнул молнию.

Возле кровати валялась на боку большая сумка-тележка на колесиках. Он знал, что в ней, – женщина об этом писала.

Мужчина снял с вешалки пальто, приоткрыл дверь и выглянул в коридор. Никого. Он переступил порог, повесил на ручку двери табличку «Просьба не беспокоить» и, щелкнув замком, несколько раз толкнул створку вовнутрь.


Только в машине, выехав из города в южном направлении, мужчина позволил себе расслабиться. Но в ушах еще долго отдавались звуки ударов, а перед глазами мелькали красные полосы. Теперь он мечтал о сигарете и бокале виски.

Мобильники – свой и ее – он уже давно выключил, а сим-карты выбросил в Фюллеон[20]. Дома он первым делом сожжет одежду мужчины и свою, а также ее сумочку со всем содержимым. Шарик следует продезинфицировать, хотя правильнее будет сжечь и его. Достать новый несложно, их полно в секс-шопах. Стоят около нескольких сот, но, если заказывать по Интернету, выйдет дешевле. Теперь наручники. Он где-то читал, что, как их ни чисти, на них остаются кусочки кожи. Поэтому ночью он выбросит их в мусорный бак возле АЗС к югу от Хальмстада.

Он представил себе лицо глупого журналиста, которому ни за что не докопаться до правды, и широко улыбнулся.

Сжечь все, от всего освободиться.

Кроме массажной щетки.

Он долго размышлял и пришел к выводу, что ни одному криминалисту не придет в голову, что она связана с исполосованной кожей женщины.

Он покупал ее через Сеть и заплатил больше, чем за мячик или наручники.

Обыкновенная массажная щетка.

Глава 11

Гётеборг, февраль

Очнувшись, Йеспер Грёнберг не понял, где находится.

Или нет.

Разумеется, он узнал место, скорее, забыл, кто он.

В глаза бил нестерпимо яркий белый свет, мозги плавились.

Он словно оказался в другом мире, который, вероятно, и был тем, что называют преисподней.

Да, он горел в аду.

Он попробовал повернуться, и у него получилось.

Тут Йеспер Грёнберг понял, что рядом кто-то лежит.

Женщина?

Она не двигалась.

Должно быть, он и сам был таким минуту назад.

Он пошевелил рукой, которая лежала на талии женщины, и ощупал свое тело.

Как странно! На нем нет ни кальсон, ни брюк.

И еще он лежал мокрый. Не может быть! Неужели обмочился?

Обмочился! Как неопытный подросток!

Йеспер Грёнберг толкнул женщину.

Но она не двигалась.

Несмотря на неприятность, которая случилась с ним в постели, Йесперу снова хотелось в туалет.

Но, черт возьми, где он сейчас? В отеле?

Похоже на то.

Однако номер не его.

Тогда как он сюда попал?

Он снова лег на спину, потом на правый бок и лишь после этого попробовал сесть. Перед глазами Йеспера все поплыло. Он встал, рывком преодолел пару метров, отделявших комнату от ванной, и упал на колени перед унитазом. Его рвало, а по ноге стекала струйка мочи.

Последний раз он напивался так, будучи студентом. Тогда он учился в США. Хотя какая там учеба! Два года сплошного праздника, непрекращающейся пьянки.

Он спустил воду, вытащил из держателя полотенце и промокнул пол.

Йеспер никогда не терял головы.

Никогда не был таким пьяным и не преувеличивал своих возможностей.

И вот теперь он сидел на полу в ванной и разглядывал свой пенис.

Он всегда им гордился и охотно демонстрировал всем желающим.

Неужели он совокуплялся и с той, что лежит на постели?

Он ничего не помнил.

Оставалось надеяться, что и на этот раз у него все получилось.

Йеспер медленно поднялся и, держась рукой за стену, поковылял в комнату.

Она лежала в том же положении.

Вероятно, вымоталась. Он не слезал с нее всю ночь.

Тогда почему она одета?

И где его брюки?

Если бы их удалось найти, Йеспер выскользнул бы из номера, пока она не проснулась.

Но ни штанов, ни кальсон нигде не наблюдалось.

Он обнаружил только большую дорожную сумку и еще одну, на колесиках. Должно быть, ее. Йеспер подергал молнию – не мог же он выйти в коридор голым! – но пальцы не слушались.

Оставалось завернуться в полотенце, но и в таком виде он не решался показаться на люди.

Только не Йеспер Грёнберг.

К тому времени он уже вспомнил свое имя.

Он уселся за стол и заметил глянцевый буклет.

Отель «Элит Плаца» в Гётеборге.

Как он, черт возьми, здесь оказался?

Гётеборг. Дебаты! В концертном зале, о равенстве полов.

Но ведь Йеспер поселился в «Авилоне», он современнее, даже с бассейном на крыше.

Что же делать? Позвонить на ресепшен?

Йеспер представил себе разговор.

«Алло, я Йеспер Грёнберг… да, тот самый Йеспер Грёнберг, я не живу в вашем отеле, просто каким-то образом здесь оказался. Я в номере…» А правда, в каком?

«Ах да, мне нужна обувь и штаны…»

А где, собственно, его брюки? Они, в конце концов, имеют полное право спросить и об этом.

Слишком много вопросов, на которые ему нечего ответить.

Нет, плохая идея.

Йеспер приоткрыл дверь, осторожно выглянул наружу.

Слева по коридору горничная азиатской наружности брызгала из флакона перед поломоечной машиной. Что делать Йесперу?

Хотя, с другой стороны, разве не здесь останавливались «Роллинг стоунз» и другие рок-звезды? Персонал, должно быть, привык ко всему.

Йеспер осторожно прикрыл дверь и вернулся в номер.

Разумней будет разбудить женщину и послать ее в «Авилон» за одеждой. Но для начала – обвязать полотенце вокруг бедер.

Смешно, конечно. Всю ночь развлекался с женщиной, а теперь стесняется предстать перед ней в чем мать родила. В ванной, надо надеяться, осталось чистое полотенце.

Через пару минут Йеспер вернулся в комнату и присел на край кровати.

– Эй, ты… – Он осторожно тронул женщину за плечо. – Просыпайся, как тебя там…

Приглядевшись к ней, Йеспер удивился. До сих пор он предпочитал молоденьких, максимум двадцатилетних. А этой… верные сорок… интересно…

Но где он ее встретил и как они сюда попали?

Почему она так странно смотрит?

Только сейчас Йеспер заметил, что глаза женщины открыты.

Если она не спит, почему не подает признаков жизни?

Он осторожно погладил ее щеку.

Кожа была холодной как лед, а взгляд – пустым.

Она мертва.

Йеспер сам удивился, с каким хладнокровием констатировал сей факт.

И вздрогнул, словно его разбудило это слово.

Мертва.

Значит, он, Йеспер Грёнберг, сидит на кровати в отеле, а рядом с ним – мертвая женщина.

И не то чтобы он представил себе заголовки газет, нет, но в эту минуту, растянувшуюся в его представлении на час или больше, он с ясностью осознал суть ситуации. И это понимание, которое невозможно выразить словами, постепенно переполняло его, растекалось по телу волной парализующего холода, а потом вырвалось наружу нечеловеческим криком.

Йеспер вскочил с кровати, будто покойница была заразной, и отлетел к дальней стенке. Там взобрался на диван, сел, обхватил руками колени и вдруг зарыдал, вздрагивая всем телом, словно выталкивал слезы изнутри тяжелыми толчками.

Черт! Черт! Черт! Как же так вышло?

Он ничего не помнил. Или – очень смутно… Кто-то собирался на Пуш, а он так устал от всего… Стюреплан в Гётеборге, все крутые, расслабленные… Девки, которые ложились под него только потому, что он Йеспер Грёнберг… хотя, с другой стороны, многие не знают, кто он таков, и таких с каждым днем все больше. В Швеции разгул невежества – вот что бывает, когда образование вычеркивают из списка национальных приоритетов. Но с другой стороны, разве сам он не искал, где перепихнуться на скорую руку? И все-таки как он здесь оказался?

Он сидел в пабе.

Думай, Йеспер, думай.

Паб. Кружка пива. Виски.

Мысль зашла в тупик.

Чертовы буржуазные ублюдки! Если бы его шеф до сих пор стоял у власти, у Йеспера были бы те, кого по-английски называют «minders», – личная охрана, которая бы опекала его, следила за тем, чтобы он не пил с кем попало и не терял контроля над собой, которая провожала бы его в постель и вообще…

С такой поддержкой ему все было бы нипочем.

И кому теперь звонить? Партийному боссу?

О нет, только не ему.

Он против прогулок на Стюреплан, за то и избран партийным боссом. Он категорически не одобряет всего, что так нравится Йесперу Грёнбергу, – кабаков, вечеринок со звездами, клубов, барбекю…

Йеспера Грёнберга, как и его коллег из окружения старого партийного лидера, нередко встречали в заведениях, закрытых для представителей рабочего класса старой закалки. Но новый босс родился и вырос в Бергслагане, старом рабочем квартале, – крупный и с ручищами, похожими на медвежьи лапы. Такого, пожалуй, остановят у входа на террасу ресторана «Стюрехоф» на Стюреплан.

Оставался прежний шеф. Да, они обеими руками обнимали друг друга в рекламных роликах и на баннерах. Но стоило погаснуть софитам – и дружба кончалась.

Как, собственно, зовут парня, которого приставили к Йесперу? Юхан? Ниссе?

Пеппе? Черт! Что толку вспоминать, если у Йеспера нет даже его номера. Не лучше ли сразу позвонить в СЭПО и сообщить, что он, Йеспер Грёнберг, сидит без штанов в гостиничном номере рядом с трупом.

Домой… Он должен позвонить домой.

Но Лена наверняка с детьми в каком-нибудь кружке или студии. Хоккей, поло, лошади – что ей может еще взбрести на ум в субботу утром?

Будучи министром по вопросам гендерного равенства, Йеспер много говорил о том, что мужчинам необходимо брать на себя львиную долю ответственности за воспитание детей. На экране и газетных полосах он часто мелькал с Леной, Нике, Нильсом и Дженнифер. Нильса они назвали в честь Нильса Лофгрена, гитариста, игравшего с Брюсом Спрингстином. Дженнифер – в честь героини сериала «Друзья», который нравился Лене. А Нике – это просто Нике.

Он должен позвонить Лене. И вовсе не обязательно рассказывать, где потерял кальсоны и брюки. Или живописать мертвую женщину, которая так и смотрит в душу остекленевшими глазами. Ему не вынести этого взгляда. Собственно, нужно всего лишь закрыть ей глаза… Как это делается?

Йеспер не знал.

Он не раз видел подобные сцены в фильмах, там все было просто.

Но сейчас он не представлял, как можно ее коснуться.

Йеспер полез в карман пиджака за телефоном… Черт! Что происходит? Мобильник всегда лежал в левом внутреннем кармане!

Его нужно немедленно найти. Йеспер поковылял к кровати, нагнулся, осторожно ощупал постель рядом с мертвой женщиной. Мобильника не было. Йеспер нахмурил лоб, лихорадочно вспоминая номер Лены. Нике они тоже купили телефон, а вот Дженнифер и Нильс пока обходились без аппаратов. Хотя постоянно клянчили.

Чертовы буржуазные ублюдки!

Чертовы мобильники!

Йеспер не помнил никаких номеров.

Он оглядел комнату на предмет телефонного справочника, порылся в шкафу. Ничего подобного. Только Библия. Черт, кто сегодня ее читает? А кто пользуется телефонными справочниками?

И долго она еще будет смотреть?

Йеспер взял полотенце, которым подтирал мочу в ванной, и положил покойнице на лицо. Теперь он хотя бы не встретится с ней взглядом. Где же раздобыть чертов справочник? В памяти всплывали разные номера, но все – стокгольмские. А ведь Йеспер в Гётеборге. И если бы не партийные дела, он ни за что не уехал бы из столицы. Зачем? Поднимать глубинку? Ради сближения с национальными корнями?

Конечно, и Гётеборг большой город. Но, как говорят, путешествие из Стокгольма в Гётеборг равносильно перемещению во времени по меньшей мере на три года назад.

По меньшей мере.

Конечно, есть служба 118, но что в ней толку? Номер Йеспера засекречен, он не значится в справочниках… А если попробовать?

В этот момент его голову словно пронзили раскаленным железным прутом. Неужели здесь нет таблеток? Он выдвинул ящик в столе, порылся в коробках из-под обуви. Дамы обычно носят такое в сумочках. Где ее сумочка? Йеспер огляделся, но ничего подобного не увидел.

Тогда он снова уселся на край кровати, сжал руками виски и уставился на покойницу.

Неужели это он ее убил?

Йеспер не знал ответа.

Как она вообще умерла?

Он не видел никаких признаков насильственной смерти, кроме легкого покраснения вокруг шеи и содранной на запястьях кожи.

Что же он с ней сделал?

Внезапно Йеспер почувствовал, что его член встал.

С сексуальным возбуждением это не имело ничего общего.

Йеспер читал, что так бывает. Например, у солдат накануне битвы или у людей, неожиданно оказавшихся в кризисной ситуации. Мозг не успевает понять, что происходит, и подает неправильные команды.

Давно он не бывал таким твердым.

Таким большим.

Как толстая пульсирующая ветка.

Йесперу стало стыдно. Он подошел к столу, путаясь в обернутом вокруг бедер полотенце, снял трубку и набрал номер ресепшена.

Через несколько минут Йеспер снова сидел на диване с поджатыми ногами, а в номере появилась сотрудница отеля в сопровождении двух молодых полицейских – Юханны Мортенссон и Микаэля Юханссона. Юханна внимательно оглядела его – мужчину за сорок, довольно высокого и подтянутого для своих лет, темноволосого, но с сединой на висках и двумя шрамами возле уха, которые так нравились женщинам, – и тут же вызвала подкрепление.

Глава 12

Стокгольм, февраль

Говорят, человек думает о сексе каждые пятнадцать минут.

Или это касается только мужчин?

Но почему именно четверть часа? Я думаю о сексе так часто, как только могу.

Или я что-то неправильно понимаю?

Я не специально, просто… достаточно посмотреть вокруг.

Я сидел перед огромным окном на ротонде ресторана «Рич». Отсюда великолепный обзор – настоящий парад мужчин, детей, женщин.

Снег еще лежал на асфальте, лишь с краю тротуаров обозначилась черная полоса. Температура чуть выше нуля, но на солнечной стороне не холодно, и на улицах довольно много людей. Одни спешат по делам, другие просто прогуливаются.

Я всегда любил наблюдать за прохожими.

Развлекался тем, что отгадывал, кто из них кто, чем занимается или кем себя воображает.

Однажды я спросил свою подругу-лесбиянку, как она узнает себе подобных в толпе.

– Трудно сказать, – задумалась она. – Обычно люди отвечают на мой взгляд. Иногда сексуальная ориентация видна сразу, например у некоторых футбольных звезд. С виду гомосексуалист может быть кем-то вроде Зеба Макахана[21] – это не имеет значения. Встречаются и мужеподобные женщины – вполне традиционалки. Это сложно определить по фотографии или на экране, но стоит взглянуть в глаза – и мне все становится ясно.

Тогда я спросил, приходилось ли ей ошибаться.

Она задумалась и ответила далеко не сразу:

– Нет, никогда.

Со мной же подобное случалось и раньше, правда не с таким катастрофическим исходом, как в Мальмё. «Надо потренироваться», – решил я и заказал еще одну чашку кофе. Потом сказал себе, что должен проверить собственные догадки как можно на большем количестве мужчин, женщин, мышей и т. п., думающих или нет о сексе каждые четверть часа. Должна же быть какая-нибудь теория? Тут я вспомнил, что на свете существует «Гугл», и полез за мобильником. Однако не успел войти в Интернет, как телефон зазвонил, высветив номер Карла-Эрика Юханссона.

– Чем занимаешься? – спросил он после обмена приветствиями.

– Сижу в «Риче» и размышляю о смысле жизни, – сообщил я.

Я не хотел упоминать о сексе, он сам должен был догадаться, о чем речь. В конце концов, нет никаких оснований предполагать, что он думает об этом реже меня.

– Отлично! – Карл-Эрик, похоже, все понял. – Тогда мне будет проще перейти к делу. Я… то есть мы, редакция, решили попросить тебя помочь нам кое в чем.

– В чем же?

– Видишь ли… история повторилась.

– Какая? – удивился я.

– С Томми Санделлем.

– Прости, но я…

– Правда, на этот раз все гораздо деликатнее.

– Деликатнее?

– Да, теперь это случилось с Йеспером Грёнбергом.

– С тем самым Грёнбергом? – переспросил я, так и не поняв, что же стряслось.

– Полиция Гётеборга обнаружила его сегодня утром в гостиничном номере рядом с мертвой женщиной.

Я лихорадочно пытался осмыслить услышанное. Итак, Йеспер Грёнберг – первое лицо Рабочей партии, бывший министр по вопросам гендерного равенства, одно время рассматривался как кандидат на пост премьер-министра.

– Прости, никак не могу взять в толк…

– Не кажется ли тебе, что это слишком похоже на случай с Томми Санделлем?

– Да… но… не знаю… – растерялся я. – Это он ее убил?

– Неизвестно, – ответил Карл-Эрик. – Полиция застала его в невменяемом состоянии, так что сказал он им не много. Кроме того, на нем не было ни брюк, ни кальсон, ни ботинок. Неплохо, правда? По-моему, завтра наша газета снова будет продаваться.

– И чего вы от меня хотите?

– Ты же проследил для нас всю историю Томми Санделля, а теперь главный редактор хочет, чтобы ты сделал то же самое…

– Но ведь есть огромная разница, неужели не видишь?

– Какая? – удивился он.

– Это я нашел Санделля, – объяснил я. – Но в новой истории я знаю не больше тебя. И вынужден расспрашивать тебя обо всем с самого начала.

– Само собой, но ведь у тебя хороший контакт с той женщиной из полиции. Она твой источник информации.

– Мои источники тебя не касаются, – перебил я.

– То есть?

– Я пошутил. Ты, вероятно, имеешь в виду Эву Монссон. Я действительно разговаривал с ней несколько раз. Но все равно не понимаю, чем она может помочь. Она в Мальмё, а это, ты говоришь, случилось в Гётеборге?

– Да, но поскольку сценарии похожи, полиция Гётеборга должна работать в контакте с коллегами из Мальмё, разве не так?

– Не факт, – рассудил я. – Однако и у вас на этот случай должно быть контактное лицо в полиции Гётеборга?

– Так и есть, – подтвердил Карл-Эрик. – С нами работает инспектор криминальной полиции Бенни Йоранссон. Он ведет это дело, по крайней мере пока. Но ведь ты понимаешь: когда замешаны такие шишки, возникает много помех.

Три женщины с колясками за соседним столиком расплатились и поднялись, собираясь уйти. Одна, блондинка, склонилась над коляской, потом выпрямилась, пригладила юбку и поправила упавшую на лоб прядь волос.

– Ты еще здесь? – раздался голос Карла-Эрика.

– Да, ты что-то сказал?

– Прозондируй дело по своим каналам. Кроме обычных репортеров из отдела криминальной хроники, шеф послал в Гётеборг Тима… Ты его знаешь.

– Щенка? – улыбнулся я. – Да, это будет хороший материал.

– Иронизируешь?

– Ирония нынче не в моде. – Я следил за женщиной с коляской, пока она не скрылась в толпе. Мне понравилось ее черное пальто, элегантно зауженное в талии. – Кроме того, сейчас меня больше интересует другое.

– Ты занят, я правильно понял?

– Именно.

– Но речь идет всего лишь об одном телефонном звонке.

Он всегда так говорил.

– Вы установили личность женщины? – спросил я. – Та, в Мальмё, была проституткой.

– Полиция не разглашает ее имени из уважения к родственникам. Но она жила в этом отеле, в то время как Грёнберг остановился в другом…

– О’кей, – перебил я. – Я позвоню, а там посмотрим.


За одним звонком Карла-Эрика, как всегда, последовал еще один, потом еще… Но самое интересное, что и они ничего не дали. Мне мог помочь только один человек, но он молчал. В полиции Мальмё ответили, что Эвы Монссон не будет на работе до понедельника. Наконец она передала по голосовой почте, что в сложившейся ситуации мне следует действовать по обычному сценарию: начитывать сообщения на автоответчик и посылать эсэмэски.

В течение нескольких часов я звонил ей двадцать семь раз, передал три сообщения на голосовую почту и послал четыре эсэмэски.

После обратился к Интернету. На сайте hitta.se я отыскал Эву Монссон, которая жила на Амиральсгатан в Мальмё. Я понятия не имел, какое отношение она имеет к моей знакомой. На сайте был городской номер с кодом 004 – и никакого мобильного. Я подумал, что это ее домашний телефон, и позвонил. Безуспешно, там не оказалось даже автоответчика.

Я вдруг сообразил, что не знаком ни с кем из ее коллег.

Как ни напрягался, не мог даже вспомнить фамилии той женщины из полиции, которая разговаривала со мной в номере, где я нашел Томми Санделля. Зачем это мне было нужно – отдельный вопрос.

Когда я позвонил в участок в третий раз, женский голос сообщил, что Эву Монссон срочно вызвали на выходные в Гётеборг.

Потом снова объявился Карл-Эрик. Спросил, нет ли у меня действующего номера Томми Санделля или не знаю ли я, где сейчас Томми.

– Ни малейшего понятия, – ответил я. – Насколько мне известно, у него контракт на новый диск.

– С кем? У тебя есть телефоны? – оживился Карл-Эрик.

– Я не знаю даже, что это за компания.

– А через Сеть найти не пробовал?

– Нет.

– История уже просочилась в СМИ, но везде пишут только об «известном политике». В завтрашнем номере мы обнародуем имя. Все только начинается.

– Желаю удачи.

За последние несколько лет журналисты только и делали, что лизали задницу Йесперу Грёнбергу. Лично я не встречал о нем других материалов. Хотя он открыто появлялся в кабаках, стремясь, по-видимому, больше сблизиться с электоратом. Однако ни сам способ, ни выбранная Грёнбергом для сближения часть электората до сих пор никого не смущали.

Но что делает Эва Монссон в Гётеборге?

До сих пор я не решался себе признаться, но очевидно, что тот, кто слал мне письма, имел отношение к делу Томми Санделля.

В последнем письме он упомянул мою знакомую из полиции Мальмё. Новое убийство произошло в Гётеборге, куда и вызвали на выходные Эву Монссон.

Я не верю в случайности.

Вот почему с первого взгляда распознаю мошенников. Некоторые называют меня циником, но я всего лишь реалист.

Я снова позвонил Эве Монссон и опять услышал автоответчик.

Домой возвращался пешком, чтобы глотнуть свежего воздуха и очистить голову от ненужных мыслей.

И перед тем как лечь, долго стоял у окна, глядя в безоблачное ночное небо.

Луна стояла полная и белая. Не могу сказать, что ее вид наполнил мою душу радостью или покоем, но на этот раз она хотя бы не выглядела такой угрожающей, как в Мальмё.

Глава 13

Стокгольм, февраль

Я сидел в кафе «Иль» на Бергсгатан в Стокгольме.

Это тесное, но уютное заведение с баром при входе и двумя внутренними залами располагается неподалеку от полицейского участка и мэрии на Кунгсхольмене. Поэтому в нем всегда много полицейских, адвокатов и тех, кто направляется в зал суда или только что оттуда вышел. Я имел обыкновение подолгу сидеть там с тех пор, как оставил газету. Обстановка в залах была самая что ни на есть рабочая. Правда, иногда бывало трудно сосредоточиться, особенно когда за соседним столиком адвокат консультировал клиента. Поп-звезды и музыканты, бывшие боксеры и рекламные агенты, дизайнеры и инженеры, актеры и туристы из Сконе, фотографы, журналисты, футболисты, собаководы и мамы с маленькими детьми – кто только не зависал в кафе «Иль».

Сегодня, в воскресенье, здесь было спокойнее, чем в будние дни. Похоже, в последние годы бизнесмены шведской столицы переняли распорядок дня у нью-йоркских или лондонских коллег. В выходные они спят до полудня, а потом, выбравшись из постели, в тренировочных брюках являются на завтрак, во время которого допускаются разговоры только о ценах на квартиры и детские коляски, да еще о том, кто с кем сошелся или наоборот, – и ни слова о делах.

Сам я сидел с кофе латте, бутербродом с твердым сыром и пачкой газет. Как и следовало ожидать, новость об убийстве в Гётеборге оказалась на первых полосах.

Только имени Йеспера Грёнберга нигде не упоминалось.

На этом отыгрались вечерние газеты, не пожалевшие красок для живописания злоключений некогда успешного и популярного политика. Одна поместила материал о Грёнберге на первую полосу, другая отвела ему колонку слева, с большим снимком мертвой женщины – ракурс сзади – и подписью: «Задница – почти как вы хотели». Будто ее твердые, идеальных форм ягодицы – единственное, что могло заинтересовать обывателя в этом деле.

В статьях я не нашел ничего, кроме того, что сообщил мне Карл-Эрик, – желающим узнать отель и номер, в котором обнаружили мертвую женщину, не оставалось ничего, кроме как самим звонить в полицию. Одна газета умолчала, что на Грёнберге не было штанов, другие же, в их числе – бывший мой работодатель, напротив, муссировали эту деталь. Оба издания поместили старый снимок, на котором пьяный Грёнберг во всю глотку орал «Hungry Heart» на партийной вечеринке.

Покойницу журналисты обозвали «таинственной незнакомкой». Здесь следовало бы добавить, что Йеспера Грёнберга всю жизнь окружали «таинственные незнакомки», в гораздо большем количестве, чем это приличествовало человеку его положения – министру по вопросам гендерного равенства, отцу семейства и т. д. и т. п.

К моему столику подошла молодая женщина в куртке и спортивных брюках.

– Могу я взять у вас несколько газет? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил я и пояснил, глядя в ее округлившиеся от удивления глаза: – Это мои газеты, я купил их на собственные деньги.

Она посмотрела на меня как на сумасшедшего. Покупать газеты? В наше время? Разве информация не предоставляется бесплатно?

– Простите, я думала, они здесь лежали, – пробормотала она.

Я пожал плечами:

– Что поделать, я – представитель вымирающего вида.

Такова была ситуация, в которой оказались все печатные издания. Вероятно, газеты покупали только мы с Карлом-Эриком. Он брал по два экземпляра своей и один – какой-нибудь другой. Таким образом, счет получался два – один не в пользу конкурентов.

Женщина села за впаянный в стену столик у барной стойки и не отрываясь смотрела на меня.

Я вернулся к очередному пересказу биографии Грёнберга, как в некрологах.

От прорыва в SSU[22] до головокружительной партийной карьеры. Газетчики писали о моложавости, миловидности и «обаянии молодости» Грёнберга – качествах, благодаря которым он получил когда-то знаменитое прозвище – Новый Кеннеди. О кабаках и женщинах они по-прежнему умалчивали. А ведь это не меньше роднило Грёнберга с Кеннеди, да и не только с ним.

В целом все это выглядело смешно. Кеннеди принадлежал к ушедшей эпохе, поэтому эпитет газетчиков был обращен скорее к пожилым политикам и редакторам, чем к молодым избирателям, для которых слово «Кеннеди» означало не более чем название аэропорта близ Нью-Йорка.

Как выяснилось, моя газета тоже приложила руку к освещению убийства в Гётеборге, хотя и без моего участия. Правда, в полиции Гётеборга и Мальмё репортерам объяснили, что никаких версий происшедшего до сих пор не выдвинуто и что следователи стараются действовать без предубеждений, – в общем, та же галиматья, что и всегда. Тим Янссон, Щенок, писал, что уже вышел на связь с Томми Санделлем, но тот отказался комментировать последние события. «Оставил без комментариев» – эта фраза повторялась в короткой статье три раза. Зато рядом помещалось большое факсимиле моего репортажа из Истада, того самого, под заголовком «Жизнь только начинается». Щенку я не поверил. Томми Санделль никогда не упускал случая поговорить с прессой. Отказ от комментариев мог объясняться лишь тем, что от журналистов его прятали. Я был больше чем уверен: Щенок с ним не общался.

Новый партийный лидер высказался в телеграмме ТТ и на двух созванных на скорую руку пресс-конференциях: Йеспер Грёнберг – деятельный и надежный соратник и было бы разумно воздержаться от выводов до окончательного прояснения ситуации.

Лицемеры и лжецы. Все они прекрасно знали, кто такой Йеспер Грёнберг и что своих избирателей он обманывал не меньше, чем собственную жену. Но он действовал в рамках закона, проблема носила исключительно моральный характер. А в том, что мораль есть у меня, я до сих пор сомневался.

Эва Монссон не отвечала на звонки, зато объявился Карл-Эрик Юханссон.

Я стоял у стойки кафе «Иль» и заказывал приветливой девушке с интересной татуировкой на плече очередной кофе, заодно подумывая, не взять ли мне пару отвратительных на вид маслянистых булочек с кардамоном, только что прибывших из пекарни «Фабрик».

Дама, которая покушалась на мои газеты, все еще за мной наблюдала. Я чувствовал на себе ее взгляд, возвращаясь за столик с кофе и булочками.

– Говори, – разрешил я Карлу-Эрику.

– Ты звонил своей подруге из Мальмё?

– Я только и делаю, что звоню ей.

Карл-Эрик застонал:

– Кто эта женщина, им так или иначе известно. Если личность удалось установить не сразу, значит ее вещи и документы пропали. Разве в Мальмё было не так?

– Именно так, – согласился я.

– Значит, действовал один и тот же человек, верно?

– Ты имеешь в виду того, кто это сделал?

– Да.

– Возможно.

– Так или иначе, она живет… прости, жила в Мальмё, ей было сорок семь лет, она занималась не проституцией, а импортом вина, и звали ее… Подожди, я посмотрю, это совсем свежее… звали ее… – Последнее было лишнее, но Карл-Эрик об этом не знал. Он еще несколько минут рылся в бумагах, прежде чем закончил фразу: – И звали ее Ульрика Пальмгрен.


Эва Монссон позвонила вечером.

Я спросил, почему она не отвечала раньше, всячески скрывая растущее беспокойство, в котором пока не решался признаться самому себе.

Она говорила о гала-концерте рокабилли, который проходил в Гётеборге, о забытом дома мобильном телефоне и о том, как ей без него было хорошо.

– Там выступали две по-настоящему здоровские группы, – вспоминала Эва. – Одна португальская – «Mean Devils», а другая – «Carlos &The Bandidos» из Великобритании. У них были такие мексиканские шляпы…

– Сомбреро – неизменный атрибут поп-культуры, – пояснил я.

В моей голове роились мысли, но облечь их в словесную форму не получалось. Когда же не возникало проблем с формулировками, я просто не решался их озвучить. Убийство произошло в Гётеборге, но ведь Ульрика Пальмгрен жила в Мальмё, и я уже не сомневался, что Эва Монссон вовлечена в это расследование.

Случай с пожарным шлемом снова и снова прокручивался в моей голове, подобно сцене из немого кино. Сохранился ли этот шлем? И если да, то остались ли на нем мои отпечатки?

Вне всякого сомнения, в другой раз меня бы очень заинтересовал рассказ Эвы о рокабилли-концерте в Гётеборге, я и сам симпатизирую этому направлению. Но тогда я слушал ее вполуха, пока, не выдержав, не прервал на полуслове:

– Прости, ты в курсе, что там произошло убийство?

– Да, мне только что звонил инспектор Йоранссон из Гётеборга – несносный тип. Сказал, что в гостиничном номере нашли Йеспера Грёнберга рядом с мертвой женщиной. Черт знает что!

– То же, что в Мальмё, – напомнил я.

– Я ничего не знаю, кроме того, что сообщил мне Йоранссон, – вздохнула она. – Теперь займемся ее квартирой, может, что-нибудь отыщется.

Ноутбук! У Ульрики Пальмгрен был ноутбук. Где он сейчас? Ульрика, конечно, взяла его в Гётеборг, если встречалась там с клиентами. В таком случае он уже в полиции.

Она наверняка сохраняет письма, женщины всегда так делают. Только мы, мужчины, своевременно удаляем все лишнее. Или так поступаю один я?

Если в тот момент у меня и возникло чувство вины, то весьма смутное. И этим объяснялось, что я не сказал Эве всей правды. Я вообще не сказал ей правды, хотя она неоднократно меня спрашивала, точнее – намекала.

Завершив разговор, я подошел к столу и включил ноутбук.

За последние сутки мне пришло только одно письмо, и я сразу понял от кого.

На этот раз о порке ни слова:) —

писал мой анонимный друг.

Он не был обделен чувством юмора.

В ту ночь я спал плохо, если спал вообще.

Зато к утру в голове созрел замечательный план.

Я должен извлечь из Щенка максимальную пользу.

Глава 14

Мальмё, февраль

На следующее утро я позвонил Эве Монссон через коммутатор полицейского участка. Тем самым хотел показать ей и ее коллегам, что настроен говорить по делу, а не обсуждать рокабилли-концерты или телесериалы.

– Монссон, – представилась она в трубку.

– Свенссон, – отозвался я.

– И чего ты хочешь?

– Как продвигается расследование убийства? – поинтересовался я.

– Я в нем не участвую. Обращайся в полицию Гётеборга.

– В таком случае я хотел бы открыть тебе еще одну вещь.

– Да?

Тут я рассказал ей, что Щенок – она ведь его помнит? – сообщил, опираясь на информатора из полиции, даже если таковой существует только в его воображении, что оба убийства – своего рода проявление S & M. Это, разумеется, ложь, но еще и намек на то, что не один я получал загадочные письма.

– Но он нигде об этом не пишет, и ты тоже ничего никому не должна говорить.

Некоторое время она молчала.

– Ты помнишь Щенка? – спросил я. – Ты еще называла его Кутенком?

– Придурком, – поправила она.

– Я не знаю, с кем он там говорил и кто из ваших раскололся, – продолжал я. – Но мне кажется, нам с тобой следует проверить и эту версию, пока он не наломал дров.

Послышался звук, как будто по полу шаркнула ножка стула, а потом Эва сказала:

– Подожди, я закрою дверь.

Я подумал, что совершенно не представляю себе, как она работает и как выглядит ее офис, если в полиции рабочее место называется офисом. Висят ли у нее на стенах афиши групп рокабилли, разрешают ли в полиции такое?

– Гм… – протянула Эва в трубку, – даже не знаю, что тебе ответить. Вероятно, для начала я должна переговорить с начальством и с тем занудой из Гётеборга…

– Но ведь ты не отметаешь версию?

– Что тебе сказать? – вздохнула Эва. – Как там выражаются политики? «Без комментариев»? Вот и я отвечу: «Без комментариев». И помни: если тебе вздумается что-нибудь на эту тему написать, то я слежу за каждым твоим шагом. Приду к тебе с ножницами и выколю глаз, так и знай!

Я не стал уточнять, почему именно ножницы, а не нож или шило, более подходящие для озвученной цели. Так или иначе, мы договорились, что она перезвонит мне в течение дня. А если я до вечера не дождусь от нее весточки, буду звонить на мобильный.

У меня возникло чувство, что я на правильном пути, хотя все еще не представлял, куда он ведет и каковы мои цели.

В одном не приходилось сомневаться: мне снова нужно в Мальмё.


С Эвой мы встретились в моем номере в гостинице «Мэстер Юхан». Накануне вечером она позвонила и сказала, что хочет переговорить со мной с глазу на глаз, там, где нам никто не помешает. И я предложил «Мэстер Юхан».

В шесть утра я выехал из Стокгольма, а в полдень мы уже сидели на мягких креслах, каждый со своей чашкой кофе, и лакомились печеньем, которое я прихватил в зале для завтраков.

Эва распустила волосы, как и во время нашей последней встречи. А под поношенной кожаной курткой элегантного покроя обнаружилась белая блузка, идеально гармонировавшая с синими джинсами. На столе лежала стопка газет со статьями об Ульрике Пальмгрен и о том, как ее друзья и подруги шокированы случившимся. Некоторые материалы проиллюстрировали фотографиями с подписями «Эксклюзив», «Только для наших читателей»… Сколько друзей и подруг уже успело нагреть руки на смерти Ульрики? Если после этого их еще можно считать друзьями и подругами… На снимках Ульрика выглядела совсем иначе, чем в жизни, – старше, с более короткими волосами. Устроившись в кресле, Эва пробежала глазами газетные полосы, после чего вытащила на стол потертый портфель и достала большую папку.

– Даже не знаю, с чего начать, – проговорила она. – Видишь ли… дело в том, что ты не ошибся. По крайней мере, отчасти…

– Щенок что-то нашел? – удивился я, заглядывая в глаза Эве.

– Видишь ли, – повторила она, раскрывая папку, – здесь нет того, что принято считать классическими проявлениями S & M: ни плетей, ни веревок – ничего такого… Тем не менее и полька, и Ульрика… – она пролистала несколько снимков из папки, – их обеих высекли.

– Что? – переспросил я, стараясь выглядеть более шокированным, чем был на самом деле.

– Я не видела Пальмгрен, но шары польки были цвета свежесваренных раков.

– Никогда не говори «шары» в Стокгольме, здесь это означает совсем другое, – предупредил я.

– Хорошо, ягодицы, – поправилась она. – Так лучше? – (Я пожал плечами.) – Я получила факс из Гётеборга с фотографиями Пальмгрен. Ее ягодицы, – она выделила голосом это слово, – выглядели не лучше. Так что, похоже, действовал один и тот же человек.

– Но ты ведь не думаешь, что это Грёнберг? – спросил я.

– Нет, хотя он жив, как и Санделль, он тоже жертва. Помимо всего прочего, он не помнит, где потерял брюки. Кто-то втащил его в номер Пальмгрен и раздел.

Эва надела очки и еще раз прошлась по тому, что было известно полиции об этих случаях. Совершенно незаметно исчез ее грубый сконский диалект, и она заговорила как тогда, на телевидении, – увлеченно и логически связно, немного официально, но, во всяком случае, понятно.

Ни в Мальмё, ни в Гётеборге не удалось обнаружить ни единой зацепки. Йеспер Грёнберг смутно помнил одно: как отказался идти со всеми на Пуш, вместо этого остался в баре, где выпил слишком много.

– Гётеборгский зануда считает, что Грёнберга накачали таблетками, – пояснила Эва. – Он собирается искать следы снотворного в крови. Но следует учесть и мочегонный эффект спиртного.

Если не считать исполосованных ягодиц, на теле Юстины Каспршик не обнаружено никаких следов насилия. Ее задушили, но, похоже, руками. На шее не осталось даже синяков.

– Такое впечатление, что полька пошла на это добровольно. – Эва Монссон посмотрела на меня поверх очков. – Мало ли на свете больных…

– Болезнь болезнью, а порка нынче едва ли не популярнее миссионерской позы, – заметил я. – Да и само S & M – что-то вроде национального движения или хард-рока.

– А ты откуда знаешь? – Она сняла очки и поправила упавшую на лоб челку.

– Читаю газеты.

Эва снова водрузила на нос очки и продолжила: в квартире у Пальмгрен также не удалось обнаружить никаких следов. Кроме того, пропал ее ноутбук.

– Она занималась бизнесом, значит ноутбук должен быть.

– А что, если она взяла его в Гётеборг? – предположил я.

– Возможно, – согласилась Эва. – Мы прослушали ее автоответчик. Там оказалось только одно сообщение от дочери, которая учится в Копенгагене. Не знаю, о чем говорить с ней, пусть ею занимаются в Гётеборге. Более того, у нее, как и у мамы, пропал мобильный.

Я едва не спросил, не заметили ли полицейские пожарный шлем в квартире Пальмгрен, но воздержался. Скорее всего, его она тоже взяла в Гётеборг.

– И здесь наблюдается одно маленькое отличие, – добавила Эва.

– Какое? – насторожился я.

– Непохоже, что Пальмгрен пошла на это добровольно, несмотря на все, что ты говорил о национальных движениях.

– Объясни.

– У нее содрана кожа на запястьях, то есть надевали наручники. И она была задушена ремнем, предположительно от брюк, точно не известно. Согласно выводам криминалистов, польку просто отшлепали ладонью, в то время как в случае с Пальмгрен преступник использовал подручное средство, что-то плоское и рубящее.

Она вытащила из папки еще один лист и положила передо мной.

Мне показалось, что я узнал ягодицы Ульрики Пальмгрен. Их сняли с трех ракурсов: сверху, справа и слева. При мне они были белыми, на фотографиях – красными и опухшими. Думаю, Эва ошибается насчет подручного средства. Ульрику били чем-то вроде массажной щетки, я не раз видел такое в порнографических фильмах.

– Но почему они сразу этого не сказали? – удивился я.

– Эксперты решили подождать, – ответила Эва. – Они полагают, что мы имеем дело с психом, серийным убийцей, который страшно разочаруется, если не попадет на первые газетные полосы. Настолько разочаруется, что так или иначе обнаружит себя. Даст о себе знать. Они вообще очень много воображают и слишком любят телесериалы. Это в американских фильмах вроде «Места преступления» или «Мыслить как преступник» действуют сверхпрофессиональные следователи и не менее техничные бандиты. На деле же чаще всего речь идет о случайности, импровизации как в части совершения, так и раскрытия преступлений. Поэтому мы молчим. Это как с тем придурком, который расстреливал эмигрантов в городе. Кое-какие факты о нем решили не разглашать.

– Что именно?

Эва Монссон улыбнулась и покачала головой.

– Да, и еще одно, – начала она, дав понять, что предыдущая тема закрыта. – Трусы Ульрики Пальмгрен были надеты задом наперед. Значит, тот, кто это сделал, либо ничего не понимает в женском белье, либо очень торопился. Последнее странно, если учесть, что во всем остальном он был очень аккуратен.

– Может, просто не привык?

– К чему? – не поняла Эва.

– Мм… К женщинам и их нижнему белью.

Эва поднесла к глазам новый лист из папки:

– На польке были самые обыкновенные трусы, но на Пальмгрен – чулки, пояс с крючочками, петельками и все такое.

– И он не пытался ее изнасиловать?

– Нет, – покачала головой Эва. – Ничто не указывало на половой акт, добровольный или принудительный. Он, похоже, даже не онанировал, потому что в этом случае криминалисты наверняка обнаружили бы следы спермы.

– Он хотел ее наказать, – предположил я.

– Он наказывает и женщин, и мужчин. Первым устраивает порку и убивает, вторых публично выставляет в невыгодном свете. Не надо быть профессионалом, чтобы понять это. Вопрос: за что?

Эва снова сняла очки и положила в футляр.

Я мог бы добавить, что профессионалы не ошиблись еще в одном важном пункте: наш герой действительно дает о себе знать. И его последний мейл, каким бы коротким он ни был, дышал разочарованием. Еще бы, ведь никто из журналистов не отметил одной детали, очень, по-видимому, для него важной, которой он страшно гордится. Он хочет, горит желанием выйти из тени.

– Я могу об этом написать? – робко поинтересовался я.

– Можешь, только, пожалуйста, воздержись от цитирования. Не раскрывай источников информации. Я имею в виду себя и своих коллег из Мальмё и Гётеборга.

Я помог Эве надеть куртку и проводил к лифту.

– Когда это будет в печати? – уточнила она.

– Не знаю, нужно позвонить, – ответил я.

– Он забрал документы и мобильник Пальмгрен, – продолжала Эва. – Но сумки с одеждой остались в номере. Нам удалось обнаружить на них только отпечатки самой Пальмгрен и Грёнберга. Очевидно, он рылся в ее вещах в надежде найти чем прикрыть наготу.

С этими словами инспектор Монссон махнула мне рукой и вошла в лифт.

Через час я расплатился за номер и выехал в Стокгольм.

Ночь была лунной. Найти место для парковки в шведской столице, как всегда, оказалось непросто.

Глава 15

Стокгольм, март

Никак не привыкну к тишине, в которой тонут современные редакции.

Когда я числился в газете мальчиком на побегушках, в офисе без умолку стучали пишущие машинки, стрекотали телетайпы. И главный, закатав рукава, со строкомером в руках и с раскрасневшимися щеками, выкрикивал названия рубрик, заголовки статей и подписи к снимкам. Гудела пневматическая почта, рукописи проходили через редакцию и отправлялись в наборный цех, где было невозможно разговаривать от стука машинок.

У наборщиков стоял холодильник с пивом, за которое отвечал старший по цеху. А я только и делал, что гонял между наборщиками и редакцией – с сумками, полными бутылок, когда бежал наверх, и набитыми ассигнациями карманами, когда спускался вниз. Кроме того, я принимал заказы на горячие сосиски, за которыми ездил на велосипеде на Фискарторг, – до тридцати разновидностей сосисок, с пюре и без, и хлеб. И пиво, само собой. Бывало, главный, наклюкавшись, падал носом в стол, а я стоял над ворохом верстки с его более чем отрывочными эскизами страниц – для Симрисхамна, Кристианстада, Хэсслехольма и Персторпа – и пытался собрать по клочкам хотя бы часть газеты.

И когда вечером номер наконец выходил из типографии, все здание редакции трясло, будто мы находились на огромном пароме посреди бушующего моря.

В залах пахло металлом и типографской краской, и все это утопало в табачном дыме, как в лондонском тумане.

Сейчас в Лондоне нет туманов.

И мало кто помнит о существовании газет.

И никакого просвета.

Мир будто погрузился в спячку.


В коридорах никого не видно, никто не орет в телефонную трубку.

Зачем, когда есть мобильники?

Карл-Эрик Юханссон встретил меня на входе, у вахты.

Я представился внушительного вида лысому охраннику, которому больше подошла бы роль главаря банды или героя футбольных дерби, и получил на грудь значок: «Гость. Свенссон».

Несмотря на бесконечное общение по телефону, с Карлом-Эриком мы не виделись почти год. Трудно сказать, сколько волос он потерял за это время. Юханссон принадлежал к числу тех мужчин, которые лысеют, едва выйдя из подросткового возраста.

На Карле-Эрике был светлый костюм и белоснежная рубашка с расстегнутой верхней пуговицей. Я слышал о новых дресс-кодах, и все же его внешний вид меня удивил.

Мы миновали еще две двери, которые Карл-Эрик открыл ключом-карточкой, вышли к лифтам и поднялись на недосягаемую для простых смертных высоту.

Собственно говоря, все происходило в квартале, застроенном небоскребами и офисными зданиями, битком набитыми малыми предприятиями и рекламными агентствами, частными клиниками и радиостанциями, ремонтными мастерскими, гаражами и тренажерными залами.

Прессе отводился отдельный этаж, ступив под низкие своды которого я сразу понял, почему предпочитаю работать в кафе «Иль». Нет ничего губительнее для журналиста, чем сидеть за стеклянной перегородкой. Офис открытого типа – что может быть дальше от реальной жизни и от мест, где эта жизнь творится, – городских и сельских улиц, футбольных стадионов, рок-клубов, привокзальных буфетов и подземных переходов метро.

Я не появлялся в редакции со дня увольнения. За пластиковыми ширмами и полупрозрачными стенками мелькали незнакомые молодые лица. Несколько старых сослуживцев курили на улице и выглядели на удивление постаревшими, усталыми и измотанными.

– А здесь делают нашу интернет-версию, – объявил Карл-Эрик и обвел рукой территорию, занимавшую по меньшей мере три четверти общей редакционной площади.

Я и раньше читал, что будущее за Интернетом, что виртуальные издания должны вытеснить бумажные, которые в лучшем случае станут их необязательными приложениями. Единственное, чего не ожидал, – что это будущее наступит так скоро.

– Нас ждут. – Карл-Эрик махнул рукой.

Я не слушал. Снова и снова обводил глазами офисный зал, но, как ни вглядывался, не мог узнать никого, кроме старого вахтера, который всегда был приветлив со мной. Когда-то он заведовал парковкой во дворе, а сейчас сидел на коммутаторе.

– Что, опять перестроились? – спросил я вахтера, кивая в сторону зала.

– Уже третий раз перестраиваемся, – проворчал он. – Было время, всю газету запихнули в подвал.

Мы прошли по коридору, на его стенах висели фотографии главных редакторов в позолоченных рамах. Похоже, время тоже ускорилось. Если за первые тридцать лет на этом посту сменилось всего три человека, то теперь едва ли не каждый год галерея пополнялась новым портретом.

Последней была женщина – Анна-Карин Экдаль.

Мы встретились с ней в одной из многочисленных комнат для переговоров – просторном помещении с огромным белым столом. По моим подсчетам, ей было за сорок, но выглядела она моложе. Анна-Карин держалась на посту уже больше года – рекордно долгий срок для последнего десятилетия.

Мне почти не пришлось с ней работать, но я много о ней слышал. Амбициозная охотница за новостями из Вестергётланда, она отличалась редкой трудоспособностью и могла заночевать в комнате для отдыха в редакции, если того требовали обстоятельства. С годами она накопила опыта и стала хитрее, брала одну высоту за другой на крутой карьерной лестнице, пока не прыгнула в редакторское кресло.

Ходили слухи, что и здесь не обошлось без интимных услуг высокопоставленным лицам. Не знаю, с кем она ложилась в постель, оказавшись в Стокгольме, но, будь она мужчиной, ее подвиги ставились бы ей в заслугу.

Мы с ней почти не общались – принадлежали к разным поколениям и разному кругу интересов. Она была высокой и спортивной, в интервью часто повторяла, что любит бегать трусцой. Носила короткие стрижки и красила волосы в пепельный цвет. Идеальную форму бровей корректировала в салонах красоты и в редакции всегда появлялась в темном костюме с брошью на лацкане воротника.

Брошь вспыхивала, стоило Анне-Карин повернуться под определенным углом к свету.

Блузка ослепляла белизной.

Подозреваю, она была не замужем, но жила с журналистом, который возглавлял производственный отдел и делал на телевидении реалити-шоу.

Рядом с Анной-Карин Экдаль сидела Лотта Берг, которую Карл-Эрик Юханссон представил как редактора отдела новостей. Я никогда прежде не видел ее и ничего не слышал о ней. Лотта была молодой блондинкой, в просторном белом платье с наброшенной на плечи голубой кофтой.

Я понял, что это неспроста.

Напротив Лотты расположился Мартин Янзон, тоже редактор отдела новостей. Из всех присутствующих, кроме Карла-Эрика, его я, пожалуй, знал лучше всех. Несмотря на его юный возраст или даже благодаря ему. Самое удивительное, что и на Мартина удалось напялить костюм.

Даниэль Клэссон, редактор веб-версии.

Казалось, он получил свое место только потому, что начальство не знало, куда его приткнуть. Клэссон принадлежал к числу тех мелких, плюгавых мужчин, которые своим поведением стараются компенсировать все, чем их обделила природа. Говорил он рублеными фразами и всегда в командном тоне, как сержант, любил тыкать в собеседника пальцем и входил при этом в такой раж, что не замечал смешков за спиной.

– Хотите кофе или минеральной воды? В автомате есть шоколадные шарики, – предложила Анна-Карин.

Я отказался. Карл-Эрик в общих чертах обрисовал ситуацию, и я приступил к изложению подробностей.

Лотта Берг делала пометки в блокноте. Клэссон строчил как одержимый. Карл-Эрик Юханссон, по своему обыкновению, что-то выводил в записной книжке.

Анна-Карин Экдаль сидела уронив голову на руки. Янзон слушал, откинувшись на спинку кресла.

Когда я закончил, повисла тишина.

Первой заговорила Анна-Карин. Не думаю, что остальные ждали ее слова, просто она быстрее всех сформулировала свои чувства.

– Это… это зашибись, Харри! – прошептала она. – Просто зашибись…

– Хм… Может, и так. – Я скромно пожал плечами.

Карл-Эрик Юханссон и раньше высказывал опасения на тему «что можно, а чего нельзя публиковать», но брюзжал только потому, что был инициатором встречи. Теперь же, когда мы собрались вместе и перешли к делу, сомнения развеялись сами собой.

– Значит, говорите, порка? – переспросила Анна-Карин. – И как нам это назвать? «Убийства с розгой» или, может… «Экзекутор»? Что скажете?

– Мм… Неплохо… – одобрил Мартин.

– «Убийства с розгой» будет лучше смотреться в анонсе номера, – кивнула главный редактор. – «Убийства с розгой» в анонсе, «Экзекутор» – заголовок. На том и порешим. Спасибо, Мартин.

Быстрые решения – вот то, что мне в ней нравилось. Возможно, владелец газеты после модной нынче критики по поводу доминирования в его организации мужчин искал именно такую женщину – которой не занимать решительности у сильного пола.

Как журналист, Анна-Карин Экдаль всегда балансировала на грани дозволенного, выглядела настоящей железной леди в теледебатах, а ее блог был одним из самых популярных и цитируемых.

– И, кроме вас, над этим никто не работает? – спросила она меня.

– Никто.

– Точно?

– Абсолютно.

– Прекрасно. Итак, – продолжила она, – Харри занимается непосредственно этой историей. Лотта и Мартин ищут дополнительные материалы с максимальным числом подробностей. Например, о шефе полиции, который оказался лидером тоталитарной секты, или о психе из Халланда, который устроил у себя в подвале камеру пыток. Эмма объяснит, что за болезнь стоит за всеми этими садомазо, Хелена осветит медицинскую сторону или что-нибудь в этом роде, не знаю… А Крюгера мы попросим поразмышлять над тем, о каких изменениях в шведском обществе свидетельствует это явление.

Эмма Лундин была кем-то вроде штатного сексолога. Хелена Бергквист писала на медицинские темы, а пенсионера Бертила Крюгера призывали каждый раз, когда требовалась жесткая политическая критика, особенно в адрес социал-демократов, или нужно было порассуждать о кризисе обшества, если это не одно и то же.

– Анонс, мы должны подумать об анонсе, – напомнила главный редактор. – Займешься этим, Мартин?

Мартин кивнул.

– А что с веб-версией? – подал голос Даниэль Клэссон.

Это была его первая реплика за все совещание.

Анна-Карин Экдаль повернулась ко мне:

– Вы гарантируете, что мы одни? – (Я кивнул.) – В таком случае наплевать на веб-версию. У нас будет большой эксклюзивный материал на бумаге, а в Интернете выложим его не раньше завтрашнего утра.

– Возможно, не стоит особенно упирать на то, что мы имеем дело с больным, – осторожно заметил я. – У нас ведь была воскресная рубрика о том, что порка – современное дополнение к сексу. Это своего рода национальное движение, разве мы не писали об этом? – (Мне никто не возразил.) – Первые изображения агрессивного секса обнаружены на стенах египетских пирамид, – добавил я.

– Не грузите, – махнула рукой Лотта Берг.

Это единственное, что она изрекла за вечер.

– Будет нелишним просветить народ, – возразил я. – В конце концов, на то мы и журналисты.

– Это популярное чтиво, – напомнила Анна-Карин. – Хорошие продажи и много кликов на веб-странице – вот что мы имеем каждый раз, когда пишем на подобные темы. Много воды утекло с тех пор, как у нас прошел материал о сектанте и его женщинах? В Сети выложен фильм, и он до сих пор популярен. Неплохо было бы вытащить и этого сектанта. Он жив, интересно?

– А что с ним сделается? – пожал плечами Карл-Эрик.

– В тот раз он выглядел таким хлюпиком, – засомневалась Анна-Карин.

– Хлюпиком он был с рождения, – успокоил ее Юханссон.

– Что-нибудь еще? – Анна-Карин обвела взглядом присутствующих.

– А что с Грёнбергом? – спросил я. – Не думаю, что он связан с садомазо, но упомянуть его, по-моему, лишним не будет. Вы не против, Анна-Карин?

– Вовсе нет, – согласилась главный редактор. – Мне нравится ваша идея. Пусть Крюгер приведет его в качестве примера того, куда катится шведское общество.

– В таком случае стоит снова опубликовать фото, где он поет «Hungry Heart», – предложил я. – Можно ли красноречивее проиллюстрировать падение поклонника Спрингстина?

Мартин Янзон рассмеялся, а остальные поджали губы. Все знали, что Анна-Карин Экдаль горячая поклонница Спрингстина.

– Так и поступим. – Главный редактор хлопнула ладонью по столу, объявляя, что заседание окончено.

На все про все ушло семнадцать минут, я засекал по мобильнику. Я искренне восхитился ее организованностью.

– Будете писать здесь? – поинтересовалась Анна-Карин.

– Нет, у меня кабинет в другом месте.

– Где же?

– На Кунгсхольмене, рядом с полицейским участком.

– А почему вы от нас ушли? Нам нужны такие репортажи.

– Слишком много заседаний, а «такие репортажи» требуют свободы. – Я вздохнул. – На самом деле я сам не знаю.

Последнее больше походило на правду.

Просто в один прекрасный день все закончилось. Финансовое состояние газеты ухудшилось, и в результате несколько лет подряд мы занимались исключительно обсасыванием сплетен о знаменитостях, выуживая их на англоязычных сайтах.

– Мне кажется, я на правильном пути, – добавил я, но Анна-Карин уже выскочила в коридор.

Быть может, торопилась на другую, не менее важную встречу.

На ней была узкая юбка, которая, кажется, называется «карандаш», – модель более чем уместная в газете.

Похоже, мужчин обязали приходить в редакцию в костюмах, а женщин – в платьях или юбках.

Карл-Эрик провел меня вниз, к брутального вида вахтеру, мы снова пошли по тихим редакционным коридорам.

Весь следующий день я намеревался провести за ноутбуком. Был уверен, что получу письмо от анонима, как только газета выйдет, и надеялся оказаться достаточно проворным, чтобы ответить ему, прежде чем он исчезнет из Сети.

Однако в тот вечер я выпил слишком много пива и кальвадоса и поэтому проспал дольше, чем рассчитывал, а будильник на мобильнике поставил не на то время.

И когда я включил ноутбук и зашел в почту, письмо уже было на месте.

Значит, «экзекутор», – писал загадочный корреспондент. – Что ж, можно и так.

Глава 16

Гётеборг, март

Верить газетным новостям – все равно что ловить рыбу за хвост.

Я никогда не понимал этого выражения, возможно, потому, что никогда не видел, как ловят за хвост рыбу.

Тем не менее журналисты быстро устают, это факт.

В то время как читатели ждут дальнейшего развития темы, редакторы не дают нам засиживаться на месте. Им нужны все новые скандалы и разоблачения.

Или я что-то путаю?

Истории с продолжением не имеют успеха в современных СМИ, где диетические и медицинские советы и результаты тестирования компьютеров и автомобильных шин повторяются с периодичностью в два-три месяца. Другое дело – в прежние времена, когда каждый начинал день с утренней газеты.

Сейчас же среднестатистический обыватель покупает один-два номера в неделю, и подобные «сериалы» вряд ли имеют смысл.

Но с «экзекутором» все вышло иначе.

Его драма, разыгравшаяся в формате А1, продолжалась из номера в номер. Со временем она стала занимать меньше места и сместилась с первых полос ближе к концу. Но не исчезла.

Другие издания пытались рассмотреть тему под новыми углами. Одна феминистическая газета во всем винила патриархат, показавший свое истинное лицо. Другая, наоборот, видела в S & M закономерное следствие феминизма. Некто из союза «Красный удар» утверждал, что пресловутая война полов не более чем фикция и сам он мечтает только о сильных женщинах, то есть в определенном смысле о возврате к матриархату. Мне даже захотелось познакомить автора с Харриет Тэтчер – моей подружкой из Нью-Йорка, специализирующейся на порке мужчин. В ней он нашел бы то, что искал.

Я участвовал в двух утренних посиделках на телевидении, паре ток-шоу и одном радиожурнале. Я снялся в документальном фильме и стал героем множества интервью. И все это из-за одной новостной заметки. Понятно, что я знал больше, чем говорил и писал, однако держался в рамках официальной версии.

Но шло время – и интерес к «убийствам с розгой» стал угасать. Йеспер Грёнберг вышел на свободу и залег на дно. Ходили слухи, что его жена забрала детей и скрылась в неизвестном направлении.

В одной программе я как-то заговорил об этом. Ведущая – молодая и на вид боевая особа – засомневалась в этичности затронутой темы. Имеем ли мы право поднимать проблему супружеской измены? Что это, как не бесцеремонное вторжение в личную жизнь?

Трудно сказать что-либо толковое на теледебатах, тем не менее мне удалось не на шутку возмутиться и прокричать в камеру, что если Йеспер Грёнберг корчит из себя добропорядочного отца семейства и строит политическую карьеру как защитник семейных ценностей, то избиратель – черт его возьми! – имеет право знать о похождениях своего героя.

Впоследствии газеты, Интернет и «Твиттер» написали, что я ругался в эфире.


Я регулярно звонил инспектору криминальной полиции Эве Монссон, но раз от раза беседы становились все короче. Отчасти потому, что ее расследование топталось на месте, отчасти потому, что Эва не располагала всей информацией об убийстве в Гётеборге. Казалось, сейчас она больше занималась расстрелами эмигрантов в Мальмё.

Инспектор Бенни Йоранссон обнаружил не только полное отсутствие чувства юмора. Он даже не считал своим долгом перезванивать мне, если я не заставал его на месте. Вернее, сделал это лишь единожды, дабы сообщить, что новостей для меня у него нет. Кто их поймет, гётеборгцев!

Если поначалу я проверял электронный ящик по многу раз в день, то теперь заглядывал в него все реже. Мой аноним молчал, отчего я чувствовал одновременно разочарование и облегчение. Разочарование – потому что терял последнюю нить, связующую меня с разгадкой случившегося с Ульрикой Пальмгрен и Юстиной Каспршик. Облегчение – потому что во время бесед с полицейскими совесть мучила меня все меньше.

Если время и дает нам способность забывать, то далеко не всегда предоставляет возможность ею воспользоваться.

Вскоре объявился Карл-Эрик Юханссон и сообщил, что в редакции накопились письма на мое имя. Целая коробка – и вахтеры не знают, что с ней делать. А через несколько минут мне позвонили из Гётеборга, но это единственное, что я успел заметить, – на дисплее тут же высветилось: «скрытый номер».

В тот момент я сидел не в кафе «Иль», а в «Меллквисте», заведении на Рёрстрандсгатан в Стокгольме, в котором обычно не пишу, а читаю. Недавно в нем добавился еще один зал – владельцы купили помещение бывшей табачной лавки и сломали стену, – так что теперь «Меллквист» вмещал больше десяти человек. В одиночестве я обычно устраивался в старом отсеке, возле окна, откуда открывался великолепный вид на улицу, людей и автомобили. Если же кого-нибудь ждал, выбирал столик в новом зале, более просторном.

Итак, я принял вызов.

– Вы Свенссон? – спросил мужской голос с сильным английским акцентом.

– Да, это я.

– Тот, который писал об убийстве в отеле в Гётеборге?

– Именно.

– О’кей. Ничего, если я перейду на английский?

– Ничего.

Мы продолжили по-английски, мне показалось, он даже сорвался на кокни, когда спросил, согласен ли я ему заплатить.

– За что? – удивился я.

– За информацию, – пояснил мужчина.

– Какую же?

– Возможно, я вспомнил бы кое-что из того вечера.

– А именно?

– Ну… вы понимаете, о чем я… политик и шлюха…

Я собирался возразить, что Ульрика Пальмгрен не занималась проституцией, но вместо этого вышел на улицу, желая продолжить разговор без помех. Я направился к станции метро на площади Святого Эрика, но на углу возле банка играл саксофонист. Пришлось повернуть в другую сторону.

– И что вы можете мне сообщить? – поинтересовался я.

– Мне кажется, я его видел.

– Кого?

– Того типа.

– Грёнберга?

– Who tha fuck is that?[23]

– Политик.

– Да, и его. Но и другого тоже. Сколько я получу?

– Все зависит от того, что вы нам скажете.

– Я хочу тысячу фунтов.

– Даже не знаю, сколько сейчас платят за такое газеты.

– У нас бы выложили миллион.

– Так вы действительно англичанин?

– Я устал от Гётеборга, от этих дождей, я хочу домой…

«Конечно, – подумал я. – В Англии всегда прекрасная погода».

– А почему вы не объявились раньше? – поинтересовался я. – И почему не обратились в полицию?

– Fack tha police![24]

– Где вы?

– В вашем гребаном Гётеборге.

– По какому номеру я могу с вами связаться?

– Я сам вас найду, через коммутатор.

– Но я должен буду кое с кем переговорить, – объяснил я. – Я больше не работаю в газете. Мне нужно заручиться поддержкой редактора и уладить массу вопросов, прежде чем я смогу дать вам ответ.

– Тогда валяй, а я перезвоню через час, о’кей?

– О’кей, – согласился я. – А как тебя зовут?

Но он уже дал отбой.

И хотя я недавно звонил Карлу-Эрику Юханссону, пришлось побеспокоить его снова и получить подтверждение того, что я уже знал, во всяком случае, с достаточной долей вероятности: газета может заплатить за информацию, но сумма зависит от объема и ценности последней.

– Он хочет тысячу фунтов, – сообщил я.

– Фунтов? – удивился Карл-Эрик.

– Да, это около пятнадцати тысяч крон.

– Нет, фунт сейчас стоит дешевле, – возразил Карл-Эрик. – Но десять-двенадцать, думаю, ты можешь обещать смело, если его сведения действительно окажутся ценными. А они должны быть чертовски ценными, потому что больше двух-трех тысяч мы обычно за такое не даем. Даже в провинциальной газете, где я одно время работал, выкладывали сотню только за то, что человек сообщал о необыкновенно высоком папоротнике у него на огороде.

– Или о морковке, похожей на член с яйцами, – добавил я.

– Нет, нас интересовали только папоротники. А почему, собственно, в фунтах?

– Он англичанин. Утверждает, что был в том пабе в Гётеборге, когда убили девушку. Якобы видел того, кто был с Грёнбергом.

– И почему он не объявился раньше?

– У меня сложилось впечатление, что он не дружит с полицией. И он торопится домой, в Англию. Говорит, ему надоели дожди.

– В Англии их, конечно, не бывает.


Распрощавшись с Карлом-Эриком Юханссоном, я вернулся в «Меллквист», сел на табурет у окна и стал ждать.

Он перезвонил через час и семь секунд – время, за которое я успел выпить три чашки капучино и съесть липкую имбирную булочку.

– Это я.

– Я понял.

– Что они сказали?

– С оплатой все о’кей, в разумных пределах конечно. Но для начала я хотел бы что-нибудь услышать от тебя, ты понимаешь?

– Sure[25], – ответил он. – Ты в Стокгольме?

– Да.

– Можешь ко мне подъехать?

Я попытался возразить, однако спустя два часа уже рулил по Е4 к югу от Стокгольма. По дороге забрал из газеты свою почту. Карл-Эрик оказался прав: коробка выглядела угрожающе.

А я-то думал, народ перестал писать журналистам бумажные письма.

Было тепло почти по-весеннему. Облака, окутавшие небо над Стокгольмом, рассеивались по мере моего продвижения на юг. Я остановился на заправке в Гренне, чтобы купить колбасок гриль с пюре и выпить на удивление вкусный кофе из автомата, и вдоволь насладился прекрасным видом на озеро Веттерн, расположившись на берегу за столиком для пикника.

Коробка с корреспонденцией была при мне. Я решил заняться письмами, однако вскоре понял, что бо́льшая часть их не содержит и малой толики здравого смысла.

Те, кто говорит о новом уровне коммуникации между СМИ и обществом, плохо представляют себе время бумажных писем с простой маркой на конверте.

В коробке я сразу заметил несколько серьезных посланий, не менее содержательных, чем профессиональные статьи газетно-журнальных дебатов. Между ними попадались и другие – злобные выпады, сгоряча набросанные ручкой или даже карандашом. Их авторы – в основном мужчины за семьдесят – во всем винили феминистку Гудрун Шюман, мусульман или Златана Ибрагимовича. Или просто писали о том, что «любая баба заслуживает хорошей взбучки».

Я давно не получал мейлов от предполагаемого убийцы, из чего сделал вывод, что он мог перейти на бумажные письма. Только это и заставило меня еще раз пересмотреть содержимое коробки. С первого взгляда на конверт я определял, стоит ли его вскрывать, – я для этого достаточно опытен.

В результате около дюжины писем я отложил в сумку с ноутбуком, которая лежала рядом со мной на переднем пассажирском сиденье. Остальные вместе с коробкой выбросил в обнаружившийся за бензозаправкой мусорный бак. После чего снова взял курс на Гётеборг.


Англичанин захотел встретиться в пабе «Паддингтон», что на Санкт-Паулигатан, 1.

Это почти wasteland. Пустошь.

Так далеко я заезжал лишь раз, когда только купил GPS и столь плохо его запрограммировал, что отклонился от шоссе в неизвестном направлении. Я долго блуждал возле какого-то Ульскрукена, прежде чем, ориентируясь на парк аттракционов с «американскими горками», выбрался оттуда через Лисеберг, Готиа-Тауэрс и «Гамла-Уллеви» – непонятно почему так названный совершенно современный стадион.

Сразу после Буроса солнце скрылось за тучами, а когда я поворачивал на Ландветтер, в ветровое стекло снова хлестал дождь, и в воздухе пахло осенью.

В памяти всплыли изображения англичан из книжек моего детства: элегантные, подтянутые, непременно в котелках и с зонтиками в руках, если, конечно, они не были солистами «Роллинг стоунз». Они разговаривали на той разновидности английского языка, которую называют королевской, и были джентльменами до мозга костей.

Тогдашний англичанин был продуктом двух мировых войн и послевоенной нищеты, нынешний – современного изобилия и нездоровой пищи. Рommes frites[26], чипсы, бекон и несколько литров пива в день – в результате все население поголовно страдает избыточным весом. А с утонченностью было покончено, когда первые футбольные фанаты, высадившись на континенте, разбили стекла в витринах магазинов и помочились в фонтаны.

Не могу похвастаться, что знаю гётеборгские пабы, но два-три, в которые заходил на Авевине[27], показались мне отвратительными. Из разряда тех, что называют плескальнями и где плещут в лучших английских традициях или, скорее, даже в ирландских.

Именно ирландские пабы стали у нас настолько популярны в последнее время, что любой швед считает себя экспертом по «Гиннессу», даже если выговаривает это слово далеко не с первого раза.

Но англичанин, поджидавший меня в «Паддингтоне», пил не «Гиннесс». Он сидел за маленьким столиком в глубине зала с чем-то больше похожим на пинту «Битера». Собственно, я не знал, кто это, пока он не помахал мне.

Он узнал меня, потому что видел по телевизору.

Англичанин оказался совсем не толстым, скорее крепким, с темными короткими волосами. Высоко закатанные рукава рубахи открывали предплечья, сплошь покрытые татуировками, значение которых я мог истолковать лишь предположительно. Меня не удивило, что во рту у него сильно недоставало зубов, а те, что сохранились, производили отталкивающее впечатление – всем известно, что англичане панически боятся дантистов.

– Закажи себе «Битер», – посоветовал он. – Пиво здесь настоящее, не сравнить с мочой, которую продают в пабах на Авенине.

Я попросил минеральной воды, рискуя получить бутылкой в лоб. Оно и понятно: бармен, гордящийся богатейшим ассортиментом пива самых экзотических сортов, мог воспринять такой заказ только как оскорбление. Даже по другую сторону Е6.

Информатор представился как Джимми. Он нервно постукивал по своему бокалу, и я заметил, что у него изгрызены ногти. На всех пальцах, кроме указательного правой руки. При этом его белая футболка была безупречно чистой, без надписей и картинок и аккуратно заправлена в голубые джинсы.

– И что ты имеешь мне сообщить? – начал я.

– А сколько дашь?

– Все зависит от того, что ты скажешь.

– Мне не нужны подачки.

– Никто не станет покупать у тебя кота в мешке, пойми. Для начала я должен убедиться в том, что информация представляет для нас хоть какую-то ценность.

Он помрачнел и поднялся из-за столика. Потом вернулся с новой пинтой, сел и начал рассказывать:

– В тот вечер я работал сверхурочно. По-черному. Копы никогда до меня не докапываются, потому что я не люблю бумаг. За меня числится мой приятель. – Он вздохнул. – Так вот, каждый имеет право расслабиться. А англичанину для этого не нужно даже пива. Достаточно сказать: «Cheers, mate!»[28] – и ты везде дома. Но в тот вечер политик успел наклюкаться еще до того, как вошел в зал. Он взял виски, не помню, какой именно. Я не интересуюсь такими вещами, если мне не наливают. Он сидел один за столиком рядом с дверью. Я протирал бокалы, когда увидел другого. Этот вошел с улицы и, судя по всему, хорошо знал, чего хочет. Он был в черных очках, и взгляд такой, словно стекла запотели. В тот вечер на улице лило, совсем как сейчас, как каждый день в этом чертовом Гётеборге.

– Но разве в Англии не бывает дождей? – не выдержал я.

– Да, но то в Англии.

Один – ноль в его пользу.

– В общем, не знаю, протер он свои стекла или нет, но он подошел к барной стойке и так наклонился, будто хотел что-то заказать. А когда я взглянул туда в следующий раз, его уже не было. – Он замолчал. Я ждал. – Прошло… точно не скажу, мне было чем заняться… но, что-то около часа, может, больше, когда этот парень снова появился в зале. Теперь он стоял рядом со столиком политика и как будто хотел угостить того. Он снова подошел к бармену и сказал ему – я четко слышал – на fuckin’ ’orrible[29] английском: «One wisky». Мой коллега спросил, какого сорта, и он ответил: «Один черт». В общем, он что-то взял, вернулся к столику и… Я не понял, что произошло, но вскоре и он, и политик исчезли. Одновременно. И больше я их не видел.

Я чуть не крикнул: «Wow!» – но сдержался. Похоже, мой новоиспеченный приятель действительно видел убийцу Ульрики Пальмгрен. Я с трудом сохранял невозмутимый вид.

– Что скажешь? – допытывался Джимми.

– Э-э… А кто-нибудь еще это видел? – спросил я.

– Понятия не имею, но ведь речь не об этом.

– Неужели? – Я посмотрел ему в глаза. – Ведь странно получается, тебе не кажется? Ты один видел, ты один обратил на него внимание, а?

Джимми дернул плечами:

– Там было много народу, полный зал… Я не знаю.

– Но ты его заметил, разве это не странно? В нем было что-то необычное?

– Не думаю, я просто прочел газету, увидел тебя по телевизору и решил немного заработать…

– Как он выглядел?

– Гм… Очки, как я сказал, усы… Рослый такой… правда…

– Что – правда?

– Не знаю, как сказать… – замялся Джимми. – Мне показалось… что с ним… что-то не так.

– Что именно?

Он поджал губы, словно задумался. Я ждал.

– Одежда, – нашелся Джимми. – Такое впечатление, что костюм был ему тесен. Не по размеру.

– Хочешь сказать, он надел костюм с чужого плеча?

– Мм… не то чтобы… – Джимми мучился, подбирая слова. – Просто он сидел на нем как-то не так.

Он смотрел на меня, будто требовал, чтобы я оценил его историю. Именно этим я и занимался. В моем кармане лежала тысяча фунтов ассигнациями, и я должен был решить, сколько отдать ему.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Когда он вошел с улицы, – кивнул Джимми, – втащил за собой сумку. Похоже было на хоккейную клюшку в футляре. Каждый придурок в Швеции играет в хоккей, но этот совсем не походил на хоккеиста. А потом, когда он вернулся за политиком, сумки при нем не было.

– Прическа? – допытывался я.

– Очень странная стрижка, я бы сказал… Цвет волос… затрудняюсь ответить.

– Возраст?

– Fuck knows…[30] Пятьдесят… Шестьдесят… Да, пожалуй, ближе к шестидесяти. Слишком стар для хоккея в любом случае.

– И куда они выходили, как думаешь? Может, пересели за другой столик?

– Нет, они ушли. И точно не на улицу. Вероятно, поднялись на лифте.

– Разве для этого не нужен ключ от номера отеля?

– Понятия не имею. Наверное, нужен.

Полиция допрашивала постояльцев отеля, но ничего подозрительного не обнаружила.

– Ты уже обращался к кому-нибудь? Газеты, телевидение?

– Нет, сразу позвонил тебе. Ты напишешь об этом?

– Только если они захотят, сам я ничего не решаю.

– Тогда без имен, пожалуйста.

– Почему?

– Не хочу светиться в газете.

– Тогда выйдет не так достоверно. Честно говоря, я рассчитывал и на фото.

Джимми покачал головой:

– Как вы там обычно пишете? Анонимный источник? Вот это я и есть, «анонимный источник».

Некоторое время мы сидели молча, я все ждал, что вот-вот выскочит Гленн Хюсен[31]. Джимми допил пиво.

– Я все думаю… это, наверное, была такая уловка, а?

– Ты о чем?

– В первый раз он вошел в зал в верхней одежде. Точно не помню, как она выглядела, но думаю, все-таки в пальто. В верхней одежде в любом случае. Но когда он стоял рядом с политиком, пальто на нем не было.

Я купил ему еще одну пинту и предложил семьсот фунтов.

– Тысячу.

– Семьсот пятьдесят, – уступил я.

– Восемьсот.

– О’кей, – согласился я.

Оставшиеся две сотни я решил прикарманить – так подразумевалось с самого начала.


Я не стал беспокоить инспектора Бенни Йоранссона из Гётеборга. Зачем лишний раз унижаться? Зато позвонил Эве Монссон, предварительно забронировав номер в «Элит Плаца». Я поинтересовался, допрашивали ли тех, кто находился в баре. Она ответила, что допросы ни к чему не привели, никто ничего не слышал и не видел. В отеле проходила конференция или что-то вроде.

Тогда я рассказал ей о Джимми.

– И как нам связаться с этим Джимми, если он, конечно, того захочет? – спросила она.

– Понятия не имею. Не уверен даже, что его зовут Джимми.

– К тому же ты вовсе не обязан делиться своими источниками информации, даже если бы и знал, как его зовут, – добавила она.

– Не могла бы ты рассказать о нем инспектору Йоранссону? – попросил я.

– Да, но он ужасный зануда и плевать хотел на то, что я ему говорю. Во-первых, потому, что я женщина. Во-вторых, потому, что я не должна вмешиваться в его дела. И просто потому, что он ужасный зануда.


Дождь не стихал. Покончив с порцией трески в заведении под названием «Бон», я, пригнувшись и прыгая через лужи, чтобы не замочить ног, поспешил в бар «Рука епископа», что в подвале отеля «Элит Плаца». Там заказал красного вина и прочитал равнодушному бармену пафосный монолог на тему: зачем производят обувь, которая пропускает воду.

– Разве не в этом состоит предназначение обуви, – горячился я, – чтобы выйти из дому в дождь и не замочить ног? Давайте тогда уж все ходить босиком.

Бармен пожал плечами. Он держался чопорно, как англичанин, вероятно, это входило в круг его обязанностей.

– Люди говорят, что ботинки этой марки самые удобные в мире. И они правы тысячу раз, черт возьми! Но я не могу выйти в дождь и не замочить ног.

В зале, кроме меня, было еще трое или четверо посетителей. Бармен разгрузил посудомоечную машину и принялся вытирать стаканы. Не то что в Англии, где их ставят на полки сразу после мойки и на стойку стекает вода. Мои промокшие под дождем ноги вполне соответствовали идее английского паба.

– Я ходил к сапожнику, и он подтвердил, что это натуральная кожа. Разве это не самое лучшее, что может быть? – продолжал я. – Тогда почему они пропускают воду?

– Есть специальные спреи, – пожал плечами бармен.

– Мастера говорили то же. Трое сапожников предлагали мне разные спреи, которые защищают кожу от воды.

– И?..

– Носки хоть выжми. Не работает. Кроме того, натуральная кожа… Вы когда-нибудь видели фермера, который обрабатывает корову или лошадь специальным спреем, чтобы они не промокли? Их шкуры, что может быть натуральнее? Разве они промокают под дождем?

Бармен рассмеялся, демонстрируя крепкие зубы. На нем были черные джинсы и клетчатая рубашка. На шее я заметил татуировку, но разглядеть ее как следует не успел.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Линус.

– А меня Харри.

– Я знаю, ты пишешь в газеты. Видел тебя по телевизору.

– Это ты работал в тот вечер?

– Нет, у меня был выходной.

– Тебя подменял Джимми?

– Джимми? – удивился Линус.

– Англичанин. Он вроде работал в тот вечер, подменял кого-то. Неофициально.

– Нет, у меня был выходной по расписанию. И его зовут не Джимми… – Бармен почесал в затылке. – Но я понял, о ком ты. Он иногда работает то там, то здесь на подхвате. Не припомню его имени…

– Ему можно доверять, как думаешь?

– А почему нет? У него вечные проблемы с деньгами, но я никогда не слышал, что он нечист на руку… Кевин, кажется! Да, Кевин. Или просто – Кев. Он снимает здесь девушек, как и другие англичане.

– Кажется, он видел убийцу. Этот Джимми, Кевин или Кев.

– Откуда ты знаешь?

– Я с ним встречался.

– Правда? А мне говорили, здесь никто ничего не видел и не слышал. Полицейским и не удалось ничего из них вытянуть. – Я показал на дверь лифта. – Отсюда можно подняться в номера?

– Да.

– А если человек не живет в отеле, где он может раздобыть ключ?

Линус улыбнулся:

– Знаешь, сколько ключей мы находим, когда закрываемся? Люди роняют, забывают… Приходят сюда с кошельками и ключами, а потом оставляют нам и то и другое.

К стойке подошли мужчина и женщина, и бармен направился к ним принимать заказ. Мужчине перевалило за пятьдесят, его спутница – в светлом пальто и с черными, коротко остриженными волосами – по возрасту годилась ему в дочери. Он взял виски со льдом, она – белое вино. Оба выглядели промокшими, в воздухе запахло дождем.

Я допил свое красное южноафриканское, помахал Линусу рукой, вошел в лифт и нажал кнопку нужного этажа.


Через некоторое время я снова спустился к регистрационной стойке. Там стоял парень в белой рубашке с черным жилетом и в черных брюках; он, насколько я знал, отвечал в отеле за парковку.

– Вы где-нибудь отмечаете тех, кто потерял ключ и получил новый? – спросил я.

Он покачал головой:

– Нет. Если мы не узнаем постояльца в лицо, он предъявляет документы, удостоверяющие личность, и все.

– То есть установить, кто из постояльцев терял ключи, невозможно… Я имею в виду вечер, когда произошло убийство.

Он снова покачал головой:

– Нет. Однако есть еще одна вещь…

– Какая? – насторожился я.

– Некоторые постояльцы требуют два ключа и получают их. Один вставляют в замок на двери своего номера, чтобы там не вырубалось электричество. Например, если хотят подзарядить ноутбук. И если они теряют один ключ, могут спокойно пользоваться вторым.

– Да, это понятно, – кивнул я.

– Многие не возвращают нам ключей, о них ведь так легко забыть. Другие оставляют их себе в качестве сувенира. Такое часто случается летом, когда много туристов. Этого я, признаться, не понимаю. Тоже мне сувенир. Обыкновенный кусочек пластика.


Горничная принесла мне в номер бутылку коньяка и плитку шоколада. Снаружи шелестел дождь, в застекленное окошко на потолке стучали капли. Я развернул шоколадку и набрал номер Эвы Монссон. Она долго не отвечала. Я уже собирался отменить вызов, когда услышал ее голос:

– Прости, я только из душа.

– Ты принимаешь душ по вечерам? – удивился я.

– Да, а по-твоему, это надо делать непременно утром?

– Представь себе, если ты лежишь под одеялом и потеешь всю ночь, утром возникает необходимость ополоснуться.

– Ополоснуться? – рассмеялась она.

На самом деле я хотел спросить, успела ли она набросить халат или стоит посреди комнаты, завернутая в полотенце. А может, голая? Я представил себе ее мобильник, оставленный на кухонном столе или в прихожей, и Эву Монссон, с распаренного тела которой стекает вода.

Я передал ей свой разговор с портье.

– У меня самой масса таких ключей в сумочке, – призналась Эва. – Иногда путаю их с банковскими картами.

До меня не сразу дошло, что она сказала. Я витал в своих фантазиях, представляя Эву Монссон в ее квартире.

– Ты слушаешь? – окликнула она.

– Извини, задумался. Так что?

– Подумай лучше о нем. Вдруг он уже не объявится.

– Кто? – не понял я.

– Преступник. Убийств больше не было, мы ничего не нашли, и он не дает о себе знать.

Я молчал. Что-то мешало мне с ней согласиться, но и возразить было нечего.

– Я беседовала с профессионалами. По другому делу, правда, насчет сумасшедшего из Мальмё. Но и о нашем убийце спросила тоже.

Меня даже пот прошиб. Она говорила о «нашем убийце», а я до сих пор не рассказал о письмах, которые получал по электронной почте.

– И что профессионалы?

– Преступник ставит своей целью наказание. Оно у него разное для женщин и мужчин. Первых он убивает, вторых оставляет жить опозоренными.

– Не думаю, что Томми Санделль чувствует себя опозоренным, – засомневался я.

– Но преступник-то этого не понимает. Обычно в таких случаях все идет по нарастающей: нагнетается жестокость убийств, они происходят все чаще. Но он пропал. Думаю, мы о нем больше не услышим.

– Не знаю. Будем надеяться.

– На этом давай закончим. Я стою посреди комнаты голая, и подо мной лужа.

Я плеснул себе коньяку и еще долго не мог заснуть, представляя Эву Монссон обнаженной после душа с мобильником в руке.

Лужа на полу была далеко не самой важной деталью картины, которую рисовало мое воображение.

Глава 17

Копенгаген, март

Он ненавидел Копенгаген, тем не менее постоянно сюда возвращался.

Тому имелось много причин, но ни одна из них не была напрямую связана с городом. Он ненавидел Копенгаген и себя вместе с ним с тех самых пор, как его мать стала уезжать сюда к своим мужчинам. Он оставался дома один, смотрел в темноту и слушал доносящиеся снаружи звуки. Он боялся. Возвращения матери и всего, что происходило за стенами дома. Она пахла по́том, табаком, дешевым вином. И он инстинктивно чувствовал ее женское начало, хотя еще толком не знал, что такое женщина. Иногда она заявлялась в плохом настроении, кричала и бранилась.

Время от времени она брала его с собой – прогуляться в Тиволи, покататься на колесе обозрения и попить лимонада. Но до Тиволи они так ни разу и не добрались. Дело заканчивалось тем, что мать, поужинав очередной порцией пива, отправляла его спать в каком-нибудь грязном углу в Нюхавне. Он предпочел бы никогда не вспоминать всего этого.


В супермаркете «Нетто» он всегда брал чипсы из свиной шкурки – особый сорт, за которым специально охотился. Брал две упаковки. Одну, чтобы съесть на месте – на этот раз на скамейке на Конгенс-Нюторв, где он сидел, пока не начало моросить. Вторую, как обычно, оставил на обратный путь, намереваясь открыть на мосту Эресундсбрун.

Он любил именно этот сорт, в меру жирный, в меру жестковатый, и соли в самый раз. «Сделано по старинному рецепту» – гласила надпись на упаковке. Ниже красовалась картинка: симпатичная хрюшка с томными глазами, обрамленными большими ресницами, в черной шляпе, круглых очках, с галстуком-бабочкой на шее и чуть заметными усиками под пятачком.

Потом он сидел в рыбном ресторане в квартале Кёдбю. Не он один усматривал в этом противоречие: в Кёдбю[32] должен быть мясной ресторан, а не рыбный. Заведение так себе, но, кроме ветчины, он любил устриц и впервые попробовал их именно здесь – такое вот совпадение.

Его затащила сюда польская шлюшка. Потому что ресторан популярный и вообще удобный, зал просторный, большая барная стойка, за которой можно уютно устроиться, и – фантастические устрицы.

Пока он усаживался за столик возле окна, моросящий дождик на Конгенс-Нюторв сменился ливнем и теперь хлестал в огромные окна под порывами сильного ветра, мешая ему разглядывать приземистые двухэтажные дома по ту сторону площади: гостиницы, кафе, рестораны и офисные конторы.

К устрицам полагается брать пиво или шампанское, но он пил кока-колу. Он заказал их дюжину, по шесть каждого сорта. Мягкие, склизкие, дряблые – самых крупных оставил напоследок – устрицы пахли не солью и морем, как им полагалось. Их запах напоминал о матери, какой она была, когда возвращалась из Копенгагена.

Он прищурился, всматриваясь в дождь. К ресторану подкатил автомобиль. Хотя «подкатил» – мягко сказано. Он ринулся, рванулся к зданию, загородив вход, будто его водитель подъехал к собственному дому. Из машины выскочила женщина с коротко остриженными светлыми волосами и мужчина в тонком трикотажном джемпере. Они вбежали в зал, отряхиваясь, как две мокрые собаки. Судя по тому, что он успел увидеть в декольте блузки женщины, она была без лифчика. У мужчины из V-образного выреза джемпера выбивались курчавые темные волосы. Он носил две цепочки на шее, на первый взгляд золотые. У нее в ушах болтались креольские серьги, на губах яркая помада. Женщина постоянно улыбалась, скаля ослепительно-белые зубы.

Ее ягодицы, прикрытые коротким платьем, аппетитно подпрыгивали, когда пара проходила мимо него, чтобы занять места за барной стойкой. Мужчина чем-то походил на свой автомобиль – такой же напористый, наглый и омерзительный. «БМВ», насколько он разбирался в машинах, со шведским номером.

Пара пила что-то из высоких узких бокалов. Женщина поцеловала мужчину в щеку, ее платье скользнуло вверх, и он заметил тонкое кружево на черных трусах. В этот момент он понял, что она, как никто, заслуживает наказания, и ему захотелось задержаться здесь подольше. Она должна сама выбрать прутья для розги. Он рассматривал это как важную часть экзекуции, полезный урок нежности и смирения.

Она соскочила с барного стула и процокала мимо на высоких каблуках, не заметив его. Двое мальчишек разглядывали рыбку в аквариуме. Он провожал женщину глазами, и больше всего на свете ему хотелось согнать с ее лица самодовольную улыбку.

Он расплатился наличными и побрел, перешагивая через лужи, к своей машине. Ему не пришлось долго ждать, скоро стеклянные двери разъехались, и пара, смеясь, побежала к автомобилю. Мужчина вытер со лба дождевые капли и сел за руль. Мотор рыкнул, заходили дворники, разбрызгивая воду, и «БМВ» подался назад. Когда водитель нажал на газ, из-под колес полетели фонтаны, окатив его машину.

Он тоже тронулся с места и поехал следом. Просто так, без определенного плана, который еще не успел сложиться в голове. Хотел лишь знать, где они остановятся.


Мужчина не представлял проблемы, его можно затолкать в багажник. Рано или поздно найдется кто-нибудь, кто заинтересуется стоящим на обочине автомобилем.

Они направились к мосту, в сторону Мальмё. Если на шведской территории окажется не слишком людно, их можно остановить там. Сказать, что задние фары разбиты, или что-нибудь еще сочинить.

Мужчина едет быстро, забыв об осторожности.

Разве она не несет за это своей доли ответственности как пассажир?

Он должен наказать ее. Он заставит ее раздеться донага, потом принести орудие экзекуции. Розги или трость – вопрос второй.

Он почувствовал важность стоящей перед ним задачи и полетел как на крыльях. Похоже, она из тех, на ком отметины появляются быстро и надолго. В таком случае розги предпочтительнее. Кроме того, она должна их срезать сама.

Он вытащит ее на природу и заставит поскулить. Она получит по полной программе. Сначала постоит часок в углу на коленях, на гальке. Потом он промоет ей рот мылом. И под конец – порка.

Розги или что другое.

Здесь открывается масса возможностей. Он давно не чувствовал такого вдохновения.

Они миновали последний поворот на датской территории, после чего он позволил себе немного отстать. Из-за дождя видимость была отвратительной, но рисковать смысла нет. Он нагонит их возле терминалов оплаты.


Не отрывая глаз, он следил за «БМВ», остановившимся возле автомата, куда суют банковскую карту. Сам он выбрал другой терминал, через два ряда. Перед ним в очереди была только одна машина, но водитель никак не мог справиться с банкоматом или не той стороной вставлял карту. Наконец загорелись задние фары, боковое стекло опустилось, и мужчина, высунувшись из окна, сделал ему знак отъезжать. Идиот.

Позади были еще две машины. Встать в другую очередь – значит упустить «БМВ». Они могли скрыться за первым поворотом, он ведь не знал их планов.

Он остановился на площадке и некоторое время слушал гудение двигателя на холостом ходу и тиканье дворников, прежде чем сообразил набрать номер, который до сих пор не удосужился забить в мобильник, потому что помнил наизусть.

Переговоры затянулись дольше обычного. Во-первых, было довольно поздно, а во-вторых – за такой короткий срок трудно найти подходящего человека.

Тем не менее он повернул обратно к Копенгагену. А когда, тремя часами позже, выруливал из «мочесточного тупика» – так в народе называли улицу Ларсбьёрнстреде, – снова направляясь к мосту Эресундсбрун, выглядел довольным.

Или почти.

Выходило накладно, но дело того стоило. В конце концов, он мог себе это позволить.

Из трех предоставленных ему вариантов он выбрал русскую. Она чем-то напомнила ему женщину из ресторана, которую он упустил. Разница состояла в том, что та была натуральной блондинкой. Самой настоящей, словно ее окунули головой в ведро с белой краской.

Можно вывезти русскую из России, но не Россию из русской.

Среди молодых русских попадаются очень миловидные. Остается только удивляться, куда подевались могучие русские бабы в пуховых платках. Такое впечатление, что все они поголовно занялись толканием ядра и метанием диска, в то время как их менее брутальные соотечественницы подались в теннисистки и фотомодели.

Миниатюрные польки тоже хороши по-своему, но русские очень выносливы, надо отдать им должное.

Пятнадцать тысяч крон. Больше чем по тысяче за удар. Сколько из них получит русская, а сколько оставит себе сербская гангстерша, которая стояла за всем этим?

Хотя ему на это плевать.

Возле красного дома, за воротами Тиволи, он открыл вторую пачку чипсов из свиной шкурки и запихнул в рот полную горсть.

Они оказались жесткими, чипсы по старинному рецепту.

Когда он приближался к середине моста Эресундсбрун, небо очистилось и тучи потянулись на юг. Луна стояла полная, завернутая в оболочку тумана.

Назавтра ожидался погожий, солнечный день.

Глава 18

Сольвикен, март

Когда на следующее утро я включил телевизор, то первым делом увидел карту Швеции на весь экран, с большим желтым солнцем поверх южных и западных территорий. Однако через окошко в потолке по-прежнему смотрело серое, пасмурное небо, а капли неумолимо барабанили по крыше и в оконные стекла.

Я взял ноутбук в зал для завтраков, намереваясь порыться в Сети, однако обнаружил в сумке несколько непрочитанных бумажных писем и занялся ими, попивая кофе.

В большинстве была та же чушь, что и в прочитанных накануне. Мое внимание привлек один конверт, на котором значилось: «Треллеборгс аллеханда»[33]. Мое имя и адрес были напечатаны на машинке, судя по всему классической «Хальде», причем отправитель так сильно стучал по клавишам, что на месте каждой «о» и «е» образовались дырки.

Название газеты он написал на листке, в самой первой строчке. Далее следовало:

Уважаемый коллега!

Ваши статьи о так называемом экзекуторе напомнили мне о событиях, которые я сам освещал много лет назад в газете «Треллеборгс аллехандa», в Андерслёве, где работал редактором. «Он шел на это только ради того, чтобы наказать их» – именно эта ваша фраза зацепила меня. Хотя мне потребовалось два дня – голова уже не та, – чтобы более-менее связно все изложить.

Начну с того, что вы слово в слово повторили выражение полицейского, который расследовал два или три – это мне еще предстоит уточнить – похожих случая много лет назад. Тогда преступник так же порол девушек, которых – это я помню точно – подбирал на танцплощадках или на трассе. Я занимался этим как журналист и беседовал с пострадавшими. Тогда «экзекутора» не нашли.

Я, видите ли, пенсионер, но внимательно слежу за тем, что происходит в мире. И свои старые работы храню. Может, и вам, дорогой коллега, захочется взглянуть на них. Кто знает, не стоит ли за всем этим одно и то же лицо.

С наилучшими пожеланиями,

бывший редактор

Арне Йонссон.

У меня создалось впечатление, что Арне писал в боксерских перчатках. Тем не менее он очень старался: ни ошибок, ни исправлений на его листке я не обнаружил. Он сообщал свой адрес в Андерслёве – местечке к северу от Треллеборга – и телефонный номер с кодом 0410, принадлежащий, надо полагать, этому городу. И все. Ни мобильного, ни факса, к которому, насколько мне известно, представители старшего поколения особенно непривычны.

Это письмо по-своему меня тронуло. Дедушка-пенсионер от скуки отслеживает новости, среди которых нет-нет да и попадется такая, что особенно его взволнует. Там еще был электронный адрес, дабы я мог поблагодарить его за внимание, но я скомкал это письмо вместе с другими и выбросил в мусорную корзину на выходе из зала для завтраков.

В газете никто не выказывал особенного энтузиазма в отношении истории «экзекутора», и мы решили выждать еще несколько дней, прежде чем определиться, следует ли вообще беспокоить читателя рассказом Джимми – Кева.

Не зная, чем заняться, я выехал в южном направлении. Ресторан, который на лето арендовал мой друг, располагался в рыбацком поселке на южном берегу залива Шельдервикен, возле Энгельхольма и Фархульта, в сторону Свансхалля, Шерета, Альрида и Мёлле. Того самого известного курорта неподалеку от единственной настоящей горы в Сконе, называемой Кюлле[34] и действительно больше похожей на холм.

Вероятно, тучи окутали небо только над Гётеборгом, потому что ливень сменился легким накрапыванием, стоило мне пересечь границу города. А через полчаса, когда справа от дороги засеребрилась полоска моря и небо, как и обещали метеорологи, раскрылось теплыми голубыми просветами, я спокойно отключил дворники.

В Хальмстаде я получил эсэмэску от редактора отдела новостей Мартина Янзона, а когда заезжал на бензозаправку, сам ему позвонил.

– Есть новости о типе, с которым ты встречался в Гётеборге? – спросил он. – Можешь написать о нем? Три тысячи знаков, больше не надо.

«Только если пришлешь свою фотографию в костюме», – мысленно ответил я.

Я продолжал двигаться на юг, и, когда миновал Хальмстад и въехал на территорию Сконе, небо стало совсем чистым, без единого облачка. Я свернул с трассы на шоссе 112, которое вело к Хёганесу.

Напротив Юнсторпа я увидел с правой стороны щит с указателем на Мёлле и продолжил путь вдоль берега, к Сольвикену.

Чем ближе подходило море, тем извилистее и у́же становилась дорога. Я миновал две или три фермерские усадьбы наверху, возле большой дороги, а потом потянулась череда коттеджей, изначально бывших обыкновенными дачными домиками, но потом перестроенных. Среди них выделялись особняки старой постройки, из тех, что наследуются из поколения в поколение и внушают особое почтение на фоне новоделов с патио, балконами и широкими панорамными окнами с видом на залив.

Это был совсем небольшой поселок, не сравнимый ни с Торековом, ни с тем же Мёлле. Несколько лодок с подвесными моторами качались на волнах возле деревянных мостков, но многочисленные летние парусники все еще томились в сараях.

Списывались в утиль старые суда, на смену частным лавочкам и мастерским приходили более крупные совместные предприятия. Как и все гавани мира, рыбацкие поселки в Северо-Западном Сконе переживали смену эпох. Сегодня не оседлаешь, как раньше, с утра велосипед и не отправишься на побережье за свежей рыбой. Теперь лишь немногие могли позволить себе жить за счет рыбной ловли – те, кто имел большие катера, на которых мог уходить в многодневные рейды по Северному морю.

Но и тем, кто еще развлекался рыбалкой по выходным, было чем поживиться в Хельсингборге, Хёганесе и Энгельхольме.


Ресторан располагался высоко на берегу, откуда открывался фантастический вид на гавань и море, в низком длинном доме с широкими окнами и террасой.

Я вышел из автомобиля и поднялся по деревянной лестнице. Вокруг не было ни души, только откуда-то из-за здания доносились голоса. Я направился туда и увидел Симона Пендера. Яркое весеннее солнце плохо прогревало воздух, но на Симоне был пробковый тропический шлем и шорты цвета хаки до колен, из-под них выглядывали бледные ноги. Мой приятель о чем-то разгоряченно спорил с мужчиной, который стоял на лестнице-стремянке и занимался ремонтом водосточной трубы.

– Ты понимаешь по-литовски? – спросил, повернувшись ко мне, Симон.

– Нет.

– Что это, если не закон подлости? – возмутился Симон. – Стоило мне выучить польский, как поляки исчезли, а вместо них появились люди из Литвы. Этот, – он показал на мужчину на лестнице, – не понимает ни по-шведски, ни по-немецки, ни по-английски.

– Ты говоришь по-польски? – удивился я.

– Не то чтобы… – замялся Симон. – Но я знаю, как отличить польский автомобиль среди тысячи остальных.

– Как?

– По лаку.

– Да ну?

– По лаку, говорю тебе.

С Симоном Пендером мы познакомились в очень закрытом гольф-клубе, куда я одно время ходил делать репортажи. Газета хотела скандальный материал о том, что там пьют, едят и, вообще, кто купается в этой невообразимой роскоши. Читателю предоставлялось судить самому, почему юным футбольным звездам и ученицам школы верховой езды бывает столь трудно выкроить время для тренировок. Симон Пендер работал там старшим официантом. Впоследствии мы встречались с ним во множестве других ресторанов Стокгольма, в то время как юные футбольные звезды и ученицы школ для верховой езды продолжали борьбу за возможность заниматься любимым видом спорта без меня.

Симон был высокий и громкоголосый и имел за плечами интересную жизнь. Он успел побывать и официантом, и теннисистом, и тренером по гольфу, и карточным шулером, плавал на круизных судах вдоль берегов Швеции, Таиланда, Вьетнама, Англии и Гонконга. Его отец был англичанином, а мать шведкой. Сейчас он прервал разговор с человеком на лестнице и направился к ресторанной кухне.

– Ты голоден? – спросил он меня. – У меня свежее мясо прямо со скотобойни. Могу приготовить его под луковым соусом.

– Звучит аппетитно, – ответил я.

– Останешься ночевать? У меня, конечно, нет лишних постельных принадлежностей, но имеется кровать, на которую можно положить надувной матрас.

– Нет, мне надо в Мальмё.

– И что ты там забыл?

– Пока не знаю.

Это было чистейшей правдой.

Иногда меня охватывал непонятный дух беспокойства, заставлявший то пускаться в путь, то возвращаться домой без особой причины и цели. Всю свою жизнь я старательно избегал Мальмё, но почему-то попадал туда снова и снова, прекрасно зная, что не задержусь и что меня вскоре потянет обратно.

Пообедав, мы с Симоном вышли с чашками кофе в руках осмотреть дом, в котором мне предлагалось остановиться. Мужчина из Литвы все еще стоял на лестнице и, судя по грохоту, стучал молотком по водосточной трубе.

«Мой» дом был немного в стороне от ресторана, в березовой роще. В нем стоял спертый, сырой запах, какой обычно бывает в брошенных на зиму помещениях. Но он оказался просторнее, чем я ожидал, – три большие комнаты и кухня внизу и две спальни с кладовкой на втором этаже.

Из окна на кухне открывался вид на гавань и залив.

– Этот дом тебе, должно быть, дорого обходится? – спросил я.

– Не дороже, чем остальные, – ответил Симон.

– А сам где живешь?

– В Энгельхольме. Располагайся здесь, когда захочешь.

Я уже хотел.

И все же, распрощавшись с Симоном, я сел в машину и двинулся дальше на юг, снова снял номер в «Мэстере Юхане» в Мальмё, где таки написал требуемые три тысячи знаков, хотя Мартин Янзон и не прислал свое фото в костюме. Я из тех, кто иногда позволяет людям садиться себе на шею.


Выходя из отеля, я перекинулся парой фраз с приветливой регистраторшей на ресепшене, поскольку и здесь меня тревожили те же проблемы, что и в «Элит Плаца» в Гётеборге.

– У вас есть номера, куда можно пройти из гаража, минуя регистрационную стойку? – поинтересовался я.

– Да, но нам придется отпирать гараж, чтобы впустить вас.

– Это если с машиной. А можно ли проникнуть внутрь, зная код замка?

– В принципе да, – ответила девушка. – Правда, у нас там камеры наблюдения.

Она показала на маленький экран у потолка, на котором я узнал подъезд к гаражу в черно-белом цвете.

– Но у вас ведь не всегда бывает время смотреть этот телевизор, – предположил я, – и тогда, зная код, можно проскочить вовнутрь. Или проскользнуть, спрятавшись за въезжающим в гараж автомобилем…

– Да, но для машины все равно придется открывать ворота, а это мы обязательно увидим, – объяснила регистраторша.

И была права. Я задумался.

– А вы не записываете то, что снимается на камеру?

– Нет, на это нужно специальное разрешение, – ответила девушка. – Мы следим только за тем, что происходит в настоящий момент.

Иногда они заставали там целующиеся парочки или мужчин, которые мочились на стену. Она призналась, как весело бывает в таких случаях нажать кнопку громкоговорителя и прокричать что-нибудь людям, которые и не подозревают, что за ними ведется наблюдение.

Я направился в «Кин-Лонг», куда Чьен заманил меня обещанием нового рыбного блюда. Собственно, я клюнул бы на что угодно, мне было все равно.

Я и раньше не особенно верил, что убийца протащил Юстину Каспршик в номер мимо регистрационной стойки. Теперь же точно знал: у него была другая возможность это сделать. Но кому известен код замка?

Охране? Да, вероятно. Почтальону? Но в гараж не носят корреспонденцию. Парковщикам? Возможно.

Ведь это был, в конце концов, гараж парковки, а значит, к нему должны иметь доступ не только сотрудники отеля.


Небо было все еще ясным, когда я пересек площадь Густава Адольфа и остановился у ворот дома Ульрики Пальмгрен. Табличку с ее именем уже сняли и заменили другой. Теперь здесь проживал некто Т. Юнгберг.

Рыбное блюдо Чьена оказалось смесью филе пикши, кальмара, креветок и морских гребешков, приправленной легким чесночным соусом. Я взял к нему южноафриканский совиньон-блан. А после кофе с коньяком окончательно размяк и почувствовал себя одиноким.

Я посмотрел в окно, на отель на противоположной стороне улицы. Льющийся оттуда свет показался мне странным. Сейчас этот отель назывался «Хилтон», но, когда он только открылся, все знали его как «Шератон», и пол-Сконе съезжалось сюда, чтобы с высоты птичьего полета полюбоваться Мальмё, Эресундом и, если повезет, увидеть Копенгаген.

Не сразу я понял, что именно меня насторожило. Полная луна. Ее свет, зловещий и насмешливый, отражался в окнах отеля.

В свете серебристой луны…

Откуда эта строчка, из песни?


На следующее утро я сидел в зале для завтраков с кипой газет и размышлял, не поехать ли мне в Копенгаген, погода для этого была самая подходящая.

Я вспомнил, что «В свете серебристой луны» действительно известная мелодия из репертуара Фэтса Домино[35]. Она звучала в одноименном фильме с Дорис Дей в главной роли. Разве не там были садомазохистские сцены с ее участием? Я достал мобильник и зашел на сайт фильма. В свое время раздобыть этот фильм было нелегко, но теперь в Интернете можно найти все.

Так и не определившись с Копенгагеном, я вышел на улицу и купил еще вечерних газет. От моих трех тысяч знаков осталось не больше двух. Зато их проиллюстрировали портретом неизвестного мужчины, до того расплывчатым, что им мог оказаться кто угодно. Я поднялся в номер, включил ноутбук и вошел в почту.

Там лежало очередное письмо от моего анонима.

И совсем не похож, – гласил его текст.

Возможно, но откуда же мне было знать? Я ведь никогда не видел парня.

II

Глава 19

Сольвикен, июнь

Я достаточно хорошо знал Симона Пендера, чтобы понимать: работа в его кабаке не ограничится написанием названий блюд мелом на дощечке.

Но я сознательно шел на это.

Во-первых, ради бесплатного жилья. Во-вторых, ради свободного времени, которого имел теперь достаточно, чтобы гулять, читать, загорать на скалах или смотреть по телевизору старые фильмы или бесконечные сериалы.

Как я ни пытался отвлечься, меня преследовали мысли о смерти Ульрики Пальмгрен и моем отношении к этому событию. Кроме того, я понимал, что после переписки с предполагаемым убийцей я никогда уже не стану прежним и не смогу, как раньше, предаваться невинным развлечениям у барной стойки или на вечеринках.

Еще вопрос, который из двух пунктов хуже.

Симон был заводным и компанейским ресторатором. Даже когда гости сидели тихо и наслаждались качественной едой местного производства, но не трогали фантастических вин, которые предлагало меню, в зале не ощущалось той тоски, какая обычно царит в провинциальных заведениях.

Мы это частенько обсуждали.

– И все-таки ты не понимаешь, – сказал однажды Симон, когда мы сидели, каждый со своим бокалом кальвадоса, на террасе и любовались отражениями фонарей вдоль пирса. – Это пикник в той же мере, что и обед. Публика ездит из бара в бар, и дело не в напитках и не в музыке, что гремит из динамиков. Когда ты в последний раз видел настоящий семейный ужин с бабушками, дедушками и внуками в «Риче» или «Стюрехофе» в Стокгольме?

Я развел руками:

– Трудно сказать…

– Ты никогда такого не увидишь, – продолжал Симон. – Есть два типа клиентов, которые преследуют совершенно разные цели, посещая кабак. Тем, что приходят ко мне, нужна не просто еда. Некоторые приезжают издалека – полюбоваться природой, поиграть в гольф, накупить керамики, поесть королевского печенья…

– Ванильных сердечек девицы Лундгрен, – подсказал я.

– …известных по всему миру… – закончил рекламный слоган Симон. – И потом, многие за рулем, им нельзя пить.

– Но я…

– Все очень просто: семья, машина и никакого спиртного.

– Можно взять такси, – возразил я.

– Для некоторых это слишком сложно или дорого.

Так, слово за слово, я и сам не заметил, как после очередных двух бокалов кальвадоса уговорил себя на участие в еженедельном барбекю в новоорлеанском стиле как по части еды, так и музыки.

Стояла теплая южношведская ночь начала лета, и мне, одурманенному кальвадосом, эта идея поначалу показалась блестящей. Вспомнив о ней утром, я искренне понадеялся, что мистер Пендер все забудет. Однако не успел я выпить кофе, как он постучался в дверь и сообщил, что уже договорился кое с кем по телефону – в таких случаях я не углублялся, с кем именно, – и в ближайшее время нам доставят два больших гриля с тремя литовцами в придачу, которые оборудуют площадку для этих грилей.

Над ними натянут бедуинскую палатку, и у гостей появится возможность выбирать между столиком под открытым небом, верандой и обычным ресторанным залом, где их обслужат, если пойдет дождь.

– И кому ты поручишь стоять за грилем? – полюбопытствовал я.

– Тебе, конечно, – удивился Симон. – Ты же говорил, что мастер по грилям.

– Я много чего говорил…

В отличие от меня, привыкшего бросаться идеями, не задумываясь о последствиях, Симон тут же хватал быка за рога. Он не забыл ничего из сказанного накануне вечером, и в результате вскоре у нас по вторникам стали устраиваться вечеринки с барбекю.

Мы закупили куриные крылышки и готовые гамбургеры у местных крестьян, торговавших мясом и котлетами, а также мексиканским пивом «Теката», по качеству далеко превосходящим разрекламированную «Корону». Симон подключил свои контакты, и скоро у нас появился журналист местной газеты с фотографом, чтобы подготовить репортаж.

Корреспондент оказался представительным седым мужчиной и понимал толк в спиртных напитках. Он выпил не меньше четырех бутылок «Текаты» и поинтересовался, собираемся ли мы разливать джин с тоником.

Фотограф – молодая девушка по имени Анетта Якобсон – больше походила на студентку, нанятую на лето. У нее были коротко остриженные темные волосы, озорные глаза и курносый нос. Она носила голубые джинсы и, судя по говору, происходила из Блекинге. Я решил пригласить ее на церемонию открытия.

Она явилась и смотрелась потрясающе в свободном платье в голубой горошек. Правда, привела с собой парня, по виду культуриста, сноубордиста или лыжника, – в общем, персонального тренера. Она представила его как своего приятеля, он пробормотал что-то невнятное и тут же занялся едой.

Народ ел обыкновенные гамбургеры, и это меня не удивило. Едва ли не единственным ценителем бургеров с чили и мелко нарезанным луком оказался я. Бараньи отбивные, напротив, пользовались популярностью, но лучше всего шли котлеты, крылышки и жаренные в панировке ломтики свинины.

В Сконе мясо филируют так, что на кости остается часть мякоти и жира, что делает котлеты сочными. Крылышки аппетитно обуглились. Ломтики свинины тоже оказались хороши, хотя их обычно не жарят на решетке, а подают с бобами, луковым соусом и картофельными оладьями.

В общем, главный секрет барбекю – горячее не бывает невкусным. Должен гореть огонь, разбрызгивая искры. Крылышки предварительно маринуют в смеси лаврового листа, черного перца, лука, морской соли и лимонной цедры, политой оливковым маслом, и подают очень горячими.

С мясом гости управились в первый же вечер.

На гарнир мы предложили печеный картофель и картофель фри, приправленный подкопченным чили, а также морскую капусту, салат из огурцов, маринованные помидоры с укропом, горчицу, кунжутное масло и консервированные белые бобы «Хайнц». Я разогрел их с табаско, репчатым луком и подкопченной паприкой – фаворитом вечера. Я даже сделал некое подобие того, что в детской поваренной книге Джоанны Вестман называется вок: разогрел масло с несколькими каплями тобаско в чугунке, добавил чили и мелко нарезанный репчатый лук, нашинкованную цветную капусту с брокколи, обильно полил все кунжутным маслом и поставил на огонь.

На открытие Симон пригласил журналистов местного радио, муниципальной газеты и телевидения. Телерепортер – миниатюрная темноволосая девушка, с виду двенадцатилетний подросток, – обещала сделать о нас сюжет продолжительностью в одну минуту и девять секунд.

– Знаете, что сказал Горбачев после чернобыльской аварии? – спросил ее Симон, широко улыбаясь в камеру.

– Нет, – призналась девушка, судя по всему понятия не имевшая о том, кто такой Горбачев и где находится Чернобыль.

– Вчера мы с вами получили хорошую плюху[36].

Как ни странно, шутка вошла в сюжет.

Я сказал что-то в камеру о барбекю в Луизиане, и девчушка поведала телезрителям, что это я обнаружил «убийцу с розгой», который тем не менее до сих пор разгуливает на свободе.

Последнее прозвучало как обвинение.

Хотя, возможно, оно было справедливо.

Эве Монссон я тоже послал приглашение. «Как-нибудь в другой раз», – ответила она и объяснила, что проводит отпуск на Сицилии.

«С кем она там? – недоумевал я. – Неужели у инспекторов криминальной полиции бывает личная жизнь?»

Глава 20

Сканёр, июнь

Все сложилось намного проще, чем он себе представлял.

Через несколько дней после вечера в Кёдбю он листал вечернюю газету и увидел ее фотографию. Он ни секунды не сомневался – это она стояла с бокалом шампанского в руке и смотрела в камеру, рядом с кинозвездой мужского пола, которую он не узнал, тоже с шампанским. В репортаже речь шла об открытии вернисажа в галерее «Гусь», владелицей которой была Лизен Карлберг, женщина из Копенгагена, – длинноногая шлюшка, избежавшая заслуженного наказания. Одно только имя – Лизен…

Он нашел ее в Интернете. Элизабет, или просто Лизен. Папа – банкир и владелец какого-то предприятия, шестидесяти лет с лишним. Родилась и выросла в Фальстербу, училась в Лондоне и Париже, работала в галерее в Лос-Анджелесе. Сейчас она представляла семидесятилетнего художника из Сконе, бывшего фермера, гения так называемого наивного искусства. Его звали Рагнар Глад[37], хотя он выглядел довольно угрюмым, – здоровенный мужчина с пудовыми кулачищами.

Такие картины мог написать кто угодно.

Согласно каталогу, он вскрывал язвы современного потребительского общества, однако при этом совершенно не соблюдал пропорций. Вороны на свалке выходили у него крупнее машин и домов. А мертвая корова, выглядывавшая из кузова грузовика, была мельче крыс, что шныряли вокруг, словно голодные волки.

Мужчина сидел в гостиничном ресторане в Сканёре и ел суп из крапивы с половинкой яйца и копченого лосося. Все оказалось на удивление вкусно. Он пил воду со льдом, и официантка спросила, не подать ли к ней ломтик лимона. Он много слышал об этом ресторане, хотя до сих пор не заглядывал сюда, и этот визит был связан исключительно с Лизен Карлберг.

Ее телефон и адрес также имелись в Сети. Он не удивился тому, что она живет в Хелльвикене, поселке к востоку от Фальстербу – престижном пригороде Мальмё.

Он никогда не бывал в Сканёре, только в Фальстербу, куда приезжал на экскурсию, будучи школьником. Тогда девочки дразнили его, а Катя Пальм толкнула так, что он упал коленями в коровий навоз.

Мать не пришла в восторг, увидев его штаны. Но это Катю, а не его следовало бы высечь березовой розгой. Катю, такую симпатичную и всеми любимую, щеголявшую в модных, будоражащих воображение платьях. Она решила, что имеет право издеваться над ним. Мальчишкам такого не дозволялось. Одного, самого глупого и здорового, он как-то избил велосипедной цепью, обернув ее вокруг правой руки.

Впрочем, он бывал в Фальстербу и до школьной экскурсии. Однажды летом мать с отцом работали в отеле «Фальстербугорден», он – сторожем, она – официанткой. Вскоре отец их бросил, и они остались с матерью одни.

Зал, в котором он сидел сейчас, выглядел стильно. Средь бела дня на столах горели восковые свечи, спинки стульев были изящно изогнуты, а длинные светлые волосы официантки собраны на затылке в хвост.

Она приветливо ему улыбалась.

Снаружи они устроили переход для гусей, чтобы те реже попадали под колеса машин.

Он не понимал столь трогательной заботы о птице, которую в ноябре ощиплют и подадут к столу в соусе из ее собственной крови.

Он не любил гусей.

Но обложки каталогов, стопкой лежавших возле его кофейной чашки, украшало изображение этой птицы, помещенное рядом с портретом Лизен Карлберг.

Он преследовал ее уже несколько дней, караулил возле дома в Хелльвикене: три этажа, окна от потолка до пола и вид на Эресунд. По утрам она выезжала оттуда на «мини-купере» – машине, которую раньше называли «собачьей конурой», – в свою галерею в Сканёре или в Мальмё, за шмотками, едой либо по банковским делам. Такая же длинноногая, в клацающих сандалетах на высоких каблуках и коротких платьях. Живущая беззаботной жизнью, которую ему предстояло у нее отнять.

Он даже звонил ей. Однажды утром, когда она села за руль. Он видел, как она взяла мобильник и посмотрела на дисплей.

– Лизен.

Он прокашлялся.

– Это Лизен, с кем я говорю?

– Простите, – пробормотал он. – Я, кажется, ошибся.

– Ничего, – ответила она. – С кем не бывает! Приятного дня.

Она отложила телефон, завела свою новенькую «конуру» и проехала совсем рядом с ним. Она не замечала его, когда разъезжала в «БМВ» по Копенгагену, не увидела и сейчас.

У нее был мягкий голос и приятный выговор, какой еще называют благородным сконским. Поначалу это его даже смутило, потому что не соответствовало тому образу, который уже нарисовало его воображение.

В тот вечер он все для себя решил. Сам съездил за город и срезал несколько березовых прутьев, положил их отмачиваться в продолговатый таз с подсоленной водой, чтобы больнее жгло, и затаился возле ее дома.

Но все оказалось напрасно: жалюзи оставались опущенными, «мини-купер» не показывался, она так и не объявилась.

Тогда он направился в галерею и долго разглядывал выставленные там картины Рагнара Глада.

Элегантная дама лет сорока встала из-за стола и спросила, не нужна ли помощь.

– А сама галерист сегодня будет? – поинтересовался он.

Он сомневался, что владелец галереи называется именно так, но, кажется, не ошибся.

– Лизен, вы имеете в виду? – улыбнулась дама.

– Да, кажется, так ее зовут.

– Сегодня нет, утром она улетела в Нью-Йорк. Нам нужны новые картины для осенних и зимних выставок. Но она вернется дней через десять, не больше.

На улице он достал мобильник и сделал отметку в записной книжке. Потом немного прогулялся по живописным мостовым и улицам и направился в отель, где когда-то ел крапивный суп. Картина с воронами на свалке стоила тридцать семь тысяч крон. Художник должен быть счастлив, в соответствии со своей фамилией.

А она улетела в Нью-Йорк, проказница.

Он любил Нью-Йорк и Америку. Считал эту страну и этот город оплотом справедливости. Если ты уродлив, в Америке непременно найдется кто-то уродливее тебя, и ты убедишься, что не у одного тебя так плохо с английским. Он помнил конференции в Техасе и Теннесси: у одних участников были непомерно большие животы или задницы, а у других причудливые наросты на затылке или щеках. Среди них он не чувствовал себя ущербным.

Нью-Йорк. Он спрашивал себя, знает ли Лизен дом на Третьей авеню, где в комнатах с хорошей звукоизоляцией работали женщины – покорные и агрессивные. Дорогое удовольствие, но в США деньги – все, и ты можешь вытворять что угодно, если в состоянии за это заплатить. В Швеции он не курил, однако в Америке позволял себе хорошие сигары, которые покупал в пропитанном изысканными запахами магазинчике на Бродвее, где-то посредине Сохо – туристической Мекки.

В США не продают кубинских сигар, но никарагуанские ничуть не хуже. Он отдал семьсот долларов за ящик, то есть по двадцать пять – тридцать за штуку – двести крон, но ему это по карману.

На напитках он никогда не экономил. Здешнюю официантку звали Пернилла, и она улыбалась ему, воспитанная, вышколенная шлюшка. Она ему нравилась.

Собственно, с Лизен Карлберг торопиться ни к чему. Березовых прутьев можно нарезать в любой момент.

В данном случае ожидание сладостно само по себе. Лизен даже не знает, что ее ждет. Или чего она ждет. Сидит где-нибудь с бокалом в руке… Впрочем, нет, в Нью-Йорке сейчас утро. Хотя такие, как она, пьют шампанское уже за завтраком. Она провела его и на этот раз. Но теперь он не станет никому звонить. Он разговаривал с сербской гангстершей неделю назад, сейчас она залегла на дно. «Lie low», как она это называет.

Русская не на шутку встревожилась: она боялась, что останутся шрамы. Чушь! От этого не бывает шрамов, через пару дней все заживает как на собаке. Гангстерша его шантажировала, эти сербы из всего умеют извлечь деньги.

Иногда ему очень хотелось, чтобы та маленькая полька выжила. Хотя она тоже была жадной и мечтала об Америке.

Все мечтают об Америке.

Не исключено, что однажды он переедет туда насовсем.

Глава 21

Сольвикен, июнь

Теплым летним утром я непременно вспоминаю Лос-Анджелес, где бы я ни находился. Раньше я ездил туда регулярно, и когда просыпался, за окном уже было тепло и стрекотали сверчки. А из дома напротив вещало радио: «Доброе утро, Лос-Анджелес» – и слышалась музыка кантри.

На шведском радио нет кантри-каналов, но старина Уэйлон Дженнингз[38] записан на моем айпаде, и я наслаждался его голосом, когда наливал воду в кофеварку и убирал на веранде постель.

Похоже, выписывать все доступные печатные издания – моя карма. Я достал из почтового ящика ворох газет и чуть было не оставил там маленький коричневый конверт, подписанный обыкновенной шариковой ручкой.

ХАРРИ СВЕНСОНУ

ЛИЧНО В РУКИ —

шло крупными буквами. Больше ничего: ни адреса, ни почтовой марки.

Конверт положил в ящик не почтальон.

Более того, мне показалось, что «лично в руки» дописали позже.

Я огляделся, но не заметил никого, кроме девчушки лет девяти-десяти, которая обычно крутилась возле ресторана и моего дома. Она напоминала мне дикую кошку: такая же любопытная и пугливая. Даже Симон не знал, кто она и где живет.

– Эй! – осторожно позвал я. – Ты, случайно, не видела…

Но девчонка уже исчезла в лесу. Первой моей мыслью было последовать за ней, однако вместо этого я вернулся в дом, сел за стол на веранде и вскрыл конверт. В нем оказался черно-белый снимок.

Я понятия не имел о том, когда он был сделан, но сразу узнал себя в подростковом возрасте. Тогда я носил странную прическу – длинные, до плеч, волосы, тщательно зачесанные за уши. На фотографии я был в темных четырехугольных очках, шортах, которых уже не помнил, и выгоревшем на солнце джемпере.

Вероятно, дело происходило летом.

Я обнимал за плечи девочку.

Она – в сандалиях, шортах цвета хаки, светлой блузке – стояла вполоборота, приставив согнутую в коленке правую ногу к моей левой. На шее у нее красовалась цепочка, слишком массивная для маленького крестика, что на ней висел. Собственно, крестика я сейчас не видел, но вспомнил, едва взглянул на фотографию. Девочка была по-летнему загорелой, это бросалось в глаза даже на черно-белом снимке. Она смотрела в камеру, прислонив голову к моей груди. Большие темные глаза делали ее похожей на Линду Ронстадт[39]. На лоб падала челка, и я представил, как девочка поправляет ее рукой или сдувает.

Я обнимал ее обеими руками.

Ее звали Анн-Луиз, и мы были неразлучны.

Я встречался с ней каждое лето, когда приезжал на каникулы к бабушке. Нас называли женихом и невестой.

Анн-Луиз… Анн-Луиз… Я не мог вспомнить фамилию, как ни силился.

Я почти забыл ее.

Почему же она объявилась именно сейчас?

Кто и зачем положил в мой почтовый ящик давнишний снимок?

«Ты должен семь раз подумать, прежде чем на ней женишься, – повторяла бабушка. – У нее повышенный сахар».

Я долго не понимал, что значит «повышенный сахар», пока не увидел, как мама Анн-Луиз делает ей в ляжку инъекцию инсулина. Анн-Луиз страдала врожденным диабетом. Нынешние шприцы для диабетиков похожи на короткие и толстые шариковые ручки, но тогдашние, сделанные из стекла, выглядели очень неуклюжими. Кроме того, они были многоразовыми, поэтому мама Анн-Луиз кипятила каждый вечер и утро шприцы и иглы.

Шприцы всегда внушали мне отвращение, вероятно, поэтому я никогда по-настоящему не болел.

Бабушка говорила, что, если я женюсь на Анн-Луиз, мне придется вводить ей инсулин, как ее мама. Я вспоминал эти слова, укладываясь в постель, и не мог уснуть.

Однажды я спросил бабушку: не потому ли Анн-Луиз такая сладкая, что у нее сахар в крови?

По́шло, скажете вы? Но тогда я этого не понимал, ведь был ребенком.

В то утро я так и не развернул ни одной газеты, мой кофе успел остыть.

Женщина с собакой спускалась вниз, к гавани, но больше вокруг не было ни души.

Я поднялся в ресторан, где Симон Пендер разговаривал с очередным литовцем. Его звали Андрюс Сискаускас, он носил стрижку «маллет» и старомодные усики и производил впечатление активного, амбициозного человека. Я легко мог представить его участником группы симфонического рока конца шестидесятых годов.

Выяснилось, что по образованию он адвокат, однако в Швеции первое время убирал на полях картофель и другие овощи. Накопив достаточно денег, открыл свое предприятие, которое занималось всем подряд – от строительных работ и озеленения улиц до уборки помещений. В то утро ему удалось раздобыть несколько бунтов из-под проволоки, которые выглядывали из кузова его грузового автомобиля. Он предлагал нам использовать их вместо столов для барбекю.

Симон поджарил яичницу. Я добавил в свою порцию тобаско, налил стакан сока и сел.

– Мне положили конверт в почтовый ящик, – сообщил я.

– Вот как, – отозвался Симон. – Что ж, такое бывает. Я всегда полагал, именно для этого и вешают почтовые ящики.

– Но это сделал не почтальон, – возразил я. – Кто-то подсунул мне конверт утром или ночью.

– Я не знаю. А ты не видел, Андрюс? – спросил Симон.

Но Андрюс, похоже, думал о другом.

– Мальчики пришли к этим бунтам, – сказал он. – Совершенно бесплатно.

Кто именно пришел бесплатно, мальчики или бунты, я так и не понял. Шведский Андрюса похлеще любой головоломки.

Был вторник, на вечер планировалось барбекю, и хотя мы брали триста семьдесят пять крон с человека – напитки включены, – народу ожидалось под завязку. Мы обсуждали цену. Симон утверждал, что ее нужно поднять до четырехсот двадцати пяти крон, как в других ресторанах для барбекю. Я же считал, что нам следует придержать ее чуть ниже общепринятой, в целях привлечения клиентов.

Теперь я стоял за грилем не один. Андрюс привел парня, Кшиштофаса, который якобы работал поваром в Вильнюсе. Он посчитал, что жарить крылышки раз в неделю гораздо веселее, чем мешать бетон или собирать на полях картофель. Он был ловок, понятлив, но главное – разделял мою точку зрения о сущности гриля: жечь, жечь и еще раз жечь! Языки пламени должны лизать мясо.

В стороне от гавани раскинулся пляж, но я категорически не рекомендовал бы его тем, кто на дух не выносит стокгольмцев. Создавалось впечатление, что половина жителей столицы, включая Лингё и Сальтшёбаден, имеют в окрестных деревнях родственников с домами. Похоже, на скалах я один говорил на сконском диалекте, хотя и жил в Стокгольме. Я чувствовал себя словно где-нибудь на Стюреплан или конференции, посвященной проблемам делового мира.

Впрочем, вода оказалась теплой, и после завтрака я мог сколь угодно долго плавать, барахтаться и просто лежать на ней, и в моей голове было ясно, как в небе.

Все-таки кто и зачем положил в почтовый ящик фотографию Анн-Луиз?

И почему это сделали именно сегодня?

У моей бабушки был фотоаппарат, похожий на маленькую коробку. Я помнил, что она снимала нас, но это было гораздо раньше. На тех снимках мы еще совсем дети. А этого я никогда не видел.

Я постоянно околачивался поблизости от ресторана, нас с Симоном показывали по телевизору, так что найти меня не представляло проблемы. Тем не менее тому, кто подложил в ящик фотографию, было бы проще послать ее на мой стокгольмский адрес.

Не иначе, мне давали знать, что держат меня под прицелом.

Я вышел из воды и вытирался полотенцем на скалах, когда зазвонил мобильник. Я взглянул на дисплей.

– Привет.

– Привет, – ответила Эва Монссон.

– Как Сицилия?

– Сицилия великолепна. Жалею, что не попала на ваш праздник, и хотела бы наверстать упущенное. Как насчет сегодняшнего вечера?

– Прекрасно! – обрадовался я.

– Мы приедем вдвоем.

– О’кей.

«Интересно, кто второй?» – сразу подумал я.

Катушки из-под проволоки, которые установили «мальчики» Андрюса, прекрасно вписались в обстановку вечера. Помимо всего прочего, они навевали мысли о дикой Луизиане с ее болотами, хотя дело происходило на скалах Северо-Западного Сконе, омываемых кристально чистой морской водой.

Я так и не понял, где Эва Монссон припарковала машину, зато видел, как она поднималась по лестнице к ресторану. С белой розой в волосах и в темно-синем платье с узором из маленьких красных сердечек – их я заметил, когда Эва приблизилась, – она смотрелась потрясающе. Компанию Эве составила другая женщина, остриженная под мальчика, в голубых джинсах с подвернутым низом и клетчатой рубашке.

Эва представила ее как Лену.

Нам так и не довелось поговорить, заказы сыпались дождем. Однако по мере развития событий я все больше убеждался в том, что Лена и Эва не просто подруги.

Они поели и отправились на прогулку к пирсу, некоторое время шли, державшись за руки. Потом вернулись и захотели кофе. Я обслужил их по высшему разряду и проводил к машине – колоритной модели, напоминающей джип.

Лена села за руль, и я спросил Эву Монссон:

– Что нового о нашем убийце?

– Ничего, – ответила она. – Похоже, теперь это дело для нас далеко не приоритетное.

– Но вы же поймали того, кто расстреливает эмигрантов, – удивился я.

– Вы? – почти возмутилась Эва. – Я была на Сицилии! И потом, все оказалось не совсем так, как казалось. Сейчас пол-Мальмё разгуливает по улицам с оружием. Как выразилась наша пресс-секретарь, «Мальмё – потерянный город…».

Я хотел рассказать ей о загадочной фотографии, но передумал. В конце концов, при чем здесь Эва?

– Томми Санделль в десятке самых популярных исполнителей Швеции, – сообщил я.

– Я не слежу за этим, – махнула рукой Эва.

– Я тоже, лишь просматриваю газеты по утрам. Томми Санделль – фаворит недели.

У него выходил альбом с новыми песнями и бокс избранного за всю музыкальную карьеру. Он назывался так же, как и мое интервью, сделанное по выходу Томми из тюрьмы в Истаде: «Жизнь только начинается».

– Ты, наверное, не любишь музыку, – предположил я. – Всех этих стариканов на широко расставленных ногах с гитарами и извивающихся саксофонистов… Фу… Мерзость!

Лена махнула мне рукой, прежде чем повернуть ключ зажигания, и машина мягко покатилась. Стекла были опущены, и, когда джип поворачивал в сторону трассы, из салона послышалась мелодия, что-то вроде «Runaway boys» «Стрей Кэтс»[40]. Эва улыбалась мне из окна.

На уборку столов и мытье посуды нам потребовалось не меньше двух часов. После этого я долго еще сидел на веранде и разглядывал загадочный черно-белый снимок, а после решил съездить туда, где не бывал уже много лет.

Я не думал о том, что это мне даст и что я там буду делать, просто повиновался внутреннему импульсу.

Это единственное, чему я повинуюсь.

Глава 22

Андерслёв, июнь

Я не знаю, зачем включил GPS, пусть я не был здесь больше двадцати лет, но все же смог бы сориентироваться сам. Очевидно, посчитал женский механический голос лучшей заменой местному радио с его глупыми викторинами, низкопробной музыкой и шепелявящими дикторами.

– Поворот дальше.

Немного погодя:

– Поверните направо.

Сверни я налево, рано или поздно попал бы в Стуруп – аэропорт близ Мальмё.

Первые несколько сот метров дорога шла в гору, потом начался пологий спуск. В моем детстве она была гравийной. Однако и асфальтированная, она оставалась такой же узкой и неудобной, как раньше.

Много лет тому назад здесь шумела лесопилка. Теперь ее строения стояли заброшенные в высокой траве, что доходила до окон. За кирпичным забором показались и пилы – черные и ржавые, похожие на останки динозавров.

Вспомнилось, что Пелле когда-то работал на лесопилке. Это с ним и с братом Анн-Луиз я играл каждое лето. Знал ли я когда-нибудь его фамилию? Что касается брата Анн-Луиз, я не помнил даже его имени.

Пелле был «девяностопятипроцентник». Не все дома, короче говоря. Толстый и большой, с белыми волосами и абсолютно круглым лицом, он постоянно пускал слюни. С возрастом его верхняя губа разбухла и оттопырилась, отчего он стал высовывать язык, когда жевал или глотал. Говорил Пелле мало. Но зато иногда изображал диктора центрального телевидения: становился прямо и нес всякую галиматью – бессмысленную мешанину из названий и имен, которая лилась из него потоком. Закончив, топал ногой и по-военному отдавал честь.

По обе стороны дороги тянулись низкорослые деревья и кустарники, отбрасывая густую тень.

Я точно помнил, что когда-то здесь был большой хутор, однако от него, похоже, ничего не осталось. На его месте высились четыре белые башни, очевидно хранилища химикатов, которые применяются в современном сельском хозяйстве. Дорога круто пошла в сторону, и я вырулил к старой железнодорожной станции. Переехав пути, выбрал свободное место и припарковался.

– Поверните, если это возможно, – вещала дама из динамика GPS.

Именно так я только что и поступил.

Я выключил GPS и вышел из машины. Стоял теплый летний день, и все вокруг погрузилось в мертвую тишину. Железнодорожная станция по другую сторону путей казалась заброшенной. Трава доросла почти до крыши. Я слышал, какой-то художник или скульптор выкупил ее под мастерскую, когда поезда перестали останавливаться в Бёрринге, но и эта информация уже устарела.

Раздался свисток, шлагбаум поехал вниз, и несколько минут спустя мимо меня пропыхтел «Стен Бруман». Все местные поезда назывались в честь сконских знаменитостей, даже вымышленных персонажей, вроде Бомби Битта. Бруман был известный просветитель, одно время вел на радио викторину, посвященную классической музыке.

Ребенок все воспринимает как данность. Только теперь мне бросилось в глаза, до чего холмисты здешние поля. До сих пор они представлялись мне совершенно ровными. Иногда невозможно было определить, где кончается одно поле и начинается другое, потому что их границы скрыты за пригорками. Я съехал на обочину узкой дороги и пропустил некрашеный трехколесный квадроцикл, тот, грохоча, проехал мимо меня. Интересно, какой формы у него руль, что-то вроде штурвала или как у машины? Во всяком случае, кабина рассчитана на одного человека. Тем не менее в ней сидели двое мужчин, оба невероятно толстые. Казалось, кабина вот-вот лопнет как мыльный пузырь. Ни один не взглянул в мою сторону, оба неотрывно следили за дорогой.

Преодолев еще несколько сот метров, я увидел небольшое озерцо с левой стороны, остановился около него и вышел из машины.

Здесь оказалось так же душно и жарко, как и возле станции.

Я огляделся, высматривая место, где мы с Анн-Луиз обычно купались. Однако все вокруг так поросло травой, что не осталось и намека на ведущую к воде тропинку. Посреди озера плавала лодка, в ней стоял мужчина. Рядом сидел ребенок, но я не мог его разглядеть. Что они там делали, я также не понял – ни ведра, ни удочки при них не наблюдалось. Мужчина приставил к глазам сложенную козырьком ладонь и посмотрел в мою сторону. Я вернулся в машину.

Я проехал мимо того, что когда-то было сельским магазином, и оказался на проселочной дороге, которой не помнил.

Здесь прошло мое детство, здесь я рос, взрослел, проводил каникулы, но сейчас, как ни силился, не мог представить себя в этой обстановке. Напротив, чувствовал исходившую от этих мест угрозу. Не помогали даже опущенные стекла. Немногочисленные прохожие смотрели на меня подозрительно, будто я явился выведать их тайны или нарушить спокойную жизнь.

Мужчина средних лет в футболке команды «Манчестер юнайтед» с именем Гиггс на спине поливал газон около новенького особняка и проводил меня долгим взглядом. Молодая женщина стояла посреди грязного двора с полуразвалившимся сараем, возле которого голопузый ребенок играл с поросенком. Когда животное пробегало мимо нее, женщина пнула его ногой, так что поросенок завизжал и скрылся за сараем.

В другом дворе я увидел двоих мужчин, тех самых, которые проезжали мимо меня на квадроцикле. Старший носил на макушке смешную маленькую шляпу. Молодой, похоже его сын, был в кепке и белой футболке, туго обтягивающей обширный живот. На футболке красовалась надпись: «Это называется негробол».

У квадроцикла был небольшой багажник. Казалось, эти двое только что вышли из него и сейчас внимательно следили за моим автомобилем.

Я приблизился к перекрестку и свернул на дорогу, откуда приехал. За это время к двоим мужчинам во дворе подошел третий. Этот, в потертых синих джинсах, клетчатой рубахе и выцветшей кепке, очевидно, прибыл на красном «форде-мустанге» с открытым верхом, который стоял сейчас, развернувшись носом к шоссе, рядом с квадроциклом.

Я не очень-то разбираюсь в автомобилях, но «мустанг» узнал по вытянутому переду. Собственно, с марками машин все просто: лошадь – «мустанг», звезда – «мерседес». Мужчина в клетчатой рубахе нацепил на нос отвратительные солнечные очки с отражающими стеклами. В них он выглядел не совсем нормальным.

Я следил за ним, пока он не исчез из зеркала заднего вида, и мурлыкал под нос партию банджо из «Последнего путешествия». Сейчас я направлялся в деревню, где когда-то жила моя бабушка.

Раньше здесь ходил поезд, соединявший Бёрринге с Андерслёвом и Эстра-Торпом. Однако со временем вместо него пустили рельсовый автобус, а потом – самый обычный. Теперь здесь не ходило ничего. Рельсы демонтировали, и я поставил машину на месте бывшего железнодорожного вала, совсем рядом с домом, где жили бабушка с дедушкой.

В саду копался незнакомый мужчина, но он не заметил меня.

Я силился определить, какой дом принадлежал родителям Анн-Луиз, и не мог. Все перестроили до неузнаваемости. А между двумя самыми старыми домами, где когда-то стоял сарай с железнодорожным инвентарем, высился двухэтажный особняк.

Сарая не было. Эту местность я видел впервые. Кроме того, все стало как будто меньше. Поселок, который я пробегал когда-то за целую вечность, словно сжался. Теперь его можно было пройти насквозь меньше чем за две минуты.

Я повернулся и пошел к лесу, к «тиволи». Так мы называли местный парк аттракционов с танцплощадкой, рестораном и футбольным полем. Даже будучи упраздненным и по большей части разграбленным, «тиволи» оставался нашей любимой игровой площадкой. В старом ресторане еще долго хранилась невывезенная мебель, на футбольном поле стояли ворота, а в бывшем конторском помещении даже работал телефон. Помню, мы все время хотели сделать международный звонок, но не знали как и не могли вспомнить ни одного знакомого за границей. А бабушкина соседка всякий раз надевала праздничное платье, когда ждала звонка от сына из Стокгольма. Правда, по этому телефону я всегда мог связаться с бабушкой, чтобы спросить, не пора ли обедать. В те времена, взяв трубку, было принято прежде всего называть свой номер.

Когда-то здесь шумел Шервудский лес, я был Робин Гудом, Пелле – Маленьким Джоном, а Анн-Луиз – Марион. А еще Дэви Крокетт[41] сражался здесь с индейцами и прочими злодеями. Пелле, Анн-Луиз и ее брат – не помню, как его звали, – с готовностью принимали все мои предложения, ведь я был из города.

Но в последнее лето все изменилось.

Анн-Луиз не могла больше оставаться корешем Дэви Крокетта – бесшабашным сорванцом, который лазил по деревьям и швырялся оттуда бутербродами. Она выросла, формы ее округлились, и я часто представлял по ночам ее новое тело, когда лежал в кровати на мансарде, слушая, как ветер стучит в стекло и вдалеке свистит поезд.

Мужчина в саду подошел к ограде и молча застыл на гравийной дорожке. Я узнал сарай, где дедушка держал кроликов в клетках, а вот старая вишня исчезла. Кролики были очень милыми, и я расстраивался, когда в воскресный день кого-то из них подавали на блюде к столу, а в сарае появлялась натянутая на деревяшку шкурка.

Я вышел на большую дорогу и углубился в лес.

Когда-то мы знали три тропинки, по которым можно было пройти к парку аттракционов, но сейчас я не находил ни одной. Я ступил в непроходимую чащу, единственным просветом в которой оставался подъездной путь. Это по нему добирались сюда люди, пешком и на лошадях, а когда-то, вероятно, в повозках и на дрожках, из Андерслёва, Скурупа и Треллеборга.

Но и он оказался труднопроходимым, ведь здесь давно уже никто не гулял и не ездил. Весь каменистый, с выбоинами и кочками, а местами такой глинистый, что мне пришлось сойти с него на обочину, в заросли папоротника. Здесь высились три или четыре муравьиные кучи. Я напряженно вглядывался между деревьями, но было темно, а воздух пах гнилью и имел кислый привкус. В волосах у меня запуталось насекомое. Зеленые мясные мухи жужжали как пропеллеры, а москиты, огромные, словно шершни, садились на руки и шею.

Через несколько десятков метров сделалось светлее, но здесь дорога обрывалась. Молодая поросль вокруг стала выше, а потом зелень так сгустилась над моей головой, что я с трудом видел небо. Я прыгал, поднимался на цыпочки, стараясь разглядеть то, что осталось от «тиволи», но все напрасно.

Тогда я пошел вперед, раздвигая руками ветки, но тут же сдался, увяз каблуками в глинистой почве, которая при попытке извлечь из нее ногу издавала странный звук.

Передо мной возник столб со щитом, словно памятник, и я увидел схему парка «тиволи», каким помнил его с детства. Я прочитал, что «тиволи» одно время был самым большим парком аттракционов в Южном Сконе и прекратил свое существование в 1949 году. Бабушка рассказывала еще о певце по имени Снуддас, который часто выступал по радио. Однажды он давал концерт в «тиволи», и народу там собралось – не протолкнуться.

Правда, в тексте на щите об этом не упоминалось. Указывалось лишь, что рекордный наплыв публики пришелся на 1930 год, когда здесь выступал Пер Альбин Ханссон[42]. Получалось, если бы не я со своей версией истории парка, о Снуддасе сейчас никто и не вспомнил бы.

Тогда здесь не было таких зарослей и вся округа принадлежала нам. Помню, в последнее лето я устроил в ресторане подобие школьного класса. Сохранившийся стол стал преподавательской кафедрой, а стулья – школьными скамьями. Я срезал в лесу несколько прутьев и объявил, что тот, кто ответит на мой вопрос неверно, получит розог.

Позже я сам недоумевал, откуда в моей голове взялись такие безумные идеи. В играх я всегда выступал зачинщиком, остальные шли за мной – ведь я приехал из города.

Первый экзамен Анн-Луиз провалила с треском. И не потому, что была глупа, напротив, я выбрал для нее самые сложные задания.

В то время как ее брат и Пелле вспоминали названия станций, через которые проезжает поезд, школ, где они учатся, или какого цвета небо – проблема, над которой Пелле ломал голову довольно долго, – Анн-Луиз достались вопросы по истории и географии Швеции, а также о том, кто в последний раз стал чемпионом страны по футболу.

Наклонившись, она получила шесть ударов розгой и потерла спину.

– Больно? – поинтересовался я.

– Нет, – ответила Анн-Луиз. – Разве немножко.

В следующем туре я придумал для Пелле и брата Анн-Луиз более сложные вопросы. Но когда очередь дошла до нее, спросил имя басиста в «Лед Зеппелин», американского кинорежиссера и лучшего бомбардира высшей шведской лиги.

Анн-Луиз возмутилась.

– Я всегда получаю самые трудные вопросы, – пробурчала она.

– Это случайность, – серьезно ответил я, будто и сам верил в то, что говорю.

– Неужели ты думаешь, что он делает это нарочно? – заступился за меня ее брат.

Пелле молча жевал сопли.

Анн-Луиз посмотрела на меня с подозрением, но подставила спину.

– Подожди-ка, – остановил ее я. – На этот раз ты должна спустить штаны.

Она уставилась на меня с недоумением.

– Таковы правила, – объяснил я.

Она не двигалась. Потом возмущенно тряхнула челкой.

– Я знаю правила, я проделывал это в городе много раз, – кивнул я.

Через пару минут, снова надев штаны, Анн-Луиз заявила, что больше играть не хочет.

Ее брат и Пелле предположили, что она бестолковая, и я сказал, что такое вполне возможно. На том и разошлись.

Не знаю, как другие, а я в тот вечер долго не мог заснуть; во-первых, боялся, что Анн-Луиз расскажет о нашей игре родителям. Во-вторых, не мог забыть ее голые ягодицы. Мне казалось, я в жизни не видел ничего более красивого и вряд ли когда-то увижу.

Анн-Луиз имела привычку каждое утро сидеть на большом камне возле бабушкиного огорода. После порки она появилась там как ни в чем не бывало, значит не обиделась.

Тем не менее я не вышел. Вероятно, испугался того, что сделал. Потому что понимал: так нельзя поступать с теми, кого любишь.

Собственно говоря, что в этом такого? Другие, к примеру, играли в докторов, но я чувствовал, что совершил нечто противоестественное.

– Разве ты к ней не выйдешь? – спросила бабушка.

– Нет настроения, – объяснил я. – Лучше посижу дома, почитаю.

Около двенадцати Анн-Луиз ушла обедать, однако через четверть часа появилась снова.

Она просидела на камне до пяти часов, а потом ушла. Диабетикам нужно принимать пищу строго по расписанию.

А на следующее утро, после нескольких дней теплой солнечной погоды, зарядил дождь и подул сильный ветер.

Когда я встал с постели и выглянул из мансардного окошка, Анн-Луиз сидела на камне в резиновых сапогах и дождевике.

В одиннадцать ноль две мимо дома проехал рельсовый автобус, и бабушка сказала:

– Я больше ни о чем не буду тебя спрашивать, просто приглашу ее в дом. И скажу ее маме по телефону, что Анн-Луиз будет обедать у нас. Запеканки с колбасой хватит и на ее долю.

Я обрадовался, когда она вошла. Бабушка отряхнула ее дождевик, поставила сапоги в прихожую, а потом вытерла волосы и лицо Анн-Луиз махровым полотенцем. После этого я и Анн-Луиз, с раскрасневшимися щеками, поднялись наверх, а бабушка стала готовить люнч, или, как тогда это называли, обед. То, что сейчас считается обедом, было для нас ужином.

– Ты больше не будешь со мной водиться? – спросила Анн-Луиз.

– Но ты сама ушла тогда домой, – удивился я.

– Если хочешь, можем еще поиграть в школу, – предложила она.

– Я думал, тебе не понравилось…

– Ну… – пожала она плечами, – мне просто не хотелось снимать штаны, когда остальные оставались в штанах. Я буду делать все, что ты скажешь.

Даже не знаю, что было хуже: телесные наказания, которым я ее подвергал, или то, что я научил ее курить. Мы поехали на велосипедах в Андерслёв и купили сигарет. Они продавались поштучно в киоске за «Солидаром». Потом сидели в конторском помещении при бывшем ресторане в «тиволи», в лесу, и я показывал ей, как надо держать сигарету и как делать затяжку. Затянуться по-взрослому у Анн-Луиз так и не получилось: она зашлась в кашле и покраснела как рак.

Иногда я читал для нее.

Сама она не брала в руки книг, но меня слушала с удовольствием. Ей нравилось все: истории с продолжением из «Треллеборгс аллеханды» и «Сконска дагбладет» и книги, которые лежали у бабушки на чердаке в коробке. Она не видела разницы между детективами манхэттенской серии в красных обложках, на которых красовались мужчины в шляпах и с пистолетами и фигуристые женщины в модных платьях с глубоким декольте, и любимыми бабушкиными вестернами о ковбоях Билли и Бене. С книгами мы обычно располагались на футбольном поле или на берегу озера, расстелив одеяло. А в дождь прятались в конторском помещении бывшего ресторана в «тиволи». Я помню, как стучала вода по ржавому желобу.

Я читал, она слушала. А потом мы курили.

Я выдумывал игры, в которых она была непослушным учеником, разоблаченным шпионом, похищенной пиратами красавицей или пойманным с поличным мелким воришкой. Я ее порол. И однажды спросил: разве это не больно?

– Немного, – смутилась Анн-Луиз. – Но потом так тепло и вообще… приятно.

Она покраснела.

– Приятно? – удивился я.

Она кивнула.

– Как это?

– Так тепло… и не только пониже спины.

Боже мой, ведь тогда мы ничего не знали о сексуальности и понятия не имели о том, что такое БДСМ. Честно говоря, не уверен, готов ли я согласиться с Ронни Лейн из «Фейсис», которая поет о том, как «хотела бы знать то, что знает сейчас, когда была моложе».

Но бывали вещи и посерьезнее.

Однажды, за день до моего отъезда домой, мы впервые выкупались в озере голыми. Мы скользили ногами по илистому дну, глотая тошнотворно теплую воду, а потом вышли на берег. Я улегся на одеяло и наблюдал, как Анн-Луиз вытирается полотенцем.

Я возбудился. Увидев мой член, Анн-Луиз прикрыла ладонью рот:

– Что это?.. Почему?..

– Потому что ты такая сладкая, – ответил я.

Она смахнула челку со лба и опустилась на колени:

– Могу я… взять его?

Я взял его в руку, но когда Анн-Луиз прикоснулась к нему, произошло нечто неожиданное: из него вылилось вязкое и водянистое.

Анн-Луиз вскрикнула:

– Но что я такого сделала?

Тем временем над озером сгустились облака, и вскоре закапал дождь, он постепенно усиливался.

Мы лежали под деревом, завернувшись в одеяло, и я осторожно целовал Анн-Луиз.

– Не хочу, чтобы ты уезжал, – прошептала она.

– Я вернусь, – пообещал я.

– Нет, в городе у тебя начнется новая жизнь, ты меня забудешь.

– Так приезжай ко мне в город.

– Ты будешь стыдиться меня.

– Ничего подобного.

– Но я не умею читать, как ты, и не знаю, как вести себя с городскими девушками и парнями. И потом, получится ли у меня приехать?

– Все можно устроить, – заверил ее я. – Давай спишемся.

– Но я такая безграмотная…

– Тогда звони мне из «тиволи».

– Но я не знаю твоего номера.

– Я тебе его напишу.

До станции было совсем недалеко, но она вызвалась меня проводить.

По мере приближения рельсового автобуса она вцеплялась в меня все крепче. Усаживаясь на заднюю скамейку возле окна, я видел, как по ее щекам текут слезы.

Рельсовый автобус тронулся, поначалу Анн-Луиз стояла тихо, но потом сорвалась с места и пошла, ускоряя шаг, почти побежала, и наконец замерла на краю перрона. Я смотрел на нее, пока она не превратилась в расплывчатую черную точку.

Точку – потому что была далеко.

Расплывчатую – потому что я сам плакал.

Она не позвонила мне.

Быть может, потому, что я так и не сообщил ей номер, а пойти к бабушке и спросить она стеснялась.

Сам я тоже никогда ей не писал, даже не знаю почему.

Я любил ее.

Впрочем, как-то раз на Рождество я получил от нее открытку, на которой был изображен Дед Мороз с мешком. Текст помню наизусть. До сих пор стоят перед глазами выведенные карандашом корявые буквы:


Привет! Как ты? Надеюсь, хорошо. Здесь тоскливо.

Анн-Луиз


А потом бабушка с дедушкой переселились в поселок под названием Фру-Альстад, и я перестал сюда приезжать.


Мне всегда казалось, что Мальмё и парк развлечений «тиволи» находятся по разные стороны земного шара. Вероятно, так оно и есть. Во всяком случае, сегодня мне понадобилось целых двадцать минут, чтобы преодолеть разделяющее их расстояние. Неудивительно, ведь я ехал по трассе, ведущей в Стуруп, то есть в аэропорт близ Мальмё.

Я был так погружен в свои мысли, что не заметил жужжащих вокруг огромных мух, привлеченных запахом пота. Что-то неестественное происходило в природе. Не люблю в этом признаваться, но я часто чувствую себя неуютно в просторных пустых помещениях, крупных портах и в темных чащах. Когда я слышу, как скрипят в лесу деревья и воркуют птицы, мне чудится чье-то тяжелое дыхание за стволами, и к сердцу подступает страх. Так случилось и в тот день, и я, пытаясь уйти от воспоминаний, побрел к дороге. Но все напрасно, за мною словно кто-то шел, пыхтел за деревьями, преследовал меня. Вот захрустели ветки, с криком забила крыльями огромная птица. Не выдержав, я побежал, быстрее, чем рассчитывал, поскольку дорога пошла под гору. Не помню, как это получилось, но я едва не шмякнулся головой о камни.

Я замер на некоторое время, полуприсев и сжав руками колени. Потом отдышался, выпрямился и вытер ладонью лоб.

Coll, Harry, keep cool[43].

Я оглянулся, но никого не увидел ни в лесу, ни возле близлежащих домов. Правый сапог был весь в глине, я счистил ее пучком травы, прежде чем повернуть к поселку.

Пожилой мужчина, который пару часов назад разглядывал меня из-за ограды бабушкиного сада, поджидал за железнодорожной насыпью. Он пошел мне навстречу, обеими руками опираясь на палки, как будто занимался спортивной ходьбой.

Передвигался он медленно, и возле машины мы оказались одновременно.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Добрый день, – ответил он с почтительным поклоном.

На вид ему перевалило за восемьдесят. Редкие седые волосы были неаккуратно обкромсаны, как это часто бывает у пожилых людей, под носом торчал куст седых волос. Рубашка на круглом маленьком животе была расстегнула. И не только Шерлок Холмс мог бы определить по пятнам на рукавах, что старик ел сегодня на завтрак, а может, и в последние несколько дней и даже недель.

– Когда-то я часто бывал в вашем доме, – начал я.

– Да, я узнал вас, – ответил он.

– Кто не знает обезьяну? – рассмеялся я. – Действительно, я Харри Свенссон.

– Именно, – закряхтел он. – А меня зовут Конрад Перссон. Через «C».

– Через «С»?

– Да, Конрад через «С». Мама решила, что так будет лучше. Изящнее, чем через «К». Хотя на слух нет никакой разницы. Не думаю, что господин Свенссон заметил ее, когда я ему представился. Тем не менее мама решила, что через «С» будет лучше.

– Называйте меня просто Харри, – разрешил я.

– Спасибо. – Старик опять слегка поклонился.

На окне комнаты, где у бабушки стоял телевизор и кресло, зашевелилась гардина, за ней мелькнула седая голова, вероятно жены Конрада. Женщина поняла, что я за ней наблюдаю, и быстро задернула гардину.

– Мне восемьдесят четыре, – сказал Конрад.

– Отлично! – восхитился я. – Стало быть, вы много знаете.

– Мы видели тебя по телевизору, я и Хильма, – продолжал он. – Да, точно тебя…

– И как я вам? – усмехнулся я.

– Ты был похож на американца, в таких же сапогах и с такой же прической.

Я решил сменить тему:

– Вы, случайно, не помните Анн-Луиз? Она жила здесь давно.

– Анн-Луиз Бергкрантц, – кивнул Конрад.

– Бергкрантц? – переспросил я. – Ее фамилия вроде была короче.

– До замужества, – вздохнул старик. – Тогда она звалась Герндт. И ее брат Свен-Йоран тоже. И родители, разумеется. – Он улыбнулся.

– И еще был Пелле.

– Пелле, да, – закивал Конрад.

Он огляделся, словно желая убедиться, что за ним никто не подсматривает, потом выпустил одну палку и покрутил пальцем у виска.

– Одно время он жил неплохо. Сейчас, как я слышал, он в закрытом заведении в Эстерлене… А может, в Истаде или Симрисхамне…

– А Анн-Луиз?

– Работала кассиршей в Мальмё. Пока не ослепла.

– Ослепла?

– Сахар, – кивнул Конрад. – Сахар забрал у нее зрение. Может, она и не совсем слепая, но ходит, как говорят, в темных очках и с собакой. Я слышал, она переехала в Треллеборг, когда дети выросли.

– У нее есть дети?

– Двое, дочь и сын. Очень толковый мальчик, возит грузы на судне между Истадом и Треллеборгом.

– А брат? Как, говорите, его зовут?

– Его звали Свен-Йоран.

– Звали?

– Он был фотографом. Его снимки печатались в газетах, устраивались даже выставки. Увеличенные фотографии – ведь это не настоящие картины. Всего лишь фотографии.

– И что с ним случилось?

– Да все то же.

– То есть? – не понял я.

Конрад снова огляделся, прислонил вторую палку к стене и сделал движение рукой, как будто наливает рюмку.

– Он пил. – Старик доверительно понизил голос.

– Пил?

– Да, потерял работу и все остальное… Потом вылечился, но снимать больше не мог. Нашел место в Треллеборге. Его там видели с метлой.

Я рассеянно кивнул, не понимая.

– Он сгорел, – снова кивнул Конрад.

– Кто?

– Свен-Йоран.

Я силился представить себе, как выглядел Свен-Йоран, и вдруг вспомнил, что в последнее лето он носил с собой фотоаппарат. Быть может, он и сделал тот черно-белый снимок, который я обнаружил в ящике.

– Как это случилось? – спросил я.

– Курил в постели. Так говорят.

Я не нашелся что ответить, поэтому сменил тему:

– А кто теперь живет в бывшем магазине?

– Юханссоны, они здесь уже давно. Девочка занимается футболом, одно время играла в «Мальмё ФФ».

– А мужчина, что косит траву на дороге возле магазина, – я показал рукой, – он живет в том новом доме?

– Тому дому больше десяти лет, – ответил старик. – Это Бьёрклунд, он работает в Мальмё. Жена тоже, но она редко показывается – сильно устает, пока добирается сюда из Мальмё.

Гардина снова зашевелилась, и в окне опять мелькнула голова Хильмы.

– Что ж, мне пора, – сказал я. – Приятно было пообщаться.

– Всего хорошего, – приветливо кивнул старик.

Я сделал несколько шагов к машине, но тут же оглянулся:

– А кто живет там, возле дороги?

– Ты имеешь в виду Бенгтссонов? – переспросил старик.

– Наверное. Чем они занимаются?

– Да, собственно, ничем. Старик на пенсии, а сын живет на пособие. Кажется, его зовут Билл, но у старика есть еще один сын, который любит автомобили.

– Булл? – пошутил я.

– Что?

– Да нет, ничего.

– Его зовут Джонни.

– Джонни? И чем он занимается?

– Всем помаленьку. Чинит машины и всякие механизмы.

Распрощавшись с Конрадом-через-С, я проехал мимо еще одного двора, заваленного шезлонгами, грилями, надувными матрасами и прочими принадлежностями для летнего отдыха, которые, несмотря на сезон, были никому не нужны.

После Северо-Западного Сконе это выглядело по меньшей мере странно.

Я скучал по морю, чистому воздуху и непринужденному общению, какое бывает лишь на пляжах.

Я устал от этой затхлости.

За годы жизни в столице я привык считать нормой открытость и дружелюбие в отношениях между людьми, и деревенская подозрительность казалась диковатой.

Я присел на скамейку на площади в Андерслёве и задумался об Анн-Луиз, разрушенном парке аттракционов и непроходимом лесе. Стало грустно. Где оно, наше последнее лето? Я огляделся. Киоска с поштучными сигаретами больше не было. Зато я увидел супермаркет, кажется «Иса». Попытался вспомнить имя пенсионера, который писал мне из «Треллеборгс аллеханды». Как бишь его, Агне? Густав? Альфред? А фамилия? Какая-то простая, едва ли не Свенссон… Нет, такую я бы не забыл. Ульссон, Перссон? Похоже, он окончательно выветрился у меня из головы, но это было поправимо. Достаточно достать мобильник, позвонить в «Треллеборгс аллеханду» и спросить фамилию и имя бывшего редактора.

Позвонить оказалось легче, чем получить ответ.

Молодая женщина взяла трубку и сказала, что она понятия не имеет, о ком я говорю, после соединила меня с человеком, который всю жизнь проработал в газете. Тот не сомневался, что я имею в виду Арне Йонссона – живую легенду журналистики Сёдерслэтта.

И продиктовал номер.

Арне долго не отвечал, и я хотел уже отменить вызов, когда услышал громкий голос:

– Йонссон.

– Свенссон, – представился я. – Меня зовут Харри Свенссон и…

– Это было давно…

– Простите? – не понял я.

– Я писал вам много недель назад.

– Да, но вы же знаете, как сейчас работает почта.

– Все верно… – прокряхтел он. – Где вы?

– В Андерслёве.

– Прекрасно, я как раз приготовил красные бобы, а сейчас поджарю колбасу и свинину. Хотите? Тогда вам придется поторопиться.

Я сел в машину и включил первую скорость.

В конце концов, речь шла о красных бобах с колбасой и свининой.

Глава 23

Андерслёв, июнь

Арне Йонссон жил на окраине Андерслёва, в просторном одноэтажном доме из красного кирпича. Я припарковался и направился к двери через ухоженный сад, в нем не было ни цветов, ни грядок, зато посредине, на зеленой лужайке, высился флагшток со спущенным сине-желтым вымпелом. В стороне тянулась живая изгородь, кажется самшит.

Анре Йонссон оказался низеньким и толстым.

Толстым – прежде всего.

У него были волнистые каштановые волосы, запах лосьона после бритья напомнил мне о временах детства.

У него был редкий для наших мест тип ожирения. Если большинство толстяков Сконе имеют гигантский живот, иногда свисающий до колен, то Арне выглядел более, я бы сказал, компактно. Носил он темные брюки, белую рубашку и передник с надписью «Le Chef» и смешным французским поваром с усиками и в высоком колпаке.

– Подарок жены, Свеи, – объяснил Арне. – По-французски это значит просто «повар», а не «шеф». Она хотела, чтобы и я стал таким, когда мне придется самому о себе заботиться. Она умерла, видите ли… Весь дом держался на ней. Когда Свея почувствовала, что час ее близок, написала мне самые нужные рецепты и научила готовить. И купила этот передник. С тех пор я и кручусь один как могу.

Арне провел меня на кухню, через чисто убранную и со вкусом меблированную гостиную с громоздким «ящиком»-телевизором в углу. В чугунном котелке дымились ароматные бобы, на сковородке шипело мясо. Он накрыл на двоих – полотняные салфетки, бокалы под пиво и рюмки под водку. Раскладной столик застелил скатертью в цветочек, такой же чистой и тщательно выглаженной, как и рубаха Арне.

– За садом тоже ухаживала Свея. Сейчас им занимается семья литовцев, которая недавно здесь поселилась. Чуть ниже по улице. Стригут кустарники и траву… Конечно, можно купить готовые бобы, но это совсем не то. – Он открыл чугунок. – Бобы нужно замочить в воде на ночь, а потом сварить. Тогда к мясу получится прекрасный соус, особенно если его как следует посолить. У вас в городе с бобами готовят фрикадельки, но здесь такого нет. Мясо, колбаски – вот все, что можно достать. Проблема в том, что, съев много бобов, начинаешь пердеть. – Он внимательно посмотрел на меня. – Перекусим для начала, а разговоры потом?

На самом деле он болтал без умолку. Как одинокий человек, которому посчастливилось заполучить собеседника. Словно старался рассказать как можно больше, потому что не знал, на сколько я у него задержусь. А может, был разговорчив от природы.

Анре достал две банки пива и бутылку водки «Ренат».

– Воды, если можно, – попросил я. – Я за рулем.

– Это проблема молодого поколения, – кивнул Арне. – Здесь, в деревне, мы всегда гоняли свободно, тогда еще не было ни камер слежения, ни лазеров, ни прочих штучек. Но вода у нас в Андерслёве хорошая.

Он отрезал два ломтя черного хлеба и положил на сковородку, а потом принялся за мясо. Я вспомнил, что бабушка делала то же самое, чтобы хлеб пропитался соусом. Дедушка ел его с удовольствием, чего не могу сказать о себе. Поэтому я отказался от предложенного Арне ломтя. Сам он уплетал за обе щеки. По его подбородку стекал жир, который Арне подтирал бумажным полотенцем.

– Свея всегда использовала тряпичные салфетки с узорами, но я считаю, что бумага ничуть не хуже. Сейчас продаются разные полотенца: с бабочками, рожами и всем прочим. Они совсем как настоящие салфетки.

Я с завистью наблюдал, как он налил себе пива и опрокинул рюмку водки. Сам я пил только воду, тем не менее это был королевский обед. Когда Арне убирал со стола, я тайком от него расстегнул верхнюю пуговицу на брюках.

– Расстегивай, не стесняйся! – рассмеялся старик. – Я мигом – только помою посуду. Свея так и не купила посудомоечную машину.

Он быстро выполоскал стаканы, тарелки, вилки и отправил все в сушилку. Сковородку протер бумажным полотенцем, но чугунок с бобами оставил на плите.

– Она была против всего этого. – Он кивнул на сушилку. – Свея все вытирала вручную, это я потом позволил себе небольшую модернизацию. А с красными бобами так же, как и с остальной едой: на следующий день они еще вкуснее. Кофе?

– С удовольствием.

– Ты тоже ненавидишь кофеварки? – спросил он и поставил на огонь эмалированный кувшин с водой.

Он процедил кофе через бумажный фильтр, который положил на кружку, красную и старомодную. Потом поставил на поднос две кофейные чашки с блюдцами, сливочник, миску с сахаром и понес в свой кабинет. То есть в комнату, где он, судя по всему, работал.

Компьютера в кабинете я так и не увидел. Зато обнаружил кучу антиквариата, включая пишущую машинку марки «Хальда» посередине письменного стола, в хорошем состоянии и готовую к работе, рядом со стопками бумаги для писем, кучей конвертов, газетных вырезок, а также ножницами, скотчем, стаканом с авторучками и коробкой скрепок. Там же стояла подставка с семью курительными трубками разных размеров и форм.

– Нет, я давно не курю, – улыбнулся Арне Йонссон, словно прочитав мои мысли. – Уже двенадцать лет. Бросить оказалось легче, чем я думал. Но когда курил, в ходу были все семь. Каждый день, пока доктора не обнаружили, что у меня в легких свистит. Теперь с ними все в порядке. С легкими, я имею в виду, не с докторами.

На стенах висели фотографии в рамках, маленькие и большие, представляющие Арне Йонссона в компании как самых знаменитых людей Швеции, так и звезд местного значения и просто никому не известных людей, о которых ему приходилось делать репортажи. Вот король Швеции, совсем молодой, в строительной каске и с лопатой на заднем плане, благословляет какой-то объект, в то время как тогдашний премьер-министр Турбьёрн Фельдин пожимает руку юному и уже слегка полноватому Арне Йонссону. У обоих в зубах трубки. Я остановился перед портретом Лилль-Бабс, подписанным ею персонально для Анре. Он, конечно же, тут же возник рядом:

– Очень милая дама. Она и сейчас ничего, но тогда зажигала сердца. Не будь у меня Свеи, неизвестно, чем бы все закончилось. Сахара? Сливок?

– Черный, если можно, – ответил я.

– Хочешь кукушку?

– Простите? – не понял я.

– Стопочку к кофе. Или ты все еще за рулем?

Я рассмеялся:

– Не нужно кукушки, я все еще за рулем.

– Узнаешь того, справа? – Он показал на фотографию. – Это Свин-Улле. Ты ведь его помнишь? Тот самый, что хотел остановить эмиграцию, по крайней мере в Шёбо. Я никогда не любил таких поросят. Мне нравятся те, из которых делают ветчину. А тебе?

Он подлил в свою чашку коньяка и плюхнул четыре кусочка сахара.

– Ох уж этот Шёбо! – Арне покачал головой. – Каждый раз, когда мы поднимали проблему бездомных животных, Шёбо обязательно всплывал. Такая уж, видно, у него судьба.

С этими словами Арне подошел к стене, на которой сверху донизу висели полки, задернутые занавеской с вышитым драконом. Там оказался его архив – десятки или даже сотни папок с матерчатыми корешками, выставленные в длинные, ровные ряды. Арне Йонссон провел по корешкам указательным пальцем:

– Взгляни сюда, Свенссон. Сейчас мы отыщем нужную папочку. А если ты спросишь меня, где я взял такую штору, отвечу, что получил ее в подарок от танцевального коллектива из Китая, который когда-то выступал в Народном доме. Танцы были так себе, зато какой занавес! Свея сразу нашла ему применение. Иди сюда, я тебе кое-что покажу.

Я сел на стул. Арне положил папку на стол и принялся листать. Похоже, он вырезал все свои публикации. Здесь была стенограмма доклада депутата совета местной коммуны, репортаж об односельчанине, который работает в США, криминальная хроника, разоблачительная статья о политике, который что-то себе построил, и, конечно, проблемные материалы о бездомных животных в Шёбо. Наконец Арне выпрямился и ткнул пальцем в заметку, приклеенную под репортажем с воскресного футбольного матча.

– Это случилось в субботу. Вокресенье я провел с полицейскими, и вот что вышло в газете в понедельник.

Я увидел три колонки сразу под футбольным репортажем.

«Семнадцатилетняя девушка получила розог по мягкому месту» – гласил заголовок.

Для семнадцатилетней девушки праздник в Фальстербу закончился неожиданно. Расставшись с приятелями после дискотеки, она отправилась домой и неподалеку от Фальстербу остановила машину. Водитель автофургона согласился подвезти ее до Треллеборга.

Однако неподалеку от Альбексстугана он свернул на боковую дорогу. Там остановился, вытащил перепуганную пассажирку из машины и, перегнув ее через свое колено, всыпал по первое число березовой розгой. После чего напомнил девушке, что садиться в машину с незнакомым мужчиной опасно, и уехал, предоставив ей самой добираться до города. Дома пострадавшая обо всем рассказала матери, которая в воскресенье утром связалась с полицией Треллеборга.

– Она не запомнила, как выглядел незнакомец, и не записала номер его машины, – сообщил начальник дежурной команды Торстен Рам из полиции Треллеборга.

Семнадцатилетняя пострадавшая быстро уснула, и злоумышленник вытаскивал ее из кабины заспанной. Никаких сексуальных домогательств с его стороны не было.

– Похоже, он просто хотел наказать ее, – полагает Торстен Рам.

Девушка утверждает, что преступник сидел за рулем автофургона белого цвета. О самом мужчине может сказать только, что он был «крупный и крепкий». Это все, что она запомнила, будучи в состоянии шока.

Тех, кто располагает какими-либо сведениями о происшедшем, просим немедленно связаться с полицией Треллеборга.

– Но никто так и не пришел в полицию, – вздохнул Арне. – Дело не прояснилось. Полагаю, девчонка все же выпила, хотя и не призналась. Потому и уснула так быстро, что была в стельку. – Он пролистал еще несколько страниц. – Я провел свое расследование. Я не стал звонить. Ты знаешь, что человеку труднее отказать, если он стоит под дверью.

Арне ткнул пальцем в другую статью, в пять колонок. Заголовок гласил: «Не садитесь в машину к незнакомцам».

Здесь был снимок. Бодиль Нильссон, с волосами как после химической завивки, стояла с матерью на пороге своего дома. Она выглядела угрюмой. Мама прикрыла рот ладонью не то потому, что до сих пор была обескуражена случившимся с ее дочерью, не то потому, что плохо следила за зубами. Автором снимка был Арне Йонссон.

Ниже Бодиль своими словами пыталась рассказать о том, что произошло после дискотеки. Арне Йонссон спросил ее, почему она не записала номер автофургона, и Бодиль ответила, что номер был чем-то заклеен. Впрочем, в этом она не уверена, поскольку пребывала в шоке и у нее сильно болела задница.

– Этим не закончилось. – Арне Йонссон пролистал папку, пока не дошел до приклеенного к внутренней стороне обложки пластикового конвертика. – В «Кристианстадсбладет» у меня был коллега, Йоран Польссон. Мы помогали друг другу, обменивались новостями. После двух этих материалов он позвонил мне. Потому что у них тоже случалось нечто подобное. Причем два раза.

Арне достал из конверта листок и развернул. В нем оказались копии газетных статей. В каждом случае девушки, путешествуя автостопом, останавливали белый автофургон, водитель которого вывозил их, как и Бодиль Нильссон, на безлюдную лесную дорогу. Одна получила березовых розог, другую злоумышленник отшлепал рукой. Первой недавно исполнилось двадцать лет, второй – восемнадцать. Никто толком не помнил, как выглядел преступник. По мнению одной жертвы, он носил длинные волосы и усы. Другой показалось, что он был коротко острижен или даже лысый. Обе сходились на том, что имели дело с высоким и крепким мужчиной.

Девушки пострадали сильно, как утверждал комиссар Бьёрн Вернер.

В отличие от Арне, Йоран Польссон не стал утруждать себя интервью с ними, но комиссар Бьёрн Вернер фигурировал в обеих статьях.

– Понимаешь, на что я намекаю? – посмотрел на меня Арне Йонссон.

– Я согласен, что в тех случаях действовал один и тот же человек, – ответил я. – Но какое отношение он имеет к моему «экзекутору»?

– Понятия не имею, – признался Йоран. – Но было бы резонно задаться этим вопросом, уж слишком велико сходство.

– И что он, по-вашему, делал все эти годы?

Арне пожал плечами:

– Вероятно, не имел потребности кого-либо наказывать.

– Допустим, – согласился я.

– Не исключено, что он продолжал свои делишки, просто мы об этом не знали. Двадцатилетняя заявила в полицию только после того, как прочитала в газете о восемнадцатилетней. Она стеснялась. Как, вероятно, и многие другие. То же бывает в случаях изнасилования. Женщины винят себя: не нужно было так одеваться и все такое.

– Хорошо, – кивнул я. – А что происходило потом? Вы следили за событиями? Полиция кого-нибудь подозревала?

– Нет, думаю, они не придали этому большого значения.

– А этот… как вы говорили… Торстен Рам? Он еще жив?

– Он в Треллеборге, – ответил Арне. – Очень стар и, как я слышал, не совсем дружит с головой. Но тогда расследование вел не Торстен, он лишь беседовал со мной по телефону. Того звали Йоте Сандстедт, но он палец о палец не ударил, чтобы найти злоумышленника. Считал, что Бодиль розги пошли на пользу. «Между нами, Арне, – говорил он мне, – хорошая трепка – то, чего многим из них так не хватает». Он был человеком старой закваски.

– Он жив?

– Жив, насколько мне известно. Содержится в доме престарелых, но жив. А почему ты спрашиваешь, хочешь поговорить с ним?

– Пока не решил.

– Ты ведь согласен, что это может быть один и тот же человек?

– Вряд ли.

– Тогда зачем тебе Йоте?

– Не могу сказать… Сам еще не понял.

– Люди, подобные ему, просто так не останавливаются. Я думал, этим заинтересуется центральная пресса, но увидел лишь небольшую заметку о Бодиль в «Квелльпостен» – собственно, переписанную мою. Я ничего не получил за нее, это не принято. Зато за фотографию Бодиль и ее матери мне заплатили девяносто пять крон.

Арне вопросительно смотрел на меня.

Я не верил, что мой «экзекутор» и его крепыш – одно и то же лицо. Но если Арне прав, то перед нами лишь верхушка айсберга.

Он заинтриговал меня. Кроме того, вывел на нужного человека.

– Йоте… как его там?

– Сандстедт.

– Йоте Сандстедт. В каком доме престарелых он содержится, вы говорите?

– Я запишу тебе адрес. Если захочешь, Йорана Польссона тоже.

Я покидал Арне Йонссона с небольшим списком нужных телефонов, фамилий и адресов.

Я забил их в мобильник. Потом включил ноутбук и вошел в почту.

Первым, что увидел, было письмо от Ульрики Пальмгрен.

Я заметил его сразу, среди рекламных рассылок и прочего мусора, который сыплется в мой ящик, несмотря на борьбу со спамом. По крайней мере, сообщение поступило с ее адреса. В поле «тема» стояло «вау!».

Далее шел текст:

Привет, Харри! Как ты? Может, попробуем еще разок?

У.

«Вау!» – так писала только она.

Но письмо пришло час назад, а Ульрика давно мертва. Значит, кто-то имеет доступ к ее компьютеру и знает о нашей переписке.

Пока я пялился в монитор, сидя в машине посреди улицы, зазвонил телефон. На дисплее высветилось имя Эвы Монссон.

Я почувствовал ее волнение, пока мы обменивались вежливыми фразами.

– Собственно, звоню я тебе не за этим, – сказала Эва, поблагодарив меня за прекрасный выходной в Сольвикене.

– А зачем?

– Мы получили мейл от анонимного лица.

– И?..

– Думаю, тебе следует об этом знать. Читаю: «Одна маленькая наводка. Проверьте ноутбук журналиста».

Я молчал.

Сначала черно-белый снимок. Потом письмо от мертвой женщины. И вот теперь – наводка для полиции.

– Ты еще здесь?

– Плохая слышимость, ты постоянно пропадаешь.

– В общем, так… Тебе нечего сказать по этому поводу? Алло!

– Нет, – отрезал я.

– Где ты?

– В Андерслёве.

– Что ты там делаешь?

– Встречался с коллегой.

– Можешь ко мне приехать?

– У меня еще одна встреча.

– Какая встреча, ты ведь не работаешь?

– Ресторанные дела. Похоже, у нас намечается новый поставщик.

– Так далеко? Я думала, вам хватает местных фермеров.

– Теперь тебя совсем не слышно, – сообщил я и завершил разговор.

Я решил вернуться к Арне Йонссону.

– Что еще? – проворчал он, открывая дверь.

– А где Бодиль Нильссон сейчас, вы не знаете? – поинтересовался я.

– Я мог бы навести справки, если тебе это надо.

– Да, пожалуйста.

– Входи, – разрешил он. – Теперь ты понял, что действовал один и тот же человек?

«Возможно», – подумал я. Но вслух ничего не сказал.

– Останешься на ужин? – с надеждой в голосе спросил Арне.

Глава 24

Ваггерюд, июнь

Мне необходимо было кому-нибудь довериться, и я рассказал Арне Йонссону все.

То есть, конечно, не совсем все… Собственно, почти ничего. К такому выводу я пришел ночью в машине, когда возвращался в Стокгольм.

Так обычно и бывает с Харри Свенссоном, каким бы решительным ни было его очередное намерение выложить карты на стол.

Арне Йонссон смутился, слушая, как я обнаружил Томми Санделля в постели с мертвой польской проституткой. Хотя ничего нового из моего рассказа он не узнал.

Зато я остался на ужин. Арне Йонссон поджарил вареную картошку с яйцами и колбасой. Совсем как мой дедушка.

– Как у вас получается такая хрустящая корочка? – поинтересовался я.

– Я жарю на сливочном масле и подсыпаю немного сахарной пудры, – объяснил Арне.

Я ответил Ульрике Пальмгрен. Интернета у Арне не было, пришлось выходить в Сеть с мобильника.

Привет! Рад получить от тебя весточку. Какая неожиданность! Но не думаю, что нам следует возобновлять знакомство. Я даже не знаю, где ты находишься. Твой Харри.

Полиция так и не нашла ноутбук Ульрики Пальмгрен. Я не сомневался, что убийца забрал его с собой, как и ее мобильник, когда удирал из гостиничного номера в Гётеборге.

Так или иначе, но он вошел в ее почту, прочитал нашу переписку и нашел способ держать меня на коротком поводке.

Между тем дождь, начавшийся еще в Андерслёве, усилился. На территории Смоланда дворники почти час ходили на самой высокой скорости. На автозаправке я вошел в Интернет с мобильника. Однако писем – ни от Ульрики, ни от кого бы то ни было – больше не поступало. Если убийца действительно так осторожен, как кажется, ноутбук Ульрики Пальмгрен уже уничтожен.

Дорога почти опустела. Неподалеку от Норчёпинга дождь прекратился, и мир погрузился в таинственную атмосферу летней шведской ночи. Солнце уже всходило, когда я подъезжал к Стокгольму по Эссингеледен. На рассвете, погасив ночное освещение, шведская столица особенно красива. Найти место для парковки, как всегда, оказалось нелегко, я поставил машину в пяти кварталах от своего дома.

В квартире было тепло и уютно. Несмотря на то что я заплатил за пересылку почты по месту моего нахождения, на полу под дверью валялось с десяток конвертов. Но среди них не оказалось ни одного от моего анонимного поклонника или предполагаемого убийцы.

Я открыл два окна и балконную дверь, включил компьютер и занялся переброской файлов на выносной жесткий диск.

Потом лег в постель и проспал четыре часа.

После завтрака в кафе «Иль», где не оказалось ни одного знакомого лица, потому что стояла середина лета – разгар туристического сезона, я отправился домой и полностью очистил свой ноутбук. По дороге заехал в газету, где выпросил себе новый.

Итак, я двигался в южном направлении с двумя ноутбуками, старым и новым, и заполненным внешним жестким диском. На бензозаправке возле Гренны я сел за столик для пикника на берегу озера и перебросил часть файлов с выносного диска на старый ноут, после чего загрузил все содержимое диска на новый, о котором полиция знать не должна.

В нескольких милях к югу от Йончёпинга я свернул на шоссе, к поселку под названием Ваггерюд.

GPS повел меня в сторону от главной дороги – той, что была Е4, а теперь стала обыкновенной поселковой улицей. Двумя кварталами ниже поворота на ней проживал Вернер Локстрём, он снимал квартиру на первом этаже двухэтажного деревянного дома.

Небо к тому времени помрачнело, стало тепло и душно, как перед грозой. Вернер Локстрём тоже это заметил.

– Ты явился ко мне с грозой? – возмутился он.

Я видел его впервые. До сих пор наши контакты ограничивались перепиской по электронной почте и телефонным разговором накануне моего приезда. Он предпочитал держаться в тени и согласился на встречу только из благодарности за услугу, которую я недавно ему оказал.

Локстрём оказался маленьким, невидным мужчиной в тапках на босу ногу, тренировочных штанах и белой футболке, поверх которой он зачем-то надел короткий коричневый жилет. Счастье, что на пороге его квартиры не было сквозняка. Малейший ветерок грозил испортить его в высшей степени необычную прическу – гребень нестриженых волос, начинавшийся у затылка с правой стороны и тянувшийся через макушку к левому уху.

– Входи, – пригласил он. – Хочешь чего-нибудь?

– Кофе, пожалуй.

Он пошел впереди и привел меня на кухню, тесную, с окном во двор с пристройками типа гаражей.

– Ты должен меня извинить, – суетился Вернер Локстрём. – Гостей у меня почти не бывает, вернее, даже без «почти».

Он поставил в микроволновку две чашки с водой и, когда раздался сигнал, всыпал в каждую по ложке растворимого кофе.

– Молоко? Сахар?

– Только молоко, если можно.

Он прищелкнул языком:

– Молока, к сожалению, нет.

– Ладно, сойдет и так.

– Рулет?

– Ну…

Я пожал плечами. С рулетом могло выйти так же, как с молоком. По-видимому, вопросы Вернера носили чисто формальный характер: он вел себя, как положено гостеприимному хозяину.

Вернер достал из буфета так называемое полено – араковый рулет, и аккуратно разрезал на две части. Я взял одну. Это оказалось единственное, что он мог мне предложить, – видимо, гостей здесь действительно не бывает. Однако квартира была опрятно убрана, хотя и скудно меблирована. Самой примечательной деталью ее интерьера оказался пятидесятидюймовый телевизор с плоским экраном, занимавший почти всю стену.

– Я нашел то, о чем ты просил, – сказал он.

– Отлично. Ты их вырезал?

– Нет, все в подвале, – отвечал он. – Там у меня и архив, и рабочий кабинет.

Мы вышли на лестничную клетку. Локстрём запер квартиру и повел меня вниз, в помещение, когда-то игравшее роль кладовой, однако со временем перестроенное под кабинет.

Кроме огромного висячего замка, в дверь было врезано еще два, которые Вернер отпирал осторожно, выбирая ключи из висевших на большой связке. Войдя внутрь, он включил верхний свет и так же аккуратно щелкнул обоими замками.

Под небольшим зарешеченным окошком стоял письменный стол. Вдоль выбеленных известью стен тянулись архивные шкафы, я насчитал их одиннадцать. Комната походила на приемную в клинике.

– Я отсканировал около девяноста процентов, – сказал Вернер. – Но у меня не поднимается рука изымать из архива вырезки. Кто знает, может, эти документы еще кому-нибудь понадобятся.

Вернер Локстрём на протяжении многих лет собирал газетные вырезки о телесных наказаниях и других сомнительных воспитательных методах. В том числе и о порке. У него хранилось все: материалы дебатов сороковых – пятидесятых годов о телесных наказаниях в школе, сведения о современных случаях, включая описанные в читательских письмах в редакции. Поначалу он продавал информацию в шведские газеты, однако потом сеть его контактов распространилась и за границу. Без сомнения, Вернер Локстрём обладал самым большим архивом по этой специфической теме. Со временем он обзавелся компьютером, и теперь нужный материал можно было заказать на его сайте, оплатив услугу по банковской карте. Он брал по двенадцать евро за вырезку, к делу подходил ответственно, чем сразу заслужил мое уважение.

В свое время я помог Локстрёму раздобыть статью в финской газете о медсестре из арабской страны, приговоренной к наказанию розгами за распитие спиртных напитков в компании мужчины. Журналист подробно рассказывал, как осужденную ввели в комнату, где ее ждали четверо мужчин в полицейской форме. Двое из них перегнули женщину через стол, третий спустил ей штаны и трусы, после чего четвертый приступил к экзекуции. Финским журналистам так и не удалось взять у несчастной интервью, но финский посол подтверждал факт экзекуции, что придавало статье достоверности. Материалы о телесных наказаниях в мусульманских странах часто основываются на слухах или делаются в целях пропаганды.

Под мышкой у палача был зажат экземпляр Корана, чтобы удары не были чересчур сильными. По словам одного шведского дипломата, это свидетельствовало о том, что наказание имело целью в первую очередь унижение осужденной. Я не переставал удивляться человеческой фантазии.

Я подписался на новостную рассылку Вернера Локстрёма и иногда брал на себя труд снабжать Вернера последними материалами по интересующей его теме. Именно за это и был удостоен чести стоять сейчас в его подвале в Ваггерюде, в Смоланде, над разложенными на столе вырезками из «Халландс нюхетер», «Смоландспостен», а также «Барометра» и «Нордвестра Сконес тиднингар».

Локстрём выглядел растерянным.

– Ты действительно первый, кого я привел в эту комнату. До тебя сюда приходили только строители, архивные шкафы появились после. Здесь нет ничего, чем обычно хвастаются перед соседями. Но теперь в комнате становится тесно, я вынужден расширяться.

– Ты все так же много рассылаешь? – поинтересовался я.

– Да, в этом отношении мало что изменилось, – ответил Вернер. – Говорят, сейчас все скачивают и смотрят на YouTube, но на самом деле на удивление много тех, кто предпочитает читать в бумаге. Это и старики, у которых нет компьютера, и те, у кого есть копм, но нет принтера. Они просят выслать им ксерокопии. Старшее поколение не доверяет тому, что выставляется в Сети и что может прочитать каждый. – Он замолчал и продолжил после паузы: – Но надо двигаться вперед, развиваться. Сейчас я перевел читательские письма в американские газеты на шведский. Теперь собираюсь выставить письма читателей в шведские газеты по-английски. Они хорошо продаются, особенно в США. Твои заметки по-прежнему пользуются спросом. Все еще в первой десятке.

– Но ты ведь знаешь, что такое читательские письма в газеты? Сплетни, не более.

– В самом деле, ты уверен? – забеспокоился Вернер.

– Большинство, – подтвердил я. – Неужели ты сам не понимал этого?

– Подозревал, конечно, но не хотел верить, – вздохнул он.

– Я сам когда-то курировал отдел писем, – признался я. – Был совсем молод, и главный редактор дал мне хороший совет. «Если приходит письмо от Лизы, семнадцати лет, которая считает, что порка – это хорошо, выбрось его в корзину, – сказал он. – Потому что это писал мужчина». Я и сам одно время сочинял подобные письма, просто от скуки. Так развлекаются журналисты.

Локстрём рассмеялся:

– Да, представляю… – И посерьезнел, уставившись в пол. – Они еще приходят?

– Кто?

– Письма.

– Бывает.

– Те, что ты видел, из Сконе, останутся в папке, но я могу сделать копии.

– Буду очень признателен.

– Такое впечатление, что парень в последние годы активно действовал в Южной Швеции, – заметил Локстрём. – Причем абсолютно одинаково во всех случаях. Он сажал их к себе в машину, только в Хальмстаде позвонил женщине в дверь и представился полицейским.

В самом деле, вряд ли это совпадение. Уж очень походили вырезки Арне Йонссона на то, что я видел в подвале Вернера Локстрёма. Теперь я почти не сомневался: действовал один и тот же человек и он в течение двух-трех лет за что-то наказывал розгами молодых женщин и девушек на территории Сконе, Халланда и Смоланда. При этом читал им лекции о том, как опасно садиться в машину к незнакомому мужчине. Случай в Хальмстаде несколько отличался от остальных. «Он обвинил меня в том, что я устроила автокатастрофу на дороге», – утверждала пострадавшая.

О сексуальных домогательствах речи ни разу не было.

Женщина из Хальмстада обратилась в полицию далеко не сразу, потому что «страшно стыдилась» и того, что с ней произошло, и собственной глупости. Имен не называлось. То ли журналисты были недостаточно напористы, то ли жертвы слишком боялись огласки. Но все это мало меня волновало. Я получил подтверждение того, о чем подозревал раньше и в чем Арне Йонссон не сомневался с самого начала.

– Еще одна заметка, – сказал Локстрём, раскладывая вырезки на ксероксе. – Выбивается из общей колеи, но, я думаю, ты должен ее увидеть. – Он положил копии в конверт и подал мне вместе с вырезкой из «Гётеборгс-постен». – Взгляни-ка. Он представился полицейским, как и в Хальмстаде. Но это случилось пять лет спустя в Гётеборге. Так далеко на север он еще не забирался.

«Гётеборгс-постен», похоже, не придала значения этому происшествию. В заметке объемом в одну колонку сообщалось, что мужчина средь бела дня пробрался в квартиру к женщине под видом полицейского и высек ее.

Я попросил копию.

Мы пошли к выходу, над поселком нависало низкое, пасмурное небо, а вдалеке слышались раскаты грома.

– Раньше через Ваггерюд пролегала трасса, – сказал я. – А теперь поселок вымирает.

– У нас здесь было много магазинов и предприятий, – кивнул Локстрём, – но сейчас большинство закрывается. Особенно сосисочные, закусочные и разные придорожные кабаки. Мы тоже скоро закроемся, но не из-за дороги.

– Что за предприятие? – не понял я.

– Производство крышек для газовых конфорок, – вздохнул Вернер Локстрём. – Кто сейчас ими пользуется?

– Мм… Я знаю одного, – улыбнулся я, вспомнив Арне Йонссона. – Значит, ты производишь крышки для газовых конфорок?

– Я лишь компаньон, – объяснил Локстрём. – Кроме того, я на пенсии по болезни. – (Я посмотрел на него с удивлением.) – Представь себе, в жизни не поднимал ничего тяжелее папки со счет-фактурами, а спина ни к черту.

Я протянул ему руку.

– И еще одно, – вспомнил Локстрём.

– Что?

– Письма, которые приходили в газету… Ты их действительно выбрасывал? – Казалось, Локстрём стеснялся своего вопроса, и в то же время его взгляд светился надеждой.

– Но ведь это действительно полный бред, – рассмеялся я.

– Кто знает, – пожал плечами Локстрём и отвернулся.

В машине я еще раз проверил электронную почту – ничего.

Около часа я двигался в южном направлении под проливным дождем. Небо озаряли вспышки молний, и раскаты грома сотрясали окрестности. Из-за плохой видимости я затратил на дорогу больше времени, чем рассчитывал.

Когда же ливень прекратился, я остановился возле закусочной, где на вращающемся гриле подогревались колбаски с причудливыми названиями. По правде говоря, они больше походили на какашки и вкус имели соответствующий. Не то чтобы я когда-нибудь пробовал какашки, но именно это сравнение напрашивалось в первую очередь.

Я позвонил Арне Йонссону и рассказал, как продвигается дело. Старик тоже не сидел сложа руки и тут же продиктовал мне несколько нужных телефонов, адресов и имен.

Весь следующий день я был занят.

Глава 25

Сканёр, июнь

После ночной грозы наступило ясное и свежее утро.

Вдоль мощеных улиц катились автомобили с открытым верхом. Семьи с детьми двигались к пляжу. Увидев на тротуаре мальчика с удочкой, он удивился: неужели в Швеции до сих пор удят рыбу по выходным? Он-то думал, что время подобных развлечений давно миновало.

Он уже не помнил, когда сам стоял с удочкой на берегу.

Лизен Карлберг уже вернулась из Нью-Йорка и сейчас сидела в кафе отеля. Похоже, ела салат. С ней было двое мужчин. Один, средних лет, в соломенной шляпе, светлом льняном жакете и со щетиной на подбородке, походил на художника. Четвертой за столиком была женщина, которая разговаривала с ним в галерее «Гусь», когда он в прошлый раз приезжал в Сканёр.

Он устроился в углу зала и спрятал лицо за газетой. Хотя в этом не было необходимости, Лизен все равно его не знала. К тому же, чтобы его заметить, ей нужно было встать и пересечь зал. А в этом у нее не было никакой необходимости.

Удивительно, но на него, крупного мужчину, часто не обращали внимания, особенно женщины.

Он оказался в этом заведении совершенно случайно. Правда, приехал в Сканёр ради Лизен, но ведь сама Лизен об этом не знала. Во всяком случае, в кафе он зашел из-за официантки с белыми волосами, собранными на затылке в хвост. Перниллы, кажется. Она так приветливо улыбалась ему в прошлый раз и предложила ломтик лимона, когда он пил воду.

Но сегодня другой официант подал ему рыбный суп – высокий молодой человек с серьгой в правом ухе. Он сказал, что у Перниллы выходной. И тут подошла Лизен. На ней была короткая голубая юбка и просторная белая футболка с изображением подобия Бруклинского моста. Прикид без претензий, но он не сомневался, что каждая ее шмотка стоит кучу денег.

Компания пила белое вино.

Только художник, похоже, заказал розовое.

Лизен была без лифчика.

Он должен наказать ее.

Он уже срезал березовые прутья вечером накануне. Теплым летним вечером в березовой роще было на удивление мало комаров.

Разумеется, он предпочел бы, чтобы она сделала это сама. В свое время мать по десять раз посылала его в рощу, прежде чем оставалась довольна прутьями. А потом заставляла убирать их с пола, перед тем как, застегнув штаны, он поднимался к себе, чтобы приложить к ягодицам смоченное в холодной воде полотенце.

Лизен не обязательно все это знать.

Но он должен согнать с ее лица эту беспечную улыбку.

Вот она подозвала молодого человека с серьгой в правом ухе и протянула ему кредитку.

Она умрет.

Компания удалилась, а он просидел еще некоторое время, прежде чем тоже попросил счет.

Рассчитался наличными.

У самого выхода Лизен поцеловала художника в щеку.

В этот момент ему почему-то расхотелось убивать ее. Лучше пусть живет и помнит его урок.

Этой порки она не забудет до конца своих дней.

Глава 26

Сольвикен, июль

Я вернулся в Сольвикен в полночь и проспал дольше, чем рассчитывал, несмотря на то что мобильник заливался вовсю. Мне казалось, он лает где-то снаружи. В результате я вскочил в машину, не позавтракав и не поговорив с Симоном Пендером.

Но, летя как на крыльях в южном направлении, я в первую очередь проклинал себя за то, что не успел выбрать в дорогу диски. Оставалось довольствоваться тем, что вещало местное радио. Женский голос говорил так, словно во рту его обладательницы оставалось непрожеванное картофельное пюре. Из всех музыкальных викторин, которые я когда-либо слышал, эта была примитивнейшей, однако ведущая ставила вопросы с такой серьезностью, словно речь шла о смысле жизни. Я так и не понял, кто глупей: она или участник, который впервые слышал имя Барака Обамы.

Пока я прохлаждался в Стокгольме, Арне Йонссон позвонил кое-кому из старых знакомых и вышел на Бодиль Нильссон – девушку, которую непримиримый враг автостопа много лет тому назад подобрал после праздника в Фальстербу. Ее по-прежнему звали Бодиль Нильссон. Она жила в Хелльвикене, но, как и большинство односельчан, работала в Мальмё, в рекламном бюро.

Я позвонил ей в четверг вечером, Бодиль долго сомневалась, стоит ли нам встречаться. Наконец согласилась пообедать со мной при условии, что я не напишу об этом ни строчки.

Она предложила посидеть в «Замковом парке» в Мальмё. В кафе, якобы принадлежащем известному ведущему кулинарной программы на телевидении. Когда Бодиль назвала его имя, мне показалось, я понял, кого она имеет в виду. Во всяком случае, так я ей сказал.

Место действительно было популярное. На открытом воздухе все столики оказались заняты. К стойке, где заказывали, расплачивались и забирали блюда, тянулась очередь. Я встал под деревом неподалеку от входа и стал высматривать в толпе женщину, хотя бы отдаленно напоминающую Бодиль Нильссон с фотографии Арне Йонссона.

То, что я увидел, не имело ничего общего с моими ожиданиями.

Она явилась в ярко-красном берете, под цвет помады и сумочки, висевшей на ремне у бедра. В белой блузке, босоножках и плотно облегающих фигуру штанах чуть ниже колен.

Женщина огляделась, тряхнула русыми волосами до плеч и направилась ко мне:

– Вот где вы прячетесь!

– Простите? – смутился я.

– Вас зовут Харри?

– Да.

– Бодиль, – представилась она. – Бодиль Нильссон.

Я покраснел, быть может впервые за последние тридцать лет. Отчасти потому, что вспомнил причину нашей встречи, отчасти от охватившего меня непонятного смущения.

– Здравствуйте, – протянула она руку.

Я взял ее ладонь и почувствовал слабость в коленях.

– Так и будем здесь стоять? – рассмеялась она.

Я готов был простоять так всю оставшуюся жизнь, при условии, что Бодиль не отпустит мою руку. Тем не менее нашел в себе силы встряхнуться, отпустил ее ладонь и следом за ней вошел в кафе.

Она взяла салат, а я горячий бутерброд. Мы заказали кофе и холодную воду.

Бодиль выбрала самый дальний столик под деревом. Некоторое время мы болтали о вчерашней грозе и о том, что лето, несмотря на постоянные дожди, выдалось прекрасное. Потом я сменил тему.

– Понимаю, это звучит глупо, – начал я, – но на единственной имеющейся у меня вашей фотографии вы совсем не такая, как в жизни.

– Вы имеете в виду снимок из «Треллеборгс аллеханды», который сделал толстяк? – догадалась она.

– Арне Йонссон, – напомнил я.

– Да, именно так его звали.

У Бодиль был мягкий, приветливый голос. Она говорила на незнакомой мне разновидности сконского наречия. Я не понял, откуда она родом, хотя обычно легко определяю диалекты.

– Так его зовут до сих пор, – подсказал я. – Это он дал мне ваш номер.

– Ненавижу эту фотографию. Он появился неожиданно, с камерой на брюхе. Я не решилась ему отказать. А какие у меня тогда были волосы…

Я порадовался, что сейчас они не такие.

– Классический журналистский ход, – объяснил я. – Конечно, правила вежливости требуют предупреждать о визите по телефону. Но человек, захваченный врасплох, редко отказывает.

– А на экране вы кажетесь выше ростом, – заметила Бодиль. – Я узнала вас сразу, как только увидела. Правда, поначалу решила, что обозналась, из-за роста.

– Это потому, что я стоял, – сказал я.

– Что?

– Ничего, шутка. Обычно говорят, что телевидение прибавляет несколько килограммов.

– У вас оно отняло несколько сантиметров.

Всего лишь десять минут я смотрел на нее, слушал ее, беседовал с ней, однако мне казалось, я знаю Бодиль целую вечность. Она была приятной собеседницей и с чувством юмора. В то же время от нее веяло надежностью и спокойствием. Вдобавок Бодиль весьма привлекательная женщина, со вздернутым носом и ровными зубами.

– Но вы по-прежнему Нильссон… – заметил я.

– Я вышла замуж за Петера Нильссона, так что менять фамилию не пришлось. Удобно, правда? Было бы смешно, если бы я присоединила фамилию мужа к своей. Двойные фамилии сегодня в моде, кое-кому для фамилии не хватает места на водительской карточке. Бодиль Нильссон-Нильссон… – Она рассмеялась. – Да и когда я разводилась, с фамилией проблем не было. Удобно, правда?

Услышав, что она разведена, я обрадовался. Сам не знаю почему.

– А зачем вы решили со мной встретиться? – поинтересовался я.

Она помешала ложкой кофе и посмотрела куда-то вдаль, прежде чем ответить.

– У меня возникло чувство… ммм… знаете, в последнее время я почти не читаю газет.

– Сейчас этого никто не делает, – успокоил ее я.

– …я пыталась представить себе, что чувствовали те две женщины… которых убили. Когда я увидела вас по телевизору, я еще не читала ваших статей. Но потом нашла их в Интернете, и мне показалось, что с теми женщинами произошло нечто похожее на случившееся со мной. С той только разницей, что я жива.

Надо же, и как я этого не заметил?

– Но у меня нет доказательств, что действовал один и тот же человек. Это только мои ощущения. В конце концов, прошло двадцать лет.

То есть сейчас ей тридцать восемь.

– Не то чтобы я каждый день об этом вспоминаю, но забыть не могу. И вот, когда увидела вас на экране, а потом прочитала ваши статьи, я как будто пережила все заново, вернулась в тот вечер.

С этого момента я попросил поподробнее.

– Итак, мы поехали в Фальстербу – Анна, Лоло и я. Мы нередко туда наведывались. Анна раздобыла спиртного и парня, который понимал толк в развлечениях. И… я никому об этом не рассказывала: ни маме, ни полиции, ни толстяку…

– Арне Йонссону, – поправил я.

– Да. Так вот, я была в стельку… И действительно пыталась поймать машину, но… я разминулась с Анной и Лоло и вообще пошла не в том направлении. Знаете, когда организм не привык к алкоголю… Помню, что уснула, а проснулась где-то на пляже. Когда вернулась к танцплощадке, возле нее не оказалось ни одной машины. Мы приехали в Фальстербу на автобусе, но обратно планировали возвращаться на автомобиле, с тем самым парнем, которого привела Анна. Автобусы уже не ходили. Мобильников еще не существовало, поэтому я не могла ни позвонить, ни отправить эсэмэску. Оставалось одной брести вдоль дороги и поднимать большой палец при виде попутной машины.

– И он остановился? – догадался я.

– К тому времени я уже вышла из Фальстербу.

– И как много машин проехало мимо вас?

– Три или четыре. Даже не притормозили.

– Он остановился сразу, как только вас увидел?

– Нет. – Она покачала головой. – Притормозил, потом снова поехал… Не знаю, я ведь до того никогда не путешествовала автостопом… Он словно сомневался. Но потом остановился и включил задние фары, и я поняла, что он собирается хотя бы спросить, куда мне надо.

– Что это была за машина?

– Я плохо в них разбираюсь, – улыбнулась Бодиль. – Мм… белый автофургон.

– Похожий на автобус? С окнами или грузовой?

– Скорее грузовой, насколько я помню.

– Он остановился на обочине?

– Н-не могу сказать.

– Водитель опустил стекло или открыл дверь?

Она задумалась.

– Вроде перегнулся через пассажирское сиденье. Помню, когда я стояла возле машины, дверь рядом с пассажирским сиденьем была открыта.

– Что он сказал?

– «Куда тебе?» Я ответила, где живу, и он предложил подвезти почти до самого дома. Я запрыгнула в машину.

– И совсем не боялись?

– Чего?

– Ну… незнакомый мужчина, машина, девушка одна, ночью…

– Я была рада, что он подвернулся.

– Можете описать свою одежду?

– Зачем? – не поняла она.

– Гм… Иногда насильники оправдываются тем, что жертва была вызывающе одета, как будто это может служить смягчающим обстоятельством согласно шведскому законодательству. Я просто хочу понять, планировал ли он заранее сделать то, что сделал, или же в вас было нечто такое, что заставило его остановиться.

Она пожала плечами:

– Я одевалась как все. У нас была униформа: короткая юбка, белые лакированные туфли и блузка с широким отложным воротником. Сегодня это смешно, но тогда мы больше всего на свете боялись выделиться. То же касается и косметики. Все красились одинаково: голубые тени, помада. Мы одалживали друг другу пластмассовые браслеты. На тот вечер я взяла юбку у Анны. – (Я кивнул.) – Вряд ли это имело значение, – продолжала Бодиль. – Ведь березовые розги уже лежали у него в машине. Там, где мы встретились, березы не росли.

– Он решил кого-нибудь наказать, попались вы, – кивнул я.

– Я тоже так думаю.

– А как он был одет? Как выглядел? Вы разговаривали? Сколько ему было лет?

– Мне только что исполнилось восемнадцать, Харри. Ему могло быть двадцать пять, но, когда тебе восемнадцать, все взрослые кажутся пятидесятилетними. Я не знаю. И потом, я сама лыка не вязала. Я достала пачку сигарет из сумочки – дамской замшевой сумочки, если для тебя это важно, – и он спросил: «Это родители научили тебя курить?» Я ответила, что они некурящие, и тогда он поинтересовался: «А ты не боишься получить дома по мягкому месту?» Я не ответила, потому что никак не могла справиться с зажигалкой. Я была в стельку, Харри.

– И больше он ничего не говорил?

– Нет, насколько я помню.

– «Это родители научили тебя курить?»

Она кивнула.

– И: «А ты не боишься получить дома по мягкому месту?» – повторил я, имитируя сконский выговор.

– Примерно так.

– То есть он был из Сконе?

Она снова пожала плечами:

– Все может быть.

– А голос? Высокий? Низкий?

– Довольно низкий. И знаете, такое впечатление, что у него были проблемы с речью.

– То есть? Может, намеренно искажал голос?

– Гм… Как будто каша во рту. Так, кажется, говорят…

– Как у дикторши местного радио, которая ведет музыкальную викторину, – пробурчал я.

– Вы слушаете местное радио?

– Когда еду в машине.

Бодиль посмотрела на меня как на ненормального:

– А я думала, оно вещает только для пенсионеров.

– Там информируют о ситуации на дороге. Так во что он был одет? Цвет волос…

– Темные брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами. Темные волосы, насколько я помню, и очень странная прическа. – Она обвела руками вокруг головы. – Короткая челка, квадратные очки в темной оправе… Монстр Франкенштейна. Губы как у Мика Джаггера, будто приклеенные.

Я записал все, что она сказала. Чудовищ часто называют Франкенштейнами, забывая, что он всего лишь создавал их. Еще одно очко в пользу Бодиль Нильссон.

– А вы видели фотографию в газете? – спросил я, имея в виду размытый снимок, которым проиллюстрировали мою заметку.

– Да, но это может быть кто угодно.

– И что же было потом, как все произошло?

Она глубоко вздохнула, прежде чем продолжить:

– Я уснула и не заметила, как он остановился. Проснулась, когда он открыл дверь с моей стороны и вытащил меня наружу. Голова кружилась, и я плохо соображала, где нахожусь. Он взял меня за правую руку и подтащил к скамейке, уселся на нее. А дальше… произошло то, что произошло. – Она криво улыбнулась и хлопнула в ладоши.

– Скамейка? Как на парковке или площадке для пикника?

– Да, и столик там тоже был.

– А машины, люди?

Она покачала головой:

– К тому времени уже наступила ночь. Вокруг никого. И мне показалось, он поставил автомобиль так, чтобы его не было видно с дороги.

– Вы это заметили?

– Я очнулась сразу, как он меня выволок, от ужаса.

– Вы думали…

– Приготовилась к самому худшему.

– Так что же случилось?

– Он посадил меня на скамейку, перегнул через колено, задрал юбку, спустил трусы и… выдрал меня березовой розгой.

– Вы сказали, что розги уже лежали у него в машине. Вы их видели?

– Нет, наверное, они были где-то сзади. В водительской кабине я ничего не заметила. Помню, когда он тащил меня к скамейке, что-то держал в руке. Но я не поняла, что именно.

– Он и тогда ничего не говорил?

– Нет, но теперь я вспоминаю… Он что-то напевал.

– Напевал?

– Да, какую-то мелодию, пока держал меня. Она сразу вылетела у меня из головы, ведь я была в шоке и бил он очень больно. Я все время пыталась выскочить, увернуться, но он оказался сильным.

– А потом он что-то сказал? – допытывался я.

– Да. «Надеюсь, ты получила хороший урок». Или что-то вроде этого.

– «Получила хороший урок»?

– Да, примерно так.

– А потом?

– Потом он оставил меня, а сам пошел к машине и уехал.

– И вы стояли…

– Стояла и скулила, – закивала она.

– Как долго?

– Минуты две, наверное, но для меня они тянулись целую вечность.

– А может, он таким образом… пошутил с вами? – осторожно спросил я.

– Красные полосы держались на моей заднице больше недели, – со злобой возразила Бодиль.

– И что он потом сделал с розгами? Бросил на землю или забрал с собой?

Бодиль задумалась.

– Я не обратила внимания, хотя, кажется, забрал с собой.

«Эта история точно попала бы в топ-десятку Вернера Локстрёма», – подумал я и вытащил на стол газетные вырезки из Ваггерюда.

– Похожие случаи? – догадалась Бодиль.

– Да, примерно за два года. А вот это произошло в Гётеборге спустя несколько лет. – Я показал ей статью, которую мне на прощание всучил Локстрём.

– А почему это вас так интересует?

Я мог бы ответить, что у меня вообще широкий круг интересов, но вместо этого сказал:

– Я сам стал героем одной истории, когда нашел мертвую польку в постели с Томми Санделлем.

– Но вы ведь в этом не замешаны?

– Журналистом движет любопытство. Я не верю, что человек моей профессии может расследовать убийство, так бывает только в детективах. Я любопытен – вот все, что могу вам ответить.

– Вы показывали это полиции? – Она ткнула пальцем в вырезки. Я покачал головой. – Почему?

Я пожал плечами:

– По-моему, она давно уже этим не интересуется. Один мой знакомый полицейский из Мальмё сказал, что теперь в городе и не такое случается. К тому же прошло больше двадцати лет.

– Но вы связываете мой случай с недавними убийствами двух женщин, иначе мы с вами не сидели бы здесь, так?

«Да, черт возьми!» – мысленно ответил я, однако вслух сказал:

– Не знаю. Спинным мозгом чувствую, что связь есть. Спинной мозг – своего рода компас для людей моей профессии. Он первый подает сигналы, когда что-то не стыкуется или вещи, на первый взгляд не имеющие между собой ничего общего, оказываются звеньями одной цепи. Вы ведь и сами…

– Да, я помню, – перебила она. – Но если это один и тот же человек, где он был все эти годы?

– Этот же вопрос задавал Арне Йонссон. Полагаю, преступник все это время не прекращал своей деятельности, просто мы об этом не знали. Он набрался опыта, стал хитрее, возможно переехал в другое место. Мы видим только верхушку айсберга. Согласитесь, не каждая девушка сразу пойдет с этим в полицию. Большинство постесняется.

– Это точно! – Она прыснула и откинулась на спинку стула. – Одному Богу известно, что я пережила. Казалось, все тычут в меня пальцем, я старалась лишний раз не выходить на улицу. Мне еще повезло, что все случилось летом, когда я не ходила в школу. Так что приходилось выслушивать только утешения Анны и Лоло.

Бодиль рассказала, что домой в город она возвращалась не пешком, как писали в газете. Оправившись, девушка вышла на трассу и вскоре поняла, что находится на окраине Треллеборга. Там она наткнулась на телефонную будку, отыскала в сумочке монетку в одну крону и позвонила матери, которая тут же приехала и забрала ее.

– Неподалеку от Треллеборга была оборудованная площадка для отдыха, в Альбексстугане, где все произошло. Ее больше нет. Сейчас там транспортное кольцо, между Треллеборгом и Мальмё, иногда я его проезжаю.

– Вы сразу обратились в полицию?

– Нет, я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал о случившемся, а мама страшно перепугалась. Поэтому мы позвонили в полицию только на следующий день. Собственно, могли бы этого и не делать, все равно никто палец о палец не ударил, чтобы выследить его. Помню того отвратительного типа, который заявился к нам домой. Он усмехался, когда мама рассказывала, что произошло. Похоже, считал, что я получила по заслугам.

Ее рассказ полностью согласовывался со словами Арне Йонссона. Мне пришлось достать мобильник и порыться в записях, потому что я не сразу вспомнил нужное имя.

– Его звали Йоте Сандстедт?

– Именно, – кивнула Бодиль. – Мерзкий тип, заставил меня снять трусы, чтобы «убедиться в наличии телесных повреждений». Рассматривал их не меньше получаса, а потом засыпал меня глупыми вопросами и что-то царапал в записной книжке. Но я уверена, он не писал, только делал вид. Думаю, он был очень рад тому, что меня высекли. Он из тех, кто желает такого наказания каждой восемнадцатилетней девушке.

– Неужели с тех пор вами никто не интересовался? Вы никогда больше не слышали об этом полицейском? Никто не говорил, что нечто подобное случалось и с другими?

Она покачала головой:

– Нет… хотя… этот Арне звонил маме и спрашивал, чем все закончилось. Но это все.

– Вы не узнали, кто был тот мужчина?

– Нет.

– И не встречались с ним больше, на дискотеке или еще где-нибудь?

– Нет, насколько я помню.

– И никогда его больше не видели?

Она прикусила нижнюю губу и пристально посмотрела мне в глаза:

– Нет.

– Правда?

– Нет, – повторила Бодиль уже не так решительно и минуту спустя добавила: – Или… я не уверена… Может, десять лет назад…

– Вы его видели?

– Не знаю, я же сказала.

– Простите.

– Я делала покупки в «Мальмборгсе» в Кароли-Сити… Вы знаете… И вот когда я стояла в очереди в кассу, заметила мужчину с двумя полными сумками. Он шел к выходу. Когда все произошло, я не разглядела как следует того типа, но в этом мужчине было что-то такое… в походке, манере двигаться… У меня екнуло сердце. Я не знала, что делать, оставаться ли в очереди или бежать за ним… Я оплатила и упаковала покупки, но когда вышла на улицу, его уже не было… Он исчез.

– И что такого было в его походке?

– Скорее в манере двигаться. Я сразу вспомнила, как он тащил меня за руку, как уходил к машине.

Она посмотрела на часы и сказала, что ей пора возвращаться в офис. Я собрал свои вырезки, засунул в карман куртки и вызвался проводить ее до бюро, потому что якобы мне тоже нужно в ту сторону. Я понятия не имел, где находится ее бюро, но в глубине души надеялся, что это в другом конце города.

К сожалению, оно оказалось совсем рядом, почти напротив «Замкового парка», в здании, называемом «Гамла-Вестен», – прибежище нуворишей и людей творческих профессий: журналистов, фотографов, писателей и рок-звезды местного значения по имени Бладт.

У входа в бюро она протянула мне руку:

– Приятно было пообщаться. Если вы что-нибудь об этом напишете, меня засмеют. – Она кивнула в сторону двери.

– Могу я пригласить вас на ужин? – неожиданно для себя спросил я. – Как насчет завтрашнего вечера?

Она улыбнулась и поправила мне воротник рубашки:

– И как это будет выглядеть? Я действительно развожусь с мужем, но пока не разведена.

– Вы неправильно меня поняли, – поспешил возразить я, хотя она все поняла абсолютно верно. – Я хочу отблагодарить вас за интересное интервью и вообще за то, что согласились со мной встретиться.

– Очень любезно с вашей стороны, – ответила она, – но у меня есть дочь, которую я должна забрать от няни, и потом, завтра вечером я обещала устроить вечер с барбекю для нее и ее приятелей.

– Поджарить пару хороших окороков?

Она снова улыбнулась:

– Нет, только гамбургеры и зефир. Конечно, сейчас лето, но пятница есть пятница. Может, когда-нибудь получится заглянуть в ваш ресторан.

– Откуда вы знаете? – удивился я.

– Ради бога! – рассмеялась она. – А «Гугл» на что?

Она исчезла.

Некоторое время я стоял, вперившись взглядом в закрытую дверь, а потом тихо выругался.

Глава 27

Сканёр, июль

Галерея закрывалась в четыре, но он решил подстраховаться и приехал на час раньше. Остановил машину в сотне метров от входа и еще раз прошелся мимо «конуры» Лизен – «мини-купера», удостоверился, что шина пробита.

Она должна умереть.

Он повторял это про себя, не испытывая ни восторга, ни злобы. Просто констатировал факт.

Он убивал и раньше.

Животных и людей, то есть женщин.

Часть из них он наказал и оставил жить. Собственно, так и планировалось с самого начала, однако потом стал убивать, по необходимости.

Все проходило на удивление просто.

С первой все вышло совершенно случайно, это потом он изменил прическу и купил очки. О ней и о следующей писали в «Кристианстадсбладет».

Вторая стала своего рода местной знаменитостью, ее фотографию напечатали в «Треллеборгс аллеханде». Но ее он высматривал. Заготовил для нее березовые розги и субботними вечерами разъезжал возле танцплощадок и клубов. Он хотел подобрать какую-нибудь автостопщицу и преподать ей хороший урок.

То же самое он повторил в Смоланде и Халланде, но никто из них, очевидно, так и не обратился в полицию, потому что о них нигде не писали. Это касалось и домохозяйки из Хальмстада.

Он не переставал удивляться женской доверчивости.

Или, лучше сказать, глупости.

Он мог бы не убивать Катю Пальм, в этом не было необходимости. Но ему захотелось, чтобы она узнала, кто он, прежде чем будет наказана. Выражение лица – «Господи, да это же он!» – стоило большего, чем дюжина отметин на мягком месте. Она целый час простояла на коленях на гальке, как стоял когда-то он сам после возвращения матери из Фальстербу. Катя Пальм не была замужем, в течение нескольких недель газеты публиковали ее фотографию с подписью «Пропала без вести». Но ее так и не нашли и не найдут никогда.

Он видел, как Лизен Карлберг попрощалась с ассистенткой и заперла дверь галереи.

Потом она подошла к своей машине, остановилась. Шагнула назад. Увидела, что правая передняя шина проколота. Огляделась. Кажется, даже выругалась шепотом. Обошла машину, проверила задние колеса. С ними все было в порядке, он знал это.

Лизен открыла сумочку, предназначенную, судя по размеру, не только для косметики, и выудила мобильник.

В этот момент он нажал на газ и медленно поехал вперед.

Мотор чуть слышно жужжал.

Он опустил стекло.

– Так это ваша машина, – обратился он к Лизен. – Я заметил, что шина проколота, когда проезжал мимо.

Она вздрогнула, потому что не слышала, как он подъехал.

– Мальчишки! – Она тряхнула головой. – Вандалы! – Глаза ее покраснели, она чуть не плакала. – И что мне теперь делать?

– В какой автомастерской вы обычно ремонтируете машину?

– Но…

– Где вы живете? Мне в сторону Хелльвикена. Если нам по пути, могу подвезти.

– Я живу в Хелльвикене. – Она подняла голову. – Вы тоже?

– Да.

– О’кей. – Она улыбнулась и убрала мобильник в сумочку.

– Прошу вас. – Он перегнулся через пассажирское сиденье и открыл дверь с правой стороны.

Лизен Карлберг села в машину.

– Какое счастье, что я вас встретила! – щебетала она. – Вы, конечно, сможете подбросить меня до авторемонтной мастерской в Хелльвикене, там я передам мастерам ключи, чтобы они забрали мою машину.

– Разумеется, – ответил он. – Им даже не придется забирать ее. Починят колесо на месте, а потом подгонят «мини-купер» к вам.

Ее юбка скользила вверх по гладкой, шелковой коже.

Он залюбовался ее загорелыми ногами.

От Лизен приятно пахло. Вероятно, духи, но аромат не парфюмерный – естественный, благородный. Дорогие, наверное.

Она одернула юбку, скорее инстинктивно.

«Скоро я займусь твоей юбкой», – говорил его взгляд.

Он представил себе ее трусики и пояс с кружевами… О, это будет хороший урок.

– Такое бывает, – вздохнула Лизен.

Он вопросительно посмотрел на нее.

– Бывают периоды, когда жизнь – одна сплошная проблема, – пояснила она.

«Ты еще не представляешь, как влипла», – мысленно ответил ей он.

Но вслух ничего не сказал, только кивнул.

– Хорошо еще, что попадаются такие люди, как вы: отзывчивые и готовые помочь, – продолжала Лизен. – Даже не знаю, как вас благодарить.

Она положила руку ему на плечо. Кожа словно горела. Ее голос был сладкий как мед.

Он наслаждался им, еще когда говорил с ней по телефону. А сейчас, когда она сидела рядом в машине, окутанная тонким цветочным ароматом, он чувствовал себя на вершине блаженства. Лизен сказала, что продала все картины Рагнара Глада и очень за него рада.

Она рассмеялась, потому что получилось в рифму.

Он в жизни не встречал такой очаровательной женщины.

Путь от Сканёра до Хелльвикена занял двадцать минут. Он хотел бы, чтобы она жила гораздо дальше, пусть даже в Хапаранде или Копенгагене, будь он неладен. Он уже не помнил, чем она так раздражала его в рыбном ресторане.

Она показала дорогу к мастерской «Шины Драгана», и он уехал не сразу, отчасти желая убедиться, что у нее все в порядке, отчасти потому, что не мог налюбоваться ею: тем, как она поправляет волосы, как смотрит в окошко приемной, как машет ему на прощание рукой.

Вернувшись на парковку, она сразу направилась к нему и прижалась к его груди. Ни больше ни меньше. Она улыбалась.

– Сейчас ремонтники все устроят. Я поеду с ними в Сканёр. С шиной они управятся за десять минут. – Она снова прильнула к нему. – И все благодаря вам.

У него закружилась голова, и он встряхнулся.

«Разве не то же происходит с влюбленными?» – спросил он себя.

Сам он никогда не чувствовал ничего подобного.

Лизен была само очарование – чистая, милая и… сладкая.

Он проклинал себя за то, что хотел с ней сделать.

Лизен еще раз помахала ему, когда усаживалась в машину с работником мастерской, молодым парнем в бейсболке «Мальмё ФФ», а он пошел к своему автомобилю.

Он не мог вспомнить, доводилось ли ему в жизни с кем-нибудь обниматься.

Мысль об одиночестве иглой пронзила его мозг.

На выезде из Хелльвикена он свернул на обочину дороги и остановился.

Мимо прогромыхала тяжелая фура, он закричал.

Но никто во вселенной не слышал его крика.

Тогда он с силой хлопнул ладонями по рулю, стукнулся о него лбом и снова заорал.

Он вопил, пока не заболела голова, а потом выпрямился и принял решение.

Сейчас он направится туда, откуда приехал. Ему – до ближайшего поворота и дальше по шоссе.

Как всегда, в Сведале он остановится на заправке.

Розги, так или иначе, нужно использовать.

Глава 28

Хёкёпинге. Треллеборг. Сведала. Июль

Как только дверь рекламного бюро захлопнулась за Бодиль Нильссон, я зашагал к площади Стурторгет, к своей машине. Я шел мимо живописных домиков, окруженных рядами тюльпанов и увитых китайскими розами, потом пересек Лилла-торг, площадь, называемую еще Ибицей. В этот жаркий день середины лета мне было понятно, почему ее так окрестили.

Люди отдыхали – пили пиво, вино, даже кофе. Повсюду мелькали летние платья, шорты, солнечные очки. Гомон за уличными столиками перекрывала гремящая из бара музыка.

Машина стояла под открытым солнцем, поэтому в ней было душно, как в сауне. Я открыл дверь, опустил боковые стекла и загрузил в GPS адрес, который продиктовал мне Арне Йонссон.

Путь мой лежал в Хёкёпинге.

Еще одно богом забытое место, оставшееся за пределами цивилизации с тех пор, как дороги расширили и население окрестных деревень устремилось работать в Мальмё. Впрочем, в последние годы Хёкёпинге упоминался в газетах, и не с лучшей, замечу, стороны, – как община, отказавшаяся принять беженцев. Уже не помню, откуда прибыли эти люди, из Азии или из Африки, но местные жители категорически отказались иметь с ними дело. Опасались, что беженцы в массовом порядке станут красть у них велосипеды. Хёкёпинге – часть коммуны Веллинге, известного оплота правых политиков. Один из них, мужчина с пышными усами, с гордостью провозглашал Веллинге самой правой и самой белой коммуной, с самыми низкими налогами и неправдоподобно высоким уровнем жизни.

Дом, который я искал, стоял в стороне от поселка, в тенистой роще, к которой вела обсаженная липами узкая грунтовая дорога. Хотя не берусь утверждать, что это были именно липы. В деревьях я разбираюсь неважно. Одно могу сказать наверняка: судя по высоким гладким стволам и раскидистым кронам, росли они здесь давно. Дом походил на старинный особняк с роскошным парадным подъездом. «Должно быть, бывшая директорская вилла», – решил я, вспомнив, что в Хёкёпинге когда-то работал сахарный завод. А может, и нет. Но что бы ни находилось здесь раньше, сейчас в этом здании располагался частный дом престарелых и больница.

Я разворачивался на парковке справа от входа и заметил автомобиль, отъехавший с противоположного ее конца. Водитель дал задний ход, и машина вырулила на аллею, все еще сухую, несмотря на продолжительный дождь. Колеса и нижнюю часть корпуса окутывало облачко пыли, так что определить марку машины не удалось.

Переступив порог, я оказался в помещении, больше похожем на холл комфортабельного отеля. За регистрационной стойкой сидела дежурная медсестра в элегантном костюме и без халата. Она могла бы быть секретаршей в офисе на Уолл-стрит, не работай в доме престарелых.

Стройная дама за пятьдесят в маленьких бифокальных очках представилась Биргит Лёвстрём.

– Харри Свенссон, – назвался я.

После обмена вежливыми фразами я спросил Йоте Сандстедта.

Она осведомилась, договаривался ли я с Йоте о встрече.

Нет, признался я. Просто оказался в этих краях и вспомнил, что он здесь живет.

Дама спросила, знаю ли я Йоте. Она называла его по имени.

Я соврал, что мы давние знакомые.

– Как говорите, Свенссон? – Она подозрительно прищурилась.

– Харри, – кивнул я.

Дама попросила меня подождать и исчезла в коридоре. Я проводил ее взглядом. В этом не было ничего необычного, я всегда провожаю женщин взглядом, можете считать это моей особенностью, – и огляделся.

Итак, регистрационная стойка могла бы принадлежать дорогому провинциальному отелю. На столике в центре зала стояла ваза, не меньше метра в высоту, с цветами, название которых я и не пытался вспомнить.

Стены украшали портреты маслом. Чьи именно, я так и не определил, но серьезные – я бы даже сказал, респектабельные – лица внушали уважение. В помещении было прохладно. Из большого окна открывался вид на террасу, где на раскладных стульях сидели мужчина и женщина. Потом я увидел еще одного мужчину, в инвалидном кресле, с укутанными клетчатым пледом ногами. Женщина разгадывала кроссворд. Я задался вопросом, что налито в кувшине у нее на столе. Должно быть, сок, хотя не исключено, что и водка.

Голос Биргит Лёвстрём вывел меня из раздумий.

– Господин Свенссон? – переспросила она.

– Да.

– Йоте просил передать, что не помнит никакого Харри Свенссона, тем не менее готов побеседовать с вами у себя в комнате.

Я замялся:

– Скажите, а… как у него с головой?

– У Йоте? – удивилась медсестра. – Все в порядке, не беспокойтесь. Его проблема – колени, из-за них он, думаю, и попал сюда. А голова у него ясная, несмотря на восемьдесят пять лет.

– Когда я назову имена наших общих знакомых, он вспомнит и меня, – успокоил я медсестру.

По пути в комнату Йоте я пожалел, что не позаботился хотя бы о скромном букете. Вероятно, воспитанные люди заявляются сюда с цветами. А у меня совсем из головы вылетело.

Апартаменты Йоте представляли собой уютную квартиру.

Здесь было подобие кухонного угла со шкафчиком для нескольких тарелок, кофейных чашек и стакана, спальня и просторная гостиная с плоским экраном на стене. На экране что-то мелькало, но звук был выключен. Балконная дверь приоткрыта. Мне показалось, что за ней виднеется небольшаая терраса на уровне первого этажа. Кажется, комната находилась на той же стороне дома, что и холл с регистрационной стойкой. Однако парковки за окном я не увидел.

– Добрый день, Йоте! – поздоровался я.

Он сидел в кресле, на ножках которого красовались странные резиновые набалдашники, очевидно надетые, чтобы оно не скользило по полу, и добавлявшие креслу несколько сантиметров высоты. Белая рубашка Йоте была аккуратно застегнута на все пуговицы. Запонки на манжетах походили на золотые. Из-под выглаженных – со стрелкой – серых брюк выглядывали ноги в светлых носках и домашних тапочках. Густые седые волосы Йоте разделял косой пробор. При виде красного носа с чувственными ноздрями я представил, как он нюхает рюмку виски. Серые глаза смотрели холодно. Тщательно выбритые щеки приятно пахли.

– Я не знаю вас, – начал Йоте.

Голос звучал уверенно, даже властно. Йоте говорил с заметным сконским акцентом и не стыдился этого.

– У нас есть общие знакомые, – отозвался я.

– Кто же?

– Арне Йонссон, например.

Йоте наморщил лоб:

– Арне… Вы имеете в виду того самого Арне… Газетчика?

– Очевидно.

– Я не видел его целую вечность. Он все такой же толстый?

– Крепок как дуб, – кивнул я.

Йоте пристально посмотрел на меня:

– Что-то не совсем понимаю… Это он прислал вас? Я никогда не питал симпатии к газетчикам, к нему в частности. За то, что он брался судить о вещах, в которых ничего не понимает.

– Все журналисты только этим и занимаются, – согласился я.

– Чего же вы хотите?

– Поговорить о другой общей знакомой – Бодиль Нильссон.

Он снова наморщил лоб:

– Бодиль… Бодиль… Красивое имя, но Бодиль Нильссон… Нет, не помню.

– Это случилось давно, больше двадцати лет назад. Она возвращалась домой после дискотеки, и мужчина, к которому села в машину…

– Вспомнил, – перебил Йоте, и лицо его просветлело. – Он задал ей трепку, так?

– Можно сказать и так, – вздохнул я. – Но меня интересует ваше расследование. К чему вы пришли?

Йоте рассмеялся и хлопнул себя по коленке:

– А к чему я мог прийти? Она же ни черта не помнила. Честно говоря, поступок того мужчины не слишком возмутил меня. Наше общество катится в тартарары с тех пор, как в школе отменили розги.

– То есть вы на все начхали? – уточнил я.

– Почему же? – обиделся Йоте. – Я беседовал с людьми. Но машина… как там… автофургон, она говорила…

– Да, белый автофургон.

– И как вы себе это представляете? – Йоте выпучил глаза. – Как бы мы нашли этот белый фургон? Она ведь даже номера не записала… Нет, та девушка получила по заслугам.

– Как вы можете об этом судить? Вы были с ней знакомы? – не удержался я.

– С ней – нет. Но знал достаточно таких, как она.

– О чем вы?

Его лицо вспыхнуло.

– А вы-то кто такой? И какое имеете ко всему этому отношение?

– Я встречался с Арне Йонссоном и с Бодиль Нильссон и знаю, что тот мужчина несколько лет разъезжал по Смоланду и Сконе, подбирал на дороге молодых женщин и порол их розгами. Знакомо?

– Что знакомо? – испугался Йоте.

– Это все дело рук одного и того же человека и…

– Я не желаю об этом разговаривать, я звоню Биргит, – запаниковал старик.

Он потянулся к кнопке вызова на подлокотнике кресла.

– Чего вы боитесь? – сказал я как можно спокойнее. – Знаете ли вы, что сейчас объявился человек, который занимается чем-то похожим, с той разницей, что он убивает женщин? Вам это известно?

На несколько минут Йоте замер, опустив руку. В тишине тикали стенные часы. Они всегда тикают в комнатах пожилых людей.

– Вы тоже журналист? – спросил наконец Йоте.

– Уже нет, – возразил я.

– Но я видел вас по телевизору.

«Вот что значит однажды проснуться знаменитым, – подумал я. – И это после двух или трех теледебатов».

Я махнул рукой:

– Я завязал.

– Простите, что? – не понял Йоте.

– Так, ничего.

– Если бы я знал, что вы из газеты, велел бы Биргит отправить вас к черту! Здесь нечего копать! – Он даже покраснел от возмущения.

– Не уверен, – покачал головой я.

– Идите к черту!

– Я оказался поневоле замешанным в это дело, – объяснил я. – Кроме того, я беседовал с Бодиль Нильссон и поверил ее рассказу. Это все. И знаете, сделай вы двадцать один год назад то, что до́лжно, возможно, две женщины сегодня избежали бы смерти.

– Думайте что хотите. – Йоте развел руками. – У нас в то время имелись проблемы поважнее, чем защищать пьяных потаскушек, которых вполне заслуженно выпороли.

– Откуда вам известно, что она была пьяна? Она не говорила об этом ни вам, ни кому-либо другому.

Йоте пожал плечами:

– Об этом догадывались все, кроме ее матери. Так чего вы от меня хотите?

Я вздохнул. Надежда разжиться новой информацией рассеялась как дым. Арне оказался прав: Йоте Сандстедт – человек старой закалки, к тому же весьма недалекий.

– Тогда уходите, сейчас начнется «Макгайвер».

– У вас есть дети? – поинтересовался я.

– Это вас не касается.

– Надеюсь, у вас их нет.

Я повернулся и пошел к выходу, прежде чем он успел ответить.

Хлопнула дверь. В холле Биргит Лёвстрём спросила, узнал ли меня Йоте Сандстедт.

– Да, мы приятно побеседовали, – ответил я.

– Рада была помочь.

Уже на пороге я вспомнил про автомобиль, удалявшийся по аллее от парковочной площадки, когда я ставил свою машину.

Я вернулся к Биргит Лёвстрём:

– Скажите, фру Лёвстрём, вы не знаете, что за машина отъезжала от этого здания полчаса тому назад?

– Нет.

– Никогда не видел такой странной модели.

– Последний визитер, который у нас был перед вами, навещал Йоте.

– И кто он?

Она пристально посмотрела мне в глаза:

– А вам зачем?

В этот момент на ее столе замигала красная лампочка.

– Это Йоте. – Медсестра посмотрела на меня осуждающе.

Она вскочила и исчезла в коридоре. Я проводил ее взглядом и пошел к выходу.

Когда я садился в машину, Биргит Лёвстрём возникла на крыльце.

Я помахал ей рукой, но она не ответила.

На что мог обидеться Йоте? Конечно, я намекнул, что больше двадцати лет назад он не сделал свою работу. Вероятно, мне не следовало этого говорить. В конце концов, я ведь тоже не вполне чист перед полицией. Я испытывал угрызения совести, тем не менее правда оставалась правдой: поймай Йоте Сандстедт тогда «экзекутора» Бодиль Нильссон, Ульрика Пальмгрен и Юстина Каспршик были бы сейчас живы.

Я остановился и загрузил в GPS новый адрес. Его я тоже получил от Арне Йонссона, располагавшего обширной сетью нужных мне контактов.

На этот раз мой путь лежал в Треллеборг. Он сильно изменился со времен моего детства. От городка, который я помнил, осталось одно название.

Он стоял на трассе. Бодиль Нильссон оказалась права: Альбексстугана больше не существовало. На его месте была транспортная развязка, оглядывая которую я с трудом представлял событие, происшедшее здесь двадцать один год назад.

Перед моими глазами, через равные, как казалось, промежутки времени, возникали и тут же исчезали огромные грузовики. Многие из них прибыли издалека – Польши, Германии – и через Смоланд, Сконе, Халланд направлялись в Гётеборг или Стокгольм. Я понятия не имел, где нахожусь, но послушно следовал указаниям женского голоса из динамика GPS и в конце концов доехал почти до «Вонгаваллен».

На этом футбольном стадионе кипела жизнь, хотя я давно уже ничего о нем не слышал. Команда «Треллеборг-ФФ» вылетела из высшей лиги, что вряд ли огорчило местных жителей, давно не интересующихся футболом.

Анн-Луиз Бергкрантц, урожденная Герндт, проживала в маленьком переулке неподалеку от «Вонгаваллен».

– Прибыли, – объявил женский механический голос.

Я остановился неподалеку от большой виллы из желтого кирпича.

Выключил GPS и доехал сам до конца переулка, где стоял нужный дом. Уже возле желтой виллы я заприметил во дворе одинокую фигуру, однако ее было трудно разглядеть за окружавшими двор кустами сирени.

Крышу венчала параболическая антенна, к гаражу справа от дома вела асфальтированная дорога. В целом квартал состоял из добротных особняков сороковых – пятидесятых годов традиционной постройки, населенных, однако, молодыми семьями. В этом я убедился, когда вышел из машины в самом конце улицы. Во дворах валялись разноцветные мячи, стояли трехколесные велосипеды и пластмассовые автомобили, лежали надувные матрасы. В старых особняках молодые переселенцы поменяли окна на широкие и современные.

Нынче принято жить нараспашку, не то что раньше.

Сады вырубаются, потому что деревья закрывают вид. Вопрос только кому: тем, кто внутри дома, или тем, кто снаружи?

Сад Анн-Луиз Бергкрантц ничем не выделялся среди остальных. Во дворе пестрели обширные и ухоженные клумбы, но из цветов я узнал только герань.

Вокруг было тихо, как на кладбище.

Улочка на окраине Треллеборга лежала словно окутанная сном. Странно, если учесть, что дело происходило в пятницу во второй половине дня, в разгар летних каникул. Я вспомнил, что сегодня Бодиль Нильссон устраивает барбекю для дочери и ее приятелей. Но здесь не слышалось ни детских голосов, ни музыки, и на улицах не наблюдалось никакого движения. До меня не доносилось и привычных для летнего сезона запахов дыма, жженого угля и жареного мяса.

Лишь тонкий цветочный аромат и чуть слышное жужжание насекомых, что только усиливало ощущение пустоты.

Подойдя ближе, я разглядел женщину во дворе, которую заприметил еще возле желтой виллы.

Анн-Луиз загорала в шезлонге с откидывающейся спинкой. В нем можно лежать почти горизонтально, но она сидела прямо, если это она.

В коротко остриженных волосах блестела седина. Анн-Луиз была в темных очках. Рядом на траве лежала собака.

Кажется, лабрадор.

Анн-Луиз сидела неподвижно, подставив лицо послеполуденному солнцу.

Если это она.

По дороге сюда я представлял, как постучусь к ней, как попрошу прощения за то лето, когда жизнь казалась бесконечной. Извинюсь за свое поведение и за то, что когда-то бросил ее на перроне одну и пропал навсегда.

Скажу, что помнил о ней все эти годы.

Потом спрошу, знает ли она, кто прислал мне черно-белый снимок в Сольвикен.

Но сейчас я просто стоял и смотрел.

Я привык врываться в чужие дома, это принято среди людей моей профессии, громко кричать и задавать вопросы, на которые никто не хочет отвечать.

Но сейчас словно оцепенел. Замер на тротуаре неподалеку от стадиона «Вонгаваллен» и смотрел сквозь кусты сирени на женщину в шезлонге, рядом с которой лежала похожая на лабрадора собака.

Потом пес издал странный звук, поднял голову и понюхал воздух.

– Фу, как ты воняешь, – поморщилась женщина.

Лабрадор встал, потянулся, поджимая хвост, и уставился в мою сторону.

Он не мог меня видеть, но у собак отличный нюх. Кроме того, от меня, как мне казалось, исходил приятный запах.

Лабрадор выглядел немолодым.

Анн-Луиз почесала ему шею, наклонилась к уху и что-то сказала.

Пес сделал два шага вперед и зарычал.

– Кто там? – спросила Анн-Луиз. – Ты кого-нибудь чуешь?

Я узнал и голос, и выговор. И больше не сомневался: это она.

– Кто здесь? – Она посмотрела в мою сторону.

Я развернулся и зашагал к машине.

Когда я проезжал мимо желтой виллы, Анн-Луиз с лабрадором стояла на тротуаре.

Были ли у нее по-прежнему глаза Линды Ронстадс? Я не смог разглядеть этого за солнечными очками.

На этот раз я решил не следовать советам женщины из динамика. Выбрал путь через Сведалу, на северо-запад Сконе. На заправке возле Сведалы решил перекусить. В последний раз я ел с Бодиль Нильссон в «Замковом парке», в Мальмё. Я купил отвратительную жирную сосиску. Казалось, предназначение этих сосисок лишь в том и состоит, чтобы вращаться в застекленном цилиндрическом гриле позади кассы.

Меня обслуживала двадцатилетняя девушка с короткими темными волосами и серьгой в виде скалящегося черепа в правом ухе. Не знаю, считается ли комбинезон работников бензоколонок униформой, но женщины в форме всегда относились ко мне, как полицейские к малолетнему хулигану, то есть доверительно и с сочувствием.

Эту звали Юханна, судя по беджику.

– Вам, случайно, не в Мальмё? – спросила она, когда я расплачивался.

– Нет, а почему вы спрашиваете?

– Я освобождаюсь через полчаса и ищу, кто бы меня подвез. К сожалению, автобусы не подстраиваются под мой график.

Я мог бы ехать и через Мальмё, однако не имел никакого желания ждать тридцать минут. Кроме того, мне было о чем поразмышлять в одиночестве.

– К сожалению, мне в другую сторону, – вздохнул я.

Я открыл дверь машины и принялся за сосиску. Когда снова вышел на площадку, чтобы бросить обертку в мусорный ящик, подул ветер. Вымпел на флагштоке развевался.

GPS-женщина направила меня по объездной дороге вокруг Мальмё, так что я мог был взять Юханну, освободись она пораньше. В конце концов, не такой уж большой крюк.

Похоже, собирался дождь.

Над Данией висела большая туча, которая разрасталась с правой стороны, пока я двигался в направлении Сольвикена.

Интересно, что делает сейчас Бодиль Нильссон и что будет с ее барбекю, когда разразится гроза? Мне вдруг захотелось увидеть дом Бодиль Нильссон и расспросить ее о бывшем супруге. А гамбургеры для барбекю она сделала сама или купила замороженные? И как зовут ее дочь?

Потом я вспомнил Анн-Луиз Бергкрантц в саду возле «Вонгаваллен» в Треллеборге и ее странную собаку. Я подумал о том, что Анна-Луиз наверняка не работает и живет на пенсию по инвалидности. Помнит ли она меня и наше последнее лето? Или стряхнула с себя прошлое, как ее собака стряхивает… что там стряхивает с себя собака-поводырь?

И стоит ли вообще копаться в прошлом?

Я не знал.

Глава 29

Сведала. Июль

Если он подберет эту девушку, никогда больше не сможет здесь остановиться ни для того, чтобы заправиться, ни даже просто зайти в бутик.

Он видел камеры слежения. Они фиксируют всех, кто стоит у бензоколонок, кто листает за столиками газеты или пьет кофе. Когда он расплачивался, камера смотрела четко в лицо.

Поэтому сейчас он сидит в машине в сотне метров от бензозаправки, вооруженный биноклем.

Наблюдает за ней.

Скоро ее смена закончится, и тогда девушка пойдет на остановку ловить автобус до Мальмё. Он будет тут как тут. «Вас подвезти?»

Или подождет за остановкой, потом ударит ее в солнечное сплетение. В случае с торговкой вином это сработало.

В тот раз он забрал ее ноутбук и жесткий диск из отеля в Гётеборге. Правда, не нашел там ничего, кроме списка покупателей, сортов вина и счет-фактур. Ее бизнес процветал, и это его удивило.

С ноутбуком оказалось сложнее, но тоже не критично. Накануне он прочитал статью о том, что семь самых распространенных паролей представляют собой различные комбинации цифр, от одного до девяти.

На восьмом месте было название американского сериала «Сайнфелд».

Далее шли различные сочетания букв.

Несколько дней он подбирал, экспериментировал.

Потом ларчик открылся.

Он вводил имя ее дочери – Йилль – с разными комбинациями цифр, пока не напал на нужную. Компьютер запел, и он вошел в мир Ульрики Пальмгрен. Она интересовалась садомазо, заходила на сайты по этой теме. Переписывалась с журналистами, пока не договорилась с одним о встрече, «чтобы посмотреть, как оно на деле». Жесткий диск он выбросил в гавани Гётеборга. Компьютер разбил и бросил в мусорный бак в лесу.

Он направил бинокль на бутик.

Она все еще работает.

У нее новые серьги, раньше он их не видел.

На цепочке тоже что-то висит.

Сейчас она принимает деньги от клиента. Смеется.

Ее зовут Юханна.

Она сладкая, но глаза лживые, нехорошие.

Он не понравился ей. Так всегда бывает с женщинами. Он внушает им отвращение или страх, прежде чем успеет что-либо сделать.

Он хотел бы, чтобы Юханна переоделась после смены. В юбку.

Не так-то просто расстегнуть джинсы, особенно если женщина сопротивляется. С юбкой проще.

Только что он кричал в машине.

Боже мой, когда он кричал в последний раз?!

Давненько.

Тогда мать решила задать ему трепку и отправила за розгами. Он нарезал прутьев, все подготовил, убрал в столовой стол и насыпал на него гравий, включил граммофон.

Желтая пластинка. Ричард Клифф, «Living doll».

Эту песню он выучил наизусть.

Оставалось расстегнуть ремень и пуговицы, спустить штаны и кальсоны. Он обрадовался, когда не обнаружил на них грязи. В вопросах чистоты мать очень придирчива. Потому и разозлилась, когда Катя Пальм вываляла его в навозе.

Он снял рубашку, перегнулся через стол и позвал мать.

Она явилась не сразу. Когда мать пьяна, трудно понять, что у нее на уме.

Наказание длилось столько же, сколько звучала «Living doll»: две минуты и тридцать семь секунд, правда мать разнообразила удары как в плане силы, так и темпа. Когда он кричал, она сердилась и била с размахом.

Завидев ее в тот раз, он испугался по-настоящему. Мать была пьяна, ее шатало, и в углу рта дымилась вставленная в мундштук сигарета. Он сам не знал почему, но замер при виде ее, не в силах сдвинуться с места.

– Чего стоишь, – зарычала мать. – Чего ждешь? Ложись и дрочи, гаденыш.

Потом она рванула штаны, вытащила и погасила сигарету о головку его члена.

Тогда он закричал.

И с тех пор ни разу не делал этого, вплоть до сегодняшнего дня.

– И не надейся, что это тебе вместо порки, гаденыш.

«Got myself a cryin, talkin, walkin… living doll…» – пел Клифф Ричард.

Глаза застилала голубая дымка. Он засыпал, и ему снились карусель и сахарная вата и отец, который брал его на руки. Когда же боль вернула его к действительности, пришло время заняться раной. Он давно научился оказывать себе первую помощь.

Сейчас в бутике трое мужчин. Один возится с кофейным автоматом, второй рассматривает диски с фильмами, третий разговаривает с Юханной.

Она смеется.

Флиртует.

А он распустил хвост и сыплет остротами.

Погоди-ка…

Да это же журналист!

Что он здесь делает?

Неужели идет по пятам, выслеживает его? А может, это ловушка?

Сердце заколотилось, кровь бросилась в лицо. Нет, нет, конечно же, все не так! Журналист просто остановился заправиться. Это совпадение. Случаются и более удивительные вещи, разве не так?

Юханна Статойл[44] смотрит на часы, озабоченно качает головой. Да она хочет подсесть к журналисту, уйти от заслуженного наказания!

Журналист возвращается с сосиской и булкой, садится в машину, жадно ест, открыв дверь. Потом направляется к мусорному баку. Кажется, выбросил половину сосиски. Заводит мотор – и машина трогается с места.

Он не смотрит в его сторону.

На флагштоке развевается вымпел.

Даже если это чистое совпадение, его нельзя назвать счастливым.

Потому что журналист беседовал с его будущей жертвой.

А что, если… что, если немного подсуетиться? В конце концов, можно подставить недоумка по-настоящему. Усыпить, напоить, чтобы наутро проснулся рядом с мертвой Юханной.

Хотя догонять поздно. Тем более что подоспел ее сменщик – невысокий мужчина с гребнем волос на макушке и огромной серьгой в правом ухе. Он видел его здесь и раньше.

Она удалилась, а когда вернулась, была в легком летнем платье и джинсовой куртке. И без чулок. Он облегченно вздохнул.

Крепыш с гребнем что-то сказал ей на прощание, она рассмеялась. Махнула ему рукой, вдела в уши наушники от плеера и направилась к автобусной остановке.

Он проехал мимо нее, остановился, вышел из машины и притворился, что рассматривает заднюю фару.

Юханна приблизилась.

– Вы не видели, фара горела, когда я притормозил? – спросил он.

– Что?

Больше он ничего не говорил. Быстро подошел, пару раз ударил в живот и – в солнечное сплетение. Через несколько минут Юханна лежала на полу в задней части машины и жадно глотала воздух.

Руки связаны за спиной.

Во рту теннисный мячик.

Юбка задрана.

Белые трусы.

В ухе серьга в виде скалящегося черепа.

Глава 30

Сольвикен, июль

Облачная громада почти рассеялась, когда я спускался к гавани в Сольвикене. Говорят, Сольвикен назван так потому, что здесь всегда солнечно. Разумеется, врут. Я сам пережил в этом городе несколько по-настоящему ненастных дней. И все же погода действительно балует здесь чаще, чем в других областях Сконе. Есть мнение, что гора Куллаберг раскалывает облачные массы, вдаваясь в небо, подобно гигантскому носу. Что ж, возможно. Я и сам не раз сидел по эту сторону залива Шельдервикен и любовался игрой скопившихся у горизонта туч. Где-то над Торековом и Бостадом громыхал гром и сверкали молнии, в то время как над моей головой светило солнце.

Не будь я так голоден, мог бы подождать с ужином. Съеденная на бензоколонке сосиска лежала в желудке напичканным стероидами неразлагаемым комом. В ресторане зал был полон, и все же Симон Пендер предложил мне жареного австралийского петуха и бокал красного вина. В качестве благодарности я выслушал его очередной анекдот:

– Знаешь, почему Гитлер так плохо играл в гольф? Потому что никогда не выбирался из бункера.

Когда я выходил из кухни, за спиной гремел его хохот. Когда же вернулся с подносом тарелок, собранных со столов на террасе, Симон шепнул, проходя мимо:

– Он ни разу не выходил из бункера…. Надо же… Очень смешно, согласись.

Я сел за столик у окна. На поверхности залива дрожали и расплывались огни маяков. Ветра почти не было. Пройдя в конец пирса, я увидел бы солнце, что садилось где-то между Куллабергом и Халландс-Ведерё. Но сейчас закаты над заливом интересовали меня меньше всего. Потому я отправился в свой дом, откуда сделал несколько звонков, расположившись на веранде со стаканом и бутылкой вина.

Арне Йонссону удалось разузнать имя девушки, фигурировавшей в старой газетной вырезке Вернера Локстрёма. Итак, на повестке дня Малин Юнгберг, больше двадцати лет назад разделившая судьбу Бодиль Нильссон.


Сейчас ее звали Малин Фрёсен, она жила в Карлскруне, работала консультантом в банке и растила двоих детей. Поначалу женщина не желала отвечать на мои вопросы, однако, узнав, что я беседовал с Бодиль Нильссон и что ее история интересует меня лишь в связи с недавними убийствами двух женщин, пошла навстречу. Мне удалось разговорить ее с условием нигде не упоминать ее имени.

В тот злополучный вечер Малин возвращалась с вечеринки, до дому было недалеко.

– Каких-нибудь полчаса, я много раз проходила это расстояние пешком. Сама не понимаю почему, услышав за спиной шум мотора, подняла вверх большой палец. Никогда не ездила автостопом. Возможно, я перебрала и сама того не заметила, голова слегка кружилась.

Малин не поверила глазам, когда в сотне метров от нее остановился белый автофургон. Водитель дал задний ход и поравнялся с девушкой. Он спросил Малин, куда ей, она ответила.

– Садись, нам по пути, – кивнул мужчина.

– Он сказал правду? – спросил я.

– Поначалу он ехал в нужную сторону, однако через… два… может, три километра свернул. Сказал, что срежет путь.

– И?..

– Привез меня на стоянку для отдыха, со столиками и всем прочим, и сказал, что у него проколота шина.

– Но шина была в порядке?

– Да, он вытащил меня из машины и… дальше вы знаете.

– Розги были уже при нем?

– Со мной он обошелся без розог. Перегнул через колено, снял трусы и отшлепал рукой. Как на старых порнографических картинках.

У Вернера Локстрёма хранились сотни таких на продажу.

Малин сообщила, что, хотя время перевалило за полночь, создавалось впечатление, будто мужчина возвращается с работы. Он был в светлых брюках, белой рубашке и пиджаке, как служащий офиса из Мальмё.

– Что, и при галстуке? – уточнил я.

– Нет, – ответила она, подумав.

– Больше ничего не помните? Как он говорил?

– Низкий, глухой голос.

– Отлично. Очки?

– Н-нет.

– Он не упоминал ваших родителей? Ничего про них не говорил?

– Мне было двадцать, я жила в своей квартире, отдельно от родителей.

– То есть единственные его слова – о проколотой шине?

– Да… нет… Еще он надеялся, что преподал мне хороший урок… Насчет того, что нельзя садиться в машину с незнакомым мужчиной.

– А потом уехал?

– Да. Понимаю, мне следовало бы записать номер… но я была в шоке. Понимаете?

– Но это был автофургон?

– Да, белый.

– Какие-нибудь надписи на бортах?

– Н-нет, ничего.

– А вам не показалось странным, что он возвращается из офиса в Мальмё на белом автофургоне в первом часу ночи?

– Нет, я об этом не подумала.

Оправившись, Малин пошла домой. В полицию она так и не позвонила.

– Мне было стыдно, понимаете? Взрослую девушку отшлепал мужчина. Потом я прочитала в газете о той, другой, и только после этого связалась с полицией Кристианстада.

– И?..

– И ничего. Они отметили, что похожее уже случалось, только в том случае у мужчины была розга.

Третью когда-то звали Сесилия Трюгг, теперь Сесилия Джонсон. Уже много лет она жила в Окленде, в Новой Зеландии, где занималась разведением собак. Овчарок, судя по доносившемуся из трубки лаю.

Я учел разницу во времени и, когда позвонил ей вечером, застал Сесилию выспавшейся и в хорошем настроении. Она только что приготовила кофе и ничего не имела против воспоминаний о прошлом.

– Так его поймали в конце концов? – поинтересовалась она на певучем шведско-английском, напомнившем мне вестерны об австралийских ковбоях.

Я в двух словах обрисовал ситуацию.

Сесилия Джонсон описала своего мучителя как мужчину между тридцатью и сорока, со светлыми волосами и «такой длинной челкой, что она закрывала глаза». Он был очень сильным, несмотря на сопротивление, схватил ее, как куклу, и прижал к колену. Сесилия удивилась, увидев в его руке розгу, она ожидала худшего.

Я спросил, как она оказалась в Новой Зеландии.

– Как это обычно бывает. Окончила школу, отправилась путешествовать и встретила здесь парня. У нас общие интересы: и я, и он любим детей и собак. У нас четверо детей.

Я хотел спросить, сколько у них собак, но вместо этого воскликнул:

– Отлично! Пью за вас «Си-джи-паск».

– Что это? – удивилась она.

Я замялся:

– Ах да, вы ведь живете в деревне… Это замечательное красное вино.

– Вот как? А я трезвенница, в жизни не выпила ни капли алкоголя.

– Что, и в тот раз тоже? – не поверил я.

– Да, тогда я вышла из церкви, с репетиции хора, и обнаружила, что у меня на велосипеде спустили оба колеса. А тут подвернулся мужчина на белом автофургоне.

Я схватился за голову. До сих пор я полагал, что «экзекутор» наказывал девушек за разврат и недостойное поведение, но в случае с Сесилией об этом и речи не шло. Она была пай-девочкой, маменькиной и папенькиной дочкой, трезвенницей и пела к тому же в церковном хоре. Я не сомневался, что о проколотых шинах также позаботился он.

– Он как-нибудь объяснился? Сказал за что?

– Говорил что-то насчет урока, который я должна извлечь.

– Извлечь урок? – переспросил я.

– Я была в шоке, поэтому плохо запомнила. Но что-то такое звучало…

– А что случилось с велосипедом? Вы напоролись на разбитую бутылку?

– Нет, кто-то проколол обе шины.

Завершая разговор, я вспомнил своего папу.

– Подумать только! – восклицал он, когда я сидел в наушниках рядом со старым магнитофоном. – Такая маленькая коробочка – и стерео…

Слово «стерео» он произносил как «стеро».

Я с восхищением посмотрел на свой мобильник.

Подумать только, и такая маленькая коробочка может достать до Новой Зеландии!

В этот момент «коробочка» сообщила мне о двух пропущенных звонках. Оба от Арне Йонссона.

– Я отыскал ее, – сообщил старик, когда я ему перезвонил.

– Кого?

– Ту, из Хальмстада.

– О!

Я не находил слов.

– Но она больше не живет там. Бывший коллега, хороший знакомый бывшего полицейского, который до сих пор имеет связи в полиции, нашептал, что она переехала в Гётеборг, к мужу. А та, что жила в Гётеборге, погибла в автомобильной аварии семь лет назад. Ты понимаешь, о ком я…

– И что-то подсказывает мне, вы знаете ее имя, – перебил я Арне. – Той, которая раньше жила в Хальмстаде, а потом переехала в Гётеборг.

– Мария Ханссон, – торжественно провозгласил Арне. – Ее и сейчас так зовут. Я дам тебе ее номер.

Между тем ресторан закрылся, Симон убирал посуду, сдвигал столы, складывал стулья и диванные подушки. Ему помогали две юные официантки и «мальчик» Андрюса Сискаускаса.

Я чистил зубы, когда со двора донесся странный шум.

Я давно привык ко всем здешним звукам и к тишине. Но сейчас кто-то копошился за моим домом – такое я слышал впервые. Потом раздались шаги, будто человек крался вдоль стенки.

Я вышел из ванной, проскользнул на веранду и поспешил к Симону в ресторан.

– Кто-то проник в мой дом.

Симон вышел на веранду с пятнадцатью диванными подушками на голове. Они с официантками устраивали соревнование, кто больше унесет. Симон всегда побеждал.

– Подожди! – Он свалил подушки кучей в углу и удалился на кухню.

Вскоре Симон появился с фонариком в одной руке и клюшкой для гольфа в другой. Клюшку протянул мне.

– Возьми. Такую неплохо иметь, хотя бы в целях самообороны.

Ничего подобного до сих пор держать в руках мне не приходилось. Я молча повертел свое оружие и помахал им из стороны в сторону.

– Будешь бить, я посвечу, – пообещал Симон.

– Пахнет дымом, – сказал я, с шумом втянув воздух.

Симон кивнул, снова вышел на кухню, вернулся с огнетушителем.

Лес подходил так близко, что двигаться вдоль задней стены было почти невозможно. И все же в кустах кто-то шевелился. Когда мы огибали угол, с другой стороны дома мелькнула человеческая фигура. Одновременно вспыхнула куча хвороста, которую я навалил возле стены. Пламя взметнулось на полметра, запахло бензином.

Симон оттеснил меня локтем не менее профессионально, чем Мартин Далин[45] в свои лучшие годы, вжался в стену и пустил в ход огнетушитель, тут же покрывший хворост шапкой белой пены.

– Что это было? – спросил Симон, отдышавшись.

На его лбу блестели капли пота.

– Не знаю. Кто-то хотел поджечь дом.

– А это что за черт?

Он указал на парковку. Раздался звук заводившегося мотора, и мы оба устремились туда что было сил. Однако увидели лишь фары спешащего к трассе автомобиля.

– Кому ты насолил? – повернулся ко мне Симон.

Я пожал плечами:

– Да мало кому…

– Подумай. – В голосе Симона звучала угроза.

Мы вернулись к дому. Огонь не коснулся стены. Я разбросал ногой обожженные ветки.

– Рухлядь какая-то… – Симон недоуменно вглядывался в темноту.

– Не знаю, я видел только задние фары, – развел руками я.

Мы вернулись в ресторан, где ждали официантки и «мальчик» Андрюса.

Симон налил каждому по кальвадосу.

«Мальчик» оказался трезвенником, так что я выпил и его кальвадос, когда расправился со своим. Потом пошел к себе и, прежде чем запереть дверь, обошел с фонарем вокруг дома.

В постель лег с клюшкой для гольфа.

Глава 31

Дома, июль

Юханна Статойл его разочаровала.

У себя на бензоколонке она двигалась и общалась как королева.

Он думал вытащить у нее изо рта теннисный мяч, как делал это со многими своими жертвами. Иногда ему доставляло наслаждение слушать их мольбы о пощаде, когда он на их глазах доставал розги. Но Юханна сразу впала в истерику и только мотала головой. Поэтому он оставил теннисный мяч на месте.

Она оказалась сильней, чем он думал. Ему пришлось поднапрячься, чтобы принудить ее лежать смирно.

Трудно оставаться королевой, когда розга гуляет по твоей заднице.

Одно радовало: прутья он срезал удачно.

Ей следовало бы проявить больше достоинства. Клиффа Ричарда она тоже не оценила.

Он не знал, была ли она в сознании, когда вокруг ее шеи затягивался ремень.

Его нога заскользила по полу, когда она испускала дух.

Он ненавидел подтирать мочу, но литовцев, которые могли бы сделать это за него, рядом не оказалось.

Он натянул трусы на распухшие бедра и ягодицы.

Потом вынес ее на лестницу, прежде чем взяться за ведро, тряпку и подмести ветки с пола.

Теперь он жалел, что она мертва. Ее саму следовало бы заставить убирать эту грязь.

Глава 32

Гётеборг, август

Я предложил посидеть в «Паддингтоне», но Мария Ханссон не знала, где это.

Собственно, я хотел пошутить и сообщил, что в «Паддингтоне» мы увидим Гленна Хюсена. Мария юмора не оценила.

– Гленна – кого? – спросила она.

От дальнейших шуток я воздержался. И так битый час уговаривал ее на встречу.

Сначала она норовила положить трубку. Потом велела подождать, и я услышал, как она запирает дверь. Затем спросила мой номер и пообещала перезвонить.

Я ждал сорок три минуты, в течение которых любовался на трясогузок, что-то выклевывающих из-под травы напротив моей террасы. Таков деревенский быт: птички ковыряются в земле, а люди наблюдают за ними и неспешно решают свои проблемы.

Через сорок три минуты Мария Ханссон попросила меня еще раз объяснить, кто я такой, откуда и какое мне дело до случившегося много лет назад.

– Мне не хотелось бы говорить об этом по телефону, – пропищала она.

– Через два часа я буду в Гётеборге.

– Мой муж сейчас в гольф-клубе, потом отправится пить пиво с приятелями… Так, дайте мне сообразить, где мы могли бы встретиться.

Я не торопил.

Пока она думала, я сочинил шутку про «Паддингтон» и Гленна Хюсена.

– Может, в «Парк-авеню»? – робко предложила Мария. – Но только не на улице. Там много народу. Гётеборг – маленький город, я не хочу, чтобы кто-нибудь узнал о нашей встрече. Или о том, что тогда со мной случилось… Я до сих пор храню это в тайне.

На дорогу до Гётеборга ушло час и сорок пять минут. Еще пятнадцать минут оставалось у меня в запасе. Припарковавшись на ближайшей улице, я направился в бар отеля «Парк-авеню», занял место за задним столиком и заказал себе воды со льдом.

Судя по всему, в Уллеви планировался большой рок-концерт. Город был полон людей в черном, с характерными прическами и всех возрастов. Тяжелый рок, считавшийся когда-то символом молодежной вольницы, наркотиков и свободной любви, в последнее время изменил свое лицо и теперь заявил о намерении стать частью национальной шведской культуры. Когда альбом Томми Санделля «Жизнь только начинается» оказался на третьем месте в топ-десятке шведских исполнителей, в списке после его фамилии я обнаружил как минимум две группы этого направления.

Мария Ханссон оказалась права: уличные столики перед «Парк-авеню» были заняты. Очередь желающих попасть в бар тянулась через холл отеля, где у регистрационной стойки толпились семьи, одетые в черное. Я увидел на удивление много футболок с изображением группы «Рамоунз», которую никогда не причислял к тяжелому року. С другой стороны, «Рамоунз» можно причислить к чему угодно.

Марию я узнал сразу, по необычной манере двигаться. Она будто скользила между столами, не желая привлекать к себе внимание, хотя ее никак нельзя было назвать незаметной.

Темные очки съехали на нос, когда Мария оглядывала зал. Увидев меня, она быстро поправила их и поспешила к моему столику. Неудивительно, что она узнала меня: все уличные столики были заняты, но во внутреннем зале я оставался единственным посетителем.

Я наблюдал за ней, тем не менее вздрогнул от неожиданности, когда она возникла на стуле напротив меня. На ней были клетчатые брюки до колен, какие недавно вернулись в моду, и белая блуза с большим вырезом. Светлые волосы коротко острижены и прикрыты прозрачной шалью с золотым узором. На груди висел кулон в виде сердца. Похоже, золотой и слишком массивный для тонкой цепочки.

– Мария?

Женщина кивнула и опасливо огляделась.

Глаза за темными стеклами блеснули.

– Рад, что вы выкроили для меня время.

Она снова кивнула, не так энергично, как в прошлый раз.

– Хотите чего-нибудь?

Она покачала головой.

– Уверены? Салат, креветки, воду, пиво? Может, бокал вина?

– Не рановато ли для вина? – пискнула она.

Ее голос оказался таким же неуверенным и робким, как и движения. По телефону я этого не заметил.

Мария будто стремилась сжаться, исчезнуть, благодаря чему выглядела меньше, чем была на самом деле. Ее лицо и шею покрывал коричневый загар, какой бывает только у блондинок. Глядя на ее плечи, я подумал, что в молодости Мария наверняка занималась плаванием.

Пожалуй, для вина время действительно неподходящее. Тем более что официант занимался исключительно уличными столиками, а в перерывах между заказами внимательно наблюдал за очередью. Не выдержав, я подошел к барной стойке и заказал для Марии Ханссон бокал белого вина и креветки, а для себя воду со льдом.

Я понятия не имел, с чего начать беседу.

Мария молча рассматривала стол.

– Вам трудно об этом говорить? – сочувственно поинтересовался я.

Мария опустила голову.

– Вы предпочли бы не вспоминать об этом?

Снова кивок.

Ее ухоженные ногти были покрыты светлым лаком, но помады на губах я не заметил. За очками невозможно разглядеть, есть ли на ней косметика. В задумчивости Мария поджимала губы.

– Это давняя история… Я успела дистанцироваться от нее, но, когда вы позвонили, все ожило, словно произошло вчера.

Я кивнул:

– Как он проник в вашу квартиру?

В эту минуту официант демонстративно поставил на стол два бокала.

– Он позвонил в дверь, – ответила Мария.

– А до того вы с ним не встречались?

Она покачала головой.

– Вы знаете, что похожий случай был в Гётеборге несколько лет назад?

Мария снова покачала головой.

– Не уверен, конечно, но, по-моему, это один и тот же человек.

Мария пригубила вино, судя по ее довольному лицу холодное и приятное на вкус.

Она поставила бокал на стол и принялась вращать его между пальцами.

Снова подоспел официант, в белой рубашке, черном переднике и странных очках, как у пилота, за стеклами которых его зрачки напоминали два блюдца. В нос ударил запах пота. Но блюдо с креветками смотрелось роскошно.

– Сегодня у нас дел невпроворот, – оправдывался парень.

– Это не мои проблемы, – безжалостно отрезал я. – О концерте в Уллеви вы знали заранее и могли нанять больше людей. Все предсказуемо.

Официант фыркнул и удалился.

– Итак, он позвонил в дверь… – Я пристально посмотрел на Марию.

Она медленно опустила голову.

– А до того вы его никогда не видели, ни на улице, ни в магазине, нигде в городе, так?

Она покачала головой, а я задумался: удастся ли мне вытянуть из нее еще хоть слово, или она намерена и дальше общаться кивками? Не успел я закончить мысль, как Марию прорвало. Она глубоко вздохнула и заговорила быстро и еле слышно, почти шепотом. Не уверен, что при беседе по телефону я бы ее расслышал.

Прежде она никогда с ним не встречалась.

В то утро вернулась из магазина и раскладывала упаковки с продуктами, когда раздался звонок.

– Тогда мы с мужем только поженились и всего несколько недель как переехали. Все казалось мне новым, непривычным. Наш дом до того принадлежал его родителям, а я… я никогда не жила в частном доме и не знала, за что взяться. – Мария глотнула вина и осторожно вытерла губы. – Это был крупный мужчина, – продолжила она. – Он показал мне полицейское удостоверение.

– Настоящее? Вы его разглядели?

– Нет, но он сказал, что из полиции, и представился. Фамилию я также слышала впервые и тут же забыла. Я перепугалась, потому что недавно села за руль и все время переживала: правильно ли вожу машину? Насчет удостоверения… Не уверена, что оно вообще у него было. Голос звучал убедительно, мне и в голову не пришло сомневаться.


Итак, «полицейский» объявил, что по вине Марии произошла небольшая авария. Некая велосипедистка упала на клумбу и, получив незначительные повреждения, попала в больницу.

– Вы помните, как это случилось, фру Ханссон? – Голос мужчины звучал властно.

Но фру Ханссон ничего не помнила. От страха она едва не лишилась дара речи, потому что за рулем больше всего на свете боялась наехать на клумбу.

– Она жива? – только и выдохнула Мария.

– Ссадины, кровоподтеки, но, думаю, выживет, – успокоил ее «полицейский».

Пострадавшая не захотела подавать заявление, сообщил он. Но Мария, как виновница происшествия, не должна уйти от наказания.

– Вы со мной согласны? – спросил он Марию.

Женщина всплеснула руками. «Полицейский» прошел на кухню.

– Где у вас хранятся хозяйственные принадлежности? – поинтересовался мужчина.

Потом открыл кладовку и вытащил хлопалку для ковров. «Темно-синюю», – вспомнила Мария.

– Женщин я наказываю по старинке. Дюжина ударов этой штукой – что скажете?

Он немедленно приступил к делу.

Мужчина действовал так решительно и властно, что Мария не нашла в себе сил протестовать. Ее словно парализовало.

– Отлично! – воскликнул он, истолковав ее молчание как согласие.

Он взял ее за ухо, подвел к столу и велел расстегнуть брюки. Мария передвигалась как сомнамбула. Она чувствовала себя персонажем фильма, снятого замедленной съемкой. Между тем незнакомец отпустил ухо, оголил ей ягодицы и пригнул к столу.

– Если станете шуметь, наказание придется перенести в полицейский участок. Вы меня поняли, фру Ханссон?

Но Мария и сама опасалась огласки. Не хотела, чтобы о визите «полицейского» узнали соседи. Кроме того, понимала, что машину водит плохо, и своим поведением боялась разозлить мужчину еще больше. Тем не менее она закричала. Первый удар прозвучал для нее как пистолетный выстрел. Второй или третий обжег сильной болью.

Мария получила двенадцать ударов.

Он считал вслух.

Закончив, мужчина убрал хлопалку в шкаф и закрыл дверцу.

– Я желаю вам хорошего дня, фру Ханссон, – сказал он, поднимая ее со стола. – И будьте осторожнее на дороге. Надеюсь, вы извлекли хороший урок.

– Одной рукой я вытирала слезы, а другой придерживала штаны, – вспоминала Мария. – А он отдал честь и пошел прочь, через гостиную и прихожую. Я слышала, как хлопнула входная дверь… Не могли бы вы угостить меня еще одним бокалом вина?

Я кивнул.

– На этот раз мы не будем ждать официанта.

История Марии меня тронула. Я быстро подошел к стойке и через минуту вернулся с бокалом белого.

– И знаете, что самое забавное? – продолжила Мария, сделав глоток.

Я насторожился.

– Хлопалка была совсем новая. Я ни разу ее не использовала. Купила за два дня до того в «Ангельсе»… – она сделала паузу, – для хозяйственных нужд. Девятнадцать девяносто пять.

Мария запомнила эту цифру, потому что в то утро записала ее в расходную книгу. Она взялась за хозяйство всерьез, записывала доходы и расходы в тетрадь с синей обложкой в две колонки. Чтобы посмотреть, сколько потрачено, на что именно и где можно сэкономить.

– Даже не знаю, работает ли сейчас «Ангельс». Тогда это был классический магазин товаров для дома, с экспедиторами, которые разъезжали по округе с авторучкой за ухом и консультировали клиентов. Конечно, закрылся. Как «Норре кавайерен». Сейчас все иначе.

– Вы слишком молоды, чтобы ностальгировать по прошлому, – заметил я.

Мария улыбнулась:

– Интересно, что сказал бы продавец, узнай, как будет использована его хлопалка. Представляю его лицо…

– Вероятно, так воспитывали детей в Швеции в старые времена, разве не на это намекал ваш «полицейский»?

Она не ответила. Интересно, что «воспитатель» делал в Хальмстаде и как вышел на Марию Ханссон.

Уж очень этот случай выбивался из общей колеи.

У «экзекутора» не оказалось даже розог, следовательно он явился к Марии неподготовленным.

Что-то задело его в Марии Ханссон, заставило разыграть целый спектакль, причем он посчитал его настолько удачным, что много лет спустя повторил.

– Сколько лет вам было? – спросил я.

– Двадцать один, – вздохнула Мария Ханссон. – Достаточно, чтобы вести себя умнее.

– Не одну вас он обманул, – утешил ее я.

Впрочем, муж Марии решил, что она вела себя как идиотка.

После ухода «полицейского» Мария долго стояла у окна, но «полицейский» больше не показывался. Она решила сохранить происшедшее в тайне. Однако, когда за обедом муж спросил, почему она так странно сидит, разрыдалась и рассказала ему все.

– И ни слова сочувствия. – Голос Марии дрогнул. – Наоборот, он впал в ярость и кричал, что до сегодняшнего дня не подозревал, какая я безмозглая. Впустить в дом незнакомого мужчину! Он не говорил прямо, но считал, что я одна во всем виновата.

На следующее утро они с мужем написали заявление в полицию Хальмстада. А через два дня «Халландс нюхетер» опубликовала статью с предостережением молодым женщинам и девушкам не открывать дверь незнакомому мужчине, если он представится полицейским. Ее копию я взял у Вернера Локстрёма.

– Но моего имени там не упоминалось, – добавила Мария. – Просто «молодая женщина».

Ее муж служил в муниципалитете, но потом перешел в строительную фирму и со временем стал директором. Теперь он трудился в международной торговой фирме и неплохо зарабатывал. Необходимость вести расходные книги, равно как и экономить, давно отпала. У Ханссонов не было детей, и это печалило Марию.

– Моей вины здесь нет, – жаловалась она. – Муж не хотел даже собаку заводить.

В этом месте она попросила третий бокал вина.

Поскольку с Марией Ханссон мой клиент разговаривал больше, чем с другими жертвами, я попросил ее поднапрячься и вспомнить подробности: голос, манеры, акцент.

Я спросил, не сказал ли мужчина еще что-нибудь?

– Нет, – ответила Мария. – Голос был низкий, глухой. И очень странный выговор. Похожий на сконский, и в то же время он звучал так, словно человек стеснялся своего выговора, всячески пытался его затушевать.

– Будто во рту осталось непрожеванное картофельное пюре? – подсказал я.

Мария Ханссон задумалась.

– Да, можно сказать и так.

– «Получить по мягкому месту», – повторил я, изображая сконский диалект. – Так?

Она кивнула:

– Никогда раньше не слышала ничего подобного.

– Так говорят в Сконе, – объяснил я. – Самой первой девушке, Бодиль, он сказал то же самое.

Потом Мария пояснила, что имела в виду под схожестью мужчины с полицейским.

– Он выглядел не как обычный шведский полицейский, – вспоминала она. – Скорее как американский, из фильма: в шляпе, в костюме, элегантном пальто ниже колен. Думаю, он купил его в магазине для высоких людей. Потому что он был такой крупный, что занял почти всю кухню.

– Очки? – Я пристально посмотрел на собеседницу.

Она покачала головой.

– Волосы?

– Он не снимал шляпу, но мне кажется, под ней был «ежик». Так стриглись американские полицейские в старых голливудских фильмах. – Она допила вино. – Пальто он тоже не снимал, но я запомнила туфли. Начищенные, сверкающие – такого мужчину не часто встретишь на улице.

– А когда он вас бил, он… ничего не напевал?

– Напевал? – нахмурилась Мария.

– Да. Женщины, с которыми я беседовал до вас, говорили, что он мурлыкал себе под нос. Какую-то мелодию.

Мария наморщила лоб:

– Нет, не помню. Но я была в шоке, так перепугалась и терпела такую боль… Нет, кажется, ничего не напевал. Только считал удары.

Она откинулась на спинку кресла и сняла очки.

Мне открылось красивое, приветливое лицо без малейших следов косметики.

Но чистые голубые глаза смотрели печально или устало. Я не мог понять, что тому причиной: тяжелые воспоминания или жизнь Марии в целом.

– Хватит пить. – Она отставила бокал. – Домой поеду на такси. У нашего автобуса такое сложное расписание.

– Где вы живете? – поинтересовался я.

– В Билльдале, – ответила Мария.

– Это мне ни о чем не говорит.

– Мне тоже, – улыбнулась она.

На выходе из отеля «Парк-авеню» толпились пьяные рокеры. Поймать такси для Марии Ханссон оказалось не так легко.

– В какой это стороне, Билльдаль? – уточнил я.

– На юг.

– Мне в Сконе. Садитесь.

– Вам не придется делать большой крюк, – успокоила меня Мария.

Мы проехали мимо «Скандинавиума», свернули возле «Готия-ок-Мэссан», миновали Лисеберг, где вовсю крутились карусели и мелькали вагончики на «американских горках», и продолжили путь по Е6 на юг, в сторону Мальмё.

– Поверните, когда увидите щит: «Спорхага», – попросила Мария.

Мы проехали мимо «Икеи».

– А знаете, что я подумала, – заговорила Мария. – Не из тех ли он типов, которых это заводит?

– Что вы имеете в виду? – не понял я.

– Ну… я читала про таких. Одни любят, когда их бьют, другие – наоборот. Они от этого возбуждаются, в сексуальном плане.

– Не знаю, – тряхнул головой я. – Честно говоря, не думаю.

– Почему?

– Потому что… он никогда не домогался девушек в сексуальном плане. Задирал им юбки, снимал трусы и… Похоже, единственной его целью всегда оставалось наказание. Ведь он не пытался сделать с вами ничего такого?

– Нет, – ответила Мария. – Может, посчитал меня непривлекательной?

– В таком случае он идиот, – отрезал я.

– Здесь поверните, пожалуйста. – Мария показала на щит с надписью «Спорхага».

Потом она направила меня влево, к транспортному кольцу. Хорошо, что за рулем сидел я, было видно, что Мария панически боится транспортных развязок. Мы миновали заправочную станцию и поворот для автобусов и наконец въехали в узенький переулок, застроенный богатыми домами.

– Здесь, пожалуйста. – Мария дернула меня за рукав.

Весь путь занял двадцать одну минуту.

С дороги была видна только крыша дома, потому что вокруг усадьбы тянулся высокий забор. Однако дом стоял на возвышенности, – вероятно, с другой стороны открывался вид на озеро или даже море.

– Мне не пришлось уезжать далеко от дома, – сказала Мария. – Мы живем в Гётеборге, но оттуда две минуты до границы с Халландом. Тем не менее в Хальмстаде я с тех пор не появлялась.

Я кивнул.

Она кивнула в ответ.

– Мне бы очень хотелось пригласить вас на бокал вина, но муж вернется через полчаса, а потом у нас ожидаются гости.

– Все в порядке, – успокоил я. – Но если мне удастся что-нибудь выяснить или потребуется уточнить информацию, могу я вам позвонить?

– Конечно, – улыбнулась она. – Вы так… церемонны.

– Какой есть, – отозвался я.

Мы пожали друг другу руки. Мария вышла из машины и направилась к железной изгороди.

Провожая ее глазами, я искренне пожалел, что клетчатые брюки ниже колен снова выходят из моды. С другой стороны, мода, как известно, возвращается.

Мария открыла железную калитку и помахала мне на прощание, прежде чем исчезнуть во дворе.

Я спустился к воде, где был разворот и купальный домик с мостиком. Там дал GPS последнюю команду: «Домой».


Трудно угадать намерения владельцев громадных вилл: хотят ли они спрятаться за высокими заборами или, наоборот, выставить свою благополучную жизнь на всеобщее обозрение. Вероятно, все зависит от того, есть ли им что скрывать.

В одном дворе я увидел мужчину и женщину, потягивавших что-то из стаканов возле бассейна, но бо́льшая часть особняков дремала за неприступными стенами. Правда, кое-где вился голубоватый дымок, распространяя запах жареного мяса и жидкости для разжигания костров.

Была пятница, вторая половина дня. Разгар чемпионата Швеции по футболу. Слушая радиорепортажи со стадионов страны, я размышлял о том, что именно привлекало убийцу в его жертвах.

Возможно, просто аппетитная попка.

Ее он замечал сразу. Бодиль Нильссон и Мария Ханссон в этом отношении были безупречны. И не только в этом. Я не знал, как выглядели остальные, но мог бы обзвонить их и попросить фото. Сегодня, когда голливудские звезды чуть ли не нагишом выставляются в Интернете, подобная просьба никого не возмутит.

Между тем день клонился к вечеру, и в ресторане Симона Пендера ожидалось много народу. Я прошмыгнул на кухню, взял на тарелку несколько помидоров, кусок огурца, достал из холодильника кусок жареного цыпленка и отправился к себе. Симон, завидев меня, даже не отпустил ни одной шутки. Похоже, неважно себя чувствовал.

Я обошел вокруг дома и, убедившись, что повторной попытки его поджечь не предпринималось, занялся ужином. Нарезал овощи, заправил их соевым соусом и кунжутным маслом и положил на стол блокнот и ручку. Предстояла серьезная работа: свести воедино показания моих свидетелей. Или контактных лиц, потому что «свидетель» – слово из лексикона полицейского.

Это оказалось сложнее, чем я думал.

Бо́льшая часть показаний относилась к событиям двадцатилетней давности, и лишь Джимми, бармен из Гётеборга, говорил о случившемся только что.

Итак.

МАЛИН ФРЁСЕН, урожденная Юнгберг.

Мужчина лет тридцати, высокий, светлые брюки, белая рубашка, пиджак, но без галстука. Очков нет. Голос низкий, грубый. Взялся ее подвезти. Отшлепал рукой. Похоже, все получилось спонтанно. Высказал надежду, что пострадавшая извлекла урок.

Первая жертва?

Возможно.

СЕСИЛИЯ ДЖОНСОН, урожденная Трюгг, Новая Зеландия.

Мужчина между тридцатью и сорока. Светлые волосы, закрывающие уши. Крупный и сильный. Взялся подвезти ее после репетиции церковного хора. Возможно, проколол шины на ее велосипеде. Имел при себе березовые розги. Высказал надежду, что для потерпевшей это послужит уроком.

БОДИЛЬ НИЛЬССОН, урожденная Нильссон.

Возраст мужчины назвать затрудняется. Двадцать пять, а может, и все пятьдесят. Для молодой девушки разницы нет. (Мой комментарий: «сомнительно».) Темные брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами. Темные волосы, странная прическа – «как у монстра Франкенштейна». Губы Мика Джаггера. Большие очки с квадратными стеклами и темными дужками. Очень силен. Розги имел при себе в автофургоне. Спросил пострадавшую, не у родителей ли она научилась курить. Сконский выговор. Напевал мелодию. Высказал надежду, что пострадавшая извлечет из происшествия урок. Быть может, попался ей на глаза много лет спустя, в Мальмё. В этом случае он до сих пор проживает в этой части страны.

МАРИЯ ХАНССОН.

Голос низкий. Мужчина в костюме и при шляпе. (Как в американских детективах.) Очков нет. Волос под шляпой не видно, но она предполагает «ежик». Хлопалка для ковров. Сконский выговор, как и в случае с Бодиль Нильссон. Ничего не напевал, считал удары. Высокий. Тоже понадеялся, что жертва извлекла урок.

Прощаясь, отдал честь. (Военный?)

ДЖИММИ (он же Кевин, он же Кев).

Мужчина в очках, с усами и странной прической. Высокий. Стекла очков запотели, и он не знал, что с этим делать. Костюм не по размеру тесен, сидит плохо. Имел при себе футляр в форме хоккейной клюшки.

Возраст – пятьдесят – шестьдесят. Слишком стар для хоккея. В первый раз появился в баре в верхней одежде, потом без нее. Очень плохой английский.

Все показания сходились в том, что мужчина был высокий и сильный.

Двадцать лет назад ему, вероятно, было около тридцати или между тридцатью и сорока. Мнение Бодиль Нильссон о том, что ему «двадцать пять – пятьдесят», можно во внимание не принимать. Девушка была в стельку. Но Кев, официант из «Руки епископа», утверждает, что «экзекутору» около шестидесяти.

Все едины в том, что у него низкий голос, большинство отметило особенности выговора: либо сконский, либо картофельное пюре во рту. В любом случае говорит странно. Сюда же – очень плохой английский.

Девушки дружно вспоминают фразу об уроке, который они должны были извлечь.

Мария Ханссон обратила внимание на начищенные туфли. Больше никто. Может, потому, что я не спрашивал? Ведь Мария была последней, с кем я говорил?

Что мне это добавило?

Абсолютно ничего.

И что мне делать со всей этой информацией?

Без понятия.


Одно я знал наверняка: ни одна жертва не удостоилась его сексуальных домогательств. Он охотился за женщинами и наказывал их. Но за что?

Это ведь совсем другое дело.

А все странные прически, челки, падающие на глаза, говорят лишь о том, что у преступника большой ассортимент париков и он каждый раз меняет обличье.

Неплохо бы пообщаться с Бодиль Нильссон. О чем? О его сверкающих ботинках, разумеется. Или о мелодии, которую он напевал. Может, она ее вспомнит?

Хотя какая разница о чем. Мне просто захотелось услышать ее голос, ее мягкий сконский выговор. Я вертел в руке мобильник. Если «маленькой коробочке» оказалось под силу соединить меня с Новой Зеландией, до Хелльвикена она достанет.

Между тем муж Бодиль Нильссон сейчас наверняка дома.

Похоже, барбекю для дочери она организовывала без него. Он уезжал в командировку и вернется оттуда благоухающий чужими духами. Бывают такие глупые мужики.

Я забил ее адрес в «Гугл».

Вот дом. Типичная для Хелльвикена новостройка. Белый кирпич, кусты. На почтовом ящике что-то нарисовано. Что именно, я не разглядел, как ни увеличивал изображение. Вероятно, корова на лугу, парусник, шест, украшенный к празднику летнего солнцестояния, или птицы в небе. Что еще рисуют на почтовых ящиках?

Во дворе ни игрушек, ни велосипедов и никакого гриля. Вероятно, на другой стороне дома есть терраса с видом на водоем. Даже по карте определить местонахождение дома оказалось затруднительно. В детстве мне приходилось бывать и в Хелльвикене, и в Шемпинге, и в Юнгхюсене. Но сейчас там все по-другому. Старые крестьянские усадьбы снесли в пятидесятые или перестроили в просторные виллы. Сейчас в Хелльвикене чувствуешь себя как в городке на испанском побережье, с бутиками от модных дизайнеров и многочисленными лавочками, где продаются купальные костюмы, надувные лодки, средства для загара и прочие вещи, необходимые современному человеку для отдыха.

Возле дома появился мужчина, вероятно Петер Нильссон собственной персоной. Гугл-камера поймала его в фас. Плоская кепка, очки с толстыми темными дужками и щетина на подбородке, какая бывает у мужчин в шведских рекламных роликах, по крайней мере в Мальмё.

А может, это всего лишь сосед? Не важно.

Я уже ненавидел его всеми фибрами души.

Глава 33

Андерслёв, август

Он сидел на скамейке в нескольких метрах от могилы матери, под большим деревом – прятался от проливного дождя.

Вдыхал теплый, влажный воздух.

Он поставил на могилу букет летних цветов в вазе, на их лепестках блестели крупные капли.

Он не хотел вспоминать о матери, пусть хоть вся могила травой зарастет, ему все равно.

Но нужно поддерживать хотя бы видимость порядка, чтобы не вызывать подозрений.

После того как мать погасила сигарету о головку его члена, у него никогда не было эрекции.

Маленькая полька пыталась. Если ее и пугали его исполосованные шрамами бедра, она не подавала виду. Держалась. Старалась изо всех сил: ласкала, гладила, брала в рот. Один раз даже принесла синие таблетки в пластиковой баночке, она заказала их в Сети. А когда не помогли и они, предложила подать на «Виагру» в суд и стать миллионерами.

К тому времени он уже был миллионером, но она этого не знала.

Он рано начал зарабатывать: стриг и убирал траву, мыл машины, собирал пустые бутылки. Деньги прятал в сарае. Мать всегда боялась крыс, поэтому металлическая баночка надежно хранилась под половицей.

Со временем он оборудовал в сарае комнату и переселился туда насовсем.

И ни разу не увидел ни одной крысы.

Разве что слышал их. Матери он говорил, что в сарае они крупные, как кролики, с толстыми полуметровыми хвостами и глазами, горящими как фонари.

Он так и не понял, куда подевался его отец.

Иногда спрашивал об этом мать. В хорошем настроении она отвечала, что это не его дело. В плохом – ставила любимую пластинку и давала ему розог.

У каждого человека есть мелодия, с которой связаны особенно дорогие воспоминания. Иногда люди даже звонят на радио и заказывают любимые песни. Он тоже собирался позвонить и попросить неприятную ведущую поставить «Living Doll» Клиффа Ричарда, а затем поделиться своими воспоминаниями.

Мать любила музыку.

Иногда, будучи в хорошем настроении и в меру пьяной, она приглашала его в большую комнату и разрешала самому выбрать песню. А потом подпевала вполголоса или даже танцевала, взяв его за руки.

Анита Линдблум, Лилль-Бабс, Конни Фрэнсис, Сив Мальмквист, Пэт Бун, Перри Комо, Гуннар Виклунд – все, кроме Клиффа Ричарда, его она берегла для особых случаев.

Если бы она, по крайней мере, объяснила, за что так ненавидит его.

Она часто называла его обузой, уродом, повторяла, что, не будь его, она бы добилась в жизни многого.

Она действительно хорошо танцевала и пела.

Мать унаследовала дом от родителей, но это почти ничего не изменило в ее жизни. Вернее, вообще ничего. Она по-прежнему спала в каморке и никогда не убирала. Это всегда делал он.

Когда он просил у матери денег, чтобы купить что-нибудь для дома, она угрожала задать ему трепку.

Нередко он спрашивал себя: кто из родителей бил ее, отец или мать? Откуда она так много знала о наказаниях?

Ей, конечно, таких вопросов не задавал. Он рано научился молчать.

Иногда, когда мать уезжала в Копенгаген или готовила очередную пирушку для приятелей, он доставал старые фотоальбомы. И не узнавал мать на этих снимках. На них она была красивой и смеялась в камеру. Словно флиртовала с фотографами.

Отец работал старшим официантом в дорогих ресторанах в Мальмё. На одной фотографии он был запечатлен в компании коллег. Ресторан назывался «Крамер».

К отцу часто приходили гости, и вот его не стало.

После его исчезновения мать стали навещать незнакомые мужчины.

Отца звали Ян.

Попытки навести справки в Интернете ничего не дали. Папа пропал бесследно.

Странно, но мать он ни в чем не винил. Скорее, отца. За то, что оставил их с матерью.

Когда он стал достаточно большим и сильным, мать уже не могла с ним справиться.

Однажды он вернулся домой поздно вечером – убирался в чьем-то гараже в нескольких километрах от дома. Мать полулежала в кресле. На проигрывателе крутилась пластинка Лилль-Бабс, игла съехала к ее центру. На столе стояла пустая бутылка из-под вина. Стакан лежал у матери на коленях. Мокрая юбка прилипла к ногам, как будто мать описалась. Возможно, так и было.

Некоторое время он смотрел на нее, а потом заявил:

– Я знаю, почему отец ушел от нас.

Мать вздрогнула и открыла глаза – сначала левый, потом правый.

Наморщила лоб.

– Что?..

– Я понял, почему отец нас оставил.

Она села:

– Кто ты такой и что ты мелешь?

– Я понял, почему отец нас оставил, – повторил он третий раз.

– А, это ты, маленький негодник.

Ее левый глаз задергался, в то время как правый смотрел не мигая.

– Взгляни на себя в зеркало, – строго сказал он.

Мать попыталась встать, но снова рухнула в кресло.

– Сейчас ты у меня получишь…

– Я уже вырос из этого, мать.

– Из этого нельзя вырасти, мой мальчик. Что-что, а это я усвоила…

– Тогда тебе придется уложить меня на стол, а у тебя сил не хватит. Ты уже несколько лет не била меня, забыла?

Мать встала и прислонилась к столу, бутылка покатилась по полу.

Ее косметика давно поплыла и, похоже, успела высохнуть, помады было больше на щеках, чем на губах. Волосы торчали в разные стороны. Мать выглядела жалко.

– Ты похожа на клоуна. Сама-то понимаешь, до чего допилась?

– Иди сюда.

– Возьми меня, возьми…

– Ты говоришь об отце, маленький гаденыш. А знаешь ли ты, что тот, кого ты считаешь отцом, совсем тебе не отец? Неужели ты такой глупый?

У него закружилась голова, пришлось прислониться к двери.

Отец ему не отец?

Или она врет?

Но куда он исчез и почему не попрощался?

– Хочешь знать, кто твой отец? – спросила она. Он молчал. – Сам ни за что не догадаешься, я должна тебе сказать.

И мать рассказала все.

Он не удивился. Просто не мог взять в толк, что ему теперь делать.

Этот человек был частым гостем у его матери.

– Если хочешь меня побить, придется одолеть меня, – предупредил он.

– Полагаешь, мне не одолеть тебя, маленький гаденыш, но сил у меня больше, чем ты думаешь, – пролепетала она.

Мать пошатнулась, но пошла. Туфель на ней не было. Он попятился к лестнице, ведущей на второй этаж.

Мать шла за ним.

Он осторожно ступил на лестницу.

– Что ты задумал? – насторожилась она.

– Ты же хотела задать мне трепку, забыла?

Она неуверенно сделала следующий шаг.

Он продолжал подниматься. Шестнадцать ступенек – он считал.

Мать вцепилась в перила. Тяжело дышала, но тем не менее одолела все шестнадцать.

Когда она застыла на самом верху, с таким видом, будто только что пробежала стометровку, он наклонился и со всей силы потянул ковер на себя.

Мать ничего не сказала. Она опрокинулась и ударилась головой, и из ее горла вырвался странный звук. Потом снова и снова билась затылком о ступеньки, и каждый раз звук был такой, словно по лестнице катился перезрелый арбуз.

Позже он спрашивал себя, пыталась ли мать ухватиться за ковер. Если да, то у нее ничего не вышло.

Она дважды перекувырнулась через голову, прежде чем растянуться на полу с задранной юбкой и неестественно выгнутой ногой.

Он сразу понял, что она мертва, поправил ковер и спустился.

Челюсть у матери отвисла, на лице застыла отвратительная гримаса, глаза уставились в потолок.

Он удивился, когда увидел на ней темные нейлоновые чулки с поясом и красные трусы с кружевной оборкой. Все это промокло. Под матерью растекалась лужа.

Он не стал ее трогать.

Вместо этого обошел дом и еще раз внимательно все проверил. Он не знал, стоит ли поднимать упавшую бутылку и выключать проигрыватель. В конце концов оставил все как было, только протер перила и перестелил ковер. Собственно, он привык делать эту работу. Но бутылка по-прежнему валялась на полу.

Он не стал выключать свет и ушел к себе в сарай.

Несмотря на крысиную возню, он великолепно выспался. За окном шумели деревья.

Утром вернулся в дом и позвонил в полицию.

Сказал, что обнаружил мать мертвой. Судя по всему, она упала с лестницы. А перед этим, похоже, пила вино. Она была жива, когда он вернулся с работы, но он тут же ушел к себе и не знает, что произошло потом.

Жизнь странная штука: мать очень боялась крыс, а теперь лежит под могильной плитой, среди жуков, полевок и прочих тварей.

Остается надеяться, что их она переносит лучше, чем крыс, потому что другого общества на ближайшие тысячи лет у нее не предвидится.

Он встал со скамейки, потянулся, поднял воротник ветровки и зашагал к выходу.

Дождь прекратился, но в воздухе еще висели мелкие капли.

– Приятно видеть, как вы ухаживаете за могилой матери. Нынешние дети часто забывают отдать родителям последний долг, – окликнула его худая женщина с белыми волосами.

Ее покойник лежал через две могилы. Рука женщины дрожала, словно ее било током.

– Это единственное, что нам остается, – вздохнул он.

У ворот он увидел существо с темно-синим гребнем на голове, в потертой кожаной куртке, крепких зашнурованных ботинках и с иглами в ушах. Темные джинсы плотно обтягивали фигуру, но определить, юноша это или девушка, было невозможно.

Да и человек ли это, мало ли кого можно встретить возле кладбища.

Он задался вопросом: как гребень не падает при таком дожде?

Глава 34

Сольвикен, август

Похоже, солнечные дни закончились. Ничего удивительного: середина августа. Пока я ездил в Хёкёпинге, Мальмё и Треллеборг, лил дождь, потом опять выглянуло солнце. В воскресенье утром, лежа в постели, я слушал, как с деревьев падают тяжелые капли.

Больше тишину ничто не нарушало.

Я включил кофеварку, поджарил два яйца и забрал газеты из почтового ящика.

Несмотря на дождь, день выдался теплый. Я сдобрил яйца тобаско и вышел на веранду.

Все газеты опубликовали интервью Йеспера Грёнберга, в котором говорилось, что наш герой временно оставляет политику и уезжает в Остин читать лекции в Техасском университете.

Первоисточником оказалось новостное агентство ТТ. Остальные издания перепечатали текст слово в слово. Отличались разве что заголовки, размер шрифта и фотографии. Создавалось впечатление, что Грёнберг сочинил не только ответы, но и вопросы.

Происшествие в отеле он комментировать отказался. Сообщил, что его политическая карьера получила новый толчок и ему нет смысла оглядываться. Только вперед.

Будь Грёнберг блюзовым исполнителем, или художником, или и тем и другим одновременно, он мог бы выпустить новый альбом под названием «Жизнь только начинается».

Кроме того, Грёнберг побывал на консультации у семейного психолога и остался доволен. Потому что, как он выразился, «развод – это всегда катастрофа».

Все это выглядело по меньшей мере странно.

Удалось ли психологу спасти его брак – неизвестно. Кто оплачивал поездку в Остин: сам Грёнберг, Техасский университет или партия – также умалчивалось.

Лишь немногие утренние газеты опубликовали обзор политической карьеры Грёнберга: от успешных начинаний в качестве лидера молодежного движения до катастрофы в гётеборгском отделе. Новый партийный лидер заявил, что будет рад видеть Грёнберга в числе своих соратников, лишь только тот почувствует себя готовым заниматься животрепещущими проблемами партии и страны.

Какими именно, уточнять не стал.

Рядом с фотографией Грёнберга газета поместила маленький портрет Брюса Спрингстина. Подпись гласила: «Грёнберг любит шефа».

Я отложил газету и в пятнадцатый, наверное, раз за утро взялся за мобильник.

Бодиль Нильссон не отвечала и не посылала эсэмэсок.

Я полез в «Гугл» и снова набрал ее адрес.

Дом стоял на месте. Мужчина в кепке – тоже. Куда же он денется? Это ведь всего лишь фотография.

Тогда я набрал номер Арне Йонссона и отчитался перед ним за свое последнее интервью – или как это назвать? – с Марией Ханссон в Гётеборге. Кроме того, рассказал о неудачных попытках подытожить свидетельские показания.

– Я понятия не имею, кого ищу, – пожаловался я.

– Ты ищешь его, – уверенно сказал Арне.

– Не хотите ли заглянуть ко мне? Посмотрите, как я живу.

– В другой раз, – отвечал Арне. – Сегодня мне надо на кладбище. Свею я навещаю каждое воскресенье, она ждет.

– Тогда приезжайте во вторник, будет барбекю.

– Спасибо. Я люблю гриль, но, признаться честно, лучше съел бы рыбы. У вас есть рыба? Здесь невозможно достать хорошей.

– Сегодня нет. Но если появитесь во вторник, я позабочусь о том, чтобы она была. Ваша машина здесь проедет?

Арне водил «вольво-дуэтт» 1959 года. Я даже не знал, как выглядит эта модель.

– Она дергается при ста двадцати. Но если около ста или чуть за сотню, идет как по маслу и мурлычет, словно кошка. Не волнуйся за нее.

– У вас есть GPS?

– У меня есть карта.

Я не поинтересовался, имеется ли GPS или карта у Бодиль Нильссон. Так или иначе, во вторник вечером она подъехала. Должно быть, поднималась по лестнице со стороны гавани, пока я закладывал новый плей-лист в айпад. Я заметил ее, лишь когда она появилась у моей террасы.

– Вот где вы прячетесь.

Прошло два дня с тех пор, как мы виделись. Все это время я думал только о ней и все же успел забыть, какая она красивая.

Поскольку я стоял, колени мои задрожали. Я чуть не упал от неожиданности.

Некоторое время я молча пялился на нее как идиот.

– Извините за внезапное вторжение, – смутилась Бодиль. – Наверное, мне следовало позвонить или зарегистрироваться…

– Нет-нет. Просто я…

– Я могу…

– Нет-нет, входите, пожалуйста, – забеспокоился я. – Извините… Добро пожаловать.

Она подколола волосы, но несколько прядей свисало с затылка и с боков, падало на лоб. На Бодиль было белое платье в голубой цветочек и широкий ремешок на талии. Пока она поднималась на террасу, я отметил, что на ней нет лифчика.

Сам же я стоял перед дамой босиком, в боксерских шортах и футболке, до того выцветшей, что разглядеть рисунок или надпись на ней было невозможно. Я давно забыл, какого она цвета.

– Я лишь хотел сказать… вы сегодня загляденье, – пробормотал я.

Бодиль улыбалась.

Мне пришлось придержаться за стену, чтобы снова не потерять равновесия.

– Хотите кофе? – предложил я, собравшись с духом. – Может, чего-нибудь поесть?

– Кофе, пожалуйста, – кивнула она.

Я показал ей дом, и, когда вода закипела, мы снова сели на веранде.

– Это ваша дача или снимаете? – поинтересовалась она.

– Ни то ни другое, – объяснил я. – Симон, точнее, Симон Пендер арендует помещение под ресторан, в том числе и этот дом. Но сам живет в Энгельхольме. Мы давно знаем друг друга, и он пригласил меня пожить здесь. Дальше посмотрим. Не уверен, что будем заниматься этим и в будущем году. Держать ресторан на побережье – хлопотное дело.

– А я здесь никогда не была, – призналась Бодиль.

– В детстве я проводил в этих местах каждое лето, – улыбнулся я. – То есть не именно здесь, в Сольвикене. У родителей был домик неподалеку.

– Но сами-то вы живете в Стокгольме?

– Жил до сих пор.

– А родились в Мальмё.

Это прозвучало как утверждение, а не вопрос.

– Не могу этого отрицать.

Она посмотрела в сторону моря. При хорошей погоде отсюда виден Энгельхольм, Вейбюстранд, Тореков, вплоть до Халландс-Ведерё.

– Здесь красиво, – заметила Бодиль.

Когда дождь закончился, я надел рубашку и джинсы и предложил ей осмотреть окрестности.

Я уводил ее от Сольвикена. Чем дальше мы забредем, тем больше времени понадобится на возвращение, тем дольше Бодиль Нильссон пробудет со мной.

Ее дочь родители забрали на выходные в Тиволи, в Копенгаген.

– Терпеть не могу аттракционы, – призналась Бодиль.

– Ты выросла с мамой? – поинтересовался я.

– Одно время папа работал в США, и мы жили врозь. Но потом папа вернулся.

Она ни словом не помянула мужа, и я воздержался от расспросов. Не стоит будить спящую собаку.

Мы ели мороженое в гавани неподалеку, и я показал Бодиль место, где зимой во время шторма накрыло пирс и волны вынесли рыбацкие лодки на берег.

– Останешься на обед? – спросил я.

Мы возвращались в Сольвикен по горной тропинке. Я не терял надежды угостить Бодиль обедом. Она взглянула на часы:

– Мы припозднились.

В Сольвикене она первым делом позвонила отцу, выяснила, что они еще не вернулись из Копенгагена, и осталась на обед.

– Только, пожалуйста, без дурацких шуток, – прошипел я Симону.

– Но может, дама хочет послушать…

– Не хочет.

– Только один анекдот…

– Я прибью тебя клюшкой для гольфа.

– О’кей, о’кей. Никаких шуток, как скажешь. – Симон, вздыхая, поковылял из кухни.

Он вел себя безупречно, даже поставил на стол вазу с цветами.

Мы устроились за столиком у окна с видом на море.

Симон принес два сухих мартини:

– Надеюсь, дама не возражает. Харри обычно принимает это перед едой.

Когда он ушел, Бодиль шепнула мне, перегнувшись через стол:

– Я не могу пить, я за рулем.

– Зачем тебе уезжать так скоро? – удивился я.

– Мне надо быть дома к возвращению родителей.

– А почему бы твоей дочери не остаться у них? – предложил я. – Я слышал, дети любят ночевать у дедушки с бабушкой.

Она задумалась.

– А где ты меня положишь?

– У себя.

– Думаешь, я такая дешевка? – Она не улыбалась.

– Я могу лечь на диване, могу в машине или в ресторане, хоть просто здесь, на стуле. Наконец я могу взять такси до Хельсингборга…

– Хорошо, – перебила она. – Мне нужно позвонить.

И ушла с мобильником.

Она долго говорила с кем-то. Смеялась. Завершив разговор, сунула телефон в сумочку и вернулась к столу.

Села. Подняла бокал с мартини:

– За тебя, Харри Свенссон!

– За тебя, Бодиль Нильссон!

Я так растрогался, что, кажется, прослезился.

– Но у меня нет зубной щетки, – забеспокоилась она.

– У меня найдется неиспользованная.

– Я лягу на диване, если ты не против. Не хочу прогонять тебя с кровати. А Майя переночует у родителей, они будут рады. У папы в подвале что-то вроде домашнего кинотеатра, она будет смотреть фильмы, пока не заснет.

О муже по-прежнему ни слова. Зато я узнал, что ее дочь зовут Майей.

Симон принес нам две порции карпаччо с сырым яичным желтком и по бокалу красного калифорнийского, которое называется «десять минут на тракторе». Все, разумеется, бесплатно.

Потом была тушеная рыба по-литовски – с некоторых пор наше фирменное блюдо. Один повар уже четыре дня не выходил на работу, и Кшиштофас, мой напарник по грилю, получил возможность показать, на что он способен. Теперь ему не нужно было мешать раствор на стройке. Он трудился на кухне с утра до вечера и выглядел довольным.

Симон принес новозеландский совиньон-блан, а я все говорил и говорил. Я умолчал о попытке поджога моего дома, зато рассказал о чудаках в Сольвикене и его окрестностях: о братьях, которые живут друг с другом, о сестрах и братьях, которые живут друг с другом и не хотят обзаводиться собственными семьями. Наконец я опомнился:

– Я много болтаю?

– Ничего, – успокоила Бодиль. – Мне интересно.

– Я всегда завожусь, когда выпью слишком много кофе.

– Но ты не пил кофе после обеда, – удивилась она.

– Может, именно поэтому.

– Не волнуйся. – Она положила ладонь на мою руку. – Я здесь и никуда не денусь.

Я понял, что никогда не забуду этого момента. Ее мягкого прикосновения, невинной улыбки в ее глазах, выбившейся из прически пряди.

Я заказал Симону граппу и кофе.

Бодиль никогда не пила граппу. С ней как с суши: дело вкуса.

Она пригубила напиток и склонила голову набок.

Потом глотнула еще и поставила стакан:

– Спасибо, это было неплохо.

Так просто: «неплохо».

Мы спустились к гавани и пирсу.

Моросило, однако на море стоял полный штиль. О борта рыбацких лодок и парусников чуть слышно плескались волны. Свет маяков дрожал на воде залива.

– Здесь можно купаться? – спросила Бодиль.

– Подростки иногда забираются на маяк и ныряют оттуда. Вероятно, чтобы произвести впечатление на девочек. Я бы не рискнул.

– А что ты делаешь, когда хочешь произвести впечатление на девочек?

– Я слишком много говорю. Пляж немного дальше.

– Там купаются?

– Да.

– Пойдем?

– Если хочешь.

Она взяла меня под руку, и мы не спеша направились к пляжу. Берег был каменистым, но альтернативы не наблюдалось. Можно нащупать в воде камень – опору для ног. Правда, на пляже в Сольвикене пространство между скалами залили цементом и установили лестницу, спускающуюся к воде.

– Здесь глубоко? – полюбопытствовала Бодиль.

– Да, причем сразу у берега.

– Можно стоять в воде?

– Нет, не здесь. Надо отплыть немного и встать ногами на камень, если хочется.

– Поплаваем?

– Сейчас?

– Да.

– Но у нас нет…

– И не надо.

Бодиль сняла босоножки и развязала поясок на платье. Потом подставила мне спину.

– Можешь расстегнуть молнию?

Я потянул замок вниз, и она сняла платье через голову и бросила на землю. Туда же легли трусы. В лицо мне полетели брызги, и Бодиль исчезла в волнах.

Через некоторое время ее голова снова появилась на поверхности.

– Прыгай! Здесь здорово!

Но одно дело снять с себя трусы и платье, а другое – расстегнуть рубашку и брюки и развязать шнурки на ботинках.

Она уже плескалась вовсю и смеялась, когда я по лестнице спускался в море.

Бодиль оказалась права: это было чертовски здорово.

– Покажи мне камень, на котором можно стоять! – закричала она.

– Осторожно! – предупредил я. – Там полно ракушек, попадаются острые как бритвы.

– Поплывем к плоту.

Поодаль на воде лежал плот двадцати пяти – тридцати метров длиной. Я никогда им не интересовался, поскольку в дневное время он кишел мальчишками, которые забирались на него и плюхались в воду.

Но Бодиль разыгралась как ребенок.

Она первая подплыла к плоту, поднялась на него по лестнице и легла на спину. Признаться, я обрадовался, когда увидел лестницу. Ловкостью я никогда не отличался.

Бодиль сидела и смотрела на меня.

Я не знал, что сказать.

– Ты слышал, что в дождь вода в море бывает особенно теплая? – спросила она.

– Неужели? – растерялся я.

Бодиль пожала плечами:

– А в грозу, говорят, еще теплее, потому что в воду попадают молнии и нагревают ее.

– Это я слышал.

– И?..

– Логично. Дождь льет с теплого неба, и молнии… В общем, не знаю.

– Будь на тебе штаны, я бы спросила: прячешь ли ты банан в кармане или просто рад меня видеть?

Я отвернулся, стараясь не смотреть ей в лицо:

– Но у меня их нет.

– Вижу, – улыбнулась Бодиль.

Я склонился к ее лицу… Кофе, граппа, соленая вода – в жизни не пробовал смеси вкуснее. Ее язык был мягкий, живой.

– Но я сплю на диване, если помнишь. Я все еще замужем, – предупредила Бодиль. – Поплыли обратно?

Я не хотел ничего слышать о ее замужестве. Я прильнул к ней, когда мы вышли на берег, потому что дрожал от холода, ведь вытереться было нечем.

– Ты действительно очень рад меня видеть, – повторила она.

– В жизни не встречал такой красивой женщины.

– Ты, наверное, всем это говоришь.

– Нет, это правда.

– Неправда, – возразила Бодиль. – Я толстая, и у меня слишком большой зад.

– Ты не толстая, и у тебя самый красивый зад из всех, какие я видел. – Я погладил Бодиль по спине и бедрам.

Она прижалась ко мне еще крепче:

– Тем не менее я сплю на диване.

– Ты уже говорила.

– Серьезно.

– Я помню, ты замужняя женщина.

Мы натягивали одежду на мокрые тела, и я заметил человека, который стоял поодаль, на парковке, и наблюдал за нами. Так мне показалось, во всяком случае. Я вздрогнул, когда встретился с ним взглядом. Высокий мужчина в плаще. Последнее меня удивило, ведь было тепло. Я инстинктивно прикрыл собой обнаженную Бодиль и поцеловал ее. Когда снова поднял взгляд, мужчина исчез.

Не исключено, что он мне привиделся.

Мы побрели к гавани. Мокрое платье липло к ногам Бодиль. Босоножки она несла в руках.

Я не люблю ходить босиком, но перспектива шлепать в ботинках мокрыми ногами привлекала еще меньше. Поэтому я взял ботинки в руки и осторожно ступил на камни, делая вид, что мне совсем не больно. Вероятно, это и был мой способ производить впечатление на девочек.

– У тебя есть полотенца? – спросила Бодиль, войдя в дом.

– Найдутся, – ответил я.

Пока она принимала душ, я сбегал в ресторан и выклянчил у Симона остатки вина под названием «десять минут на тракторе». Затем присел на террасе и стал напряженно вглядываться в сторону гавани, высматривая высокую мужскую фигуру в плаще. Но ничего не обнаружил, – вероятно, он действительно мне привиделся.

Я принес два бокала, поставил диск с балладами Декстера Гордона и разлил вино.

Бодиль вышла из ванной. Из одного полотенца она соорудила на голове подобие тюрбана, а во второе завернулась, закрепив его на уровне подмышек. На это полотенца едва хватило. Бодиль сверкнула голой ляжкой, наливая себе воды из-под крана.

– Все пытаешься соблазнить меня? – спросила она, когда мы сидели за вином и слушали музыку.

– Я… я… могу тебя запереть… я…

– Это была шутка! – рассмеялась Бодиль и хлопнула в ладоши.

Дальше мы сидели молча. Ливень усилился, но вечер получился необыкновенно приятным.

– Мои родители никогда не любили Петера, – вдруг сообщила Бодиль.

Я не нашел что ответить.

Она призналась, что тоже не любила его.

– Он не отец Майе, – продолжала Бодиль. – Тот был еще… безнадежнее… если, конечно, такое возможно…

– Это понятно, – кивнул я.

– Не знаю, – пожала плечами Бодиль.

– Что не знаешь?

– Ничего не знаю.

– Не многие люди могут утверждать о себе, что они ничего не знают, – философски заметил я. – Или – что знают все.

По крайней мере, это прозвучало умно.

– Ты мне нравишься, – призналась Бодиль. – С той нашей встречи в Мальмё. Но я обратила на тебя внимание раньше, как только увидела по телевизору.

– Это хорошо, – только и смог сказать я.

– Ничего хорошего, – возразила Бодиль. – Слишком много препятствий. Мне не нравится, что Майя видит в доме столько мужчин.

Я не понял, что она имела в виду.

Бодиль зевнула:

– Я хочу спать. Проводи меня.

Я дал ей подушку и плед, и она прекрасно устроилась на диване.

– А зубы чистить не будешь?

– Обойдусь одну ночь. Как думаешь?

– Обойдешься. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, Харри Свенссон.

Я вышел во двор и еще раз посмотрел в сторону моря. Мужчины в плаще не было. Я обошел дом со всех сторон и только после этого запер дверь, закрыл окна, погасил свет и отправился в спальню.

Но не успел лечь, как Бодиль Нильссон возникла у моей кровати:

– Я хочу к тебе.

Я сдернул одеяло. Бодиль скинула полотенце, легла в кровать и повернулась ко мне спиной.

– Похоже, места хватает, – пробормотала она, заворачиваясь в одеяло.

Я обнял ее, и она еще плотней прижала мои руки к своей груди.

– Спокойной ночи, – сказала Бодиль.

– Спокойной ночи, – отозвался я.

С минуту мы молчали.

– Ты спишь? – подала голос Бодиль.

– Нет.

– Я так и поняла.

Она вздохнула.

– А ты?

– Тоже нет.

– Я так и понял.

– Почему?

– Ты разговариваешь.

– А что, если я разговариваю во сне? – предположила она.

– Не похоже.

– А ты когда-нибудь слышал, как разговаривают во сне?

– Нет, но думаю, что это звучит иначе.

Прошла еще минута.

– А знаешь, что говорил Клинтон? – спросила Бодиль.

– Какой Клинтон?

– Билл Клинтон, президент США.

– Он много чего говорил.

– О сексе, – уточнила она.

– О сексе?

– Ага.

– Нет. Я помню, он любил хорошие сигары.

Бодиль рассмеялась.

– На телевидении, перед лицом всего мира, он утверждал, что никогда не занимался сексом с той женщиной… И он не врал, потому что для таких, как он, заниматься сексом означает только вставить… хм… ты знаешь, что я имею в виду.

В ладони закололо, словно по ней пробежал электрический разряд.

– И?.. – не выдержал я.

– И что ты об этом думаешь?

– О теории Клинтона? – переспросил я. – Думаю, каждый волен считать, как ему угодно.

– Значит, секса у нас не было. Договорились?

– Да, ты ведь замужняя женщина.

– Рада, что ты меня понимаешь.

Билл Клинтон никогда мне не нравился. Я даже не мог понять, горит ли у него сигара во рту, или он держит ее для вида.

Глава 35

Сольвикен, август

Мужчина пригнулся к рулю и поднес к лицу левую руку.

Хотя прикрывался напрасно, тем двоим было не до него.

Журналист что-то говорил.

Женщина смеялась, прижималась к нему.

Чем они займутся, когда вернутся домой? Мужчина вздохнул.

Маленький гаденыш, так называла его мать.

Стоит ли заняться этой женщиной, выследить ее, убить?

Толстяку так и не удалось поджечь дом.

Значит, нужно дождаться этой женщины.

В зеркале заднего вида замигали фары. Мимо медленно проехала полицейская машина. Женщина в форме кивнула ему с пассажирского сиденья.

Здесь оставаться нельзя.

Полицейская машина притормозила на разворотной площадке и поехала назад, а мужчина вырулил на трассу.

Автомобиль с женщиной в форме скрылся из виду.

Остается перехватить ту, что была с журналистом.

Мужчина припарковался на автобусной остановке.

Уж он найдет способ ее тормознуть.

Он отвезет ее к себе.

Она встряхнет его не хуже глупой гусыни из Хальмстада.

Мужчина вышел из машины, помочился возле автобусной остановки. Часа через два можно будет снова спуститься в гавань, найти ее машину, записать номер.

Но спустя двадцать минут вернулась полиция.

Черт! Что им нужно?

Мужчина в форме опустил стекло:

– Добрый день!

– Здравствуйте. Я решил передохнуть немного, скоро поеду домой.

– Разве не с вами мы только что встречались в гавани?

– Со мной. Я перекусил в ресторане. Устал, понимаете, и решил прикорнуть, прежде чем двигаться дальше.

– Вам далеко?

– Нет, минут через сорок пять буду на месте.

Полицейский по фамилии Лаксгорд – так было написано на беджике – попросил права и долго всматривался в карточку, прежде чем вернуть.

– Вроде все в порядке. Говорите, едете домой?

– Да.

– И не пили?

– Только воду.

– А как насчет проверки?

– Ничего не имею против.

Он наездил несколько сот миль и ни разу не вызвал подозрений. Другое дело, когда водил автофургон. Тогда его останавливали часто.

– Что ж… – подвел итог Лаксгорд. – Мне не к чему придраться. Автомобиль ваш, налог уплачен, вы трезвый. Но почему вы стоите на автобусной остановке?

– А что?

– Это запрещено.

– Но автобусы давно не ходят.

– Это мелочь, и мы охотно закроем на нее глаза, если только вы отдохнете здесь хорошенько, прежде чем продолжить путь. На дорогу надо выезжать полным сил.

– Я буду осторожен, – пообещал он.

Лаксгорд кивнул и поднял стекло. Полицейская машина тронулась с места.

Отсюда довольно далеко до Е6. Они преследовали его до самой трассы.

Черт!

Он свернул направо, заметив слово на щите со стрелкой: «Аллерум».

Теперь все равно.

Он не отказывался от своих намерений, но полиция на хвосте – это не шутки.

Что за черт этот Лаксгорд?

Глава 36

Сольвикен, август

Я проснулся, охваченный ужасом.

Бодиль еще была на кончиках моих пальцев, на моем языке, и подушка оставалась мокрой от ее непросохших после душа волос, но сама Бодиль исчезла.

Я сел. На полу перед дверью валялись босоножки и платье.

Значит, она где-то здесь.

Успокоившись, я встал, надел рубашку и шорты и вышел в гостиную.

Там раздавались голоса. Или нет, один голос. Очевидно, Бодиль разговаривала по телефону.

Потом в окне мелькнул ее затылок, и я подошел ближе.

Я ошибся. Бодиль была с девочкой, что убегала в лес при малейшей попытке заговорить с ней. С дикой кошкой, которую я спрашивал, не видела ли она, кто подложил в мой почтовый ящик фотографию.

Впервые я сумел разглядеть ее как следует.

У малышки были темные волосы, заплетенные в косу. Она немного косила, но это ее нисколько не портило.

Милый ребенок, но уж очень серьезный.

Меня удивил ее наряд, напоминающий о тяжелом послевоенном детстве. Шорты и кроссовки такого фасона не продаются в копенгагенских бутиках, где одеваются современные девяти-десятилетние девочки. С утра опять накрапывало, и на малышке был короткий дождевик, едва достающий до талии. Она молчала, не спуская глаз с Бодиль, которая, похоже, рассказывала о своей дочери.

Я приблизился к двери, девочка вздрогнула. Однако стоило мне выйти на веранду и встать рядом с Бодиль, как она быстро оглянулась и скрылась в лесу.

– Куда она? – удивился я.

Там не было даже тропинки, я проверял.

– Кто она? – в свою очередь спросила Бодиль.

– Не знаю, – пожал плечами я. – Она часто приходит сюда и смотрит. Интересуется, что мы здесь делаем с Симоном, но ничего не говорит. А стоит ее о чем-нибудь спросить, убегает. Так близко, как к тебе, она еще ни к кому не подходила.

Я наклонился и поцеловал Бодиль в лоб.

Она взяла мою руку и серьезно сказала:

– Мне надо ехать.

– Я знаю. Кофе выпьешь?

– Если поставишь сейчас.

На Бодиль была моя рубаха и ботинки.

– Сексуальный прикид, – заметил я.

Это была правда. И вообще, я очень обрадовался, увидев Бодиль. Уж не знаю, обратила ли она на это внимание.

– Поставь воду для кофе, – повторила она.

Пока я хлопотал у плиты, Бодиль мылась под душем.

– И как я сегодня выгляжу? – Она вышла из ванной и приняла у меня чашку с кофе.

– Фантастически.

Она напоминала булочку со взбитыми сливками.

– Играешь на гитаре? – поинтересовалась Бодиль.

– Нет.

– А это? – кивнула она на футляр.

– Это стояло здесь до меня.

– Он слишком легкий, похоже пустой.

– Гитары там нет, – согласился я.

– А ты его открывал?

Я решил предпринять отвлекающий маневр:

– А почему бы вам с Майей не навестить меня сегодня после обеда? – (Она покачала головой.) – А завтра?

– Я должна все обдумать.

То есть это ей предстояло все взвесить, оценить и сделать выводы. Такой ответ не предвещал ничего хорошего.

– Тебе не понравилось? – спросил я.

– Почему… – замялась она, – я… я просто не знаю.

Мы замолчали.

Я смотрел на Бодиль, она смотрела в стол. Ее лицо оставалось серьезным, волосы приятно пахли.

– Билл Клинтон сказал правду, – первым нарушил тишину я.

Бодиль улыбнулась:

– Мне… то есть нам надо уехать.

– Тебе и Майе?

– Не только.

– О’кей, – кивнул я.

– Неделя на Канарских островах. Мы давно решили. Майя сможет поплавать и поиграть с другими детьми.

– Я всегда вас жду.

– Это не обязательно. – Бодиль покачала головой.

– Похоже на диалог из плохого сериала.

Бодиль улыбнулась. Она была так прекрасна, что у меня на глазах выступили слезы.

– Ты мне нравишься, с тобой хорошо, – прошептала она.

– И?..

– Не знаю… так быть не должно… я и не собиралась…

– Со мной что-то не так?

– Нет, просто слишком много для одного раза. – Она поставила чашку на стол. – Мне пора. – Потом встала и погладила меня по щеке. – Спасибо. За еду и за заботу. Мне это очень нужно.

– Что-что, а это я умею, – пошутил я.

– Я заметила.

– Приезжай когда захочешь.

– Пока, Харри, – ответила она и вышла.

Сначала из кухни, потом из дома, по тропинке к гавани, к машине, к Майе, на Канары – прежде чем я успел сообразить, что же произошло.

– Твоя зубная щетка всегда будет ждать тебя! – прокричал я ей вслед.

Но Бодиль уже садилась в машину. Она и не оглянулась, когда выруливала на дорогу. Может, всему виной мое больное воображение, но мне показалось, что она плачет.

Минут пятнадцать я стоял у окна, словно надеялся, что она вернется, что выпрыгнет из машины, оставив ее катиться по склону к гавани, что мы поцелуемся и весь Сольвикен выйдет на улицы нам аплодировать. Иногда жизнь представляется мне дешевой мелодрамой.

А главная проблема в том, что я опять остался один.

Или нет. Нас двое. Оглянувшись, я увидел на полянке перед домом девочку.

– Бодиль скоро вернется, – пообещал я.

Малышка не отвечала, но и не убегала в лес.

Я подошел к почтовому ящику за газетами. Там снова лежал конверт, на этот раз белый.

«Харри Свенсону» – гласила надпись от руки.

Я вернул конверт в ящик и снял рубаху. Во второй раз доставал его пальцами, обернутыми в ткань. Пора получать диплом криминалиста.

«Дикая кошка» все еще ждала на поляне.

– Послушай, ты не видела…

Не успел я договорить, как она зашла за деревья.

Именно зашла, не убежала.

Я положил конверт рядом с недопитой чашкой Бодиль и отправился на поиски перчаток, варежек или чего-то на них похожего. Возможно, я успел уничтожить все имевшиеся отпечатки пальцев на самом конверте. Тем осторожнее следовало теперь обращаться с его содержимым.

Похоже, на этот раз внутри было письмо.

Черт, кто держит варежки в доме, когда на дворе лето?

Наконец в шкафу я отыскал пару хозяйственных перчаток. Я осторожно вскрыл конверт ножом и достал сложенный пополам листок.

Развернул его и прочитал следующее:


К Вашему сведению, нудизм запрещен в Сольвикене и его окрестностях. Для лиц, склонных к такого рода извращениям, предусмотрены специальные пляжи, например в Германии.

Вынуждены предупредить о принятии мер в случае повторного нарушения.

Друзья Сольвикена


Через час проснулся Симон Пендер, я поспешил к нему в ресторан.

– Кто такие «друзья Сольвикена»?

– Понятия не имею.

Он вышел из кухни с полной тарелкой еще теплых маковых булочек, которые мы съели с печеночным паштетом, приправив помидорами и огурцами.

Я показал Симону листок.

– Вы купались голыми? – удивился он.

– Какая разница? – рассердился я. – Меня больше волнует, кто это написал. Кто такие «друзья Сольвикена»?

Симон перечитал еще раз:

– Поосторожнее в следующий раз, они собираются принять меры.

Мне показалось, что его хохот разнесся по всей гавани.

– В каждой дыре есть сельская община, – объяснил он. – Беззубые грымзы, не принимающие новых веяний.

К ресторану подъехал Кшиштофас на грузовике. Рядом сидел Андрюс. Кшиштофас отправился на кухню готовиться к сегодняшнему вечеру. Андрюс налил себе кофе и присоединился к нам.

– Я вот подумал: почему бы нам не построить рыбий домик…

– Что за «рыбий домик»? – не понял я.

– Их в гавани много, – попытался объяснить Андрюс. – Там подают рыбу на улице, можно купить маринованную или креветку… можно пить пиво или вино…

Симон молчал.

– Надо спросить в коммуне, – сказал Андрюс.

– Ты имеешь в виду рыбный домик? – догадался Симон.

– Здесь есть место, – кивнул Андрюс. – Мальчики будут строить. Я подумал, с налоговыми льготами это выгодно.

Симон ответил, что должен переговорить с владельцем помещения.

Надо сказать, лето выдалось на редкость удачным для его бизнеса: не слишком жарким и в меру дождливым, и Симон склонялся к тому, чтобы продлить аренду еще на один сезон.

Я ничего не имел против.

Афера с барбекю нас не разочаровала, а если «мальчики» Андрюса построят рыбную будку, ассортимент существенно расширится и можно будет рассчитывать еще на бо́льшую прибыль.

Все это время меня не оставляли мысли о Бодиль Нильссон: она не позвонила мне и не прислала ни одной эсэмэски с тех пор, как уехала. Беспокойство мое нарастало.

Сам я успел сочинить ей множество эсэмэсок: о нашем купании, «друзьях Сольвикена» и Билле Клинтоне, но не отослал ни одной. Слишком живую картину рисовало мое воображение: Бодиль Нильссон сидит за столом, и вдруг сигналит ее телефон, муж Бодиль спрашивает: «От кого это?», Бодиль отвечает уклончиво, тогда муж, подозревая неладное, берет телефон, и тут начинаются неприятности.

– Когда она вернется? – прервал мои размышления Симон.

– Вопрос в том, вернется ли она вообще, – ответил я. – И он меня очень волнует. И огорчает, – добавил я.

Я спросил его о девочке, которая прячется в лесу.

– О ней лучше поговорить с Боссе-рыбаком, – махнул рукой Симон.


Когда я спускался к морю, Боссе занимался своей лодкой.

Это единственная рыбацкая лодка в Сольвикене, а Боссе оставался в Сольвикене единственным, кто жил этим промыслом.

Это был мужчина средних лет с длинными волосами и в таких потертых и обкромсанных джинсах, что казалось, они вот-вот разойдутся по швам. В тот день он надел футболку с «языком» «Роллинг стоунз».

– Камбала с утра пойдет, как думаешь? – обратился я к Боссе.

Он опустил очки на кончик носа и взглянул на меня поверх стекол:

– Я ловлю макрель. Но если хочешь камбалы, я знаю, где ее добыть.

– Ты, говорят, все знаешь.

– Возможно.

– Видел девчушку, которая здесь бегает? Она часто околачивается возле ресторана, но, когда пытаешься с ней заговорить, исчезает.

Боссе молча поднял что-то из лодки и пошел к домику, где вялил рыбу.

– Кто она? – крикнул я.

– Кто да что, – пробурчал он.

– Что это значит? – не понял я.

– То и значит.


В то утро девочка стояла на том же месте, где разговаривала с Бодиль. Небо было чистым, и она явилась без дождевика. В низких спортивных туфлях, шортах цвета хаки и голубой блузке, она походила на школьницу из кинохроники пятидесятых годов, приехавшую на лето в летний лагерь.

– Ждешь ее? – спросил я.

Малышка не отвечала, но стояла на месте.

– Женщину, с которой ты разговаривала вчера, – пояснил я.

Девочка смотрела на меня молча.

Она изменила прическу, подколола волосы на затылке. Длинная челка доставала почти до глаз.

– Ее зовут Бодиль, знаешь?

Никакой реакции.

– А как тебя зовут?

Не дождавшись ответа, я назвал свое имя и сказал, что помогаю Симону управляться в ресторане.

– Хочешь – приходи вечером, – пригласил я. – Ты любишь гриль?

Я объяснил, что жду в гости хорошего друга, которого зовут Арне, и заказал для него камбалу Боссе-рыбаку.

– Ты любишь рыбу? – спросил я. – Приходи с родителями, я приглашаю вас на обед.

Девочка повернулась и направилась к лесу. Она шла уверенно, прижав руки к бедрам.

Я сел на террасе и занялся газетами, к которым не прикасался с того дня, как ко мне приехала Бодиль.

Мое внимание привлекла фотография молодой женщины. Снимок был старый, но я узнал ее сразу.

Ниже шла подпись: «Юханна Эклунд. Пропала без вести».

Та самая Юханна Статойл, которая просила, чтобы я подвез ее до Мальмё.

Ее напарник Йоке Гран говорил, что в последний раз видел Юханну во время пересмены. Освободившись, она пошла к автобусной остановке.

В Мальмё Юханна снимала квартиру с другой девушкой. Именно она и позвонила в полицию, когда соседка не объявилась на следующий день.

Юханна была одета в летнее платье и джинсовый жакет.

Водитель рейса до Мальмё утверждал, что в салон она не входила. Летом у него не так много пассажиров, до Ёгерсро автобус шел почти пустой.

Первый порыв: связаться с полицией, с инспектором Эвой Монссон, но что нового я мог им сообщить? Я был всего лишь одним из многочисленных клиентов, которых она обслуживала на бензоколонке.

Согласись я подвезти Юханну, ничего бы не случилось. Эта мысль не давала мне покоя в ту ночь.

Хотя что, собственно, случилось?

Летом девушкам свойственно пропадать.

Глава 37

Копенгаген, август

Он хотел поужинать в кафе «Виктор», что сразу за площадью Конгенс-Нюторв, но оно закрылось в двенадцать ночи. Зато «Дан Тюрелль» еще работал, и несколько столиков на улице оставались свободными.

Он заказал пива блондинке с огромными серьгами в виде обручей и прислонил к стене узкий продолговатый футляр.

– Играете в бильярд? – поинтересовалась официантка.

– Да, в Копенгагене небольшой турнир, я обычно участвую.

– И как, успешно?

Он развел руки в неопределенном жесте – comme ci comme зa[46].

– Все в порядке? – спросила девушка.

Он кивнул:

– Вполне.

Ее звали Линда, и она приехала из Мальмё. Копенгаген кишит шведами. Ведь датчане ни на что не способны, кроме как курить сигары и пить пиво. Кто-кто, а он это знал наверняка.

– Теперь я редко беру в руки кий, раньше играл чаще, – сообщил он.

– Форму не потеряли?

– Нет, это как с ездой на велосипеде или плаванием. Если освоил – не разучишься.

– А я никогда не играла в бильярд, – призналась девушка.

– Хотите, научу?

Но тут ее позвали, и официантка поспешила к другому столику.

Он никогда не увлекался бильярдом.

В этом футляре трость.

Крышка легкая и твердая, изнутри обита бархатом, он приобрел его через Сеть за двести девяносто девять крон.

Вот уже пять лет он перевозит в нем эту трость и лучшего способа не мог придумать.

Саму трость он купил у одного шорника из Глазго. Маленький, сухой человечек с белыми волосами и острым носом запросил за нее семьдесят пять фунтов.

В итоге сошлись на шестидесяти. С сербской гангстершей не поторгуешься.

Сейчас ему было не по себе. Юханна Статойл его не удовлетворила, но страсть проснулась и требовала своего. Поэтому он позвонил сербской гангстерше, хотя она и просила не беспокоить ее в ближайшее время. Но он назвал цену – двадцать тысяч датских крон, и она согласилась его выслушать.

– Африканка подойдет? – предложила она.

– Нет, и никаких наркоманок.

– Это будет нелегко, но я постараюсь, – вздохнула гангстерша. – Перезвони через час.

Он зашел в надворную постройку и долго полировал трость мягкой тряпочкой, какими обычно протирают стаканы. Потом приподнял доску в полу и вытащил из-под нее жестяную коробочку – ту самую, которой обзавелся много лет назад. Отсчитал двадцать пять тысяч датских крон ассигнациями. Он не скупился на чаевые, если обслуживание того стоило. Трость положил в футляр и поставил у двери, а сам вернулся в дом.

В ожидании звонка сделал пару бутербродов с печеночным паштетом и маринованными огурцами и съел, запивая молоком.

После звонка надел очки с большими стеклами, зачесал волосы наперед, чтобы получилась челка, сунул деньги во внутренний карман пиджака, взял футляр и поехал в Копенгаген.

Одна женщина, родом из Молдовы, выглядела слишком тупой и мрачной. Его заинтересовала другая, из Ирландии, со строптивыми глазами и усыпанным веснушками носом, хотя она и не была рыжей.

– Мы поиграем в учителя и ученицу? – спросила она. – Некоторые это любят.

Он покачал головой.

Сейчас он сидел за уличным столиком с кружкой пива. И на вопрос официантки, все ли в порядке, отвечал неопределенным жестом.

Вероятно, ее следовало бы пригласить в гости, показать настоящий бильярд.

Он рассмеялся про себя.

Сербская гангстерша, с сигаретой во рту, вонючая и потная, получила свои двадцать тысяч. Сколько из них она отдаст ирландке, его не интересует. В любом случае он свои четыре тысячи добавил.

Взял бы еще кружку, если бы не за рулем.

Оставил официантке три кроны на чай.

Ирландке четыре тысячи, официантке три кроны. Разные услуги – разные чаевые.

Завернул в «Нетто», на пути к мосту Эресундсбрун открыл еще одну упаковку чипсов из свиной шкурки, затолкал в рот два куска. Тщательно прожевал. «Сделано по старинному рецепту». С упаковки улыбалась веселая хрюшка.

Почему бы и не подшутить над официанткой?

Глава 38

Сольвикен, август

Арне Йонссон припарковал свой «вольво-дуэтт», модель 1959 года, в гавани. Вышел из машины, завел руки за спину, огляделся:

– Красота!

Автомобиль, темно-синий, со светлыми стеклами и рейлингами на крыше, блестел как новенький. На переднем пассажирском сиденье лежала развернутая карта, заменявшая Арне GPS.

Арне оглядел гавань, повернулся в сторону Шельдервикена, Торекова и острова Халландс-Ведерё по другую сторону залива. День выдался погожий, и на противоположном берегу просматривались очертания домов и линии дорог.

– Это Тореков? – кивнул он вдаль.

– Точно.

– Там я бывал, а здесь нет.

Расстегнутая на груди белая рубашка обтягивала обширный живот. Из-под летних брюк выглядывали темно-синие носки и сандалии; похожие носил мой отец.

Боссе-рыбак выполнил обещание. Когда настало время обеда, Симон Пендер поставил на стол жареную камбалу, такую огромную, что она свисала с блюда. Тушеные шампиньоны, вареный картофель и растопленное сливочное масло он подал на отдельных тарелках. Симон предложил бутылку белого вина. Арне отказался:

– Мне по старинке, если можно, пива и водки.

– Разве не здесь произошло несколько убийств прошлой весной? – вспомнил Арне, когда Симон наливал нам по второй.

Я кивнул:

– Возле домов у дороги до сих пор не убрали заграждения.

– Их так и не нашли?

– Темное дело – ни следов, ни свидетелей.

Я сидел с тарелкой жареных куриных крылышек и бокалом красного вина. Несмотря на теплый вечер, народу в ресторане было немного, и я смело оставил гриль на Кшиштофаса.

– А полиция этим еще занимается, не знаешь?

– Сомневаюсь, – покачал головой я. – Раз в три дня здесь появляется полицейский автомобиль, но вряд ли он приезжает за уликами.

– А что тогда случилось?

– Кто-то застрелил семейную пару из Таиланда. У них был киоск на трассе – газеты, сласти… Потом убили фермера, никто не понял за что – «рубаха-парень», «мухи не обидит», «друг всех людей». Полиция предполагала убийство на расовой почве, но Андрюс…

– Кто это?

– Андрюс? Он из Литвы, фамилия Сискаускас. Сейчас он здесь в курсе всего. Так вот, Андрюс слышал, что это русская мафия хотела здесь утвердиться. И убийство фермера связано с нелегальной торговлей. Спиртное, сигареты и все такое… За этим стоят огромные деньги. Не знаю. Говорят, если придут румыны, будет еще хуже.

Арне Йонссон уже справился с огромной камбалой и теперь подбирал с тарелки ее остатки.

– Сейчас у нас большие проблемы с организованной преступностью, – кивнул он, вытерев рот тыльной стороной ладони. – В Андерслёве бесчинствует банда байкеров. «Dark Knights», слышал? «Knights» через «К», не «ночь», а «рыцари». «Рыцари тьмы», как тебе?

– Прекрасное название для банды байкеров.

– Они прибирают к рукам заброшенные гаражи, хотя не имеют на это права. Заброшенные гаражи – собственность коммуны, а не байкеров. Но «Рыцари» нашли адвоката в Мальмё. Я не защищаю муниципальные власти, но они сами не понимают, во что влипли. Этот адвокат скользкий, как угорь, и хитрый, как крыса.

Я смотрел на него с восхищением. Умный, красноречивый, с широким кругозором, Арне давал два очка вперед многим стокгольмским журналистам, чья слава совершенно не оправдывала их профессиональных достоинств.

После обеда я предложил ему кальвадоса, но Арне остался верным старому обычаю – предпочел «Грёнстедс» и приготовленный на плите кофе.

Кшиштофас погасил огонь и накрыл гриль крышкой, а мы с Арне еще сидели. Женщина с собакой прошествовала мимо ресторана в сторону пляжа.

– Фру Бьёркенстам, если не ошибаюсь, – сказал я. – Ее, кажется, зовут Вивека, кличку собаки не знаю.

– Наверняка Джек, – рассмеялся Арне.

– Подозреваю, что именно она писала мне о нашем с Бодиль купании. Замужем за Эдвардом Бьёркенстамом. Кто он такой, не имею понятия, но производит впечатление состоятельного человека. Время от времени выезжает на пляж на «мустанге» с открытым верхом или прогуливается вдоль побережья в купальном костюме.

– Она тоже хотела искупаться с тобой голой? – спросил Арне.

– Не уверен.

– Как, говоришь, зовут ее мужа?

– Эдвард Бьёркенстам.

– Где-то слышал… Нет, не помню.

Лишь только фру Бьёркенстам с предполагаемым Джеком скрылись из виду, в моем поле зрения появилась полицейская машина. Она медленно проехала вдоль побережья к разворотной площадке, потом обратно. В ней сидели мужчина и женщина в форме.

– Вот и представители закона, – кивнул я. – Симон говорит, вечером они тоже разъезжают, но я не видел.

Я предоставил Арне свою кровать и застелил чистое белье. Сам же захватил пару подушек и плед и устроился на диване в гостиной.

Как я ни любил старика, спать с ним в одной постели было бы слишком.


Я проснулся через час – зазвонил мобильник. Вернее, загудел, звук был выключен, и закрутился на полу возле дивана, как забуксовавший в песке жук.

Я взглянул на дисплей и нажал кнопку.

Тишина. Точнее, в трубке слышался странный гул, будто перекатывались волны.

– Чем занимаешься? – спросила она.

– Сплю, – ответил я. – А ты?

– Ничем.

– Это не совсем так, – возразил я. – Ты ведь разговариваешь со мной.

– Я на берегу, остальные спят. Вышла подышать свежим воздухом и позвонить тебе.

– Правильно сделала, – одобрил я.

– Не знаю.

– Что – не знаешь?

– Правильно ли.

– А зачем тогда звонишь?

– Мне нравится твой голос.

– Это действительно волны или ты поднесла к телефону раковину? Ты ведь слышала, что внутри раковины всегда шумит море.

Она прыснула?

– Кто этого не знает!

– Лично я не уверен, что это правда, – заявил я.

– Мне нравится твой юмор, – похвалила она.

– Мне тоже.

Она хихикнула:

– Больше не могу говорить, извини.


Утром, когда я проснулся, Арне был уже на ногах. Не помню, чтобы я когда-нибудь вставал с постели первым.

Я не видел его, но слышал голос и, поскольку это был монолог, понял, что Арне беседует с девочкой, которая прячется в лесу.

Я не ошибся: «дикая кошка» стояла на том же месте, что и вчера.

Я не говорил о ней Арне, не предупреждал, что она пуглива и неразговорчива, но его, похоже, это нисколько не смущало.

Он говорил, она молчала, но ему было все равно.

Увидев меня, малышка вздрогнула, но осталась на месте.

– Привет, – поздоровался я.

– Доброе утро, – отозвался Арне.

– Бодиль звонила, – обратился я к девочке. – Она на Канарах. Она говорила тебе, что собирается туда? Передавала привет.

Я понятия не имел, знает ли малышка, где находятся Канары, и зачем мне понадобилось ей врать.

Она не отреагировала.

Я поставил воду для кофе, поджарил два яйца с беконом и спросил девочку, не желает ли она чего-нибудь: молока или сока.

Она молчала.

– Хватит болтовни, девочка хочет кофе, – ответил за нее Арне и повернулся к лесной дикарке. – Правда?

Прошла целая вечность, прежде чем она кивнула.

Так за пару дней моим гостям, Бодиль Нильссон и Арне Йонссону, удалось добиться того, над чем я безуспешно работал целое лето: они заставили этого странного ребенка хоть как-то реагировать на человеческую речь.

Мы с Арне завтракали на веранде, а малышка встала со своей чашкой в сторонке и оперлась на перила. Кофе был черный, без сахара, не такой, какой обычно нравится детям.

Я поднялся из-за стола и вышел на лужайку перед домом. Она насторожилась, однако, убедившись, что я не собираюсь ее трогать, расслабилась и уставилась на меня.

– У меня был один начальник ростом мне по колено, – начал я. – Зато отличался военной выправкой. Он ходил вот так… – Я сдвинул брови и решительно зашагал по траве, а потом вытянул вперед правую руку.

Когда я оглянулся, девочка улыбалась. Это придало мне уверенности.

– У него жили две кошки, – продолжил я. – Породистые, сиамские… У которых шерсть растет там, где не надо, а где надо, не растет. И он научил их прыгать на него. Когда возвращался с работы домой, разворачивалась настоящая баталия… – Я замахал руками и упал на траву. – Как-то раз кошка вцепилась ему в горло, он схватил ее за хвост и шмякнул об пол.

– Он ударил кошку?

Если я и растерялся, то на долю секунды. Сообразил, что стоит мне прервать спектакль и воскликнуть: «Боже, ты умеешь говорить!», как она отставит чашку и бросится в лес. Поэтому я сделал вид, что ничего не произошло.

– Может, и не ударил, но вступил с ней в борьбу, – объяснил я, изображая, как берут кошку за загривок и отбрасывают в сторону, как это делает, например, Гомер Симпсон с Бартом, когда тот его доводит.

– Иногда он приходил на работу весь исцарапанный и в пластырях. А когда коллеги спрашивали, что случилось, качал головой: «Видели бы вы кошку!» Не знаю, правда или нет, но говорили, одна его кошка ходила с гипсом на лапе и хвосте.

Арне и девочка расхохотались. Она улыбалась, пока я поднимался с лужайки, отряхивался и возвращался за стол, но опять вздрогнула, когда я садился. Потом отставила чашку и, не сказав больше ни слова, исчезла за деревьями.

– По крайней мере, она выпила кофе, – заметил Арне, собирая посуду. – Кто она?

– Не знаю. Появляется здесь время от времени, смотрит и молчит.

Мы проговорили еще час, прежде чем Арне вспомнил о нашем «экзекуторе»: что о нем слышно?

– Ничего, – пожал плечами я. – Затаился, похоже.

– А эта, как ее… Монссон что говорит?

– Эва Монссон? – переспросил я. – Ничего. Полицию Мальмё больше волнует проблема нелегального оружия и организованной преступности. Похоже, это дело государственной важности, на него пустили все ресурсы.

– Гангстеры сейчас везде, не только в Мальмё, – махнул рукой Арне. – В школах рэкет, подростки торгуют наркотиками, как бывалые мафиози. А теперь еще эти… как их… «Рыцари тьмы»…

– Мне кажется, у подобных типов есть свои поклонники.

– Конечно, они ведь мафия! Совсем как в США.

Арне вздохнул. Мы спустились в гавань, где я с искренним восхищением осмотрел его «дуэтт».

– Когда я в первый раз к тебе ехал, встретил на дороге квадроцикл, – вспомнил я.

– Квадроцикл?

– Да, в нем как впаянные сидели двое здоровенных мужиков, Мне сказали, что это Бенгтссоны, отец и сын. Есть еще Джонни, он водит «мустанг» с открытым верхом.

– Я знаю, кто такой Джонни Бенгтссон, – ответил Арне. – Еще тот был мальчик, доставил полиции кучу неприятностей. Но Йоте – тот, которого ты навещал в Хёкёпинге, – умел с ним ладить.

– Йоте забыть невозможно… А что тебе известно о Бенгтссонах?

– Не так много, но, если надо, наведу справки. Джонни, говорят, до сих пор не в ладах с законом.

– А у другого, Билла кажется, не все дома? – спросил я.

– Девяностопятипроцентник – так говорили в наше время, – кивнул Арне.

На обратном пути к дому мы встретили Андрюса Сискаускаса с двумя «мальчиками». Похоже, они твердо решили построить рыбный домик.

– Поговорим позже, нам надо в Хельсингфорс, – по-деловому отмахнулся от нас Андрюс.

Все трое сели в автофургон и помахали нам на прощание.

– Давно не встречал такой прически, – заметил Арне. – Как у хоккеиста, да?

Он замолчал.

– Значит, им нужно в Хельсингфорс… – повторил Арне спустя некоторое время.

Глава 39

Дома, август

Вернувшись из Копенгагена, он долго не мог заснуть, и это было странно.

Полночи беспокойно бродил по дому, нервничал. Хорошо, что удалось купить чипсов из свиной шкурки, две упаковки еще оставалось, но он не чувствовал того удовлетворения, которое обычно наступало после удачного свидания.

Ее ребра оказались жесткими и приятными на ощупь. Она заслужила чаевые, без вопросов.

Он вышел во двор, закурил сигару и поднял глаза к звездному небу.

Тишина.

Такая, что болят уши.

Он слышал, как сворачиваются, превращаясь в пепел, кусочки табачного листа.

Он ушел в сарай. Вероятно, большой дом стоит продать и переселиться сюда. Маленькая полька несколько раз оставалась здесь ночевать.

А может, лучше уехать? Уж очень много внимания уделяет ему полиция Сольвикена в последнее время.

Он хорошо помнил случай в Далласе, после которого избегал появляться в Техасе.

В тот день он вызвал эскорт-даму по телефону, пока остальные участники конференции коротали вечер в баре. Она пришла к нему в номер, но отказалась выполнить обещанное. Тогда он засунул ей в рот кусок полотенца, включил телевизор на полную громкость, перегнул ее через колено и всыпал ремнем по первое число.

Через час явились двое полицейских.

Еще через полчаса – детектив Гонсалес, мексиканец, как и шлюха.

А через два часа подошел адвокат.

Дело решили миром. Он заплатил пострадавшей, Гонсалесу, и все стихло. Его защитник оказался человеком влиятельным.

Все остались довольны, кроме шлюхи, которая еще несколько дней не могла сидеть. Он уверен, она до сих пор его не забыла. Даже в этой истории были свои радостные моменты.

Но не стоит испытывать судьбу дважды.

Время летит быстро. Надо торопиться, он понимал.


Не сказать, что он начинал с нуля, в его распоряжении был автофургон.

Еще подростком он помогал некоему Бертилу Мортенссону из Альстада, который занимался грузоперевозками. Бертил был вдовец, собственными детьми обзавестись не успел.

Он никогда не спрашивал, от чего умерла жена Мортенссона. Тот тоже не интересовался его семьей, но привязался к нему, помог сделать водительские права.

Он возил разное: щебенку, камень, гальку из карьера в Дальби, что неподалеку от Лунда. Его клиентами были строительные компании, подрядчики, частные лица.

Поначалу разъезжал на велосипеде по разным поручениям, но как-то на праздники Мортенссон предоставил в его распоряжение автофургон, «чтоб дело шло веселее». Старик понятия не имел, как юный помощник воспользуется подарком.

Мортенссон посоветовал ему приобрести собственный транспорт, ссудил деньгами, помог сделать первый взнос. До поры, конечно, собственником машины значился хозяин, но по сути она находилась в его полном распоряжении. Разве важно, кому принадлежит кресло, в котором парикмахер стрижет клиентов?

Ему было двадцать шесть, когда Бертил Мортенссон умер от инфаркта. Свое предприятие старик завещал ему.

Теперь он владел десятью автофургонами, или одиннадцатью, считая его собственный. Еще один грузовик продал. Дом, в котором он жил, почти ничего ему не стоил.

Он быстро вошел в курс дела, он вообще легко приспосабливался к обстоятельствам. Продавать предприятие не хотел, но, когда ему предложили хорошую сумму, подумав, согласился. При этом остался в правлении и держал десять процентов акций.

Все шло как по маслу.

Он занялся инвестициями. Вкладывал деньги в авторемонтные мастерские и сельские магазины, в клининговые компании и пиццерии, парикмахерские и закусочные. Числился в руководстве множества предприятий, рационализировал, реструктурировал, продавал. Заключал договоры с иностранными компаниями, как транспортными, так и страховыми. Так он попал и в Даллас, где влип в неприятную историю.

Он имел репутацию хитрого и расчетливого дельца, в то же время партнеры отдавали должное его честности.

Несколько раз журналисты финансовых и обыкновенных газет пытались подвигнуть его на интервью. Он благодарил и отказывался.

Один раз ему предложили место председателя правления крупной шведской автомобильной компании. Он отказался, хотя, без сомнения, справился бы лучше голландца, который пришел вместо него.

Но он не любил публичности.

Отчасти потому, что стеснялся собственной внешности, отчасти из-за своего прошлого, отчасти по причине «карательных экспедиций», которые совершал время от времени.

Недавно ему опять предложили возглавить крупное предприятие. Может, согласиться?

Уехать. Успокоиться. Взять себя в руки.

Он сделал последнюю затяжку и бросил окурок на гравий.

Вернувшись в дом, сел за компьютер, забронировал билеты и отель.

Перед сном достал из футляра трость и любовно отполировал ее тряпочкой.

Потом провалился в глубокий сон без сновидений.

Глава 40

Мальмё, август

Через час после отъезда Арне позвонила Эва.

– Я ошиблась, – сообщила она.

– Мм?

– Он не успокоился.

На этот раз я ничего от нее не утаил.

Сел в машину, поехал в Мальмё и рассказал Эве, что был на автозаправочной станции в Сведале в тот вечер, когда пропала Юханна Эклунд.

– Но почему ты молчал до сих пор? – удивилась она.

Мы сидели в кафе «Нуар» за столиком у окна. На Эве Монссон был берет, которого я раньше не видел, джинсовая куртка и темно-синие брюки.

– Больше не молчу, – ответил я. – Я видел в газете объявление об исчезновении Юханны, но не воспринял его всерьез. Девушки ее возраста имеют обыкновение пропадать время от времени.

– Но ты же разговаривал с ней?

– Перекинулся несколькими фразами. Я заплатил за бензин и купил у нее сосиску. Она просила подвезти ее до Мальмё, но я ехал в другую сторону. Думаю, не к одному мне Юханна обращалась с этой просьбой. Ее рабочий график не состыковывался с расписанием автобусов.

– Ты не видел, кто-нибудь еще к ней подходил?

– Нет, на бензоколонке она ни к кому не подсела. Ее напарник сказал, что после смены Юханна ушла к автобусной остановке. Так пишут газеты.

– Может, она там остановила машину?

– Не знаю, Эва.

Я действительно ничего не знал.

– Получается, на этот раз ты свидетель.

Как и в случае с Юстиной Каспршик.

С Ульрикой Пальмгрен все получилось иначе, но не думаю, что она избежала бы смерти, расскажи я Эве о свидании в Мальмё. Что же касается Юханны, у меня под ногами словно разверзалась пропасть при воспоминании о нашей встрече.

Я, конечно, написал репортаж, как всегда, на целую полосу. Другим журналистам поручалось лишь вспомнить прежние истории с участием «экзекутора».

Дальше все было просто: некая семья – двое детей и столько же взрослых – вернулась из отпуска в Турции и обнаружила, что кто-то взломал замок на двери их автомобиля, оставленного на долгосрочной парковке в Стурупе. Но это не все. На водительском кресле сидела женщина, как оказалось – Юханна Эклунд, двадцати двух лет. Мертвая.

На фотографиях в газетах члены семьи выглядели растерянными. Мама поднесла ладонь к глазам дочки, чтобы избавить ту от кошмарного зрелища. В полиции преступление сразу классифицировали как убийство. Когда труп раздели, выяснилось, что перед смертью Юханну стегали чем-то вроде розги по бедрам и ягодицам.

Ее трусы были надеты задом наперед.

Девушку задушили, но ни следов спермы, ни отпечатков пальцев обнаружить не удалось.

Над репортажем я работал в отеле «Мэстер Юхан», но, как только управился, сразу вернулся в Сольвикен, где полночи просидел в своем домике на веранде.

Было прохладно, и я надел теплый джемпер. Когда уходил спать, над Энгельхольмом, по другую сторону залива, уже поднималось солнце.

Перед моими глазами стояло смеющееся лицо Юханны Эклунд.

Что мне стоило подвезти ее до Мальмё? Мне не пришлось бы делать большой крюк.

Но теперь она мертва, и уже ничего не поделаешь.

Я мог бы, мог бы… я не мог избавиться от этой мысли.

А если бы я рассказал Эве Монссон о письмах убийцы… Об этом я даже не смел думать.


Дачники возвращались домой, и Сольвикен пустел с каждым днем.

Мы больше не планировали барбекю, и Симон открывал ресторан только по выходным в обеденное время.

Фру Бьёркенстам по-прежнему выгуливала собаку.

Полицейская машина время от времени патрулировала пляж.

Я спал с включенным мобильником – боялся пропустить звонок Бодиль.

Потом она объявилась и долго молчала в трубку. Слушая шум моря – не исключено, что Бодиль поднесла к телефону раковину, – я почему-то подумал, что она плачет. Наконец Бодиль сообщила: «Я ненавижу Канары!» После чего отключилась.

Быть может, узнала об очередном убийстве, о котором я ей ничего не сказал.

В начале сентября я еще оставался в Сольвикене. Стоял разгар бархатного сезона, и я каждый день окунался в море, хотя и без особого желания. Стокгольмцы уехали, предоставив весь пляж в мое распоряжение.

Я купался голым, назло «друзьям Сольвикена». Но никому не было до этого дела, потому что семья Бьёркенстам вскоре отбыла в Стокгольм.

Я мучился мыслями о Юханне Эклунд и тосковал по Бодиль.

Последнее мне самому казалось странным, ведь до ее приезда в Сольвикен мы встречались только один раз, в Мальмё. Совместное купание в море и ужины, пронизанные воспоминаниями о Билле Клинтоне, – вот и все наше прошлое.

Тем не менее мне не хватало ее голоса, ее манеры выражаться, ее тела, тепла.

Раньше я никогда не влюблялся, не позволял себе такого.

Теперь же удивлялся самому себе. Я несколько раз ездил в Мальмё, уверяя себя, что должен встретиться с Эвой Монссон. Но у Эвы никогда не находилось для меня времени, а если оно и появлялось, то ненадолго.

Снова и снова я мелькал под окнами рекламного бюро, где работала Бодиль, втайне надеясь, что она выйдет на улицу, но Бодиль будто затаилась.

Наконец я получил от нее мейл. Пять тысяч триста девять знаков – объем хорошего газетного репортажа. Но чем дольше я читал ее размышления – о себе и обо мне, о браке вообще и ее браке в частности, о ее дочери Майе, муже и роли мужчин в ее жизни, – тем меньше что-либо понимал.

Именно так я ей и ответил.

«Возможно, я не сумела объяснить», – написала она.

«Судя по всему, так», – согласился я.

Через несколько дней она прислала мне эсэмэску: Ты ведь старше меня.

И что с того? – отозвался я, не понимая, к чему она клонит.

Но это так, я проверяла на birthday.se.

У меня были и моложе.

Ты педофил?

Но тебе тридцать восемь, Бодиль.

Я не об этом.

Когда я предложил встретиться, она отказалась, но через несколько часов прислала обнадеживающее сообщение:

Я подумаю.

Я воспрянул духом, однако Бодиль больше не выходила на связь.

Я не собирался справляться о ней в бюро и не хотел звонить на мобильный. Я забронировал билет до Нью-Йорка, собрал вещи и уехал в Стокгольм.

После летнего домика в Северо-Западном Сконе городская квартира показалась тесной и душной, и, вместо того чтобы страдать в ней от одиночества, я шлялся по кабакам.

Однажды мне показалось, что я ее видел. Бодиль как-то говорила, что бывает в столице по работе несколько раз в году. Она любила Стокгольм, что редко случается с жителями Мальмё. Я выбежал из ресторана и пустился вдогонку, но это оказалась не она.

Вечером накануне вылета в Нью-Йорк я сидел в баре ресторана «Рич» за бокалом красного вина и обсуждал с барменом Стефаном старые рок-группы, вроде «Mott The Hoople» и «The Stooges». Неожиданно она позвонила. В ее голосе было столько радости, что у меня потеплело внутри.

– Я только что слушала самую лучшую песню на свете, – сообщила Бодиль.

– Это какую же?

– Вот: «I’d rather be an old man’s sweetheart than a young man’s fool…»[47] Разве не прекрасно?

– Кэнди Стейтон.

– Ты знаешь?

– Это же классика.

– Все равно здорово! Я так устала от обманов и разочарований…

– То есть старик – это я?

– Я ожидала, что ты поймешь именно так.

Ее голос сразу погрустнел. Я жалел, что разочаровал ее.

– Но я нисколько не обиделся.

– А я опять сделала все не так, – отрезала Бодиль и бросила трубку.

Через четверть часа она позвонила снова:

– Что бы ты ни думал, я останусь при своем мнении.

При каком именно, мне предоставлялось догадываться самому, потому что Бодиль тут же исчезла.

Я мучился надеждой, но еще больше безнадежностью.


Когда я вернулся из «Рича», под почтовой щелью в прихожей лежал конверт, подписанный рукой Симона Пендера. Он сообщал, что после моего отъезда обнаружил в почтовом ящике пакет на мое имя. Адреса не было, только «другу Харри», значит в ящик его опустил не почтальон. Пакет прилагался, и я сразу понял, что в нем не письмо. Вскрыв посылку, обнаружил тоненькую цепочку с крючком, на ней висел маленький скалящийся череп.

III

Глава 41

Нью-Йорк, сентябрь

В конце сентября Нью-Йорк радовал чудесными вечерами.

Теплый, ласковый ветерок разносил аппетитные запахи из раскрытых окон и дверей многочисленных баров и закусочных. Здесь я обрел покой, в котором так нуждался после разлуки с Бодиль Нильссон, убийства Юханны Эклунд и того ужасного дня, когда получил пакет с ее сережкой.

Я сразу узнал череп. Я заметил его еще на автозаправке в Сведале. Смерть – привычная тема молодежных аксессуаров, такие штучки нередко приводили меня в восторг. Однако не помню, чтобы я говорил об этом Юханне.

Серьга принадлежала ей, я понял это, стоило цепочке выскользнуть из конверта. И что мне с ней делать?

Сохранить на память? Такой сувенир показался мне слишком зловещим.

Отослать Эве Монссон? Но как я объясню, почему убийца прислал сережку именно мне?

Оставалось выбросить.

Минуту спустя я стоял на улице возле мусорного бака с надписью «Биг баг», какие часто встречаются на стокгольмских тротуарах.

Я протянул руку, чтобы выбросить серьгу, но испугался: вдруг кто-нибудь заметит, вытащит «черепок» и подарит его, скажем, подружке. После этого мне останется лишь дождаться звонка от Эвы Монссон, которая, увидев на ком-нибудь сережку, наведет справки и захочет узнать, с какой стати я вышвырнул в мусорный бак столь важную улику.

Я прошел еще немного и скормил сережку канализационному колодцу.

У меня редко возникала необходимость ездить в Нью-Йорк, но сейчас было бы кстати освежить кое-какие связи в тамошнем мире БДСМ. Я надеялся, что у нас с «экзекутором» обнаружатся общие знакомые.

Именно это привело меня в бар «Джей-Джи мелон», что находился на Третьей авеню, неподалеку от ее пересечения с Семьдесят четвертой улицей, на встречу с Харриет Тэтчер. Я знал Харриет с тех пор, как она, совсем молодой певицей, приехала в Голливуд из техасского Сан-Анджело в составе кантри-панк-группы «Fucking Horses».

Тогда ее звали Сара Ли Перкинс, и она, как и коллектив в целом, тут же с головой ушла в работу. Однако одного энтузиазма для успеха оказалось мало. И когда концерты, случавшиеся все реже, прекратились вообще, а двое участников группы решили, что героин веселее музыки, Сара взяла псевдоним Типпи Темптейшн[48] и открыла БДСМ-салон на бульваре Сан-Висенте в Западном Голливуде. Аренда помещения обходилась недешево, однако и оставалось достаточно. Поэтому в Сан-Анджело Сара не вернулась даже после того, как особняк, где располагалось заведение, снесли, освобождая место для нового торгового центра.

Одно время она считалась «свитч» – попеременно становилась то доминантом, то сабмиссивом. Однако потом кто-то решил, что роль доминанта подходит ей больше. Псевдоним Харриет Тэтчер был ее гениальным изобретением, отсылающим сразу к двум знаковым фигурам: Харриет Марвуд[49] – героине скандального романа Джеймса Дженнингса – и «железной леди» Маргарет Тэтчер. Я видел фотографии Харриет Тэтчер в Интернете. Эта дама в узкой юбке, с горящими глазами и с тугим узлом белых волос на затылке, сжимающая в кулаке трость или массажную щетку для волос, способна ввергнуть в состояние благоговейного трепета не только неопытного школяра.

Харриет жила на Семнадцатой улице, неподалеку от ее пересечения с Шестой авеню. В мансардном помещении, которое она занимала, была комната с хорошей звукоизоляцией и лакированным деревянным полом, как в гимнастическом зале. Там Харриет работала. В комнате стояли скамьи, на которых она порола клиентов, и разные приспособления с цепями. У Харриет была страничка в Сети, однако новых людей она пускала сюда крайне редко.

Один тип появлялся у Харриет четыре раза в год и платил ей четыре тысячи пятьсот долларов за сеанс. За час работы с ним Харриет зарабатывала, как шведская медсестра за месяц, притом что и аренда мансарды, и реквизит стоили немало.

– Он директор банка, из Бостона, – рассказывала она. – Женат, есть дети, если не врет. Сценарий изобрел сам. Я кричу на него, он раздевается. Потом – четыре-пять ударов, не больше. Легкие деньги. Он сам за собой подтирает. Надевает миленький желтый передничек, берет тряпку и становится на колени.

В Нью-Йорке я обычно останавливался у Харриет. Сам не понимаю, что нас связывало. Мы вспоминали ее кантри-прошлое. Харриет была мила и остроумна, но БДСМ она интересовалась лишь постольку, поскольку зарабатывала им на жизнь. В этом – наше главное отличие. Я никогда не смотрел на БДСМ как на работу.

После очередного сеанса Харриет переоделась, преобразившись до неузнаваемости. Она распустила волнистые волосы, платье нежного горчичного оттенка в голубой цветочек сидело на ней великолепно. Цвет помады гармонировал с красным пояском, на плечи была наброшена легкая светлая кофта. Харриет походила на девочку-подростка. Верилось с трудом, что эта женщина заставляет взрослых мужчин скулить и ползать перед ней на коленях.

Она пила «Космополитен». Я заказал мартини и «Хайнекен».

Из ящичка рядом с туалетной дверью доносилась песня «Роллинг стоунз», развешенные по стенам картинки с изображениями арбузов придавали залу уютный вид. Мы взяли чили и чизбургеры. Харриет добавила в тарелку каплю табаско и посмотрела на меня:

– Помнишь то место на Третьей авеню?

– Я помню много мест на Третьей авеню, – заметил я. – Какое ты имеешь в виду?

– Между Семнадцатой и Восемнадцатой улицей, – уточнила она. – Входишь – и начинается лестница. Там еще джаз-клуб, не помню, как называется. Из-под пола доносится музыка.

Я кивнул барменше с короткими белыми волосами, чтобы она принесла еще выпить. В прошлый раз, помнится, она была брюнеткой. На вид дама старше меня.

– Они звонили мне много раз, я отказывалась, – продолжала Харриет. – Во-первых, потому, что привыкла получать деньги вперед, во-вторых, они мне не нравятся. У них ужасно грязно, не то что в Лос-Анджелесе. Поэтому я и открыла свое дело…

– Не понимаю, о чем ты, – перебил я.

– Джаз-клуб называется «Fat Tuesday’s»[50], я вспомнила. Они как-то связаны с Новым Орлеаном. Несколько лет назад у них появился странный клиент, который приходит с собственной тростью.

В памяти всплыл мой гитарный футляр. С некоторых пор я с ним расстался – слишком много вопросов вызывал он у окружающих.

– Он был из Швеции, – прервала мои размышления Харриет.

– Что? – Я прекратил жевать и уставился на нее.

Она кивнула:

– Точно. Лично я никогда не встречалась с ним, но они его побаивались. В нашем деле ведь… всегда стараешься, чтобы и клиент получил свое, и… чтобы все прошло как можно безболезненнее. Волей-неволей со временем становишься хорошей актрисой. Но этот не играл. Хотел, чтобы все было по-настоящему. Обычно придумывают кодовое слово, его нужно сказать, когда становится больно. Этот ставил условие: никаких кодовых слов. Он платил за это, и, надо сказать, неплохо.

Барменша поставила передо мной новую бутылку и налила в бокал мартини.

– Наклонитесь к нему, – посоветовала она. – Если попробуете поднять, расплескаете.

Я послушался. Иногда и со мной такое бывает.

– Большинство играло, – продолжала Харриет. – Одни изображали послушных школяров, другие строгих директрис. Но шведу это было неинтересно. Он хотел пороть, причинять боль. Владелец заведения – я никогда его не любила – приводил ему одну и ту же девушку. Только она и могла с ним ладить… Сейчас вспомню, как ее зовут…

– А ты уверена, что говоришь о моем «экзекуторе»?

– Разве таких много? – усмехнулась Харриет.

– И он точно из Швеции?

– Абсолютно. Он живая легенда.

Мы проехали на метро до Двадцать третьей улицы, дальше шли пешком. В доме Харриет когда-то находилась швейная фабрика. Кроме зала с хорошей звукоизоляцией, в квартире имелась открытая кухня, спальня и просторная гостиная с арочными окнами.

Меблировка была скромная. Харриет практиковала дзен и не хотела загромождать помещение лишними вещами. Репродукция картины Энди Уорхола на стене, маленький винный шкафчик на кухне. В спальне ничего, кроме кровати и ночного столика. Как-то я подарил Харриет афишу фильма «Секретарша», где Мэгги Джилленхол ползала по полу с набитым бумагой ртом. Харриет пришпилила ее кнопками, даже не вставив в рамку.

Харриет сварила нам по чашке кофе, мне налила кальвадоса, себе достала из холодильника самокрутку с травкой.

– Придешь завтра на праздник? – спросила она.

Праздники Харриет пользовались популярностью. На них встречались единомышленники со всех концов США, чтобы пить, общаться и стегать друг друга. Если только «общаться» и «стегать» не одно и то же в представлении людей этого круга.

– Не знаю, я сам по себе, – уклонился я.

Харриет замолчала, задумалась.

– А я его понимаю. – Она захватила пинцетом то, что осталось от самокрутки, для последней затяжки.

– Кого? – не понял я.

– Шведа. Я тоже приходила бы туда только со своей тростью. Их инструменты никуда не годятся.


Роджера Топмсона я считал своим ментором и учителем, хотя одно время он платил мне за истории, которые я сочинял для его газеты «Секс».

Не так давно он заимел пермобиль.

Что ж, заимел и заимел. В США просто так ничего никому не дают, но медицинской страховки Роджера Томпсона на пермобиль хватило, когда в результате осложнений ему, диабетику, ампутировали левую ногу.

Внешне Роджер нисколько не походил на диабетика, и это лишний раз подтверждало, что с некоторых пор «сахарная» болезнь косила всех без разбора. Высокий и сухопарый, Роджер являл собой тип чистопородного английского джентльмена. В восемьдесят лет он был полон жизни, как никто. Он предстал передо мной на своем пермобиле в классическом фетровом хомбурге, темно-синем жакете с золотыми пуговицами и серых брюках, из-под которых виднелись белые носки и лоферы с кисточками. Роджер носил пышные усы. Широкая щель между передними зубами придавала ему сходство с актером Терри-Томасом, это отмечали все, кто еще помнил старого английского комика.

Жена Роджера умерла пятнадцать лет назад, и он остался один в квартире возле Центрального парка на Пятой авеню. Там мы и прогуливались, привлекая внимание публики, толпящейся у подножия величественной лестницы Метрополитен-музея.

– Вот как надо ездить, Харри! – кричал Роджер, управляясь с рулем трехколесного «мини-кроссера», который действительно мчал на удивление быстро.

– Hold on to your hats![51] – кричал он туристам, хотя шляпа имелась лишь у него.

Я едва за ним поспевал, держась за подлокотник его машины.

Мы въехали на холм возле паркового озера.

– Ловко, – похвалил я и плюхнулся на скамью.

Кто-то играл с дистанционно управляемой яхтой. Темнокожие бонны выгуливали детей из богатого Верхнего Манхэттена.

Я знал этот парк задолго до того, как он стал «американским тиволи» для фермеров из Бруакюллы – тех, что прогуливались сейчас по Таймс-сквер в шортах, кроксах, с рюкзаками и в кепках со шведским флагом. В те времена появляться здесь было небезопасно. Зато витало ощущение реальности, ныне утраченное, – чувство того, что anything goes, что-то происходит. Когда у меня закончились деньги, я обратился к Роджеру. Он работал редактором бесплатной газеты «Секс», где размещали рекламу бордели, эскорт-девушки и БДСМ-салоны. Статей печаталось не так много, но они оплачивались.

Уж на что я считал себя мастером порнобеллетристики, но до уровня Роджера Томпсона мне было далеко. Сейчас «книжные ящики» на Сорок второй улице ликвидировали, потому что желающих – или умеющих? – читать осталось не много. Однако Роджер по-прежнему преподавал литературу в Колумбийском университете – именно так он и попал в Нью-Йорк – и писал короткую прозу на известную тему. И в свои восемьдесят мог изобразить наказание тростью с присущей только ему страстью и изяществом, даже если речь шла о наказании секретарши, допустившей ошибку в важном деловом письме.

Я уже давно не покупаю такие книги, но в Швеции часто скучал по Роджеру Томпсону. При этом оставался одним из тех, кому Роджер время от времени посылал свои шедевры. Я принадлежал к его избранному кругу, насчитывавшему шестьдесят четыре человека по всему миру.

Свои рассказы Роджер печатал на желтоватой разлинованной бумаге формата А4, пользуясь старой пишущей машинкой, по ее клавишам бил так же сильно, как и Арне Йонссон. Действие его произведений разворачивалось в сороковые – пятидесятые, самое позднее шестидесятые годы. Именно в этом времени Роджер нашел женский идеал, современные дамы его не интересовали.

Думаю, как писатель он надолго опередил свою эпоху, предупредив, в частности, многие идеи романа «Пятьдесят оттенков серого».

У меня в кармане зашевелился мобильник.

– Ее зовут Бренда Фарр! Фарр! – закричала в трубку Харриет Тэтчер. – Не знаю только, псевдоним это или настоящее имя.

– Ту самую…

– …которая обслуживала шведа. Здоровенного буйвола, по их словам.

– И где эта Бренда сейчас?

– Без понятия. Ищи ее в «Уголке Джимми», это бар на Сорок четвертой улице. Обычно она сидит там у входа слева. Каждый вечер, как мне сказали.

Стоило мне завершить разговор с Харриет, как подал голос Роджер:

– Обратись к своей знакомой из полиции. Сам ты ничего не раскроешь – так бывает только в книжках.

Я успел посвятить Роджера в свои дела и даже не лгал, пусть и не открыл ему всей правды.

– А ты сам никогда не заходил слишком далеко? Нет, я не имею в виду убийство, но… – Я замолчал, оборвав фразу на полуслове.

На мгновение Роджер задумался.

– Разве в фантазиях, но это совсем другое, – ответил он. – Одно дело – заниматься вымышленными извращенцами и совсем другое – иметь с ними дело в действительности.

– Что его заводит? – недоумевал я.

– Не знаю, – пожал плечами Роджер. – Думаю, секс здесь ни при чем. Скорее всего, бедняга болен.

– И это говоришь ты?

Роджер расхохотался:

– Так что, у нее дома действительно оказался пожарный шлем?

Я кивнул.

– Если секс ни при чем, с какой стати ему было связываться с женщиной, которая хранит в квартире пожарный шлем? – возразил я.

– Вероятно, между ними было соглашение, – предположил Роджер. – Но потом он отступил от него и поступил так, как ему хотелось.

– Да, но зачем убивать? Ее, девушку из Польши и Юханну с бензозаправки? Раньше он такого не делал.

– Не знаю. Пусть твоя знакомая из полиции этим занимается, заодно и поищет, не пропадали ли другие женщины на ее участке.

Это была хорошая идея. Я удивился, как она не пришла мне в голову.

– По словам Харриет, он бывал в Нью-Йорке, но здесь его недолюбливают.

– Если, конечно, это он.

– Я убеждаюсь в том все больше. У меня странное ощущение, будто он связан со мной, словно есть что-то внутри меня, до чего я не могу докопаться.

Роджер спросил, смотрел ли я датский сериал «Правительство», и, когда я кивнул, поинтересовался, помню ли я сцену, где актриса Биргитте Йорг Соренсен вылезает из постели, на мгновение демонстрируя зрителям голый зад. Он всегда подмечал подобные моменты.

– Тебе восемьдесят, – засмеялся я. – Твое дело сидеть на скамейке и кормить голубей.

Роджер расхохотался так, что несколько любопытных голубей, разгуливавших со склоненной набок головкой, вспорхнули и испуганно захлопали крыльями.


Вечером мы подъехали к безликому шестиэтажному зданию неподалеку от тоннеля Холланда в юго-западной части Манхэттена. Из уважения к Роджеру Томпсону и его пермобилю нас пропустили в начало очереди. День выдался теплый, хотя со стороны Гудзона дул сильный ветер, вырывал из рук собравшихся газеты и пластиковые кофейные чашки.

Харриет удалось продать сто сорок три билета по сотне долларов каждый, так что БДСМ-вечер стал сенсацией, не успев начаться.

По пандусу для инвалидов Роджер направил свой пермобиль, или «мини-кроссер», если вам так угодно, в темное подвальное помещение, принадлежавшее солидному БДСМ-клубу. Обстановка – странная мебель непонятного предназначения, высокие стеариновые свечи, стенные украшения, каких не встретишь в обычном доме, – вполне соответствовала профилю заведения. Остальную часть здания занимали офисы и художественные галереи. В гардеробе гостям раздавали беджики со словами «dom» или «sub».

Я, как и Роджер, выбрал «dom» и прикрепил ламинированную табличку на лацкан пиджака. Сдать в гардероб головные уборы мы отказались: мужчина в шляпе внушает больше уважения.

Роджер получил от Харриет по четыре винных и пивных билета. В холодильнике за барной стойкой громоздились бутылки с «Хайнекеном», на полу стояли галлоны с красным и белым вином. Роджер попросил красного, и девушка, чье тело было словно обтянуто черным нейлоновым чулком, протянула ему пластиковый стаканчик. Пригубив, мой приятель скорчил такую гримасу, что я заказал себе пива.

Зал быстро заполнялся. Большинство гостей знали друг друга, другие же испуганно жались к стенам. Мужчин было больше. И на удивление много пожилых. Принято считать, что все связанное с сексом – привилегия молодежи.

Роджер разъезжал между гостями с загадочной улыбкой на лице. Харриет шествовала как королева: в обтягивающем костюме, с пристегнутой к поясу плеткой. В руке она сжимала блестящую трость. На ее беджике гордо красовалось «dom», как будто кто-то в этом сомневался.

Мужчина за шестьдесят с пивным брюшком шлепал свою не менее тучную ровесницу, погружая пальцы в ее дрожащие белые ягодицы.

Я вышел в коридор. Отовсюду доносились звуки ударов, шлепки, свист рассекающих воздух розог. Вернувшись в бар, я обнаружил десяток женщин, сидевших в ряд на стульях. На их коленях лежал мужчина, которого они протаскивали из одного конца ряда в другой и отчаянно шлепали по голому заду. Это называлось «паровоз».

Другой мужчина, лет сорока, стегал плетью семидесятилетнюю старуху и громко на нее кричал. Платье истязуемой было задрано до талии, трусы спущены на лодыжки. В глаза бросался красный, как пожарная машина, зад.

Я оглянулся на Роджера и увидел у него на колене молодую девушку. «Hold on to your hat!» – закричал мой приятель, задирая ей платье. Но здесь, как и возле Метрополитен-музея, шляпа была только у него.

Мужчина с дружелюбными глазами в костюме охотника из джунглей: пробковом шлеме, штанах до колен, резиновых сапогах и форменной куртке – разглядывал Харриет через монокль, в котором его глаз выглядел большим, как блюдце. Длинноволосый тридцатилетний парень в джинсах и куртке «Нью-Йорк рейнджерс» робко озирался по сторонам. Глотнув из бутылки «Хайнекена», он скорчил гримасу, словно страдал желудочными коликами.

И все эти люди, кроме меня, Роджера и Харриет, разумеется, словно выехали на кемпинг в пятницу вечером. Разумеется, я слышал и о «скромном обаянии буржуазии», и о ее сомнительных развлечениях. Лично я не участвовал, но читал в книгах и интервью режиссера Романа Полански и актрисы Лиз Хёрли о вечеринках, где после кофе гости стегали друг друга плетками. При этом тот, кому завязывали глаза, должен был догадаться, кто его ударил.

Но на вечере Харриет Тэтчер ничто не напоминало о режиссере Романе Полански. Гости прибыли сюда не на лимузинах с личными шоферами, а на автобусах или кемпинговых автомобилях. И попивали не марочное вино из Австралии и Калифорнии, а теплую тошнотворную жидкость из пластиковых стаканов.

Я уже бывал на подобных представлениях, с Харриет и Роджером и без них, и никогда не встречал ничего интересного. Сам не знаю, чем каждый раз соблазнялся.

Это как с танцами.

В моем представлении танец – красивое, чувственное, сексуальное действо. Так оно и есть, наверное, где-нибудь в Буэнос-Айресе, но в Швеции танцы больше напоминают разминку в гимнастическом зале.

Не понимаю, чего искали люди, собравшиеся в тот вечер в подвале серого офисного здания на юго-западе Манхэттена. Лично у меня не возникло желания даже поговорить с кем-нибудь об этом. Я понятия не имел, зачем сюда явился. Но оставался собой, и это единственное, что меня радовало. Я взял вторую бутылку «Хайнекена» и задумался, как бы улизнуть, не обидев Харриет.

Роджер чувствовал себя как дома. Отыскав его глазами в толпе, я увидел у него на коленях уже другую молодую женщину.

Я осторожно двигался к выходу вдоль барной стойки, и вдруг кто-то ударил меня кулаком в бок. Обернувшись, я увидел даму с коротко стриженными темно-каштановыми волосами. В прямом платье мини апельсинового цвета, белых гольфах и такого же цвета туфлях с черными носками, она походила на французскую или итальянскую кинозвезду пятидесятых годов. Голову женщина обвязала прозрачной шалью в горошек. На ее беджике стояло «sub».

– Я наводила справки, ты, похоже, умеешь обращаться с непослушными девочками, – улыбнулась дама, и ее большие карие глаза озорно засверкали.

Она была само очарование.

– Я…

– Не сомневаюсь.

Что-то в ней напоминало Ульрику Пальмгрен. Женщина привстала на цыпочки и прошептала мне в левое ухо:

– Ты представить себе не можешь, какой я бываю непослушной.

Это прозвучало как приглашение на танец, но я не испытывал желания танцевать, тем более публично.

И все-таки улыбнулся.

Вышло глупо, я это понимал. Но «звезда пятидесятых» произвела на меня впечатление.

– Или ты не мужчина?

– Кто автор этого диалога? – спросил в свою очередь я.

– Это не диалог, я серьезно. – Она провела рукой по моему бедру. – Похоже, ты рад меня видеть.

Она говорила точь-в-точь как Бодиль Нильссон на плоту в Шельдервикене.

Я прокашлялся:

– Но Харриет не любит, когда…

– …когда? – подхватила она.

Ее рука неуклонно двигалась к цели.

– Я как раз собирался уходить. Это не моя компания.

– Зачем же пришел?

– Чтобы помочь другу-инвалиду. У него пермобиль. Или «мини-кроссер».

Я собирался объяснить ей, в чем состоит разница между пермобилем и «мини-кроссером», когда она опять привстала на цыпочки. Я ожидал, что она снова шепнет мне что-то на ухо, но вместо этого «звезда» вцепилась зубами в мою мочку.

– Черт! – выругался я по-шведски и потер ухо.

Ее глаза стали еще больше.

– Видишь, какой я могу быть, – сказала она.

– Мне больно.

– Какого наказания я заслуживаю?

От нее исходил свежий, дурманящий запах. У меня закружилась голова.

– Не здесь, – прошептал я.

– Почему? Ты трусишь?

– Это же зоопарк.

– Тем лучше.

Она направилась к барной стойке. Я как завороженный наблюдал за ней.

Вернувшись со стаканом, «звезда» притянула меня к себе за пояс и вылила вино мне в штаны.

– О’кей, – кивнул я.

Взял у нее пластиковый стакан, поставил ногу на стул и положил даму на колено. Кто-то тут же вложил мне в руку деревянную лопатку, которая со свистом рассекала воздух, пока я шлепал «звезду» по ягодицам.

Осталась ли она довольна? Я не знаю.

Я передвигался как в тумане и уже плохо контролировал свои действия.

Мне аплодировали. «Звезда» встала и потерла себе зад.

В этот момент зазвонил мой мобильник. Я принял вызов, даже не взглянув на дисплей.

– Алло.

– Это я.

Я понял.

– Я узнал, – ответил я.

– Чем занимаешься? – поинтересовалась Бодиль Нильссон.

– Да так, ничего особенного.

– Но ты запыхался.

– Нет-нет… ничего такого.

– Где ты?

– В баре.

– В полночь?

Это в Швеции полночь, здесь часы показывали половину десятого.

– Важный деловой разговор, – бросил я «звезде».

– Я живу в отеле «Бауэри», – отозвалась она, все еще потирая зад.

Я направился к лестнице и вышел на улицу.

– Сейчас тебя слышно лучше, – сказал я в трубку. – Продолжай.

– С кем ты говорил? Почему по-английски и зачем врал о «деловом разговоре»?

– Я в Нью-Йорке, – объяснил я. – И здесь еще не поздно.

– И что ты там делаешь?

– Так, ничего.

– Звучит странно, ты не находишь?

– Странно, что ты звонишь мне в такое время. Зачем?

– Не могу уснуть. Хочу слышать твой голос.

Хотел ли я также слышать ее?

– Ты дома?

– Мм…

Вино все еще стекало у меня по ноге. Я выругался.

– Ты чего?

– Да вот, стою на улице. Мерзну, – соврал я.

На самом деле снаружи было теплее, чем несколько часов назад, когда мы с Роджером причаливали к входу. И ветер прекратился.

– Может, я не вовремя? Кто живет в отеле «Бауэри»? Я про него читала.

– Не бери в голову, – оборвал ее я.

– Ты не один? У тебя… свидание?

Она рассмеялась, и мне захотелось рассмешить ее еще больше, чтобы слушать и слушать этот смех.

– Я не на свидании, – успокоил я. – Я здесь с хорошим другом.

– А что за бар, может, я его знаю?

Я огляделся, но никаких вывесок поблизости не было.

– Обыкновенный бар… Называется «Холланд», – придумал я, увидев вывеску тоннеля Холланда.

– Это на Амстердам-авеню? – уточнила Бодиль.

– Нет, совсем не там.

– Я пошутила. – (Я хмыкнул.) – Прости, не хотела мешать. Прогуливайся со своим другом и той, которая живет в отеле «Бауэри». Глупо было тебя об этом расспрашивать.

– Абсолютно не глупо, я…

– Спокойной ночи, была рада тебя слышать.

Она завершила разговор.

Что мне было делать, перезванивать? Одна ли она дома? Я боялся разбудить Майю.

Будь я склонен к такого рода выражениям, сказал бы, что меня раздирали противоречивые чувства.

Три свободных такси проехали мимо меня, хотя я стоял посреди улицы с поднятой рукой. Неудивительно. Какой таксист подберет мужчину на пустынной Седьмой авеню, с деревянной лопаткой в руках, беджиком «dom» на лацкане пиджака и в облитых красным вином брюках?

Наконец один рискнул. Он остановился поодаль, как будто все еще сомневался. Я сел в машину. Небритый водитель слушал по радио репортаж с бейсбольного мачта. «Янки» продули, я так и не понял кому. Мужчина был маленький, снаружи почти не виден из-за руля. За ухом торчала сигарета без фильтра.

– Наблюешь в салоне – штраф пятьсот долларов, – предупредил он.

Это прозвучало как вызов.

Уходя, я оставил на заднем сиденье деревянную лопатку. Будем считать, что в качестве чаевых.

Глава 42

Нью-Йорк, сентябрь

Я вернулся в квартиру Харриет Тэтчер, принял душ и занялся костюмом.

Рубашка, джинсы и кальсоны были заляпаны вином. Неудивительно, что таксист принял меня за пьяного. Даже левый носок вонял алкоголем.

Как вывести пятна? Харриет в таких случаях обращалась к маленькой китаянке, которая держала химчистку на Семнадцатой улице. Она, конечно, справилась бы и с брюками, и с кальсонами, и с носками. А вот с рубашкой – вряд ли. Может, присыпать пятна солью?

Я вычистил карманы, надел футболку и шорты и полез в холодильник за «травкой» Харриет. Курил я лишь в особых случаях, и сейчас был именно такой.

Я налил себе бокал кальвадоса, сел за письменный стол Харриет и включил ноутбук. Только теперь я понял, почему марихуану применяют в медицинских целях. Прокашлявшись после первых затяжек, я почувствовал, как по телу разливается приятное тепло, способное успокоить любую боль, как душевную, так и физическую. Я блаженствовал, попивая кальвадос, и не понимал, что же со мной произошло. Как я мог до такой степени утратить контроль над собой, что публично отшлепал женщину по голому заду? Я даже не знал, как ее зовут. Впрочем, имя можно выяснить у Харриет.

И надо же Бодиль позвонить именно в этот момент, она ведь не объявлялась несколько месяцев!

До сих пор моя жизнь лежала передо мной как на ладони. Теперь я не понимал, во что влип.

Но пока я сидел с самокруткой во рту, стараясь удерживать дым в себе как можно дольше, сознание постепенно прояснялось, словно внутри меня распутывался клубок.

Дело в ее трусиках. Белых, почти прозрачных, с рисунком из цветочков и листьев – я разглядел, хотя и торопился. Я уже встречал такие… и смутно помню лицо… Вероятно, причиной тому была «травка» Харриет, но мне вдруг показалось, что я видел Юстину Каспршик и раньше, до того как обнаружил ее мертвой в постели Томми Санделля.

Я подсел к компьютеру. Нашел фотографию Юстины, которую присылала мне Эва Монссон, инспектор криминальной полиции из Мальмё. Я не знал, при каких обстоятельствах сделали этот снимок, но на нем Юстина выглядела гораздо лучше, чем в гостинице. Вероятно, большинство людей выглядят до смерти лучше, чем после.

На черно-белой фотографии Юстина смотрела в камеру открыто и доверительно, вероятно к фотографу относилась с теплом. Быть может, любила его (или ее). Темные волосы до плеч несколько взъерошены, на накрашенных губах застыла призывная улыбка. Кем бы ни был фотограф, он допустил маленькую оплошность, не заметив пятна помады на переднем зубе Юстины.

Сам не знаю, что заставило меня в тот вечер еще раз залезть в виртуальное БДСМ-болото. Я заходил на знакомые сайты, вспоминал то, что уже видел много лет назад. Все они работали по одной схеме: ролик на десять – двадцать секунд, приглашающий на главную страницу, потом регистрация, оплата и доступ ко всем фильмам.

Хотя к каким фильмам? Если раньше фильмом называлось содержимое полуторачасовой видеокассеты, то здесь речь шла о длящихся пять, максимум пятнадцать минут эпизодах, и все это можно скачать на компьютер, айфон или айпод.

Я сразу отмел раздел с мужским сабмиссивом и женским доминантом. Оставались «школьницы» от сорока до пятидесяти лет, в форме, с косичками и хвостиками, элегантные секретарши и подобные им жертвы офисного произвола и юные красотки, словно только что с Малибу-Бич, которые, не стесняясь, говорили в камеру о своих потребностях.

Декорации также не поражали разнообразием. Дело происходило или в английской гостиной, с фарфоровыми уточками на полках, или в калифорнийском особняке, где один шкаф или стол стоил целое состояние. Были здесь и открытые кухни, с кувшинами для воды и собачьей миской на полу, и современные офисы, и школьные классы с картой Швеции на стене и сборно-разборными столами из «Икеи». Мне показалось, я узнал комнату отеля в Майами, где когда-то жил, – с потолочными вентиляторами, диванами и знакомой расцветкой постельного белья. В одном фильме в окне мелькнул двухэтажный английский автобус, какие курсируют в Юстон-стейшн. Героями были хорошо одетые представительные мужчины, изображавшие строгих директоров, или неряшливые парни в спортивных костюмах, которые тоже хотели казаться крутыми. Мне взгрустнулось.

Действие большинства фильмов разворачивалось в домашних и школьных интерьерах. Иногда в тюрьме. Ее директор до смешного напоминал нового партийного начальника Йеспера Грёнберга. Попалось и несколько «восточных» историй, экранизированных с размахом. Но роскошные декорации и дорогие костюмы казались не более чем расточительством, поскольку в конце концов все сводилось к нескольким ударам плетью или палкой. До секса не доходило ни разу.

Я бездумно просматривал ролик за роликом и ждал чего-нибудь, что зацепит: мелькнувшее знакомое лицо, трусы, трость, голые ягодицы. После двух часов двадцати минут просмотра, двух самокруток с «травкой» и двух бокалов кальвадоса я напал на то, что искал.

Я хорошо запомнил этот ролик. На женщине был огромный парик и очки с толстенными дужками, какие я лично не осмелился бы выставить на продажу даже на бензозаправке в глухой китайской провинции.

Сайт назывался «Naughty tails»[52]. В двенадцатисекундном трейлере демонстрировалось лицо женщины, ее трусы и удар тростью по оголенной заднице. Я достал кредитку, залогинился, заплатил двадцать четыре доллара и девяносто пять центов и получил месячное членство в «Naughty tails».

Теперь я мог смотреть не только рекламные ролики, но и фильмы. На иных сайтах их было больше сотни, но на этом – всего тридцать четыре, и почти все – более чем двухлетней давности.

Вначале на экране появился текст, заверяющий, что всем участникам съемок больше восемнадцати.

Их, собственно, было двое: мужчина и женщина. Она возлежала на диване и выглядела испуганной. Он вошел в комнату и принялся на нее кричать.

Герои общались на той разновидности английского, которую Карл-Хенрик Сванберг[53] выдает за язык Шекспира. Интересно, не сам ли актер сочинил этот диалог?

– You think come home late and have alcohol, to smell alcohol[54], – закричала женщина.

– Where you get alcohol? – возмутился мужчина. – Don’t sit there to lie because then gets worse. Now you will get cane, you learn good lesson. Get up and bare bottom[55].

И не только текст был ужасен. Актер декламировал его со шведским акцентом, которым так гордится премьер-министр Ингвар Карлссон. Кроме того, непонятно, зачем мужчине было выходить за тростью, если она стояла тут же, прислоненная к дивану.

Стоило ему пригрозить женщине, как та выпучила глаза и прикрыла ладонью рот, словно в старом немом фильме. Я отмотал назад, в то место, где она, сняв короткую юбку, спустила трусы и сверкнула голыми ягодицами.

Вот она наклонилась, оперлась руками о стул.

Получила шесть ударов.

Звук был не высшего качества, но позволял оценить их силу. На коже несчастной остались отчетливые красные полосы. Первые два удара оператор показал сзади, следующие два – спереди и последние – снова сзади. Женщина пыхтела, но и только. До конца фильма, длившегося семь минут и сорок девять секунд, она не издала ни единого другого звука.

Я перемотал назад, поймал ее лицо крупным планом и кликнул на «паузу». Потом развернул фотографию Юстины Каспршик, которую прислала мне Эва Монссон, и расположил рядом оба изображения. Ни парик с висячими лохмами, напоминающими занавески в таиландском баре, ни очки, больше подходящие героине фильма ужасов, не могли скрыть очевидного факта: на меня смотрели две Юстины Каспршик.

Мне захотелось закричать или позвонить кому-нибудь, но я не знал, с кем могу поделиться открытием. Поэтому, сделав несколько кругов по комнате, снова сел к ноутбуку и перемотал на начало.

На этот раз я сосредоточился на мужчине. Я заметил, что он ни разу не показал зрителю лица. В кадре мелькала то его нога, то спина, то трость в руке.

На нем был костюм, начищенные туфли и, насколько я успел разглядеть, темный однотонный галстук. Прежде чем взять трость, мужчина снял пиджак и закатал рукава белой рубахи. Его предплечья были волосатыми, ладонь больше походила на медвежью лапу. Я почти не сомневался, что вижу перед собой главного создателя этого почти восьмиминутного шедевра.

Я поставил ленту с начала, останавливаясь почти на каждом кадре. Если действие остальных фильмов происходило в самых темных уголках России, США, Венгрии, Чехии или Японии, то здесь угадывалась типично шведская среда. Дощатый лакированный пол имитировал обстановку старого деревенского дома. На темном диване лежала белая подушка с вышитым оленем на берегу озера. Стол и стулья выглядели действительно натурально, но диван точь-в-точь походил на те, что продаются в «Икее». На столе стоял подсвечник с двумя наполовину догоревшими свечами: зеленой и белой. Вообще в помещении было довольно светло из-за единственного зарешеченного окна, за которым виднелся лес.

Когда камера смотрела мужчине в спину, на стене обнаружилась картина, изображавшая собаку возле конуры. На подоконнике заряжался мобильник, рядом я разглядел японского кота с качающейся из стороны в сторону лапой.

Вопреки распространенному мнению эти коты не приветствуют, а подзывают зрителя к себе. Именно так истолковывается в Японии их жест. Я знал об этом, потому что когда-то писал в газету заметку о японских котах.

Кот стоял мордой к окну, словно не хотел видеть разыгрывавшейся за его спиной драмы. На оконных рамах я заметил старомодные железные крючки.

Когда оператор сосредоточился на лице женщины, на заднем плане появилась застеленная кровать с мятым светлым покрывалом. На полу лежали яркие деревенские половики. В окне за деревьями я скорее вообразил, чем увидел фрагмент другого, большего дома.

Фильм удостоился одного-единственного комментария: «Nice ass good caning but wtf they get the wig?»[56]

Закономерный вопрос.

Именно его и задала Харриет Тэтчер, когда вернулась с праздника.

За весь день она не выпила ни капли алкоголя, но, сменив обтягивающее рабочее платье на пижамные брюки и футболку с Джонни Сандерсом, откупорила бутылку белого вина и налила себе полный стакан.

Полулежа на кухонной скамье, Харриет сообщила, что на вечер пришли двести девять человек, одни только сборы за вход составили две тысячи девятьсот долларов. Плюс доходы с вина и пива, которое досталось Харриет почти даром.

– Куда ты убежал? – недоумевала она. – Тебя спрашивали, ты ведь стал героем дня!

– Ну… я ушел…

– Да, я тебя видела.

– Кто та женщина? – спросил я.

– Понятия не имею, никогда не встречалась с ней раньше. Она исчезла незадолго после тебя, так что но́мера на бис не получилось. Я слышала, она из Канады. Единственное, что могу сказать: завтра утром она наверняка будет завтракать стоя.

– А с Роджером все в порядке?

– Да. Не знаю, видел ли ты женщину, хорошо одетую, лет сорока с небольшим, она проводила его домой.

Я рассеянно кивнул.

– Чем ты здесь занимаешься? – полюбопытствовала Харриет.

– Смотрю фильм.

Я перемотал на начало специально для нее.

– Какого дьявола она нацепила этот парик? – первым делом возмутилась Харриет. И спустя минуту добавила: – А на каком языке они говорят?

– Они считают, что на английском.

– Бьет хорошо, ничего не скажешь, – похвалила Харриет, просмотрев сцену порки. – Не так хорошо, как я, тем не менее… Ему следовало бы объяснить, что сила удара в запястье…. Здесь как в хоккее… не важно, сколько мускулов наросло на плечах.

– Откуда ты знаешь про хоккей? – удивился я.

– Был один клиент. – Харриет сдвинулась на другой конец кухонной скамьи и глотнула вина. – А чей это шедевр, позволь спросить? Не думаю, что Ингмара Бергмана.

Она сказала «Ингемара Бергмана», как и все американцы.

– Фильм называется «Ханна», если я правильно понял. В главных ролях польская проститутка Юстина Каспршик и ее убийца.

Некоторое время мы молчали.

– Он играл в НХЛ? – спросил я.

– Кто?

– Твой клиент?

– Да.

– И в какой команде?

– Не помню.

Другого ответа я и не ожидал.

Глава 43

Нью-Йорк, сентябрь

А на следующий день солнце скрылось, и вечер получился типично нью-йоркский: с серым небом, нависшим над городом, как промокшее насквозь одеяло. Дождь за окном стоял стеной, скрывая крыши окрестных домов.

Я включил ноутбук.

Вернер Локстрём из Ваггерюда прислал мне ссылку. Он интересовался:

У тебя, случайно, нет знакомых в Капстадене? Не думаю, что ты понимаешь африкаанс, поэтому во вложенном файле – английский перевод.

P. S. Продается хорошо.


«VROU GESLAAN NA AAND UIT» – гласил заголовок на африкаанс.

Текст был проиллюстрирован фотографией женщины, Анли ван Яарсфельд, двадцати четырех лет. О том, что с ней случилось, я понял уже из английского перевода заголовка: «Woman spanked after night out»[57].

В статье говорилось, что Анли ван Яарсфельд возвращалась из паба после празднования дня рождения подруги, когда к ней на улице подошел незнакомый мужчина. Он потащил девушку на безлюдную детскую площадку, посадил на скамейку и отшлепал.

Почерк «экзекутора», зачем-то переместившегося за границу.

Анли ван Яарсфельд выпила – «рюмку виски и несколько кружек пива», – однако не была пьяна, что подтверждали многие. Все произошло так быстро, что она не успела ни толком испугаться, ни позвать на помощь. Когда Анли опомнилась, ей оставалось лишь проводить глазами удаляющуюся широкую спину истязателя. Это был крупный мужчина – единственное, что она могла сказать. И несмотря на внушительные размеры, передвигался довольно быстро.

В полицию девушка обратилась лишь спустя сутки.

– Я не знала, считается ли случившееся преступлением. И потом, я стыдилась, – объяснила она свою медлительность журналисту.

Сексуальных домогательств со стороны мужчины не наблюдалось, если не считать таковыми спущенные трусы и саму экзекуцию. Он как будто за что-то наказал жертву. Но за что – этого не могла сказать ни Анли, ни полиция.

Допросы приятелей Анли ван Яарсфельд также ничего не дали. В тот вечер в баре собралось много публики. Люди праздновали, отдыхали. Никто не обратил внимания на крупного, сильного мужчину, за которым охотилась полиция.

Когда Анли вышла с игровой площадки, улица опустела. Девушке послышался звук отъезжавшего автомобиля, но наверняка она сказать затруднялась. За все проведенное с ней время мужчина не произнес ни слова.


До того как Юханну Эклунд нашли мертвой в салоне припаркованного близ Стурупа автомобиля, Эва Монссон высказала предположение, что других убийств не последует. Однако я уже тогда знал, что «экзекутор» не остановится добровольно.

Я чувствовал его почти как самого себя.

Сейчас я раздумывал, стоит ли сообщать Эве Монссон о случившемся в Капстадене. К тому времени я совершенно запутался в том, что я говорил, чего не говорил, и в конце концов решил подождать. Неразумно лишний раз наводить на себя подозрения такого проницательного следователя, как Эва Монссон.

Я ограничился открыткой с изображением двух конных полицейских в Центральном парке.

Между тем Харриет Тэтчер упаковала в сумочку массажную щетку для волос. Она собиралась в отель «Cтандарт», на этот раз на встречу с женщиной. Клиентка Харриет уже второй раз приезжала в Нью-Йорк из Дании.

Я отнес ноутбук в машину и поехал к Роджеру Томпсону. Приятеля застал в радостном настроении. Роджер на все лады расхваливал женщину, которая любезно согласилась остаться у него на ночь и была «неповторимо игрива и своенравна».

Он поставил чайник. Его «мини-кроссер» стоял в прихожей. По квартире Роджер передвигался, опираясь на прогулочную трость.

Мы расположились за складным столом на кухне. Роджер достал кекс, две чашки и, задумчиво покручивая усы, уставился в монитор.

– Я думаю… Нет, уверен на девяносто девять и девять десятых процента, что этот мужчина и есть убийца, – сообщил я, когда фильм закончился. – В отношении женщины убежден на все сто.

– У него хорошая практика, – заметил Роджер.

– И это все, что ты можешь сказать?

– Разумеется, мы оба лучше – я и Харриет, – но и он весьма неплох, – продолжал Роджер. – Удары прямые и равные по силе. Правда, пятый немножечко наискось… Она тоже держится профессионально: стоит спокойно, не вздрагивает, не корчится.

Он наморщил лоб. Я глотнул чая.

– А ты уверен, что он говорит по-английски? – спросил Роджер.

– Полагаю, да, шведская здесь только интонация.

– Поговори со своей знакомой из полиции, пошли ей фильм.

Я попытался как можно доходчивее растолковать ему щекотливость своего положения. Сказал, что слишком долго утаивал правду и поэтому мне будет трудно объяснить Эве, как у меня оказался этот фильм.

– Я вынужден вести собственное расследование, – сделал вывод я.

Роджер подлил чая и себе, и мне. Это был натуральный напиток, без ароматизаторов и добавок.

– Можешь прокрутить еще раз? – попросил он.

– Тебе понравилось?

– Не то чтобы… Говоришь, она из Польши?

– Из Быдгоща.

– Из Быдж…

– Не важно. Я не уверен, что произношу это правильно.

– Я хочу разглядеть одну вещь. Перемотай, пожалуйста, на то место, где он берет в руку трость. В замедленном темпе, если можно на этом компьютере.

Я покачал головой:

– Если хочешь, буду останавливать на каждом кадре.

– Отлично.

Роджер наклонился и вперился глазами в монитор.

Когда я нажал на «паузу», он даже привстал на стуле:

– Это трость не для дилетантов. В секс-шопах полно мусора, но эта настоящая. Думаю, он приобрел ее у специалиста, где-нибудь в Великобритании.

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, – уверенно кивнул Роджер. – Жаль, что нельзя сделать звук лучше.

Я пристально посмотрел на Роджера.

– Тебе нравится бейсбол? – спросил он.

Я пожал плечами.

– А я влюбился в него сразу, как приехал в США. Он немного похож на крикет. Известно ли тебе, что направление полета мяча можно определить по звуку удара о клюшку?

– Но какое это имеет отношение…

– То же касается качества трости. Мне достаточно слышать свист, с каким она рассекает воздух, чтобы понять: трость рассчитана не на любителя.

– О’кей, – кивнул я.

– И еще…

– Что?

– Не ты ли говорил, что он повсюду появляется со своим инструментом?

– Именно.

– Тогда он использовал ее не один раз. Есть ли в Швеции БДСМ-салоны?

– То есть места, где можно продемонстрировать свою трость? – уточнил я.

– Да, или так…

Недолго думая, я кивнул.

– Тогда их стоит проверить, и не только в Швеции. В Дании, Германии, Англии… Убежден, он везде таскает ее с собой. Такой инструмент не игрушка.


Я сидел в баре «Уголок Джимми» с бутылкой «Хайнекена».

За окном шел дождь. Стоило очередному посетителю задержаться в дверях дольше, чем следовало, и промозглый ветер проникал в зал, словно непогода выжидала момент.

Влажность усиливала запахи – застарелого пива, мокрой одежды и парфюмерии, казавшейся дешевой, даже если на самом деле она была дорогой.

Я шел под зонтом, но вымок с головы до пят и ругал себя последними словами за то, что пренебрег водоотталкивающим спреем.

Сейчас не принято курить в общественных местах, но готов поклясться, стены и мебель этого зала насквозь пропитались дымом многих и многих тысяч сигарет, который проявлялся от влажности.

«Уголок Джимми» располагался на Сорок четвертой улице, неподалеку от Таймс-сквер. Рядом находилось заведение фастфуда под названием «Вирджилс реал барбекю». Сейчас большинство подобных кафе рассчитано на туристов и офисный планктон – так называемый простой люд, – и выглядят они совершенно одинаково. Однако интерьеры «Уголка Джимми» оставались верны старому стилю.

Бар представлял собой вытянутое, наподобие коридора, помещение со стойкой, стены которого украшали вырезки из газет на тему бокса и афиши с портретами боксеров. Я с удовлетворением узнал Роя-Джонса-младшего, видел его на ринге несколько раз. Этот спортсмен сразу мне понравился, и я очень радовался его серебряной медали на Олимпиаде в Сеуле в 1988 году.

Насколько помню, ему не засчитали победу в финальном поединке с представителем Южной Кореи – вопиющая несправедливость и самый крупный скандал чемпионата, после обвинения Бена Джонсона в использовании допинга. Рой-Джонс-младший перешел в разряд профессионалов и скоро снискал себе славу лучшего боксера мира.

Однако никакой Бренды Фарр не наблюдалось.

Места возле двери занимала пара, отдыхавшая после работы. Перед обоими стояло по бокалу мартини, но мужчина и женщина видели только друг друга. Они целовались, правая рука мужчины шарила у женщины между ног. Он был в костюме, при галстуке. Она – в строгом платье, с шарфиком, конечно же, от «Шанель».

Мне показалось, что между собой персонал общался по-русски.

Когда я спускался к Пятой авеню, дождь усилился. Все такси разъехались, поэтому я пошел до Таймс-сквер пешком. Здесь находилось кафе «Эн-дэ-труа», одно время считавшееся богемным. Потреты рок-звезд, киноактеров, политиков до сих пор висели на стенах. Теперь все это было малоинтересно, как и остальное на Таймс-сквер.

Я занял столик у окна, заказал стейк и позвонил Арне Йонссону, не задумываясь, который час в Швеции.

– Так уж обязательно будить старого человека посреди ночи? – пробурчал Арне.

– Вы уже легли?

– Можно сказать и так.

– Вы спали?

– Черт возьми, я имею на это право! Чего ты хочешь?

Я рассказал ему о фильме, добавил, что мог бы послать его Арне, будь у него компьютер или мобильный телефон, но я и без того убежден, что женщина в парике и очках – Юстина Каспршик. Потом сообщил ему о случае в Южной Африке, доказывающем, что «экзекутор» не угомонился.

– Я хотел бы попросить вас об одной услуге, – начал я. – Не могли бы вы навести справки о женщинах, которые пропали без вести в Андерслёве или где-нибудь поблизости? Даже если это произошло несколько десятков лет назад. И потом… нет ли у вас знакомых в секс-клубах?

– В Андерслёве есть бордель, – отвечал Арне. – Вагончик на пустыре, возле железной дороги. Там, я слышал, работают русские женщины.

– Меня интересует другое. БДСМ, то есть специфический секс, а не обыкновенный, ванильный.

– Ванильный?

– Да, он так называется.

– Хорошо, я спрошу, – пообещал Арне. – А теперь можно я посплю?

Официант принес заказ, и я пожелал Арне спокойной ночи.

Я предупреждал, чтобы они не пережарили, но стейк оказался сухим и пах горелым. Покончив с ним, я просидел еще некоторое время с бокалом красного вина, после чего расплатился и поскакал наискосок через Сорок четвертую улицу в «Уголок Джимми». Короткой пробежки под дождем хватило, чтобы насквозь промочить ботинки и брюки до колен.

Попивая «Хайнекен», я поглядывал на дверь. Вскоре мужчина с краю барной стойки выпустил из объятий женщину, небрежно бросил перед барменом кучу разноцветных купюр и одним глотком выпил то, что оставалось в бокале. Его подруга в последний раз пригубила вино, мужчина подобрал валявшийся на полу портфель, и оба направились к выходу. У двери влюбленные задержались, достали зонт, в который вцепились одновременно, пытаясь раскрыть.

И это у них получилось.

– Дверь! – крикнул кто-то из зала, и в баре появилась Бренда Фарр.

Я сразу ее узнал. Вошедшая заняла место, на котором только что сидела женщина с элегантным шарфом. Первым делом она влила в себя оставшееся в бокале вино и испуганно огляделась. Перекинувшись несколькими фразами с барменшей, насколько я понял – о погоде, женщина скинула с себя прозрачный дождевик с надписью «Нью-Йорк таймс», отряхнулась и кивнула: «Как обычно».

Я вскочил, подошел к даме и спросил разрешения сесть рядом. Сказал, что за «как обычно» сегодня плачу я.

– И что вам надо? – удивилась она.

Возможно, когда-то она была мила и красива, однако много воды утекло с тех пор. Время не пощадило мою собеседницу, выглядела она потасканной и старой. В ее глазах читалось не любопытство, а беспокойство и даже страх.

Как и все в этом баре, ее одежда, кожа и волосы насквозь пропитались запахом табачного дыма.

На ней была футболка с надписью «Манхэттен» и слишком тесные, поношенные джинсы.

– Вы Бренда Фарр? – спросил я.

– И?..

– У нас есть общие знакомые, – объяснил я. – Это они рассказали, где вас найти.

– У меня давно уже нет знакомых.

Ее язык заплетался, как у пьяной. А когда она улыбнулась барменше, поставившей на стойку бокал «маркерс-марк», я увидел, что у Бренды недостает нескольких верхних зубов.

Я не сомневался, что она наркоманка: тому свидетельством и специфический запах, и плохая кожа, и нервное ерзанье Бренды на стуле. Впрочем, происхождение запаха я определить затруднялся.

– Хочу показать вам одну вещь, – начал я.

– Угости и показывай что хочешь, – отозвалась Бренда.

Я в общих чертах изложил суть дела и упомянул Харриет Тэтчер, которая говорила мне, что Бренда Фарр обслуживала шведа в салоне на Третьей авеню.

– Хочу, чтобы ты посмотрела фильм и сказала, не этот ли человек играет в нем главную роль.

Бренда повернулась ко мне и прищурилась:

– Так как, говоришь, тебя зовут?

– Я не говорил, но зовут меня Харри Свенссон, – представился я. – Я тоже из Швеции.

– И тоже повсюду возишь с собой трость?

Я покачал головой.

– Это было давно, – вздохнула Бренда.

– Но ты ничего не забыла?

– Такое забудешь! – Она выпила остатки бурбона и вопросительно уставилась на бокал. Я заказал еще. – Зачем тебе это? – поинтересовалась она.

– Я журналист, точнее, был журналистом и оказался замешан в одной неприятной истории с этим типом.

Она прикрыла правый глаз и уставилась на меня левым:

– А ты, часом, не коп? Я не имею дел с копами.

– Я тоже не имею дел с копами, – успокоил я, включил айфон и протянул ей наушники.

Первые кадры заставили Бренду рассмеяться – так я узнал, что зубов у нее недоставало не только сверху.

Я помог Бренде справиться с наушниками и положил айфон ей на колени.

– Зачем ей этот дурацкий парик? – спросила она слишком громко, как свойственно людям в наушниках.

Когда фильм закончился, я заказал еще выпивку и отобрал наушники. Похоже, она совсем не умела с ними обращаться.

– Что скажешь? – спросил я.

– О чем?

– Мужчина в фильме – это не швед?

– Не знаю, может быть.

– Ты говоришь странно. Разве ты его не узнала?

Она тряхнула головой:

– Если это и он, то… при мне он ни разу не произнес ни слова. Только знаками показывал, что делать… Или нет, один раз все-таки заговорил: «Я преподам тебе хороший урок…» – Она наморщила лоб. – Даже не так. «Я тебя научу…» Что-то вроде того. Он говорил медленно, запинался, будто с трудом вспоминал слова или у него проблемы с речью.

– Как и в фильме, – кивнул я.

– Говоришь, он кого-то убил?

– Трех женщин как минимум. В том числе и героиню фильма.

– Я бы умерла от стыда, если бы на меня напялили такой парик, – рассеянно отозвалась Бренда.

– А ты точно знаешь, что он из Швеции?

– Нет, но так говорили. Я ни о чем его не спрашивала. Он был не особенно болтлив… Договаривался с Томми… или как там его звали.

– Кто такой Томми?

– Хозяин салона на Третьей авеню, ирландец. Они заранее обо всем договаривались. Швед хорошо платил, даже если Томми… – она закатила глаза, – как там его фамилия…

– Не важно, – перебил я. – Расскажи о шведе.

– Здоровый бык. Как в фильме Паттон…

– Джордж С. Скотт, – подсказал я.

– Да. Большой, широкоплечий. Острижен под ёжик. Костюм дорогой, но сидел плохо. – Бренда замолчала, с головой ушла в воспоминания. – Не знаю, как я выжила… Это было ужасно… Он приходил трижды. В последний раз я получила двенадцать ударов. Помню точно, потому что считала вслух, за это он платил отдельно. «Неужели так больно?» – спросил он. «Да», – ответила я, и он сказал: «Хорошо». Больше мы не разговаривали. – Бренда наклонилась ко мне и заискивающе улыбнулась. – А можно «космо»? Дамы пьют «космополитен», я смотрела «Секс в большом городе».

Я едва понял, о чем она лопочет беззубым ртом, тем не менее заказал ей «космополитен», а себе еще «Хайнекена». Барменша укоряюще покачала головой.

Взгляд Бренды помутился, но языком она еще ворочала.

– Хочешь знать, не этот ли человек играет в фильме? – Она пригубила «космополитен».

– Да.

– Я уверена на девяносто процентов.

– Почему не на сто?

– Хм… Если поднести к моему виску пистолет… А знаешь, как я его узнала?

– Как?

– По ботинкам.

– По ботинкам?

– Они у него всегда были начищены. Посмотри фильм. Поэтому я и вспомнила Джорджа С. Скотта. Он же генерал или что-то типа… Я стояла наклонившись и, если не жмурилась от боли, видела перед собой чертовы ботинки. Думала, что он военный: у них ботинки всегда начищены. По крайней мере, у тех, кого я знала…

Она схватилась за бокал, и я поддержал ее под локоть, чтобы «космополитен» не расплескался, прежде чем она донесет его до рта.

– Как его звали? – спросил я.

– Мы не спрашивали, разве когда приглашали клиента домой. Все они были Джоны. Все устраивал Томми. Я понятия не имею, сколько он оставлял себе. Бульшую часть, наверное, но и я получала свое.

Она поднесла указательный палец правой руки к носу.

– Не знаешь, где сейчас Томми? – спросил я.

Бренда пожала плечами:

– Слышала, его убили. Застрелили. Но точно сказать не могу. Пришли русские и вытеснили ирландцев. Ирландцы были крутые, но русские хуже.

Ботинки… Ботинки… Кто мне еще говорил про них? Бодиль? Я вроде спрашивал ее про ботинки. И этот «ежик»…

– Спасибо, Бренда. – Я поднялся со стула.

Первым делом меня обдало прохладным душем, поскольку на улице дул ветер, а я не раскрыл вовремя зонтик. В театре только что закончился спектакль, у входа толпились люди. О такси глупо даже мечтать, тем более в такой дождь. Я сжал зубы и побрел к дому Харриет Тэтчер, которую застал возлежащей на коричневом диване в полосатых пижамных брюках и футболке с Джонни Сандерсом. Харриет смотрела очередную серию «Секса в большом городе». Я не заметил, чтобы кто-нибудь из дам на экране пил «космополитен».

Харриет курила «травку».

– Как датчанка? – спросил я.

– Замечательно. Ты бывал в «Стандарте»?

– Нет.

– Зря. Отличные виды на Хай-Лайн и Гудзон. Люди специально снимают там номера и трахаются на балконах. На виду у всех. Ты не знал? – (Я покачал головой.) – Я велела ей завести руки за голову и полчаса продержала носом к окну, – продолжала Харриет. – Решила, что ей понравится.

– Кто она?

– Лет тридцать пять, хорошо одета. Дорого. Вчера была на Уолл-стрит. Она предупредила эсэмэской, за что я должна наказать ее – за кражу денег.

– Не исключено, что ей действительно приходилось этим заниматься, – предположил я.

Харриет пожала плечами:

– Она заплатила тысячу двести долларов вперед и еще триста дала на чай. Я позволила себе шопинг. Видел дорогие магазины в Митпэкинге? Я пообедала в «Скарпетте» и выпила два бокала шампанского.

Я достал мобильник, где хранил записи, и сел к столу.

Это Мария Ханссон из Билльдаля, что близ Гётеборга, говорила о начищенных ботинках. Она же предположила, что у мужчины был «ежик», хотя он не снимал шляпы. Она приняла его не за военного, а за полицейского, что в данном случае одно и то же. И Джимми, английский бармен из «Руки епископа», утверждал, что пальто на «экзекуторе» сидело «как-то не так».

И всем женщинам, в том числе последней, из Капстадена, он на разные лады талдычил одно и то же: что хочет преподать им урок. Вероятно, для него это было важно. Настолько, что перед Брендой Фарр он произнес эту фразу по-английски, хотя и с трудом, как она заметила.

Располагая некоторыми сведениями об убийце, я все еще понятия не имел, как распорядиться этой информацией. Как его зовут и где он живет, также до сих пор не известно.

Я словно видел перед собой размытое изображение, лишенный лица силуэт.

IV

Глава 44

Андерслёв, ноябрь

На кухне Арне Йонссона стоял запах душистого перца. Пряный, тяжелый, навязчивый, как запоздалый привет из детства.

Арне готовил эскалоп.

Снаружи висел туман, такой густой, что, даже если бы оконные стекла не запотели от пара, разглядеть, что творится на улице, было бы невозможно.

А там царила настоящая сконская осень. С глинистыми дорогами, по которым тянулись тракторные колеи, с черными полями и полными кузовами сахарной свеклы, грозящей раздавить своей тяжестью колеса.

Я удивлялся, глядя них. Я не знал, что сахар до сих пор производят из свеклы. Судя по щиту с надписью «Датский сахар» на борту кузова, его отправляли в Данию. Чем на вкус датский сахар отличается от шведского? Сахар везде сахар, независимо от того, где его производят, если его производят вообще.

Из-за сбоя в системе автоматического бронирования мне пришлось заказывать билет до Копенгагена два раза. Пару дней я хандрил, а когда чуть отошел, задумался, в чем ошибка: в количестве выпитого пива, болтовне Арне или тяжелом запахе душистого перца у него на кухне. Может, в радиоприемнике, что верещал сам по себе в углу над посудным столиком?

– Пора завязывать с разъездами, – констатировал я.

И сам себе не поверил. Я приходил к такому выводу неоднократно, но каждый раз, спустя полгода после принятия рокового решения, отправлялся в аэропорт, соскучившись не то по самолетам, не то по новым впечатлениям, чтобы понять, куда меня потянуло на этот раз.

Иногда я завидую людям вроде Арне Йонссона, прожившим всю жизнь на одном месте и с одной женщиной. Вместе они вырастили детей и обустроили дом. Здесь их мир, стильный, комфортный и – я боюсь этого слова – уютный. У меня проблемы с этим сладким, как леденец, «ю».

– Неужели тебе никогда не хотелось чего-нибудь другого?

– Например?

– Мм… Чего-нибудь не похожего на Андерслёв.

Он взял из чугунка эскалоп, полил соусом картошку и размял вилкой.

– Моя мать говорила: когда люди научатся плавать, как рыбы, и летать, как птицы, мир провалится в тартарары.

– Это ты к чему?

– Сам подумай.

– Разве тебе… – Я замялся.

– Что?

Он вытер подбородок бумажной салфеткой с голубыми рыбами и уставился на меня.

– Разве у тебя никогда не возникало желания попробовать что-то новое? Вы со Свеей прожили вместе всю жизнь, сейчас такие браки редкость.

– Свея считалась первой красавицей в Андерслёве, я был счастлив, что она меня выбрала.

Арне принялся на картошку.

– А ты что же? – спросил он.

– Что?

– Никогда не был женат и не жил ни с кем?

– Нет.

Арне прожевал и посмотрел на меня, словно ждал продолжения.

– Хотя нет, – поправился я. – У меня было два продолжительных романа, но я так и не женился.

Одна из «продолжительных», сотрудница рекламного бюро, не подозревала о моих порочных наклонностях. Другая, медсестра, с интересом изучала новую для нее сферу. Но об этом я не сказал Арне. Никогда не знал, что правильнее: говорить или молчать, помнить или забывать.

– Я всегда был беспокойный, – признался я. – Боялся… не знаю, как выразиться… погрязнуть в семейных заботах, превратиться в среднестатистического Свенссона… с детьми, пятничным пивом, воскресными обедами… И потом, я не хотел разводов, всегда думал, что дети переносят их тяжелее, чем считают родители.

– Но иногда развод – необходимость, – возразил Арне.

Я кивнул.

Ночевать остался у Арне и чувствовал себя сытым и расслабленным после нескольких эскалопов, двух банок пива и настоящей датской водки, которую друг Арне привез ему из Копенгагена. «Хавстюгер» – гласила этикетка.

Я спросил старика, не помочь ли ему с посудой, но он отмахнулся:

– В одиночку справлюсь быстрее. Свея так всегда говорила и оказывалась права.

Я забрал оставшееся пиво и водку, отнес их в кабинет Арне, устроился за письменным столом и вытащил школьную фотографию 1965 года.

Когда-то я просил Арне навести справки о пропавших в окрестностях Андерслёва женщинах, и он это сделал.

Сам он не писал в газету о том случае, но вспомнил его и отправился в Треллеборг, чтобы просмотреть микрофильмы со старыми газетными материалами.

Так всплыло имя Кати Пальм.

Ей был тридцать один год, когда в 1980 году она пропала без вести.

Она занималась недвижимостью, и небезуспешно.

– Работала в пригородах Мальмё, – рассказывал Арне, листая газетные вырезки. – В Хелльвикене, Шемпинге, Сканёре и Фальстербу почти все земельные сделки оформляла она.

Да, припоминаю. Тогда, как и сейчас, случаи исчезновения людей становились горячей темой в средствах массовой информации.

Катя Пальм жила одна. Клиенты обратились в полицию, когда она не явилась на назначенную встречу.

Место, которое уделяла ей «Треллеборгс аллеханда», постепенно сокращалось с нескольких колонок до одной и смещалось с первой полосы все дальше к концу. Через пару-тройку месяцев, как и следовало ожидать, журналисты утратили интерес к Кате.

Кате Пальм никто не угрожал. Ее темно-синий «мерседес» так и не нашли. Родители Кати работали врачами. Они эмигрировали в Австралию, как и многие квалифицированные специалисты в то время. Оба смутно представляли, чем занимается их дочь, и мало чем могли помочь расследованию. Допросы друзей Кати и ее бывшего парня также ничего не дали. Все в один голос утверждали, что Катя жила только работой, врагов не имела. Ни отверженных любовников, ни других потенциальных преследователей выявить не удалось. Программы «Разыскивается» на телевидении тогда еще не существовало.

На снимке лицо Кати Пальм было обведено красной ручкой.

В ее одежде не обнаружилось ничего необычного: голубые джинсы, белая трикотажная кофта, однако я обратил внимание на волосы – прямые, до плеч, неровно обкромсанные. В то время девочки в провинции в большинстве своем носили короткие стрижки, перманент или делали начес – такая прическа называлась «под Фарах Диба»[58]. Взгляд Кати также показался мне необыкновенным: она смотрела в камеру с вызовом.

Шел 1965 год, однако ничто на снимке не указывало, что он сделан в эпоху «Битлз» и «Роллинг стоунз». Половина девочек сидели на скамейке, сдвинув ноги, остальные стояли за их спинами, в том числе и Катя, крайняя слева. За девочками возвышались мальчики. Их прически также не отличались разнообразием: ежик, косой пробор или начес. Трое надели пиджаки и галстуки. Девочки были в юбках и блузках, с кофтами и без. Одна – в подобии делового костюма и только три в брюках. Пятнадцатилетние и шестнадцатилетние тетеньки и дяденьки.

Катя Пальм смотрела в камеру с улыбкой. Не сказать что сексуальной, но многозначительной, будто знала о жизни больше других. Она одна скрестила на груди руки. Девушка в круглых очках и с зачесанными вверх волосами держала ладонь на ее плече и смеялась.

На фотографии Катя одна была в джинсах – то ли к тому времени они не успели как следует войти в моду, то ли их не надевали в школу. Катины сидели мешковато, в правом кармане лежало что-то прямоугольное, не исключено, что пачка сигарет.

Неужели им разрешалось курить? Так или иначе, Катя, похоже, ставила себя выше запретов. Она производила впечатление бунтарки. Или это я позволил воображению разыграться? Не слишком ли много «вычитал» из обыкновенного школьного снимка? Но сигареты! Разве за такое ее не должны были вызвать к директору?

Мысли роились в голове. Телесные наказания в школах запретили в 1965 году, однако на деле они исчезли лет на пятнадцать раньше. Я с любопытством вглядывался в молодые лица. Интересно, успели ли к тому времени войти в моду капроновые колготки, или девушки носили чулки с подвязками? По фотографии не определишь.

Мои размышления прервал Арне, он появился в комнате с подносом, на нем стояли бутылка коньяка, две чашки с блюдцами, две рюмки и кофейник, из носика которого поднимался ароматный пар. На бутылке красовалась этикетка «Грёнстедтс».

Увидев передо мной фотографию, Арне заметил, что она не фигурировала в расследовании и не публиковалась в газетах. Ее автора звали Эгон Берг.

– Он считался лучшим мастером в Андерслёве, – сообщил Арне. – Юбилейные, свадебные, выпускные снимки заказывали ему. Эгон еще старше меня, но голова у него работает лучше, чем у молодого. Стоило мне назвать год – и Эгон сразу нашел нужное.

Ни я, ни полиция и не думали интересоваться школьными снимками. Но ведь это Арне Йонссон вызвал из небытия Катю Пальм – неизвестную ранее жертву «экзекутора». И это ставило под сомнение предположение Эвы Монссон о том, что наш преступник успокоился.

Арне разлил кофе и коньяк и с довольным видом откинулся в кресле.

– Ты знаешь, что на фото кое-кого не хватает? – спросил он.

Я взял снимок в руки. Вероятно, это было излишне, ведь я разглядывал его не меньше часа.

– Нет, – ответил я.

– Трех человек.

– Здесь не хватает трех человек?

– Да, трое отсутствуют.

– Как ты узнал?

– В то время были большие классы. На бланках с заказами, которые присылали Эгону из школы, указывалось количество учеников в каждом классе. В этом числилось тридцать шесть детей: двадцать одна девочка и пятнадцать мальчиков.

– И?..

– Пересчитай.

Я пересчитал: их оказалось тридцать три. Я пересчитал еще раз.

– Тридцать три. Тринадцать мальчиков и двадцать девочек.

– Значит, троих не хватает.

Арне поднялся, встал у меня за спиной и показал на снимок:

– Крайний справа – Гуннар Перссон. У него магазин в Альстаде – «Товары повседневного спроса». Сейчас он живет в Сварте и…

– В Сварте?

– Это недалеко от Истада. Там есть площадка для гольфа. Гольф – его единственное увлечение. Я ездил туда, показывал ему снимок. И Гуннар назвал отсутствующих.

– И кого же?

– Девушку звали Гунилла Юханссон, сейчас у нее, конечно, другая фамилия. Если хочешь, могу навести о ней справки. Один парень – Уве Линдгрен – умер, что-то с почками. Он уже тогда болел. А третий – некто Герт-Инге Бергстрём.

Арне снова опустился в кресло.

– И?.. – не понял я.

Старик зацепил двумя пальцами ручку кофейной чашки. Он загадочно улыбался:

– Этот тип был в Южной Африке. Возможно, он до сих пор там, однако интуиция подсказывает мне, что вернулся. У меня радио говорит целыми днями. Я слушал о шведских парковочных компаниях, зарегистрированных в Южной Африке. Их владелец носит ту же фамилию, Бергстрём.

– У него есть парковки в Африке? – удивился я.

– Может, есть, а может, и нет. Скользкий тип. Гуннар, у которого магазин и который увлекается игрой в гольф… я имею в виду, не магазин увлекается, а Гуннар…

– Я понял, и что он сказал?

– Говорил, что Бергстрём часто пропускал школу. С Гуниллой все в порядке, – вероятно, в тот день она приболела, а вот у Бергстрёма были серьезные проблемы в семье.

– А именно?

– Точно не знаю. Могу выяснить, если хочешь.

– Ты можешь навести справки о ком угодно в Андерслёве и его окрестностях, – вспомнил я.

Оставалось показать Арне «Ханну». Я поднялся и отправился в гостевую комнату за ноутбуком.

– Взгляни-ка.

Арне встал у меня за спиной и затаил дыхание.

Когда фильм закончился и я выключил компьютер, старик долго молчал.

Я ударил ладонью по столу. Арне снова устроился в кресле.

– Что у нее на голове? – спросил он.

– Многие удивляются, – отозвался я.

– Никогда не видел ничего подобного. И это висит в Интернете?

– Именно там и висит.

– Это порно? – (Я пожал плечами.) – Но они даже не совокуплялись.

– Людям этого не надо, чтобы возбудиться.

– Правда?

– Ну… некоторым, – поправился я.

– Хм… Она же сверкала голой задницей… – рассуждал Арне.

Я умолчал о том, что для некоторых и это лишнее.

– Зачем ты мне это показал?

Я объяснил, что женщина из фильма и есть Юстина Каспршик, а мужчина, по всей видимости, ее убийца.

– А твоя Монссон из Мальмё знает о фильме?

Я покачал головой.

– Она должна его увидеть.

Я кивнул.

– У них ведь есть связь с Интерполом… Она может выяснить, где еще были похожие случаи и подробности того, что произошло в Южной Африке.

Я поинтересовался, что еще известно Арне о Гуннаре Перссоне, оказалось, ничего. Сам Арне ходил в школу в Треллеборге и был намного старше Гуннара, поэтому почти не имел знакомых среди его ровесников.

– Но я могу поговорить с ним, – предложил он. – И с Эгоном. У него должно еще что-то быть, он ничего не выбрасывает.

Арне лег наверху, а я отправился в гостевую комнату на первом этаже. Открыл форточку и долго лежал, разглядывая черно-белый узор на обоях и развешенные на стенах картины со сконскими пейзажами. Снаружи было тихо. Казалось, туман поглотил все звуки. Я почти уснул, когда получил эсэмэску:

Результаты расследования. Твою партнершу на празднике зовут Нэнси Роббинс. Родилась в Чикаго, живет в Монреале. «Международный консультант» – разве не все мы этим занимаемся? Хочет твой номер и мейл. А ты ее?

Х.

Я не хотел, но ответил Харриет, чтобы прислала мне координаты Нэнси, однако ни в коем случае не сообщала ей мои.

Я устал от лжи и неопределенности.

Кроме того, мне надоели корабельные колокола и склянки, и поэтому я изменил сигнал на мобильнике.

Через полминуты комнату огласил гудок поезда: Харриет прислала мейл Нэнси Роббинс из Монреаля.

Что мне с ним делать?

Хотя никогда не знаешь, куда занесет судьба в следующий раз.

Глава 45

Андерслёв, ноябрь

Никогда не любил разговаривать по телефону.

Иные журналисты могут провести блестящее расследование, не покидая редакции, но я не из таких.

Я всегда старался прочувствовать обстановку, лично узнать человека, увидеть его глаза, улыбку. Мне непременно надо взглянуть на его кабинет, дом или квартиру, увидеть, как он держит кофейную чашку, стоит или сидит.

Таков я. Точнее, таким я был, пока не завязал с журналистикой.

Арне о своем стиле работы не высказывался. Вероятно, не задумывался об этом. Только раз заметил, что редко звонил по телефону и считался в свое время лучшим газетчиком.

Вот и сейчас он садился в «вольво-дуэтт», держа в голове длинный перечень тех, с кем ему нужно «поболтать о том о сем». И не существовало площадки для гольфа, на которой мог укрыться от него владелец сельского магазина, будь он семи пядей во лбу. Импровизировать всегда труднее, и сегодня у журналиста, поджидающего гостя у себя в редакции, много преимуществ перед теми, кто работает в полевых условиях. Но есть вещи, которые из кабинета не увидеть, например мертвую женщину в постели с певцом Томми Санделлем. Это не тот случай, когда репортеру можно дать задание заранее.

Утром Арне приготовил вареные яйца и овсянку. За завтраком спросил, звонил ли я Эве Монссон, и я кивнул.

Таким было начало моей «честной» жизни.

Убрав посуду, Арне надел массивные ботинки, теплый темно-зеленый пиджак, который едва застегнулся на его животе, и шляпу с забавным перышком.

Шляпу и перышко я оставил без комментариев, мы ведь не собирались в Мальмё. Последний раз я гулял пешком в Нью-Йорке, когда возвращался из «Уголка Джимми» в квартиру Харриет. Поэтому был рад возможности пройтись по Андерслёву, пока Арне улаживает дела.

Дорога из одного конца поселка в другой не заняла много времени.

Память снова подвела меня. Когда-то Андерслёв казался мне городом, а сейчас стоило пятнадцать минут пройтись от дома Арне по главной улице, и она закончилась.

Насчет «Рыцарей тьмы» Арне не обманул. Я действительно заметил щит с надписью «Dark Knights» и изображением восседающего на мотоцикле рыцаря в доспехах. Он висел над входом в помещение, похожее на большой гараж.

Вывеска имелась, но живых «рыцарей» я не увидел. Улица была безлюдна, а через черные оконные стекла помещение не просматривалось. Правда, от ворот шли колеи, похожие на следы мотоциклетных шин.

Через двадцать минут я добрался до другого конца поселка, с заброшенными железнодорожными путями. Там стоял вагончик, в котором, как утверждал Арне, обосновался бордель. Людей я и здесь не встретил. Единственной приметой цивилизации оказалась торчащая из крыши телевизионная антенна.

На обратном пути к дому Арне я остановился возле церкви.

Аккуратное беленькое здание стояло на холме, рядом с кладбищем. Кто-то копошился за могильными камнями, но кто именно, я не разглядел.

Церковь на холме и бордель в железнодорожном вагончике, банда байкеров, окопавшаяся в центре поселка, и прячущиеся за гардинами обыватели – вот она, Швеция начала двадцать первого века.

Я вошел в кладбищенские ворота. Вроде бы где-то здесь похоронен мой дедушка по материнской линии, однако уверен я не был и некоторое время бесцельно бродил между могильными камнями, а потом присел на скамейку в мемориальной роще. Я не принес с собой ни цветов, ни свечей и теперь старательно вспоминал умерших знакомых и родственников, будто от этого кому-то могло полегчать. В тумане залаяла собака. На слух не определишь: злится она, радуется или подает голос просто так, потому что она собака. В былые времена, когда через Андерслёв ходил поезд, в туманный ноябрьский день на кладбище можно было услышать не одну, а двух или трех собак.

Я возвращался к выходу по другой тропинке, но все равно не нашел ни одной знакомой фамилии. И все это время меня не покидало странное чувство: будто на кладбище я не один. При этом, как ни озирался, никого не замечал. Похоже, здесь повторилось то же, что в нашем старом «тиволи», где мы с Анн-Луиз играли в детстве. Кладбищ я боялся не меньше, чем темных чащ.

Когда-то на главной улице стояло много магазинов. Все их я, конечно, не помнил: две или три продовольственные лавки, салон-парикмахерская, «Лаки-краски». В детстве я захаживал в одно кафе с вечно запотевшими окнами. Там продавали шоколад со взбитыми сливками и маслянистое печенье с сыром, круглое и большое, как шины внедорожника.

Определить дома, в которых когда-то находились магазины, оказалось несложно: по большим окнам и широким лестницам. Сейчас в них располагались пиццерии, маклерские конторы или жилые квартиры. В других поселках между ними обычно вклинивается пара-тройка тайских ресторанов, но в Андерслёве мне не попалось ни одного.

Арне дал мне запасную связку ключей. Вернувшись в его дом, я безуспешно попытался приготовить кофе. Я так долго завтракал в кафе и ресторанах, что забыл, надо ли его кипятить или достаточно залить водой. Мне приходилось делать барбекю, но не кофе. В конце концов я обнаружил у Арне банку с надписью «Чай» и заварил пакетик.

Потом включил ноутбук, зашел на сайт «Радио Мальмё» и ввел в поле поиска «Южная Африка. Бергстрём». Я знал, что материалы хранятся на сайте полгода.

Передачу о Бергстрёме нашел быстро: этому сюжету было всего-навсего девять дней.

Арне слышал, что Бергстрём занимался парковками, однако диктор говорил еще и об охранных предприятиях.

Директор АО «Южный парк и охрана» Герт-Инге Бергстрём заключил контракт с транспортной компанией в Капстадене, а его охранные предприятия в Южной Швеции наладили сотрудничество с южноафриканской фирмой, специализировавшейся на безопасности частных лиц. «А это означает новые рабочие места», – подвела итог ведущая. Далее она сообщила о прошедшей в Капстадене пресс-конференции, и в динамике раздался голос Герта-Инге Бергстрёма.

У меня в голове звучала фраза из фильма: «You think come home late and have alcohol, to smеll alcohol… don’t sit there to lie…» – однако на этот раз я услышал нечто другое:

– We believe in connection people. We make together, South Africa plus Sweden, and we come to earn on this deal for everybody[59].

Я скачал монолог и сравнил его с репликой из фильма «Ханна».

Сделал это скорее для очистки совести. Не нужно обладать абсолютным слухом, чтобы понять: в фильме говорил тот же человек, который девять дней назад выступал в новостях «Радио Мальмё». Совпадало все: и ужасный английский, и странная интонация – не английская, но и не вполне шведская. Как он еще не сказал «small people».

Я вошел в «Гугл». Имя Герта-Инге Бергстрёма часто упоминалось в экономических газетах, однако о нем самом почти не писали. Речь шла о созданных им на юге Швеции высокодоходных малых предприятиях и агентствах по торговле недвижимостью. Я нашел информацию о деятельности Бергстрёма и в США, однако в последнее время он, как утверждалось, активно инвестировал южноафриканские фирмы.

Если я правильно понял, выступление Герта-Инге Бергстрёма по шведскому радио стало из ряда вон выходящим событием. «Дагенс индустри» три года назад разместила о нем короткую заметку, в которой Бергстрёма называли таинственной и даже мистической личностью – «Гретой Гарбо делового мира». Фотографии к материалу не прилагалось.

Он никогда не давал интервью.

Если верить обозревателю экономического приложения к газете «Свенска дагбладет», на Герта-Инге Бергстрёма возлагались большие надежды в связи со спасением «Сааба». Однако, как полагал сам журналист, шансы уговорить Бергстрёма были невелики: уж очень он боялся публичности.

Я никогда не занимался экономической журналистикой, но слышал о сайте allabolag.se, где имеется информация об акционерах всех шведских компаний.

Как выяснилось, кроме «Южного парка», Герт-Инге владел акциями земельных предприятий и фирм по торговле недвижимостью на юге Швеции. Мне оставалось распечатать их список, чтобы показать сведущему человеку.

Один экземпляр решил оставить Арне Йонссону: никто не знает, какая гениальная идея в следующий раз осенит этого человека.

Наконец я набрал в поисковике «Бергстрём. США» и получил размытое фото из газеты «Даллас-Форт уорд ньюс». Бергстрём был снят в компании четырех мужчин. Речь шла о международной транспортной конференции в Шератоне. Темой встречи были грузовые автомобили, однако в статье содержалась лишь самая общая информация, заголовок гласил: «Даллас – город международных встреч».

Под снимком шла подпись: «Слева направо: Джон Флит, Ноксвилл, штат Теннесси; Юто Оно, Япония; Дитер Манн, Германия; Филипп Годар, Франция; Гербинге Бергстрём, Швеция».

Юто Оно был маленьким очкариком. Американец – толстяком. Немец и француз выглядели как типичные участники деловых конференций. Бергстрём стоял немного сзади, словно старался, несмотря на внушительный рост, спрятаться за спинами коллег. Вероятно, он предпочел бы не сниматься вообще. В камеру он не смотрел, поэтому выражения лица я, как ни старался, не разглядел. Зато увидел его прическу – тот самый ежик, – потому что Бергстрём не надел шляпу.

В подписи к фотографии его имя написали с ошибкой, но в тексте – правильно.

Я решил распечатать страницу в Копенгагене, ведь именно туда и собирался в ближайшее время.

Глава 46

Андерслёв, ноябрь

Он сидел на скамейке неподалеку от могилы матери, над его головой раскинуло ветви большое дерево.

В прошлый раз оно защищало от дождя, но теперь листья опали, и черные ветки торчали в разные стороны.

Он вдыхал теплый, влажный воздух.

В то утро небо было серое, как сталь.

Из-за тумана он почти не видел, что происходило возле кладбищенских ворот.

Зато на этот раз поставил на могильную плиту вазочку с цветами.

Как всегда, чтобы соблюсти приличия. Впрочем, перед кем здесь рисоваться? На кладбище не оказалось ни души.

Даже Капстаден – мегаполис по сравнению с Андерслёвом. Хотя он помнит его другим, многолюдным и полным жизни. Здесь было много магазинов. Когда мать не мешала, он всегда находил где подработать мальчиком на побегушках.

Теперь остался только супермаркет «Иса».

Он дума